В нижеследующем рассказе есть все элементы, из которых слагается обычный сентиментальный рождественский рассказ: есть маленький мальчик, есть его мама и есть елочка, но только рассказ-то получается совсем другого сорта… Сентиментальность в нем, как говорится, и не ночевала.

Это – рассказ серьезный, немного угрюмый и отчасти жестокий, как рождественский мороз на севере, как жестока сама жизнь.

Первый разговор о елке между Володькой и мамой возник дня за три до рождества, и возник не преднамеренно, а, скорее, случайно, по дурацкому звуковому совпадению.

Намазывая за вечерним чаем кусок хлеба маслом, мама откусила кусочек и поморщилась.

– Масло-то, – проворчала она, – совсем ёлкое[1]…

– А у меня елка будет? – осведомился Володька, с шумом схлебывая с ложки чай.

– еще чего выдумал! Не будет у тебя елки. Не до жиру – быть бы живу. Сама без перчаток хожу.

– Ловко, – сказал Володька. – у других детей сколько угодно елков, а у меня, будто я и не человек.

– попробуй сам устроить – тогда и увидишь.

– Ну и устрою. Большая важность. еще почище твоей будет. Где мой картуз?

– Опять на улицу?! И что это за ребенок такой! Скоро совсем уличным мальчишкой сделаешься!.. Был бы жив отец, он бы тебе…

Но так и не узнал Володька, что бы сделал с ним отец: мать еще только добиралась до второй половины фразы, а он уже гигантскими прыжками спускался по лестнице, меняя на некоторых поворотах способ передвижения: съезжая на перилах верхом.

На улице Володька сразу принял важный, серьезный вид, как и полагалось владельцу многотысячного сокровища.

дело в том, что в кармане Володьки лежал огромный бриллиант, найденный им вчера на улице, – большой сверкающий камень, величиной с лесной орех.

На этот бриллиант Володька возлагал очень большие надежды: не только елка, а пожалуй, и мать можно обеспечить.

«Интересно бы знать, сколько в нем карат?» – думал Володька, солидно натянув огромный картуз на самый носишко и прошмыгивая между ногами прохожих.

Вообще, нужно сказать, голова Володьки – самый прихотливый склад обрывков разных сведений, знаний, наблюдений, фраз и изречений.

В некоторых отношениях он грязно невежествен: например, откуда-то подцепил сведение, что бриллианты взвешиваются на караты, и в то же время совершенно не

знает, какой губернии их город, сколько будет, если умножить 32 на 18, и почему от электрической лампочки нельзя закурить папироски.

практически же его мудрость вся целиком заключалась в трех поговорках, вставляемых им всюду, сообразно обстоятельствам: «Бедному жениться – ночь коротка», «Была не была – повидаться надо» и «Не до жиру – быть бы живу».

последняя поговорка была, конечно, заимствована у матери, а первые две – черт его знает у кого.

Войдя в ювелирный магазин, Володька засунул руку в карман и спросил:

– Бриллианты покупаете?

– Ну, и покупаем, а что?

– Свесьте-ка, сколько каратов в этой штучке?

– да это простое стекло, – усмехнувшись, сказал ювелир.

– Все вы так говорите, – солидно возразил Володя.

– Ну вот, поразговаривай тут еще. проваливай! – Многокаратный бриллиант весьма непочтительно полетел на пол.

– Эх, – кряхтя нагнулся Володя за развенчанным камнем. – Бедному жениться —

ночь коротка. Сволочи! Будто не могли потерять настоящий бриллиант. Хи! Ловко, нечего сказать… Ну что ж… Не до жиру – быть бы живу. пойду, наймусь в театр.

Эта мысль, надо признаться, была уже давно лелеяна Володькой. Слыхивал он кое от кого, что иногда в театрах для игры требуются мальчики, но как приняться за эту штуку – он совершенно не знал.

Однако не в характере Володьки было раздумывать: дойдя до театра, он одну секунду запнулся о порог, потом смело шагнул вперед и для собственного оживления и бодрости прошептал себе под нос: «Ну, была не была – повидаться надо».

подошел к человеку, отрывавшему билеты, и, задрав голову, спросил деловито:

– Вам мальчики тут нужны, чтоб играть?

– пошел, пошел. Не болтайся тут.

подождав, пока билетер отвернулся, Володька протиснулся между входящей публикой и сразу очутился перед заветной дверью, за которой гремела музыка.

– Ваш билет, молодой человек, – остановила его билетерша.

– Слушайте, – сказал Володька, – тут у вас в театре сидит один господин с черной бородой. у него дома случилось несчастье – жена умерла. Меня прислали за ним. позовите-ка его!

– Ну, стану я там твою черную бороду искать – иди сам и ищи!

Володька, заложив руки в карманы, победоносно вступил в театр и сейчас же, высмотрев свободную ложу, уселся в ней, устремив на сцену свой критический взор.

Сзади кто-то похлопал по плечу.

Оглянулся Володька: офицер с дамой.

– Эта ложа занята, – холодно заметил Володька.

– Кем?

– Мною. Рази не видите?

Дама рассмеялась, офицер направился было к капельдинеру, но дама остановила его:

– Пусть посидит с нами, хорошо? Он такой маленький и такой важный. Хочешь с нами сидеть?

– Сидите уж, – разрешил Володька. – Это что у вас? программка? А ну, дайте…

Так сидели трое до конца первой серии.

– Уже конец? – грустно удивился Володька, когда занавес опустился. – Бедному жениться – ночь коротка. Эта программка вам уже не нужна?

– Не нужна. Можешь взять ее на память о такой приятной встрече.

Володька деловито осведомился:

– Почем платили?

– Пять рублей.

«Продам на вторую серию», – подумал Володька и, подцепив по пути из соседней ложи еще одну брошенную программку, бодро отправился с этим товаром к главному выходу.

Когда он вернулся домой, голодный, но довольный, у него в кармане вместо фальшивого бриллианта были две настоящие пятирублевки.

На другое утро Володька, зажав в кулак свой оборотный капитал, долго бродил по улицам, присматриваясь к деловой жизни города и прикидывая глазом – во что бы лучше вложить свои денежки.

А когда он стоял у огромного зеркального окна кафе, его осенило.

– Была не была – повидаться надо, – подстегнул он сам себя, нахально входя в кафе.

– Что тебе, мальчик? – спросила продавщица.

– Скажите, пожалуйста, тут не приходила дама с серым мехом и с золотой сумочкой?

– Нет, не было.

– Ага. Ну, значит, еще не пришла. Я подожду ее. – И уселся за столик.

«Главное, – подумал он, – втереться сюда. Попробуй-ка выгони потом: я такой рев подыму!..»

Он притаился в темном уголку и стал выжидать, шныряя черными глазенками во все стороны.

Через два столика от него старик дочитал газету, сложил ее и принялся за кофе.

– Господин, – шепнул Володька, подойдя к нему. – Сколько заплатили за газету?

– Пять рублей.

– Продайте за два. Все равно ведь прочитали.

– А зачем она тебе?

– Продам. Заработаю.

– О-о… да ты, брат, деляга. Ну, на. Вот тебе трешница сдачи. Хочешь сдобного хлеба кусочек?

– Я не нищий, – с достоинством возразил Володька. – Только вот на елку заработаю – и шабаш. Не до жиру – быть бы живу.

Через полчаса у Володьки было пять газетных листов, немного измятых, но вполне приличных на вид.

Дама с серым мехом и с золотой сумочкой так и не пришла. Есть некоторые основания думать, что существовала она только в разгоряченном Володькином воображении.

Прочитав с превеликим трудом совершенно ему непонятный заголовок: «Новая позиция Ллойд Джорджа»[2], Володька, как безумный, помчался по улице, размахивая своими газетами и вопя во всю мочь:

– Интер-ресные новости! Новая позиция Ллойд Джорджа – цена пять рублей. Новая позиция за пять рублей!!!

А перед обедом, после ряда газетных операций, его можно было видеть идущим с маленькой коробочкой конфет и сосредоточенным выражением лица, еле видимого из-под огромной фуражки.

На скамейке сидел праздный господин, лениво покуривая папиросу.

– Господин, – подошел к нему Володька. – Можно вас что-то спросить?..

– Спрашивай, отроче. Валяй!

– Если полфунта конфет – 27 штук – стоят 55 рублей, так сколько стоит штука?

– Точно, брат, трудно сказать, но около двух рублей штука. А что?

– Значит, по пяти рублей выгодно продавать? Ловко! Может, купите?

– Я куплю пару, с тем чтобы ты сам их и съел.

– Нет, не надо, я не нищий. Я только торгую… да купите! Может, знакомому мальчику отдадите.

– Эх-ма, уговорил! Ну, давай на керенку[3], что ли…

Володькина мать пришла со своей белошвейной работы поздно вечером…

На столе, за которым, положив голову на руки, сладко спал Володька, стояла крохотная елочка, украшенная парой яблок, одной свечечкой и тремя-четырьмя картонажами[4], – и все это имело прежалкий вид.

У основания елки были разложены подарки: чтобы не было сомнения, что кому предназначено, около цветных карандашей была положена бумажка с корявой надписью:

– «Дли Валоди».

А около пары теплых перчаток другая бумажка с еще более корявым предназначением:

– «Дли мами»…

Крепко спал продувной мальчишка, и неизвестно где, в каких сферах витала его хитрая купеческая душонка…

Одиннадцать часов. утро морозное, но в комнате тепло. печь весело гудит и шумит, изредка потрескивая и выбрасывая на железный лист, прибитый к полу на этот случай, целый сноп искр.

Нервный отблеск огня уютно бегает по голубым обоям.

Все четверо детей Киндяковых находятся в праздничном, сосредоточенно-торжественном настроении. Всех четверых праздник будто накрахмалил[5], и они тихонько сидят, боясь пошевелиться, стесненные в новых платьицах и костюмчиках, начисто вымытые и причесанные.

Восьмилетний Егорка уселся на скамеечке у раскрытой печной дверки и, не мигая, вот уже полчаса смотрит на огонь.

На душу его сошло тихое умиление: в комнате тепло, новые башмаки скрипят так, что лучше всякой музыки, и к обеду пирог с мясом, поросенок и желе.

Хорошо жить. Только бы Володька не бил и, вообще, не задевал его. Этот Володька – прямо какое-то мрачное пятно на беспечальном существовании Егорки.

Но Володьке – двенадцатилетнему ученику городского училища – не до своего кроткого меланхоличного брата. Володя тоже всей душой чувствует праздник – и на душе его светло.

Он давно уже сидит у окна, стекла которого мороз украсил затейливыми узорами, – и читает.

Книга – в старом, потрепанном, видавшем виды переплете, и называется она: «Дети капитана Гранта». перелистывая страницы, углубленный в чтение Володя, нет-нет да и посмотрит со стесненным сердцем: много ли осталось до конца? Так горький пьяница с сожалением рассматривает на свет остатки живительной влаги в графинчике.

Проглотив одну главу, Володя обязательно сделает маленький перерыв: потрогает новый лакированный пояс, которым подпоясана свеженькая ученическая блузка, полюбуется на свежий излом в брюках и в сотый раз решит, что нет красивее и изящнее человека на земном шаре, чем он.

А в углу, за печкой, там, где висит платье мамы, примостились самые младшие Киндяковы…

Их двое: Милочка (Людмила) и Карасик (Костя). Они, как тараканы, выглядывают из своего угла и всё о чем-то шепчутся.

Оба еще со вчерашнего дня уже решили эмансипироваться[6] и зажить своим домком. Именно – накрыли ящичек из-под макарон носовым платком и расставили на этом столе крохотные тарелочки, на которых аккуратно разложены: два кусочка колбасы, кусочек сыру, одна сардинка и несколько карамелек. даже две бутылочки из-под одеколона украсили этот торжественный стол: в одной – «церковное» вино, в другой – цветочек, – всё, как в первых домах.

Оба сидят у своего стола поджавши ноги и не сводят восторженных глаз с этого произведения уюта и роскоши.

И только одна ужасная мысль грызет их сердца: что если Володька обратит внимание на устроенный ими стол? для этого прожорливого дикаря нет ничего святого: сразу налетит, одним движением опрокинет себе в рот колбасу, сыр, сардинку и улетит, как ураган, оставив позади себя мрак и разрушение.

– Он читает, – шепчет Карасик.

– Пойди, поцелуй ему руку… Может, тогда не тронет. Пойдешь?

– Сама пойди, – сипит Карасик. – Ты девочта. – Буквы «к» Карасик не может выговорить. Это для него закрытая дверь. Он даже имя свое произносит так:

– Тарасит.

Милочка со вздохом встает и идет с видом хлопотливой хозяйки к грозному брату. Одна из его рук лежит на краю подоконника; Милочка тянется к ней, к этой загрубевшей от возни со снежками, покрытой рубцами и царапинами от жестоких битв, страшной руке… Целует свежими розовыми губками.

И робко глядит на ужасного человека.

Эта умилостивительная жертва смягчает Володино сердце. Он отрывается от книги:

– Ты что, красавица? Весело тебе?

– Весело.

– То-то. А ты вот такие пояса видала?

Сестра равнодушна к эффектному виду брата, но чтобы подмазаться к нему, хвалит:

– Ах, какой пояс! Прямо прелесть!..

– То-то и оно. А ты понюхай, чем пахнет.

– Ах, как пахнет!!! Прямо – кожей.

– То-то и оно.

Милочка отходит в свой уголок и снова погружается в немое созерцание стола. Вздыхает…

Обращается к Карасику:

– Поцеловала.

– Не дерется?

– Нет. А там окно такое замерзнутое.

– А Егорта стола не тронет? Пойди и ему поцелуй руту.

– Ну вот еще! Всякому целовать. Чего недоставало!

– А если он на стол наплюнет?

– Пускай, а мы вытирем.

– А если на толбасу наплюнет?

– А мы вытирем. Не бойся, я сама съем. Мне не противно.

В дверь просовывается голова матери.

– Володенька! К тебе гость пришел, товарищ.

Боже, какое волшебное изменение тона! В будние дни разговор такой: «Ты что же это, дрянь паршивая, с курями клевал, что ли? Где в чернила убрался? Вот придет отец, скажу ему – он тебе пропишет ижицу[7]. Сын, а хуже босявки!»

А сегодня мамин голос – как флейта. Вот это праздничек!

Пришел Коля Чебурахин.

Оба товарища чувствуют себя немного неловко в этой атмосфере праздничного благочиния и торжественности.

Странно видеть Володе, как Чебурахин шаркнул ножкой, здороваясь с матерью, и как представился созерцателю – Егорке:

– Позвольте представиться, Чебурахин. Очень приятно.

Как все это необычно! Володя привык видеть Чебурахина в другой обстановке, и манеры Чебурахина, обыкновенно, были иные.

Чебурахин, обыкновенно, ловил на улице зазевавшегося гимназистика, грубо толкал его в спину и сурово спрашивал:

– Ты чего задаешься?

– А что? – в предсмертной тоске шептал робкий «карандаш»[8]. – Я ничего.

– Вот тебе и ничего! По морде хочешь схватить?

– Я ведь вас не трогал, я вас даже не знаю.

– Говори: где я учусь? – мрачно и величественно спрашивал Чебурахин, указывая на потускневший, полуоборванный герб на фуражке.

– В городском.

– Ага! В городском! Так почему же ты, мразь несчастная, не снимаешь передо мной шапку? Учить нужно?

Ловко сбитая Чебурахиным гимназическая фуражка летит в грязь. Оскорбленный, униженный гимназист горько рыдает, а Чебурахин, удовлетворенный, «как ТИГР (его собственное сравнение) крадется» дальше.

И вот теперь этот страшный мальчик, еще более страшный, чем Володя, – вежливо здоровается с мелкотой, а когда Володина мать спрашивает его фамилию и чем занимаются его родители, яркая горячая краска заливает нежные, смуглые, как персик, Чебурахинские щеки.

Взрослая женщина беседует с ним как с равным, она приглашает садиться! Поистине, это рождество делает с людьми чудеса!

Мальчики садятся у окна и, сбитые с толку необычностью обстановки, улыбаясь, поглядывают друг на друга.

– Ну, вот хорошо, что ты пришел. Как поживаешь?

– Ничего себе, спасибо. Ты что читаешь?

– «Дети капитана Гранта». Интересная!

– Дашь почитать?

– Дам. А у тебя не порвут?

– Нет что ты! (пауза). А я вчера одному мальчику по морде дал.

– Ну?

– Ей-Богу. Накажи меня Бог, дал. Понимаешь, иду я по Слободке, ничего себе не думаю, а он ка-ак мне кирпичиной в ногу двинет! Я уж тут не стерпел. Кэ-эк ахну!

– После Рождества надо пойти на Слободку бить мальчишек. Верно?

– Обязательно пойдем. Я резину для рогатки купил. (пауза). Ты бизонье мясо ел когда-нибудь?

Володе смертельно хочется сказать: «Ел». Но никак невозможно… Вся жизнь Володи прошла на глазах Чебурахина, и такое событие, как потребление в пищу бизоньего мяса, никак не могло бы пройти незамеченным в их маленьком городке.

– Нет, не ел. А, наверное, вкусное. (пауза). Ты бы хотел быть пиратом?

– Хотел. Мне не стыдно. Всё равно, пропащий человек…

– Да и мне не стыдно. Что ж, пират такой же человек, как другие. Только что грабит.

– Понятно! Зато приключения. (пауза). А позавчера я одному мальчику тоже по зубам дал. Что это, в самом деле, такое?! Наябедничал на меня тетке, что курю. (пауза). А австралийские дикари мне не симпатичны, знаешь! Африканские негры лучше.

– Бушмены. Они привязываются к белым.

А в углу бушмен Егорка уже, действительно, привязался к белым:

– Дай конфету, Милка, а то на стол плюну.

– Пошел, пошел! Я маме скажу.

– Дай конфету, а то плюну.

– Ну и плюй. Не дам.

Егорка исполняет свою угрозу и равнодушно отходит к печке. Милочка стирает передничком с колбасы плевок и снова аккуратно укладывает ее на тарелку. В глазах ее долготерпение и кротость.

Боже, сколько в доме враждебных элементов… Так и приходится жить – при помощи ласки, подкупа и унижения.

– Этот Егорка меня смешит, – шепчет она Карасику, чувствуя некоторое смущение.

– Он дурат. Тат будто это его тонфеты.

А к обеду приходят гости: служащий в пароходстве Чилибеев с женой и дядя Аким Семёныч. Все сидят, тихо перебрасываясь односложными словами, до тех пор, пока не уселись за стол.

За столом шумно.

– Ну, кума, и пирог! – кричит Чилибеев. – Всем пирогам пирог.

– Где уж там! Я думала, что совсем не выйдет. Такие паршивые печи в этом городе, что хоть на грубке[9] пеки.

– А поросенок! – восторженно кричит Аким, которого все немного презирают за его бедность и восторженность. – Это ж не поросенок, а черт знает что такое.

– Да, и подумайте; такой поросенок, что тут и смотреть нечего – два рубли! С ума они посходили там на базаре! Кура – рубль, а к индюшкам приступу нет! И что оно такое будет дальше, прямо неизвестно.

В конце обеда произошел инцидент: жена Чилибеева опрокинула стакан с красным вином и залила новую блузку Володи, сидевшего подле.

Киндяков-отец стал успокаивать гостью, а Киндякова-мать ничего не сказала… Но по лицу ее было видно, что если бы это было не у нее в доме и был бы не праздник, – она бы взорвалась от гнева и обиды за испорченное добро – как пороховая мина.

Как воспитанная женщина, как хозяйка, понимающая, что такое хороший тон, – Киндякова-мать предпочла накинуться на Володю:

– Ты чего тут под рукой расселся! И что это за паршивые такие дети, они готовы мать в могилу заколотить. поел, кажется, – и ступай. Расселся, как городская голова! До неба скоро вырастешь, а все дураком будешь. Только в книжки свои нос совать мастер!

И сразу потускнел в глазах Володи весь торжественный праздник, все созерцательно-восторженное настроение… Блуза украсилась зловещим темным пятном, душа оскорблена, втоптана в грязь в присутствии посторонних лиц, и главное – товарища Чебурахина, который тоже сразу потерял весь свой блеск и очарование необычности.

Хотелось встать, уйти, убежать куда-нибудь. Встали, ушли, убежали. Оба. На Слободку. И странная вещь: не будь темного пятна на блузке – все кончилось бы мирной прогулкой по тихим рождественским улицам.

Но теперь, как решил Володя, «терять было нечего».

Действительно, сейчас же встретили трех гимназистов-второклассников.

– Ты чего задаешься? – грозно спросил Володя одного из них.

– Дай ему, дай, Володька! – шептал сбоку Чебурахин.

– Я не задаюсь, – резонно возразил гимназистик. – А вот ты сейчас макарон получишь.

– Я? – В голосе Володи сквозило непередаваемое презрение. – Я? Кто вас от меня, несчастных, отнимать будет?

– Сам, форсила несчастная!

– Эх! – крикнул Володя (все равно, блуза уже не новая!), лихим движением сбросил с плеч пальто и размахнулся.

А от угла переулка уже бежали четыре гимназиста на подмогу своим….

– Что ж они, сволочи паршивые, семь человек на двух! – хрипло говорит Володя, еле шевеля распухшей, будто чужой губой и удовлетворенно поглядывая на друга затекшим глазом. – Нет, ты, брат, попробуй два на два… Верно?

– Понятно.

И остатки праздничного настроения сразу исчезли – его сменили обычные будничные дела и заботы.

Когда мне, дети, ударило пять лет, то я уже отлично понимал, что такое елка.

И я с нетерпением ожидал этого веселого праздника. И даже в щелочку двери подглядывал, как моя мама украшает елку.

А моей сестренке Лёле было в то время семь лет. И она была исключительно бойкая девочка.

Она мне однажды сказала:

– Минька, мама ушла на кухню. Давай пойдем в комнату, где стоит елка, и поглядим, что там делается.

Вот мы с сестренкой Лёлей вошли в комнату. И видим: очень красивая елка. А под елкой лежат подарки. А на елке разноцветные бусы, флаги, фонарики, золотые орехи, пастилки и крымские яблочки.

Моя сестренка Лёля говорит:

– Не будем глядеть подарки. А вместо того давай лучше съедим по одной пастилке.

И вот она подходит к елке и моментально съедает одну пастилку, висящую на ниточке.

Я говорю:

– Лёля, если ты съела пастилку, то я тоже сейчас что-нибудь съем.

И я подхожу к елке и откусываю маленький кусочек яблока.

Лёля говорит:

– Минька, если ты яблоко откусил, то я сейчас другую пастилку съем и вдобавок возьму себе еще эту конфетку.

А Лёля была очень такая высокая, длинновязая девочка. И она могла высоко достать.

Она встала на цыпочки и своим большим ртом стала поедать вторую пастилку.

А я был удивительно маленького роста. И мне почти что ничего нельзя было достать, кроме одного яблока, которое висело низко.

Я говорю:

– Если ты, Лёлища, съела вторую пастилку, то я еще раз откушу это яблоко.

И я снова беру руками это яблочко и снова его немножко откусываю.

Лёля говорит:

– Если ты второй раз откусил яблоко, то я не буду больше церемониться и сейчас съем третью пастилку и вдобавок возьму себе на память хлопушку и орех.

Тогда я чуть не заревел, потому что она могла до всего дотянуться, а я нет.

Я ей говорю:

– А я, Лёлища, как подставлю к елке стул и как достану себе тоже что-нибудь, кроме яблока.

И вот я стал своими худенькими ручонками тянуть к елке стул. Но стул упал на меня. Я хотел поднять стул. Но он снова упал. И прямо на подарки.

Лёля говорит:

– Минька, ты, кажется, разбил куклу. Так и есть. Ты отбил у куклы фарфоровую ручку.

Тут раздались мамины шаги, и мы с Лёлей убежали в другую комнату.

Лёля говорит:

– Вот теперь, Минька, и не ручаюсь, что мама тебя не выдерет.

Я хотел зареветь, но в этот момент пришли гости. Много детей с их родителями.

И тогда наша мама зажгла все свечи на елке, открыла дверь и сказала:

– Все входите.

И все дети вошли в комнату, где стояла елка.

Наша мама говорит:

– Теперь пусть каждый ребенок подходит ко мне, и я каждому буду давать игрушку и угощение.

И вот дети стали подходить к нашей маме. И она каждому дарила игрушку. потом снимала с елки яблоко, пастилку и конфету и тоже дарила ребенку.

И все дети были очень рады. потом мама взяла в руки то яблоко, которое я откусил, и сказала:

– Лёля и Минька, подойдите сюда. Кто из вас двоих откусил это яблоко?

Лёля сказала:

– Это Минькина работа.

Я дернул Лёлю за косичку и сказал:

– Это меня Лёлька научила.

Мама говорит:

– Лёлю я поставлю в угол носом, а тебе я хотела подарить заводной паровозик. Но теперь этот заводной паровозик я подарю тому мальчику, которому хотела дать откусанное яблоко.

И она взяла паровозик и подарила его одному четырехлетнему мальчику. И тот моментально стал с ним играть.

И я рассердился на этого мальчика и ударил его по руке игрушкой. И он так отчаянно заревел, что его собственная мама взяла его на ручки и сказала:

– С этих пор я не буду приходить к вам в гости с моим мальчиком.

И я сказал:

– Можете уходить, и тогда паровозик мне останется.

И та мама удивилась моим словам и сказала:

– Наверное, ваш мальчик будет разбойник.

И тогда моя мама взяла меня на ручки и сказала той маме:

– Не смейте так говорить про моего мальчика. Лучше уходите со своим золотушным ребенком и никогда к нам больше не приходите.

И та мама сказала:

– Я так и сделаю. С вами водиться – что в крапиву садиться.

И тогда еще одна, третья мама, сказала:

– И я тоже уйду. Моя девочка не заслужила того, чтобы ей дарили куклу с обломанной рукой.

И моя сестренка Лёля закричала:

– Можете тоже уходить со своим золотушным ребенком. И тогда кукла со сломанной рукой мне останется.

И тогда я, сидя на маминых руках, закричал:

– Вообще можете все уходить, и тогда все игрушки нам останутся.

И тогда все гости стали уходить.

И наша мама удивилась, что мы остались одни.

Но вдруг в комнату вошел наш папа.

Он сказал:

– Такое воспитание губит моих детей. Я не хочу, чтобы они дрались, ссорились и выгоняли гостей. Им будет трудно жить на свете, и они умрут в одиночестве.

И папа подошел к елке и потушил все свечи. Потом сказал:

– Моментально ложитесь спать. А завтра все игрушки я отдам гостям.

И вот, ребята, я до сих пор хорошо помню эту елку.

Жарким летом всегда хочется, чтобы пришла зима и побыла с нами хотя бы один день.

И эта желанная зима кажется такой красивой, солнечной. Одним словом, «Мороз и солнце. День чудесный…»

А когда зима приходит, она часто бывает совсем не такая – сплошные метели, заносы да заморозки. И каждый год дядю Фёдора зимой в Простоквашино не пускали:

– Нечего там делать. Зимой в Простоквашино одна простуда живет.

А Шарик с Матроскиным в Простоквашино круглый год проводили. И лето, и зиму, и осень. И все в одной одежде. И ничего, не простужались, не кашляли даже.

И вот однажды зимой дядя Фёдор из Простоквашино сразу два письма получил.

Первое письмо было от Шарика:

Дорогой ты наш отец – дядя Фёдор!

От этого Матроскина житья совсем не стало. Раскомандовался! Только и слышишь: «Поди! Принеси! Подай! Сходи в магазин! Сбегай на почту! Поруби дрова! Вымой за собой посуду!»

А у меня посуды – одна миска. И мыть ее нечего. Языком облизнул – и всё. И дрова мне не нужны, мне в моей шкуре и так тепло. В общем, если ты не приедешь, я его кусать начну.

А в остальном живем мы хорошо. Можно сказать, дружно. Только спорим часто. Вот мы уже целую неделю спорим – кто должен дверь закрыть.

Матроскин молоко пролил – и в доме скользко. Мы-то привыкли, а другим трудно. Теленок Гаврюша в дом вошел, ноги разъехались, он второй день в сенях лежит. Он тяжелый, его не поднять. Мы его в доме сеном кормим.

Почтальон Печкин вошел, поскользнулся и сразу под стол въехал. Очень смешно. Лежит сердится. Говорит: смешно. Лежит сердится. Говорит: «Правильно вы дверь не закрываете. На улице теплее, чем у вас. Пусть к вам тепло с улицы идет».

Дядя Фёдор, прикажи Матроскину дверь закрыть.

Твой вечный друг – Шарик.

Второе письмо было от Матроскина:

Дорогой дядя Фёдор!

От этого Шарика житья совсем не стало! Ничего делать не хочет, только с фоторужьем бегает. А когда убегает, так спешит, что дверь ему закрыть некогда.

Увидел кабана в огороде и помчался за ним с фоторужьем по сугробам. А кабан-то наш простоквашинский не шибко грамотный, он фоторужье от простого не отличает. Он думал, его стрелять хотят, и целый день гонял нашего охотника по полям.

Пришел он весь мокрый и с ногами под кровать залез, а дверь закрыть у него, видите ли, сил не было. А я ему не прислуга.

Почтальон Печкин к нам приходить перестал, потому что однажды однажды поскользнулся и заехал под стол. Он говорит, что на улице теплее, чем у нас в доме.

Дядя Фёдор, я тебя предупреждаю, если Шарик завтра не закроет дверь, я перееду в коровник к корове Мурке, там на три градуса теплее. А Шарик пусть здесь замерзает. У нас в доме, особенно на кухне, настоящий полюс холода получился. Молоко у на с по всем лавкам куличиками стоит. Оно твердое, я его из ведра целиком вытряхиваю.

Любящий тебя кот Матроскин.

Дядя Фёдор эти два письма прочитал, жутко расстроился. Он письма папе показал. А папа говорит:

– Эх, дядя Фёдор, дядя Фёдор, сын мой. У твоих друзей дела плохи, а у меня еще хуже. Меня наша мама разлюбила.

Чего-чего, а этого дядя Фёдор не ожидал. Он даже опешил:

– А почему ты, папа, так решил?

– Такие вещи не скроешь, – говорит папа. – Вот скажи мне, сын, когда ты последний раз видел котлеты с макаронами?

– Вчера видел, – говорит дядя Фёдор. – И позавчера видел. Да я вообще каждый день их вижу, потому что мы с тобой, папа, уже неделю как ходим ужинать в столовую.

– Теперь ты все понял?

– Нет, папа. При чем тут котлеты с макаронами?

– А при том, что наша мама целыми днями где-то пропадает. Как с работы приходит, так сразу куда-то уходит. Я ее спрашиваю – в чем дело? А она говорит – это сюрприз.

– Ну и что, может быть, и в самом деле сюрприз, – говорит дядя Фёдор.

– Знаю я этот сюрприз, – говорит папа. – Он у них в магазине секцией готового платья заведует. Здоровый такой мужик. Лысый. В обед все на гитаре играет.

От такой информации дядя Фёдор даже запечалился. Если мужик готовым платьем заведует и на гитаре играет, он, конечно, перед папой явное преимущество имеет. Он может в себя их маму влюбить.

Дядя Фёдор говорит:

– А давай, папа, мы тоже на гитаре играть выучимся.

– Не смеши меня, дядя Фёдор, – говорит папа. – Если любовь ушла, ты хоть на гитаре играй, хоть на балалайке, хоть на трубе – ничего уже не получится.

Дядя Фёдор спрашивает:

– А есть что-нибудь, папа, что ты умеешь лучше всех делать?

– Есть, – говорит папа. – Я лучше всех умею узбекский плов готовить и петь казачью песню про ракитовый куст.

– Вот что, папа, – сказал дядя Фёдор. – Скоро Новый год. Мы все вместе в Простоквашино уедем. Будем там на лыжах кататься, печку топить, а в Новый год карнавал устроим. Ты нарядишься казаком или узбеком. Будешь вкусный плов готовить и казачью песню петь про ракитовый куст. Мама тебя снова изо всех сил полюбит.

Эта мысль папе сильно понравилась.

– А на чем мы поедем? В Простоквашино ведь электрички не ходят, а с автобусами зимой перебои.

– А наш «Запорожец» на что?

– Ой, – говорит папа, – это же умственно отсталый автомобиль. Его сразу устарелым изобрели. Это авточудо не для езды, а для ремонта предназначено.

– Ремонты всегда сближают, – спорит дядя Фёдор. – А потом, у нас целая неделя впереди есть. Мы его так к понедельнику отладим, что он у нас в «мерседес» превратится.

И папа согласился. Главное было маму на праздники от этого сюрпризного мужика оторвать.

И стали они с папой по вечерам «Запорожец» в порядок приводить. А так как в гараже холодно, они все, что можно, домой тащили. И колеса домой, и крылья домой, и карбюраторы-генераторы тоже домой.

В другое бы время мама бы им такое устроила! Но сейчас она ничего не замечала. Она приходила, запиралась в большой комнате и что-то там все время пела.

Глава 2. Письма в Простоквашино

В Простоквашино пришло срочное письмо. Почтальон Печкин не очень хотел идти в этот спорный дом, но делать нечего – служба есть служба.

Он вошел в открытую дверь, положил письмо на стол и вышел. Вернее, выехал, потому что все, кто входил в дом, не ходили, а скользили по полу.

Кот Матроскин взял письмо и стал вслух читать:

Дорогие Матроскин и Шарик!

Пишут вам папа и дядя Фёдор.

Как же так получается? Мы на вас так надеялись. А вы устроили ссору! Безобразие! Всё! С этого дня ваш дом переводится на военное положение. И все-все в доме будет делаться по приказу-расписанию.

В письме находился «приказ-расписание». Он был такой:

Приказ-расписание

1. подъем в 7.30. (Ответственный Матроскин.)

2. Завтрак в 8.25. (Ответственный Шарик. Поедание совместное.)

3. Топка печки в 9.00 (Ответственный Матроскин.)

4. доставка дров. (Ответственный Шарик.)

5. Обед в 14.00. (Ответственный Матроскин. Поедание совместное.)

6. Мытье посуды, но не облизывание, в 14.30. (Ответственный Шарик.)

И так весь день был расписан. А в конце папа и дядя Фёдор писали:

Шарик и Матроскин!

Если у вас все будет в порядке, мы всей семьей приедем к вам на Новый год и подарки привезем.

Шарику – ошейник с медалями.

Матроскину – радиопередатчик для коровы Мурки. (Вместо колокольчика. Чтобы он мог ее в любое время найти с помощью радиоуказателя.) Очень модная штучка на Западе. Все коровы носят.

А почтальону Печкину – японскую собачку шицу. Очень лизучую, для наклеивания почтовых марок. Во время первой русско-японской войны японцы выпускали этих собак вперед, и наши офицеры не могли идти в атаку, потому что собачки их облизывали.

Мы помним, что дядя Печкин давно хотел завести. Зверюшку. Он говорил: «Ты приходишь домой, а она тебе радуется».

Ждем от вас ответа —

папа Дима и его сын дядя Фёдор.

Шарик выслушал письмо и сразу сказал:

– Если у меня будет ошейник с медалями, я совсем другой собакой стану. Во мне столько благородства появится и смелости, что на двух английских лордов хватит.

– Благородство и смелость не от медалей появляются, – ворчливо ответил Матроскин, – а наоборот, медали от них идут. Это только у народных артистов смелость от медалей возникает.

Шарик на это сказал:

– Ты это от зависти говоришь! Потому что котам и кошкам медалей не дают!

– Коты и кошки сами медалей не хотят.

– Почему? – удивился Шарик.

– Потому что с медалью мышь никогда не поймаешь. Гремит она сильно. Это все равно что с колокольчиком на шее за мышью гоняться.

Позвали они почтальона Печкина и письмо ему прочитали. Печкин сразу сказал:

– Мне очень нравится «приказ-расписание». Я сам себе такой же напишу и на почте повешу. И хорошо, что папа с мамой приедут. Только я лизучей собаки шицу боюсь.

– А чего ее бояться! – удивился Шарик. – Это очень полезная собака. Утром ты еще не проснулся, а она тебя уже облизывает. Умываться даже не нужно!

– Не знаю, не знаю, – говорит Печкин. – К кусачим собакам я уже привык. Я знаю, как с ними разговаривать. Тем более что скоро лучшим почтальонам газовые баллончики будут давать против кусания. Ты на собаку прыснул – и она спит пять минут, как дохленькая. Когда мне такой баллончик дадут, я его хочу на вашем Шарике испытать.

– Это очень негуманный метод, – огорчился Шарик. – Я читал, что в Свердловской области лучше придумали. Там почтальонам такие специальные липучие сосиски дают. Собака сосиску хвать зубами, а разжать их уже не может.

– Нет, – говорит Печкин. – Это не для меня. Я за день три деревни обхожу, сто дворов. Это же сто сосисок с собой носить надо. Это же целая тележка получается. Баллончик все-таки лучше.

Он на Шарика так многозначительно посмотрел и добавил:

– И значительно воспитательнее!

В общем, после этого письма у Матроскина и у Шарика жизнь немного улучшилась.

А к Печкину пришло отдельное письмо:

Уважаемый Игорь Иванович!

Пишет Вам папа дяди Фёдора. Вот о чем я Вас попрошу: если у Матоскина и Шарика конфликт выйдет за разумные пределы, Вы мне об этом сообщите. Вы мне длинного письма не пишите. Вы мне просто пустой конверт пришлите и вложите в него одно колечко Ваших седых волос, как будто Вы поседели от горя.

И мне все станет ясно. А самое лучшее, попробуйте их помирить. Надо, чтобы они наладили контакт.

Ваш папа Дима – папа дяди Фёдора.

Папа совсем забыл, что почтальон Печкин давно уже не имел не только колечек, но и вообще волос на голове.

Глава 3. Дядя Фёдор наводит мосты

Дядя Фёдор долго голову ломал: как же так получается – мама любила, любила папу, а теперь вдруг раз и нет? разлюбила, видите ли! Он решил с мамой поговорить. Он начал так, издалека:

– Мама, последнее время ты какая-то не такая стала. Ты, мама, совсем другая сейчас.

Мама Римма в зеркало на себя посмотрела и вяло так спрашивает:

– Ты находишь, дядя Фёдор? Это что, очень заметно?

– Очень заметно. Ты дома почти не бываешь. Почему это так, мама?

– Понимаешь ли, дядя Фёдор, мне кажется, один человек, очень для меня важный, ко мне сейчас не так хорошо относится, как раньше.

– Это папа?

– Не будем уточнять, – говорит мама. – Только ты скажи мне, дядя Фёдор, когда ты последний раз в нашем доме букет роз видел?

Дядя Фёдор задумался и отвечает:

– Я их тогда, мама, видел, когда к нам в гости такой толстый-претолстый дядя приходил из твоего магазина.

Мама продолжила:

– Хорошо. А когда ты в последний раз видел бутылку шампанского?

– Тогда, – отвечает дядя Фёдор, – когда этот толстый дядя второй раз к нам пришел.

– Вот видишь! – говорит мама. – А мои любимые шоколадные конфеты «Мишка на Севере» когда ты в последний раз наблюдал?

– Два дня назад, – говорит дядя Фёдор.

Мама даже поразилась:

– Это где ты их видел?

– На кухне, на большом столе.

– И что они там делали? – допытывалась мама.

– Они там стояли. Их папа с домоуправляющей тетей Дашей ели вместе с чаем.

– Вот видишь, – говорит мама, – для управляющей тети Даши у него всё есть! И время, и шоколадные конфеты.

А потом таким как будто спокойным голосом спрашивает:

– А не заметил ли ты, дядя Фёдор, сколько лет этой домоуправляющей даме?

– Заметил, – отвечает дядя Фёдор. – ей нисколько лет. У нее уже годы кончились.

– Как так? – удивилась мама.

– Очень просто, – говорит дядя Фёдор. – Она сама сказала: «С тех пор как я на пенсию пошла, я свои годы считать перестала! У меня нет возраста».

«Эти великовозрастные дамочки так и глядят, как бы чужого мужа отбить», – подумала мама. Но, судя по всему, у нее от сердца отлегло. Она даже какую-то песню мурлыкать стала.

А дядя Фёдор к папе пошел. И спрашивает:

– Пап, скажи мне, пожалуйста, когда ты последний раз видел в нашем доме букет с розами?

– Да никогда, – говорит папа.

– А почему? – спрашивает дядя Фёдор.

– Потому что с тех пор, как я женился, у меня все взгляды переменились. Я считаю, что самый ценный подарок для женщины – это мешок картошки. Знаешь, сколько мешков я для твоей мамы перетаскал?

Дядя Фёдор говорит папе:

– Вот что, папа, хоть сейчас и зима, ты все-таки про букет роз подумай немного. Это так хорошо – иметь розы на Новый год.

Папа расстроился:

– Эх, дядя Фёдор, дядя Фёдор! Что ты такое говоришь. Да если бы твой кот Матроскин сейчас тебя услышал, он бы тебя уважать перестал. Ведь зимой за один букет роз можно три мешка картошки купить!

И оба они про кота Матроскина и про Шарика вспомнили.

Глава 4. Телеграмма из Москвы

В избушке дяди Фёдора было тепло и уютно. В печке трещали дрова (доставка Шарика) и варился обед (ответственный Матроскин). Они готовились к совместному поеданию.

Почтальон Печкин был тут же рядом. Грелся после разноски писем по заснеженной деревне.

Кот Матроскин крупными шагами ходил по избе, как политический ссыльный, и говорил вслух:

– Безобразие, на дворе капитализм построили, а у нас одна пара валенок на всех, как при развитом социализме!

– А почему так получается? – спрашивает почтальон Печкин. – У вас что, средств не хватает? У вас денег нет?

– Деньги у нас есть, – отвечает Матроскин. – У нас ума не хватает. Говорил я этому Шарику: «Купи себе валенки». Так нет, он кеды купил. Тоже мне, охотник-спортсмен для сельской местности! Лучше бы он парашютным спортом занимался. Или альпинизмом.

– Там что, платят больше? – поинтересовался Печкин.

– Там смертных случаев больше, – объяснил Матроскин.

– Что касается одежды, – заметил почтальон Печкин, – то наша простоквашинская национальная одежда простая. Это телогрейка на вате с поясом да валенки с калошами из противогаза. У нас зимой даже студенты в кедах не ходят.

– А что так? Стесняются? – спросил Шарик.

– Нет, – ответил Печкин. – Замерзают.

Потом Печкин говорит:

– А что это вы, уважаемые граждане, со мной разговариваете, а друг к другу не обращаетесь?

– Да как же с ним разговаривать, – говорит Матроскин, – когда это не пес, а пенек с хвостом. Он «приказ-расписание» дяди Фёдора нарушает.

– Не может быть! – говорит Печкин. – Как же он его нарушает?

– А так. Там написано: «В 14.30 мытье посуды, но не облизывание». Так этот лохматый тип сегодня всю посуду языком облизал и полотенцем незаметно вытер.

– И что дальше было?

– Я ему замечание сделал, что дяде Фёдору скажу, так он меня продажной шкурой назвал.

– Вы не должны жить как кошка с собакой, – говорит Печкин. – Вы должны друг с другом дружить и разговаривать.

– Не могу с ним разговаривать, – ворчит Шарик. – У меня язык не поворачивается.

– А давайте мы ему письмо дружеское напишем, – предлагает Печкин.

– Вам делать нечего, вы и пишите, – согласился Шарик.

Печкин достал из почтовой сумки ручку, бумагу и начал писать Матроскину письмо:

– «Дорогой мой Матроскин…» Так правильно?

– Правильно, – говорит пес.

– «Я тебя обругал сдуру. Больше не буду…»

– Как это не буду? – возмутился пес. – Как у меня нервы взвинтятся, я ему и не такое скажу.

– Ладно, – понял Печкин. – Запишем так: «Я тебя обругал сдуру и еще буду». Так правильно?

– Так правильно, – соглашается Шарик.

– Теперь о чем писать?

– Не знаю, – говорит Шарик. – О чем хотите, о том пишите.

– Когда не знают, о чем писать, о погоде пишут, – говорит Печкин.

– Вот и пишите о погоде.

Печкин стал продолжать:

– «Погода у нас хорошая, мороз и солнце, день чудесный…»

– Какая хорошая, какой чудесный! – кричит кот. – Метель третьи сутки носа высунуть не дает.

– А вы не мешайте, гражданин кот, – остановил его Печкин. – Когда будете ответ писать, про свою погоду напишете.

– Не буду я ему письма писать, – сердится кот. – Он и читать-то не умеет. Ему письма надо вместе с почтальоном доставлять.

И тут мимо окна грузовая машина «Почта» проехала. Печкин как закричит:

– Стой! Стой! Назад!

– Чего это так – назад? – спрашивает Шарик.

– А ничего, – отвечает Печкин. – Застрянет сейчас. Там снега у почты набралось с метр. Никто убирать не хочет. Никому дела нет до нас, почтальонов.

И точно, машина завязла.

Матроскин, Шарик и Печкин на улицу выскочили. На улице красиво. Снежинки падают, каждая размером с блюдце. Такие красивые, хоть в холодильник складывай. Солнце заходящее снег золотит. И мороз не очень сильный – тридцать градусов всего. И дрова лежат березовые под навесом! Благодать!

Но почтового шофера Олега Харитонова это все не радовало. Он вообще-то природу любил, даже очень любил, но когда с машиной неисправности были, он обо всем на свете забывал. Он тогда говорил:

– По мне этой природы хоть бы и вовсе не было!

Он толкал машину, толкал. И Шарик с Матроскиным толкали, и сам Печкин толкать пытался – всё без толку.

– Ну всё, – говорит Печкин шоферу. – Теперь вы здесь точно до весны жить будете.

– Это как так до весны? – поразился шофер Харитонов. – у меня же семья в городе, работа. Мы трактором машину вытащим.

– А так, – отвечает Печкин. – у нас на селе ни одного трактора не осталось. Все тракторы в город уехали.

– Почему это не осталось? – кричит Матроскин. – А тр-тр Митя на что?

Побежал он в сарай, тр-тр Митю завел и еще корову Мурку из сарая вывел и теленка Гаврюшу. Так что к двадцати лошадиным силам трактора еще две коровьих силы прибавилось – одна котовая и одна собачья.

Кое-как вытащили бедный грузовик, чтобы шофер здесь до весны не мучился.

Шофер Харитонов говорит:

– Вот, почтальон Печкин, вам телеграмма.

А телеграмма была не почтальону Печкину, а Шарику с Матроскиным:

Готовтесь к встрече нас и Нового года. Мы к вам едем на «Запорожце». Папа и дядя Фёдор.

И все обрадовались, про ссору забыли, стали думать, как лучше Новый год встречать.

Глава 5. Неожиданности от мамы Риммы

Новый год неумолимо приближался, как скорый поезд к станции.

Был спокойный домашний вечер. Папа и дядя Фёдор ремонт «Запорожца» заканчивали. Папа бензиновую печку в тазу перебирал. Дядя Фёдор запасное колесо накачивал, а мама в десятый раз одну музыку по магнитофону прослушивала.

Папа спрашивает маму:

– Ты где будешь Новый год встречать – в семейном кругу или в магазинном? Мы с дядей Фёдором решили в Простоквашино ехать.

Мама на это отвечает:

– Да вы сами подумайте. Я живу у вас, как крестьянка крепостная. У меня есть четыре платья вечерних с блестками, а показывать их некому. Я хочу на людях Новый год встречать. Там, где много музыки и света – в подвале дома журналистов. Я хочу, чтобы люди мои платья видели.

Папа говорит:

– Может быть, мы эти платья без тебя в этот подвал пошлем? пусть их там людям покажут, а ты с нами в Простоквашино поедешь.

– Ни за что, – сказала мама, – куда платья, туда и я!

И тогда мама открыла свою тайну:

– Вы как хотите, а у меня выступление на Центральном телевидении. В подвале дома журналистов будут новогодний концерт участников самодеятельности снимать. Я уже полгода как один номер с нашим менеджером по колготкам репетирую.

Дядя Фёдор даже поразился:

– Вот какая у нас мама замечательная!

А папа задумался:

– Интересно, сколько лет этому менеджеру по колготкам? И кто он, блондин или жгучий брюнет?

Как будто это имеет какое-то значение для колготок.

Дядя Фёдор спросил:

– После выступления на последней электричке разве нельзя к нам в деревню приехать? А мы тебя около станции встретим.

– Я, конечно, люблю Простоквашино, – говорит мама, – но не до такой степени, чтобы в вечернем платье в электричках разъезжать.

– Это верно, – заметил папа, – сейчас в Простоквашино зима. Там надо вечернюю телогрейку с блестками надевать и вечерние валенки на высоком каблуке.

Они, конечно, расстроились, что мамы с ними не будет. Но твердо решили, что отступать не станут и во что бы то ни стало доедут до Простоквашино.

Глава 6. Простоквашино готовится

Когда телеграмма из Москвы пришла, Шарик и Печкин очень обрадовались, а Матроскин сразу насторожился:

– А почему это мамы в этой телеграмме нет? Что-то здесь не так!

Но он особо эту мысль обдумывать не стал. Он просто решил взять командование в свои руки.

На следующее утро, ближе к полудню, он грозно так сказал Шарику:

– Вот что, охотник, тридцатое число на дворе, завтра Новый год. Бери ты в лапы пилу и топор и отправляйся в лес новогоднюю елку добывать. А мы с почтальоном Печкиным будем сибирские пельмени готовить. Или новогодний деликатес – макароны по-флотски.

Шарик не согласен:

– Мне жалко елки рубить. Они такие красивые!

– Ты не о красоте думай, а о том, что они бесплатные! – кричит кот. – Сейчас, между прочим, время настоящей экономии наступило. Значит, все бесплатное надо брать как можно скорее.

Он опять лапы за спину положил и по избе прошелся. И все ворчал:

– Он о красоте думает! А о нас кто подумает? Антон Павлович Чехов? Да? Или Фёдор Иванович Шаляпин?

Почтальон Печкин спрашивает:

– Разрешите поинтересоваться. Кто это такой, Антон Павлович Чехов, будет?

– Не знаю, – отвечает Матроскин. – Только так пароход назывался, на котором мой дедушка плавал.

– А кто такой Фёдор Иванович Шаляпин?

– Тоже не знаю. Так другой пароход звали.

– Я думаю, они были очень хорошие люди, – сказал Шарик, – раз их именем пароходы назвали. И они ни за что бы не стали елки рубить.

– А что бы они стали делать?

– Они бы пошли в магазин и искусственную елку купили, – говорит Шарик. – Они бы еще всяких масок купили, хлопушек и косточек, чтобы на елку вешать.

И тут в дверь постучали. И как раз входит человек в маске и с искусственной елкой в руках:

– Угадайте, кто я?

Простоквашинцы хором и сказали:

– Антон Павлович Чехов!

– И вовсе нет, – говорит гость.

Печкин, Матроскин и Шарик сразу догадались:

– Фёдор Иванович Шаляпин!

А это был папа дяди Фёдора.

– А где дядя Фёдор?

– Он в машине сидит. Мы в снегу застряли.

Простоквашинцы сразу обрадовались и дружно побежали машину вытаскивать.

Ветер воет, снегом и дорогу, и простоквашинцев забрасывает, но они смело тянут машину сквозь темноту и колючую пургу. Просто как бурлаки на Волге.

– Ездовые собаки, это я знаю, – говорит Матроскин. – А чтобы были ездовые коты, с этим я в первый раз сталкиваюсь.

– Ничего, ничего, – говорит папа, – у нас дороги такие, что ездовые академики встречаются. Я сам видел.

Папа веселится, шутит, а глаза у него грустные.

Машину они очень быстро дотащили. Даже тр-тр Митя не понадобился.

Вошли они в дом, и папа стал подарки раздавать.

– Это тебе, Шарик, ошейник с медалями. Кожаный, сносу ему нет.

– А медали за что? – спрашивает Печкин.

– За разное. Есть за слух, есть за нюх. Есть «За двадцатипятилетие Трактороэкспорта». Есть «За спасение утопающих». Мне эти медали один полковник-собаковод подарил.

– Но он же никого не спасал! Никаких утопающих! – возмутился Матроскин.

– Зато меня самого спасали! – отвечает Шарик. – Я сам был утопающим! Мне за это медаль.

Тут Печкин вмешался:

– А где моя лизучая собачка шицу?

Тут дядя Фёдор сразу про собачку вспомнил и к машине побежал вместе с папой.

Через пять минут они приходят и собачку приносят вместе с бампером от «Запорожца». Оказывается, собачка бампер лизнула и примерзла к нему.

Долго ее вместе с бампером на печке держали, пока она от бампера не отлепилась.

Печкин тут же собачку взял и за пазуху засунул:

– Это моя собачка. Я ее никому не отдам.

Матроскин спрашивает:

– А где мой радиоколокольчик для моей коровы?

Дядя Фёдор его в сторону отозвал и говорит:

– Я радиомаячок привез, а стрелочный указатель я тебе позже передам. Не беспокойся, он до лета сюда еще десять раз успеет приехать…

Матроскин ужасно расстроился:

– Шарику всё в целости привезли, а мне по частям.

Папа тем временем стал все кругом осматривать. И спрашивает:

– У вас рис есть?

– Нет, – говорит Матроскин. – Только гречка.

Папа вздохнул:

– Придется мне новогодний узбекский плов из гречневой крупы делать. А телевизор у вас есть?

– Есть. Вон он на шкафу стоит.

Папа телевизор со шкафа снял и спрашивает:

– А что это у вас такая странная настроечная таблица – кругами?

Почтальон Печкин говорит:

– Это у них не таблица. Это у них все паутиной заросло. У них на каждой кастрюле такая настроечная таблица имеется.

Папа решил во что бы то ни стало телевизор наладить. Ведь в новогоднем «Огоньке» сегодня мама Римма поет вместе с менеджером по колготкам!

Когда папа об этом менеджере думал, ему самому хотелось колготки на голову натянуть и с опасным оружием – с вилами – в подвал дома журналистов явиться для выяснения отношений. Но он быстро себя успокоил и говорит:

– А у меня такая мысль есть прогрессивная. А давайте мы к себе на Новый год всех простоквашинских позовем.

– Да у нас тут простоквашинских только и осталось, что бабка Евсевна с дедом Сергеем с горушки, да бабка Сергевна с дедом Александром за церковью, – говорит Печкин. – да сторож Шуряйка хромой с лесопилки, который гармонист свадьбешный.

– Вот всех их и позовем.

– Все не придут. Шуряйка хромой ни за что не придет.

– Почему?

– Он стесняется. Он негром стал.

– Как так негром стал? Разве неграми становятся?

– Становятся, да еще как. К нам морилку завезли венгерскую для мебели. Он ее выпил заместо спирта на одной гулянке. На утро весь окрасился в коричневый цвет. Вот, не пей что ни попадя.

– Ну и пусть он коричневый. Все равно позовем, – говорит папа. – В нашей стране все равны, независимо от цвета кожи.

Он взял лист бумаги из своего чемоданчика и стал рисовать пригласительные билеты:

Уважаемый дед

Сергей с горушки!

Приглашаем вас с супругой (Евсевной)

на торжественный банкет – встречу Нового года.

Форма одежды нарядная.

Лучше всего приходить со своим стулом или с табуреткой.

Встреча состоится в доме дяди Фёдора.

– Почему дяди Фёдора? – спрашивает Печкин. – А моя почта на что? Там помещение побольше будет. Там можно даже танцы устраивать.

– А телевизор там есть? – спрашивает папа. – Ведь мы должны нашу маму видеть. Ее будут из подвала передавать.

– Есть там, есть телевизор! Мы всё увидим. И там большая елка прямо перед окном растет.

Папа все пригласительные билеты на почту переписал. А Печкин их быстро по адресам разнес.

Потом они все, кроме папы, взяли всё нужное и пошли на почту, чтобы почту в зал приемов переоборудовать. Папа в избе остался, ему надо было к празднику узбекский плов готовить из гречки.

Глава 7. Неприятности в подвале Дома журналистов

В подвале Дома журналистов было очень светло и много музыки. Кругом были участники художественной самодеятельности. Один участник был художественнее другого.

Это были пластичные ребята и девушки из самодеятельного цирка. Они были все в блестках и купальниках. А некоторые были только в блестках, потому что купальники у них были незаметные, под цвет загара.

Они принесли огромное количество резиновых гирь. Мама взяла одну резиновую гирю и упала, потому что гиря была настоящая.

Там еще были певцы во фраках напрокат. Один певец, например, мог в своем фраке, как в дачном туалете, вертеться. Потому что такой большой был у него фрак. Но пел он прекрасно. Он пел известную арию «Не счесть алмазов каменных в пещерах…».

рисунок

А танцоров всяких танцев – украинских, испанских, молдаванских и цыганских – было столько, что они весь Дом журналистов заполнили от подвала до чердака. И все везде все репетировали. Одних кадрилей репетировалось три: подмосковная, подпсковская и подсанкт-петербургская.

Мамина аккомпаниаторша – менеджер по колготкам тетя Валя – так волновалась, что ноты с песнями вместо пригласительного пропуска на входе милиционеру отдала. А дежурный милиционер сам так волновался, что эти ноты вместо пропуска взял.

И вот режиссер Грамматиков, ответственный за концерт, закричал:

– Внимание, до начала трансляции осталось два часа! Начинаем прогон.

Прогон – это не тогда, когда прогоняют ненужных людей, а тогда, когда идет последняя репетиция.

Операторы схватились за камеры, осветители – за фонари, прозвучали фанфары, и концерт пошел. Вернее, не концерт, а репетиция концерта.

Песни сменялись гирями, гири – кадрилями, кадрили – художественным чтением. Маме дяди Фёдора было интересно и страшно.

И вот очередь дошла до нее. Ведущий программы, такой манекеноподобный гражданин Масленков, таким специально объявлятельным голосом говорит:

– Выступает продавец отдела женской галантереи и духов певица Римма Свекольникова.

(Мама из застенчивости свою первую фамилию назвала, еще допапину.)

– Что вы будете петь? – спрашивает маму манекеноподобный Масленков.

– Я буду петь казачью песню про ракитовый куст. Это любимая песня моего мужа.

– Но это же совсем не новогодняя песня, – говорит ведущий. – Она очень грустная.

– Да, – согласилась мама. – Но мой муж ее очень любит! И казаки тоже.

– Хорошо, – сказал ведущий. – Раз так, пойте. А кто вам будет аккомпанировать?

Мама ему прошептала на ухо. Он громко объявил:

– Аккомпанирует менеджер по колготкам из того же магазина Валентина Арбузова.

А Валентина Арбузова аккомпанировать не может – она ноты милиционеру отдала.

Пришлось номер мамы – песню про ракитовый куст – снять и временно заменить танцем народов Сибири.

Мама даже в сумочку полезла за платком – слезы утирать. Видит, в сумочке какой-то сверток лежит.

– Валя, – говорит она своему менеджеру по колготкам, – смотри. Мне кто-то в сумочку мину подложил!

Тут к маме режиссер Арифметиков подходит и говорит:

– Нам в нашей новогодней программе обойтись без казачьей песни никак нельзя. Казаки могут восстать. И тогда такое в стране начнется!!! Я вам выделю нашего лучшего пианиста Диму Петрова. Идите с ним репетируйте. Он без всяких нот любую музыку может играть. Его ноты только обижают.

И мама немедленно в репетиционный зал пошла.

Глава 8. Новый год в Простоквашино

Вся деревня была погружена в метель, в снег, в новогоднюю морозную ночь. Ни огонька. И только почта почтальона Печкина вся светилась с ног до головы.

Перед почтой стояла наряженная живая елка. На ней висело все, что можно было отнести к игрушкам: блестящие банки из-под пива, игрушки, сделанные из серебряной фольги, и конфеты.

Внутри стоял длинный стол, составленный из нескольких столов, покрытый зеленой скатертью.

Время приближалось к двенадцати.

Постепенно стягивались участники банкета: бабушка Евсевна с дедом Сергеем с горушки, дедушка Александр с бабушкой Сергевной из-за церкви. Все приходили в валенках, замотанные платками, со своими стульями и с горячими чугунками с едой.

Скоро и папа пришел, котел узбекского плова принес из гречневой крупы.

Ждали хромого гармониста Шуряйку с лесопилки. Все волновались: «Придет или не придет? Придет или не придет?»

Все-таки очень интересный человек: во-первых, гармонист, а во-вторых, негритянско-русской национальности.

Наконец он прихромал.

– Пришел! Ура!

Гармонист был очень коричневым и очень нервным. От застенчивости он все время играл на гармошке и смотрел в потолок.

Папа усадил всех за праздничный стол и сказал:

– Дорогие друзья простоквашинцы! Беритесь за бокалы с шампанским. Сейчас начнется самый торжественный момент. По телевизору будет петь наша мама, и наконец-то мы увидим… менеджера по колготкам.

Он хотел сказать: «Наконец-то мы увидим сюрприз, который она нам готовила», а сказал про менеджера.

Гости взялись за бокалы с шампанским. Они никогда не видели менеджеров по колготкам, и им очень было интересно узнать, что это такое.

По телевизору уже показывали подвал Дома журналистов и всех участников будущего концерта.

Как дядя Фёдор, Матроскин и папа ни всматривались, они не видели мамы Риммы.

Папа сразу приуныл: где это их мама?

И тогда он сказал:

– Дорогие гости, у меня грустное настроение. Давайте петь песни.

Все участники банкета как обрадуются! (Они не знали, куда руки, ноги девать, чем надо узбекский плов есть: вилками, ложками или половником, а тут им дело предложили.) Они все как запоют!

Но никто из них ни одной песни до конца не знал. И у них вот что получилось. Сначала Печкин запел:

Степь да степь кругом,Путь далек лежит…Там в степи глухой…

Дальше он не знал, что там было, поэтому замолчал. Тут Евсевна с горушки начала:

Расцветали яблони и груши,Поплыли туманы над рекой…Выходила на берег Катюша,На высокий берег, на крутой…

Получилось, что в глухой степи расцветали яблони и груши и текла речка. Евсевна стала петь дальше:

– Выходила, песню заводила… – и, как назло, тоже забыла слова.

Тут уже дядя Фёдор запел:

Пусть бегут неуклюжеПешеходы по лужам,А вода по асфальту рекой…

Получилось, что Катюша на берегу крутом поет песню крокодила Гены. Вышло складно, но неправильно. Потому что когда Катюша выходила на берег крутой, песни крокодила Гены еще на свете не было.

А дальше получалась вообще какая-то белиберда:

Лучами красит солнышкоСтальное полотно…Катится, катится голубой вагон…Навстречу родимая мать…Кондуктор, нажми на тормоза!

Тут почтальон Печкин заплакал и сквозь слезы запел:

Мать ко мне на могилкуНикогда не придет…

– Почему? – спросил папа.

– Кондуктор не успел нажать на тормоза!

– Ну вот что, – сказал папа. – Это не пение. Это безобразие. Вы, дорогие гости, ни одной песни до конца не знаете. Вот сейчас я сам спою вам казачью песню про ракитовый куст. Уж я-то все слова помню. – Он повернулся к Матроскину и тихо спросил:

– Матроскин, а как гармониста Шуряйку полностью звать?

– Шуряйка, – отвечает кот.

– А по отчеству?

– Николаевич.

– Уважаемый Шуряйка Николаевич, – сказал папа, – подыграйте мне.

Гармонист Шуряйка заиграл, а папа запел:

Ой, шуми ты, куст ракитовый,Вниз под ветром до земли.Казаки…

И вдруг все услышали, что кто-то папе подпевает. Все услышали красивый женский голос:

…дружка убитогоНа шинели принесли…

– Это ветер завывает! – сказал Матроскин.

– Это крыша звенит, – сказал Печкин.

– Это домовые веселятся, – сказал дед Александр из-за церкви.

– Это мама поет! – закричал дядя Фёдор. – Смотрите, вот она в телевизоре!

И тут в окошко почты кто-то постучал – и вошла мама в лыжном костюме и с рюкзаком. Рядом с ней была большая тетя – вся в вязаном лыжном костюме, в свитере и шапочке.

Бедный Печкин от удивления так глаза вытаращил, что они чуть на пол не упали. Он говорит:

– Смотрите, до чего техника дошла! Вашу маму тут и там передают!

Папа от удивления даже язык проглотил. А дед Александр из-за церкви сказал:

– Ну вот. А говорил, что все слова помнит!

А мама объяснила:

– Это не техника дошла. Это я сама на лыжах дошла.

– Знакомьтесь, – сказала мама и показала на вязаную тетю: – Это Валя Арбузова. Наш менеджер по колготкам.

Дядя Фёдор бросился к маме на шею. Папа стал целовать тетю Валю Арбузову. А Матроскин спросил:

– Мама Римма, как вы нас в такую погоду нашли? Ведь до станции четыре километра сугробами.

– По запаху, – говорит Шарик. – Я, например, такой плов узбекский и за пять километров отыщу.

– По радиомаяку, – сказала мама. – Смотрите, какой приборчик и какую записку я нашла у себя в сумочке.

Она показала всем радиоуказатель, который коту Матроскину для Мурки приготовили, и записку.

Записка была такая:

Мама, это указатель радиомаячка,

который мы купили для коровы Мypки.

Приезжай к нам в Простоквашино на последней электричке. Указатель покажет тебе дорогу Я включу маячок.

Мы тебя ждем.

Твой сын дядя Фёдор.

А дальше такое веселье началось, какого в Простоквашино никогда еще не было. Все стали друг с другом целоваться. Только с почтальоном Печкиным никто целоваться не хотел: у него усы кусачие. Он со своей лизучей шицу целовался.

Папа угостил всех своим знаменитым пловом из гречки. А потом папа и мама запели вместе знаменитую казачью песню про ракитовый куст:

Ой, шуми ты, куст ракитовый,Вниз под ветром до земли…

Я бы вам ее пересказал, дорогие читатели, но я, как и многие из вас, никогда не запоминаю песни до конца.

И тут часы забили двенадцать. Поэтому:

КО…

БОМ! БОМ! БОМ! БОМ! БОМ! БОМ! БОМ! БОМ! БОМ! БОМ! БОМ! БОМ!

…НЕЦ

В этом году Витя сотворил-таки для мамы новогоднее волшебство. Всего-то потребовалось для этого: тридцать пять рублей. Не всегда, чтобы осчастливить маму, требуется крупная сумма. Ловите пошаговую инструкцию и не благодарите.

Итак, что мы имеем? 21 декабря на календаре и всего тридцать пять рублей в копилке для того, чтобы сделать подарок маме. Папе-то подарок уже готов – суперклевый камень с прожилками кварца. Найден во дворе. Но нужно еще и как-то порадовать маму. И желательно даже не просто порадовать, а прямо вот осчастливить. Чтобы у нее дух захватило. (Хотя мама подошла к подарку для Вити, прямо скажем, без фантазии, да еще и вручила его заранее. «Это тебе новые ботинки, постарайся их сразу не убить. И да, это тебе на Новый год» – сказала она и протянула Вите коробку.) Несмотря на такое мамино коварство Витя устроит ей настоящий сюрприз. Но деньги, деньги! Их было слишком мало. Но ничего не поделаешь, Витя решил довольствоваться имеющейся суммой. Чем же можно порадовать маму? Что она любит? Вот мама постоянно вздыхает, что зимой не купить нормальной зелени, вся эта кинза и руккола – сплошное фуфло и стоит дорого, а так хочется приличной, свежей полезной зеленушечки.

Будет ей зеленушечка, да не какая-то, а самая что ни на есть свежая, решил Витя и отправился в хозяйственный магазин. Он купит семена, посеет их, и к Новому году будет у мамы роскошная, экологически чистая зелень. Ей только и останется, что собирать урожай.

Выбор Вити пал на базилик. Эту травку мама очень уважает, а стоит она на рынке ого-го. перебрав кучу пакетиков с семенами, Витя нашел подходящие.

«Базилик зеленый, крупнолистный. Крайне ароматный. Характеризуется высокой всхожестью и быстрым ростом (от посадки до сбора зелени 7-10 дней). Неприхотлив, устойчив к вредителям. Дает обильную сочную зелень».

То что надо. Сочные и ароматные, сами собой выросшие дома зимой кустики благородного базилика – это ли не чудо?

– А горшки посмотреть не желаете? Может, еще почвогрунт? – спросил продавец.

– Нет, спасибо, – поблагодарил Витя, у которого было только тридцать пять рублей.

Однако продавец говорит дело. Чтобы базилик взошел, его нужно посеять, а для этого потребуется емкость. На которую денег уже нет. Придется использовать подручные средства. Что бы взять такое, чтобы мама не хватилась? умыкнуть кастрюлю, ковш или тазик – слишком рискованно. Покопавшись в интернете, Витя выяснил, что в качестве ящика для рассады вполне сгодится какая-нибудь коробка-тетрапак. Они удобные и не протекают. Из тетрапаков в доме был только большой пакет молока, но если забрать его из холодильника, это вызовет вопросы. Впрочем, в шкафу с консервами в дальнем углу давно пылятся две большие картонные коробки с вином, которые никого не интересуют. Вино, скорее всего, уже и просрочено. Отрезав верхнюю часть упаковки и вылив вино в раковину, Витя убедился, что коробка что надо.

Чем наполнить ее теперь? Нет, понятно, что землей, но где ее взять? И этот вопрос Витя решил. В соседнем дворе выкопали траншею – чинят трубы горячего отопления. Их всегда зимой ремонтируют, спасибо тому, кто так решил. Там земли раскурочены целые горы – хоть усажайся рассады. Пронести почву домой можно, пока мамы с папой нет. Чем копать вот только? Витя и тут не растерялся. Вполне подойдет мамина лопаточка-мешалка для готовки. Взяв пакет и лопатку, Витя отправился во двор и вскоре уже осторожно спускался в траншею, ставя ноги «елочкой» и упираясь в землю лопаткой в особо скольких местах. Земля тут какая-то склизкая, липкая, глинистая. В какой-то момент нога поехала, и Витя, как ни раскорячивался, съехал все-таки на дно траншеи и зачерпнул ботинком жирной мерзости. На улице минус, но трубы-то горячие, вот тут и жижа. В ботинке гадко хлюпало, было, если честно, страшновато находиться на дне этой ямы, но Витя копал. Мамина радость будет ему наградой. Вылезти оказалось еще более сложной задачкой. Витя скользил, сползал, в какой-то момент мокрый ботинок свалился со ступни, но он успел его схватить. И выбрался все-таки. И тяжеленький мешок не уронил. Лопатку вот только потерял, но лезть за ней было бы уже безумием.

Витя хотел подняться к себе на четвертый этаж на лифте, но там стояла соседка – пожилая и любопытная. Ну как начнет пытать, что в пакете. Пришлось подниматься по лестнице. На втором этаже пакет, который он набил очень уж туго, все-таки треснул, и добрая часть земли высыпалась. Витя ухватил мешок за края – это уменьшило процесс высыпания, но не остановило. Теперь за Витей тянулась предательская земляная дорожка. Но земли оставалось еще достаточно, поэтому он не унывал.

Семян оказалось так много, что пришлось задействовать и второй пакет с вином. То, предыдущее, кстати, было белое, а это красное. И из-за него немного окрасилась раковина. Набив землей обе картонные коробки, Витя равномерно, как и требовалось, распределил семена по поверхности и спрятал рассаду под свою кровать, не хватало еще, чтобы мама раньше времени нашла сюрприз. Но мама в тот вечер к Вите и не заходила. Увидев в прихожей Витин ботинок, она закричала в ужасе: «Что это? Что это, я спрашиваю? Я же тебя предупреждала!» Витя покаялся, но не признался, что произошло на самом деле. «упал» – сказал он, и, в общем-то, это было правдой. Ботинок замочили в тазу в самом дорогом порошке. Потом маме как назло потребовалась лопаточка, чтобы переворачивать биточки. Раньше, причем, биточков она не готовила, а тут пожалуйста. В общем, она перерыла кухню в поисках своей лопатки, причитала, что это ее любимая «Трамонтина». Не найдя лопатку, мама раздраженно принялась оттирать раковину. В пропаже лопатки и порче раковины обвинили папу. Тот божился, что он ни при чем, но мама смотрела на него весь вечер с подозрением. Ничего-ничего, к Новому году вырастет базилик, а вместе с ним в их квартире снова воцарятся любовь и мир.

На следующий день Витя первым делом залез под кровать. Ростки не появились. Но еще, наверное, слишком рано. Природа она такая, все равно возьмет свое. Можно пока и погулять. В подъезде уборщица ругалась на чем свет стоит, говорила, что за те деньги, которые она получает, она готова прибирать за людьми, но не за свиньями! Трусливо просочившись мимо нее, Витя выбежал на улицу. После прогулки он снова проверил коробки. Ну как, пока его не было, тут появились всходы? Нет, пока ничего.

Не было ростков и на третий день. И вот теперь стало понятно, что пора бить тревогу. Витя уже смекнул, что росткам нужна помощь. Им не хватает света под кроватью. А может, земля с теплотрассы не очень хороша. Снова помог интернет, который подсказал Вите, что решить его проблему помогут удобрения. Азотные и фосфатные. Но они, разумеется, стоят денег. А денег уже нет. Но семенам нужно помочь! И тогда Витя решился на небольшую, совсем малюсенькую аферу. Мама постоянно заказывает товары в интернете с доставкой. Их приносят авоськами и коробками. Имея доступ к ее компьютеру, Витя тишком добавил к маминым заказам пузырек «Суперфосфата», который намеревался незаметно вытащить до того, как мама залезет в свои покупки. И цена-то на удобрение чисто символическая. Не очень-то, конечно, это чудесно – так обманывать. Но все ради настоящего большого чуда, все ради мамы. В конце концов, это ее сюрприз, ее радость под угрозой. Так что Витя заплатил за «Суперфосфат» маминой карточкой, реквизиты которой были уже вбиты в компьютер.

Ой, что тут началось. «Мне пишут, что с моей карты совершена неодобренная мною покупка! – завопила мама. – Кто-то, похоже, взломал ее!» А потом мама еще два часа ругалась со службой поддержки, и все язвительно повторяла: «девушка, если я говорю, что не заказывала товар, значит, я не заказывала». В какой-то момент это маме надоело, и она просто заблокировала карту, заявив, что разберется с банком завтра и что «мало им не покажется». Знай она, что это за «неодобренная покупка», она бы одобрила! Но сюрприз есть сюрприз…

И пришлось Вите снова потрудиться, чтобы порадовать маму. Удобрения, как пишут в сети, вполне можно сделать своими руками. «Хорошим и недорогим аналогом азотных удобрений вполне может стать… яичная скорлупа» – прочел Витя. Что ж вы сразу не сказали. Не пришлось бы так палиться с этой карточкой.

В холодильнике было шесть яиц. Много это или мало? На этот счет в интернете не было никакой информации, поэтому Витя разбил все шесть. Два поджарил (но неудачно, они почему-то обуглились), а остальные сразу спустил в унитаз. Нужна только скорлупа. Он долго толок ее в кастрюльке пестиком, но получился вовсе не такой приятный на вид порошок, как на картинке. Теперь черную жирную землю с теплотрассы покрывали осколки скорлупок. Но Витя не ограничился одной лишь скорлупой. Лучшее удобрение – это обычный навоз. Так что пара какашек Барсика, которые тот услужливо навалил в свой лоток, переехали в коробки из-под вина. Если и теперь базилик не взойдет, то непонятно что делать.

Два дня прошли в тревожном ожидании. Витя перестал пускать Барсика в комнату, потому что тот теперь расценивал коробки с рассадой как свой туалет и периодически подваливал туда удобрений. «Всё, Барсик, хватит, больше не надо» – говорил ему Витя, и поскольку Барсик все не мог угомониться, в комнату кота больше не пускал. Что удивило не только Барсика, но и родителей. «Витя, а ты за что на кота прогневался?» – шутливо спросил папа вечером. «да так…» – промычал Витя. «Я тебе лучше скажу, за что я на тебя прогневалась! – сказала мама папе. – Это каким же надо быть эгоистом, чтобы съесть все яйца из холодильника! Я что теперь должна на завтрак готовить?» «да не ел я их» – искренне возмущался папа. «да, не ел, как же!» «Слушай, дорогая, я же не наезжаю на кое-кого за то, что он выпил потихоньку винишко, которое было припасено к празднику!» «Это кого ты имеешь в виду? – взвилась мама. – Кто это пил винишко?!» «А то ты не знаешь». «Не знаю! Объяснись». В общем, Витя ушел в комнату от греха подальше, проветрил там хорошенько (черт бы побрал Барсика) и сидел тише воды ниже травы.

И вот, наконец, за все усилия его вознаградили. Базилик взошел. Дружно и красиво. Худенькие бледно-зеленые пупырки проклюнулись между кусков скорлупы и сами знаете чего еще. Его новогоднее чудо для мамы. Будет ей сюрприз. Как же радостно и светло стало у Вити на душе.

На календаре было уже двадцать девятое декабря, а ростки едва-едва вытянулись на сантиметр. Но это не главное. Важно, что базилик есть. Чудо свершилось. Мама все равно же будет осчастливлена, а уж вымахать зелень сможет и потом. Может, это ожидание чуда будет для мамы лучше самого чуда…

А тридцать первого декабря случилось страшное. Прямо когда пришло время обмениваться подарками. Витя полез за коробками (на которых он для пущей маминой радости написал фломастером «РОСТКИ МОЕЙ ЛЮБВИ»). Но в одной из них он обнаружил Барсика, а в пасти у кошака был базиличный листочек. Мерзавец все же просочился в комнату и решил пожрать травки. Взвизгнув (отчего кот пулей вылетел из-под кровати), Витя вытащил коробку и констатировал: из двадцати всходов остался один! А во второй коробке ни одного. Кто ж знал, что коты такое едят.

«Витя, иди к нам, – позвала мама, – у нас есть для тебя подарок! Ты же не думал, что все ограничится ботинками?»

Но Витя плакал и не мог остановиться. Когда родители явились к нему в комнату, они застали Витю с какой-то коробкой в руках, вздрагивающего от рыданий.

«Что случилось?» – бросились к нему мама и папа.

«Все пропало. Не будет тебе сюрприза. Я хотел новогоднее чудо… Тебе, мама. А получилось… Вот».

«Что это?» – спросила мама, глядя на коробку с кошачьими экскрементами и кусками яичной скорлупы.

«Это новогоднее чудо. И за лопатку прости».

«„Каберне“? – прочел папа. – Интересненько, интересненько».

«Кажется, я тоже теперь кое-что понимаю…» – начала мама, но папа положил руку ей на плечо.

Родители обменялись очень странным и долгим взглядом.

«Я просто хотел тебя осчастливить, – сказал Витя. – Но у меня было только тридцать пять рублей. Там должны были быть целые заросли базилика, но Барсик… прости».

«„Ростки моей любви“, – прочла мама и вздохнула: – Ну что ты, сыночка. Я счастлива. Я так счастлива».

«И наверное вкусный был базилик, раз кот все съел…» – вставил папа.

В центре новогоднего стола красовался мамин фирменный итальянский салат. В середину она гордо и торжественно водрузила последний выживший базилик – три микролисточка. После боя курантов они разорвали их, и всем досталось по одному.

«Вкусно?» – спросил Витя.

«Я никогда не ела ничего вкуснее» – призналась мама.

«Вот видишь. И всего-то тридцать пять рублей!» – довольно подтвердил Витя, наворачивая салат.

Папа хихикнул. Мама, кажется, собиралась что-то сказать – но промолчала.

P.S. А Барсик с тех пор официально гадит в коробку с надписью «РОСТКИ МОЕЙ ЛЮБВИ», которую перетащили для него в ванную. После того как он ею раз воспользовался, к лотку его больше не тянет.

Соседка тетя Валя принесла два билета в концертный зал.

– Вот, пусть Верочка с Дашей сходят, – предложила она маме. – Очень хорошее новогоднее представление для старших школьников. Билетов не достать. Просто дерутся за них!

Я сразу представила, как щуплая тетя Валя дерется за билеты и лупит конкурентов конторскими счетами. Она в этом концертном зале бухгалтером работает. Представила, и чуть в голос не расхохоталась. Но при тете Вале лучше вести себя тихо, потому что она сразу начинает про отметки расспрашивать, как будто больше поговорить не о чем.

Мама тетю Валю поблагодарила, билеты взяла, а потом стала сомневаться. Дело в том, что на билетах было написано «для лиц старше двенадцати лет».

– Твоей-то есть двенадцать, а нашей нет еще, – сказала мама тете Кате, Дашкиной маме.

– Ну и что? – Тетя Катя пожала плечами. – Дашке двенадцать только неделю назад исполнилось. Зато Вера рослая, на полголовы выше Дашки.

– Мамочка, мне двенадцать совсем скоро, в следующем году, – напомнила я. Уж очень хотелось туда, куда билетов не достать.

– Они девочки разумные. Да и что им там такое особенное показать могут? Обыкновенная новогодняя елка. – Тетя Катя снова подняла плечи и нацелилась на печенюшку в вазочке. Они с мамой на кухне чай пили.

– Ага, разумные! – встряла бабушка. Она вообще считает тетю Катю легкомысленной, говорит, что тетя Катя «склонна к авантюрам». – В каком таком месте они разумные? И кто этих разумных на елку поведет? У вас всех рабочий день, а я не могу, у меня хор.

Наша бабушка поет хором. Громко поет. Даже дома. Блины на кухне печет и выводит: «Сла-а-вься, сла-авься, сла-авься, русский царь!»

– Где она это исполнять собирается? – удивляется папа.

– Это она, должно быть, к твоему юбилею готовится, – хохочет мама.

Тетя Катя запила печенюшку чаем и причмокнула.

– Зачем их вести? Сами дойдут. В школу они ведь сами ходят, а концертный зал еще ближе. Даже дорогу переходить не надо.

С нас с Дашкой взяли слово, что будем умницами, и вручили заветные билеты.

– Верка, там ведь старшие девчонки будут и старшие мальчики, – задумалась Дашка, когда мы в моей комнате вдвоем остались. – Нужно как-то подготовиться, чтобы никто не догадался, что мы меньше их.

– Как подготовиться? – Я ее не совсем поняла.

– Ты видела, как старшие девочки ходят? Они всегда красятся и гламурно одеваются. Вот и нам так надо.

Дашка практичная девочка, вся в тетю Катю. И тоже склонная к авантюрам, как бабушка считает. Дашка плохого не посоветует.

– А чем мы краситься будем? – озадачилась я. – у меня только «Маленькая фея» и аквагрим. Может, аквагримом?

– Нет, аквагрим не считается. Мы возьмем у Наташки, у нее всякой косметики много. Целый ящик в комоде. Она утром в институт уйдет и даже не заметит, что мы немножечко попользовались.

В день представления мы залезли в комод к Наташе, Дашкиной сестре, и провели там тщательный осмотр. Выбрали мы скромно – только тушь для ресниц, румяна, тени, помаду и духи. А потом еще взяли специальный карандашик, которым брови рисуют.

Дашка села у зеркала, взяла в руки карандаш и, высунув от усердия язык, начала краситься.

– Ну как? – спросила она, закончив работу, и повернулась ко мне лицом.

Если честно, то мне не очень понравилось. Брови у Дашки превратились в двух жирных гусениц и вылезли на середину лба, а рот стал таким красным, как будто она людоед и только что пообедала. Да еще эти тени цвета морской волны до самых бровей. Я только фыркнула и глаза закатила.

– Сама вижу, что не очень, – вздохнула Дашка. – Это, наверно, потому, что у Наташки косметика плохая.

– Давай у моей мамы посмотрим, – предложила я, – у мамы косметика прекрасная. Французская, очень дорогая.

Мы пошли ко мне и попробовали накраситься снова. В этот раз получилось намного лучше. Просто замечательно получилось. Мы сразу постарели лет на пять.

Новый образ требовал нового гардероба. Этот новый гардероб мы нашли в мамином гардеробе, то есть в шкафу. Всю мамину одежду перемерили, пока Дашка не выбрала себе бархатную жакетку и кофту с жабо, а я новый мамин жилет из лисы, шляпку с вуалью и розовые перчатки до локтя.

– Сапоги давай Наташкины возьмем, на каблуках. Те, на платформе, которые мне всегда нравились, а? – попросила я.

– Ага. А я надену ее ботинки на шнуровке, – согласилась подруга.

А еще она натянула папины кожаные перчатки без пальцев, в которых автомобиль водить хорошо, и взяла темные очки. Мало ли, вдруг солнце выйдет.

Оделись мы и вышли на улицу. Идем, а люди на нас смотрят, улыбаются и оборачиваются. Так мы всем нравимся. Красавицы, как кинозвезды. Только на каблуках без привычки тяжело и Наташкины сапоги нам велики. Поэтому идем медленно и друг за дружку держимся.

Идем, а недалеко от концертного зала на улице новогоднее представление для малышей дают. Ребятня толпится в первом ряду, недалеко от елки, а их мамы с бабушками в сторонке жмутся. Вдруг дяденька, который представление ведет, как закричит:

– А вот идут Баба-яга с Кикиморой!

И в нашу сторону показывает.

Нам с Дашкой тоже стало интересно поглядеть, мы обернулись, но никого особенного не увидели. Только одну старушку сгорбленную, у которой нос крючком, как у Бабы-яги и волосы из-под платка торчат. А Кикиморы и нет никакой. Мы головами вертим, а мамы с бабушками как давай почему-то смеяться. Одна женщина так хохотала, что даже заплакала. Наверно, мы с Дашкой самое интересное пропустили.

В концертном зале мы пальто сняли и предстали во всей своей красе. Старшеклассницы даже глаза округлили, а взрослые мальчишки принялись друг дружку толкать.

Представление было интересное, и антракт хороший. В фойе на полу лежал длинный ковер, так мы с Дашкой под ручку прогуливались и не переставали улыбаться. Представляли, что мы звезды и по красной ковровой дорожке идем. Правда, старшеклассницы нам один раз пальцем у виска покрутили, но это они от зависти. Потому что их никто на телефон не снимал, а нас много раз, как самых настоящих артисток.

А после представления на сцену вышла женщина в очках и сказала в микрофон:

– Мы вообще-то не просили приходить в карнавальных костюмах, но не можем не отметить такую замечательную инициативу. Давайте все вместе похлопаем девочкам, пришедшим в костюмах лисы Алисы и кота Базилио, и наградим их небольшими призами. И достала две коробки с конфетами.

В зале поднялся шум, аплодисменты. Кое-кто даже засвистел. Вот только девочки в карнавальных костюмах на сцену не вышли. То ли уже ушли домой, то ли просто очень стеснительные оказались. Тогда женщина – не пропадать же конфетам! – не поленилась сама в зрительный зал спуститься и подарить их нам с Дашкой. Конечно, тоже заметила, какие мы красавицы. А мы в разные стороны поворачивались и широко улыбались, как в телевизоре на вручении кинопремий делают.

Пришли мы домой довольные, с конфетами под мышкой. Видим, у подъезда полицейская машина стоит. А в нашей квартире дверь открыта и голоса слышны.

– Я возвращаюсь с хора, а в квартире все вверх дном перевернуто! – Это бабушка то ли плачет, то ли поет. Как в опере. – Вещи из шкафа на кровать вывалены, ковер весь в крови.

– Это, гражданка, не кровь, это всего лишь губная помада, – успокаивает бабушку полицейский в форме.

– У меня новая лисья жилетка пропала и бархатный жакет от костюма, – утирает слезы мама. – И вор зачем-то всю косметику испортил.

– Жилетка, говорите? Какая? Такая, как эта? – строго спрашивает полицейский и на меня показывает.

– Так это она и есть! Гражданочка, вы зачем мою жилетку украли?..

Мама подбегает ко мне вплотную и вдруг замолкает на полуслове. Только воздух ртом ловит, как рыбка делала, которую папа прошлым летом на удочку поймал. Похоже, мама очень сильно была расстроена, раз нас с Дашкой не сразу узнала.

А бабушка как возьмет самую высокую ноту. Все-таки не зря она на хор ходит:

– А-а-оооо-ой!!!

– Что ж, я очень доволен, что все пропажи нашлись, – полицейский даже громко рассмеялся от радости. И добавил, обращаясь к маме: – Дальше, я думаю, вы и сами справитесь.

Ну, дальше было неинтересно. Нечего рассказывать.

А больше нас с Дашкой в том году на елки почему-то не пустили.

Почему, спрашивается?

Перед Новым годом звонит мне Тимур и говорит:

– Ты, Макс, чего на НГ делать будешь?

– В основном салаты жрать, – говорю. – потом подарки получу и спать лягу.

– Телефон новый подарят?

– Ну а что же еще. Старый уже совсем позорный, даже папа с этим согласен… плюс деньги для донатов. И книжку какую-нибудь мама добавит, чтобы потом всем в болталке рассказывать, какой я у нее умный.

– Вот и мне будет телефон, – вздыхает Тим. – Вчера курьер приезжал из интернет-магазина. Это приятно, конечно. Но скучно.

– Очень скучно, – говорю. – Раньше я хотя бы в деда Мороза верил. Ну, в детстве. Помню, ночью все следил, когда же он свой мешок принесет и распакует.

– И что? Видел хоть раз?

– Да ничего не видел. Но при этом подарки все равно как-то под елкой оказывались. И мокрые следы от валенок.

– Да, – говорит Тимур. – В мире много загадок. С другой стороны, вот представь: если в деда Мороза все верят… ну, все дети… он тогда просто обязан возникнуть. Ма-те-ри-а-лизоваться.

Это он интересно придумал, решил я.

– А вот если бы все взрослые в него вдруг поверили, – это я говорю, – какой бы он тогда возник?

– Усталый и унылый, – отвечает Тим. – Он бы от их желаний заболел совсем. Надоест же одни и те же деньги таскать и мерседесы. Да и откуда их брать в таких количествах?

– Из Лапландии.

– Это Санта-Клаус в Лапландии. Наш дед Мороз в Великом Устюге. Там мерседесов не делают.

– Тоже верно, – говорю.

Мы еще немного помолчали.

Вслед за этим мне в голову пришла одна мысль. Довольно смелая. Я вообще-то люблю смелые мысли, но не всегда люблю их вслух высказывать. Но под Новый год, наверно, можно.

– Слушай, Тим, – говорю я. – Go праздновать к нам на дачу. Там никого не будет. И погода хорошая. Плюс-минус два и легкий снегопад.

– Ты знаешь, – Тим отвечает, – я сам хотел что-то подобное предложить. Только у нас дачи нет.

– А наша дача нам от деда досталась. Такой маленький домик, зато с печкой. А уж елок вокруг – полный лес.

– Заманчиво. А ты придумал, что мы родителям скажем?

– Я своим скажу, что к тебе пойду. Ты скажешь, что ко мне. Тогда точно отпустят.

Я еще никогда не фантазировал так нагло. Тим засомневался:

– Думаешь, поверят?

– Так а мы им селфи пришлем. Как бы из дома, на фоне елочки с гирляндами. Мы фоточки заранее сделаем.

– А ведь это верная мысль, – сказал тогда Тимур. – Давно не праздновал Новый год за городом… только очень, очень давно…

Там, где мы раньше жили… но елок там не было.

Он помедлил. И закончил так:

– И друзей тоже.

Как вы уже догадались, вся наша история опять пошла вкривь и вкось. Но иначе и истории никакой не получилось бы. Какой же смысл рассказывать историю, в которой все идет правильно?

В последний день старого года, часов в шесть вечера, мы выгрузились из электрички и стали оглядываться по сторонам. Было уже совсем темно. Где-то рядом со станцией должен был ждать автобус, который развозит дачников по участкам.

То есть это он летом их развозил. А сейчас пропал бесследно. Двое или трое местных жителей спустились с платформы вместе с нами и скоро куда-то убрались – они явно знали дорогу лучше нас.

Фонари почему-то горели только на станции. В лесу вокруг царила непроглядная тьма. Столбы вдоль дороги заиндевели, на проводах нависли тяжелые сосульки. Даже елки обросли льдом и выглядели совсем по-новогоднему. Вдали еле слышно свистнула электричка, а потом стало совсем тихо.

Я включил навигатор в телефоне.

– Тут недалеко, – сказал я. – пара километров, если напрямую. И три, если по шоссе.

– Вообще легкотня, – отозвался Тим. Поскользнулся и чуть не упал.

– Просто мы всегда на машине ездили, – сказал я виновато. – Я пешком ни разу и не ходил.

– Да тут на вездеходе ехать надо, – сказал Тим.

Он был прав. Темная дорога покрылась льдом, и этот лед потихоньку заметало поземкой. Редкие машины осторожно ползли мимо нас и исчезали в снежных облаках, мигая красными фонарями. Это было красиво. Но мы на них не смотрели. Мы скользили и падали.

– Ч-чертов гололед, – бормотал Тимур, цепляясь за мою руку. – Вот никогда не любил фигурное катание. Скажи, Макс, долго нам еще так мучиться?

– Вон там, за лесом, будет супермаркет, – пообещал я. – Там передохнем. Пиццу купим или блинчики. Здесь вообще все можно купить. Можно даже салат взять готовый, как у родителей. Новый год же!

– И шампанское? – предположил Тим. И тут же опять поскользнулся, взмахнул руками и рухнул в сугроб.

На соседнем столбе испуганно каркнула ворона. Тяжело поднялась в воздух и полетела прочь, в темноту.

– Чего сразу так-то, – бормотал Тим, выбираясь из снега. – Я же просто спросил…

Конечно, зловредный магазин не работал. Окна были закрыты ставнями, и даже вывеска не светилась. На двери кто-то прилепил записку:

Тимур нахмурился.

– Света нет, – повторил он. – Наступило царство вечной тьмы.

– Ну блин, – сказал я. – Кто же знал, что так будет.

– Не грусти, партнер, – заявил Тим. – История только начинается.

И ведь не ошибся!

Когда мы наконец добрели до нашего поселка, уже было темно как ночью. Фонари не горели и там. Хорошо еще, что я знал здешние места как свои пять пальцев, и все равно нам пришлось светить телефонами себе под ноги. Иначе можно было запросто свалиться в заснеженную канаву и проскучать там до лета.

Было тихо. Ни машин, ни прохожих. Даже никто ничего не пилил и не стучал молотком, как обычно бывает на летних каникулах. Сонные вороны каркали из темноты: наверно, та, первая, их предупредила. В доме сторожа тускло светилось окно, и было видно, что кто-то ходит там, внутри, за ситцевой занавеской. Остальные домики занесло снегом. Правда, откуда-то издалека тянуло дымом – видимо, там топили баню.

Все же мы были не единственными сумасшедшими, кто забрался в эту глушь под Новый год.

Это я только так подумал. Но промолчал. А вслух сказал как можно бодрее:

– Ничего, сейчас домой придем, тоже печку растопим. Дрова в чулане есть, еще с осени остались. Зажигалку я у отца взял.

Тимур потянул воздух носом.

– Все это удивительно, – сказал он. – дымом пахнет. И темно, как в степи ночью… даже еще темнее. Вот уж не думал, что у вас такие дикие места есть.

– Ничего они не дикие, – возразил я. – Тут люди живут. Обычно в каждом доме музыка играет или телевизор. И интернет быстрый. Просто сегодня все вымерло…

– Возможно… просто мне вдруг показалось… совсем немножко… будто мы куда-то в прошлое попали.

– В какое еще прошлое? – Тут я провалился в снег по колено и тихо выругался. – Здесь все очень настоящее…

– В мое, Макс, прошлое… которое уже прошло.

Я посмотрел на него с удивлением, но он светил фонариком куда-то вниз, и лица не было видно.

– Ладно, – сказал я. – Не грузись. Вот наш дом.

* * *

Даже не буду рассказывать, как мы с десятого раза отворили калитку и как пробирались по колено в снегу к нашему домику. Я уронил телефон, а когда нашел, он взял да и отключился – наверно, от холода. Тем временем Тим забрался на крыльцо и долго дышал в замочную скважину, чтобы ее отогреть.

Ключ кое-как провернулся в замке, и задубевшая дверь открылась. Внутри было темно, холодно и сыро. Я нащупал на стене электрический автомат и попробовал включить свет. Ничего не произошло.

– Понятно, – оценил Тим. – Блэкаут. Приходите завтра, с наступающим!

– Ну что за хрень, – огорчился я. – почему именно сегодня?

Тимур усмехнулся:

– А когда же еще. У старого года сели батарейки. В принципе, это логично…

Тут телефон в его руке прощально пискнул и погас, и стало еще темнее. Только за окном виднелась луна. Она выглядывала из облаков, словно посмеивалась над нами.

– Ну вот, – сказал Тимур. – Теперь даже гамбургеры с доставкой не заказать. Чиллим втемную.

Я вздохнул.

– Можно пойти обратно на станцию, – предложил я. – Электрички допоздна ходят.

– Отступить с позором? Вот уж нет. Решили так решили. Доставай зажигалку, Макс. Будем вашу печку растапливать.

Как вы уже поняли, Тим очень упрямый. Правда, раньше он был упрямый только по мелочам, а не по-серьезке. Должно быть, когда ты становишься взрослее, твое упрямство растет вместе с тобой.

Честно сказать, я снова подумал о том, что мы еще запросто успеем вернуться, каждый к себе домой. А потом вдруг решил, что никогда не скажу это первым. И понял, что Тим тоже никогда не скажет. Получалось, что и думать об этом дальше глупо и бесперспективно.

Я нашел в рюкзаке зажигалку и старые тетрадки для растопки. В одной, как я помнил, были мои школьные сочинения с пятерками, но их было не жалко. Какими же они теперь казались смешными и ненужными! Нам надо было развести огонь, как древним людям. А древние люди никогда не писали сочинений.

Потом мы долго искали в кладовке топор. Этим топором я едва не оттяпал себе палец, когда попытался расщепить пару поленьев. Наверно, я все делал не так, но я учился на ходу. И вот огонь в печке мало-помалу разгорелся.

Мы сидели прямо на полу и смотрели, как весело пляшут языки пламени за открытой дверцей печки. Березовые дровишки лежали наготове, и в комнате понемногу становилось теплее.

– Интересно, сколько еще до Нового года? – спросил Тимур.

– Часа три, наверно, – ответил я.

– Может, два? уже у кого-то в животе бурчит.

Я прислушался:

– Это не в животе. Это во дворе.

И верно. Кто-то прошел в незакрытую калитку и пробирался теперь сквозь снег к нашему дому, по нашим следам, и подсвечивал себе путь ярким фонарем.

Мы замерли на месте.

– Эй, кто живой есть? – раздался с улицы зычный голос. – у вас тут все в порядке?

– Это сторож, – догадался я. – дым из печки унюхал.

Мы отворили дверь, и сторож Сергей Иваныч взобрался по обледенелому крыльцу. Потопал сапогами, отряхнул с куртки снег. Потом поднял свой фонарь повыше:

– Ага, вижу. Свои. Ты младший Белкин. Помню тебя. А этого парня не помню, – ткнул он в Тимура пальцем. – Не хулиган?

– Так, слегка, – признал Тим.

– Так. Слегка. А родители где? Вы одни прибыли, что ли?

– Одни, – сказал я.

– То-то я смотрю, роллс-ройса вашего нигде не видно. Так пешком по темноте и шли?

Я кивнул.

– Вот вы упорные парни. Только может так статься, что зря вы сюда стремились. У нас же тут беда! Техногенная катастрофа! Днем ледяной дождь прошел, вот провода на линии и оборвало. Я лично в аварийку звонил, так они говорят: у нас пять случаев по одному району. Приедем, говорят, когда сможем. А то и в следующем году!

Он усмехнулся. Прошелся по комнате, помахивая своим фонарем, как лазерным мечом.

– Ладно хоть печь сумели растопить, молодчики, – сказал он. – Только вот эту заслонку надо было подальше вы-дви-нуть… – Тут он протянул руку и дернул за какую-то ручку на печном дымоходе. – А то можно и угореть к утру.

– Спасибо, – сказал я.

Он опять направил на меня луч света:

– Или, может, папе с мамой позвонить, пока не поздно? у меня-то телефон еще не сел. Приедут, заберут? А?

– Не надо звонить. Мы справимся.

– На первый раз поверю, – сказал он. – На второй проверю. Пока что не буду вам мешать. А вы – вот что: со двора ни ногой… тут ведь у нас, пока темно, всякая нечисть наружу выползает…

Тут он нахмурил брови, состроил страшную рожу и посветил на свое лицо снизу: как вы понимаете, зрелище было еще то. Если б я его не знал всю жизнь, я бы, наверно, поверил.

– Ну хватит, Сергей Иваныч, – сказал я. – А то я сам всем расскажу, что вы нас пугаете.

– Не умничай, – велел сторож. – Это ведь мне в случае чего за вас отвечать. А не вам за меня.

Пока он так говорил, где-то далеко завыла собака. Да так протяжно и тоскливо, что у нас поневоле мороз пошел по коже.

– Слышите? уже начинается! – объявил Иваныч. – Адские псы выходят на охоту! Сидите тихо, а то плохо будет.

Вышел и захлопнул за собой дверь.

Я, конечно, ему не поверил. Я сразу догадался, что это его же собственный пес Джек устал на цепи сидеть и хозяина зовет. Он всегда так делает, да еще выть норовит пострашнее, чтоб было убедительно.

Только Тим этого не знал. Даже в полутьме было заметно, как он бледнеет.

– У нас тоже так было, – прошептал он, чтоб только я слышал.

– Как было? И где это – у нас?

Тим не сразу ответил. Отошел от огня и присел на наш старый диванчик в углу комнаты. Еще года три назад я очень любил на нем прыгать, пока из него не полезли пружины. Тогда его отвезли на дачу, чтоб не выбрасывать.

Так вот, Тимур сел на этот диван и опустил голову.

– Мы жили в маленьком поселке, – начал он. – Но там было не как здесь. Там была степь, пересохшие реки и соленое озеро. Нормальную воду, чтоб пить, привози ли на грузовике. В такой большой железной цистерне. Папа там работал в полиции, так его все местные «шерифом» называли. Уважали.

Я слушал и удивлялся. Вы не поверите, но мы никогда не говорили с Тимом о тех местах, откуда он приехал. Он не любил вспоминать, а я не докапывался.

– Там зимой тоже было холодно, – продолжал Тим. – Однажды посреди зимы вот так же завыли собаки. Одна за другой. И электричество отключили. Мне было лет пять, так что я не всё помню… это было тоже под Новый год, потому что мама очень огорчилась, что не сможет президента по телевизору посмотреть… а папа сказал, что на телевизор ему наплевать, но он сейчас поедет и лично разберется, что там за бардак в поселке происходит. Сел на свою «ниву» и уехал.

Я слышал, как Тим сопит носом и, кажется, даже скрипит зубами.

– Мы с мамой сидели в темноте, а наш пес, Акбай, все время выл у себя в будке. Теперь я думаю, отец мог бы его взять с собой, и тогда… может быть, тогда с ним ничего не случилось бы…

Тим окончательно умолк.

– Тим, – сказал я. – Это… слушай… может, ты яблоко хочешь? у меня в рюкзаке есть.

Кажется, он даже усмехнулся там, в темноте:

– Все это время у тебя было чего пожрать? Конечно, давай, партнер…

Он вслепую поймал яблоко и с хрустом откусил. Прожевал, глотнул и заговорил снова.

– Мы сидели и ждали чего-то, вот как сейчас. Свет не включался. Телефон не работал. Зато началась метель. Там не бывает ледяного дождя, а вот снежные бураны бывают. Ветер свистел, на улице гремело железо – это с соседского сарая сорвало крышу… а потом мы с мамой услышали, как где-то недалеко стреляют. Я сначала не понял, но мама сразу приказала мне спрятаться подальше… в угол, за печку… и тогда я догадался, что это выстрелы…

Тим снова куснул свое яблоко. Пока он жевал, я прислушался: у нас за окном тоже началось необычное. То есть совсем необычное. Издалека доносились чьи-то крики и как будто даже автоматные очереди, и вороны зловеще каркали, и все это повторяло эхо. Можно было подумать, что соседи смотрят американский боевик. Но тут же я вспомнил, что вокруг никого нет. И что телевизор без электричества не работает. Это был не фильм и кричали по-настоящему.

Тимур тоже услышал эти звуки. Бросил яблоко и сжал кулаки.

– Вот так же… вот так же и тогда было, – кое-как выговорил он. – Макс… ну почему это сегодня? почему это с нами?

Тут и я не выдержал. Я ведь тоже не бесчувственный, хотя мне очень хочется таким казаться.

Я встал. Запер дверь изнутри. Потом подошел к Тимуру и сел рядом. Пружины в диване застонали.

– Все будет хорошо, Тимсон, – сказал я ему. – Слышишь? Скоро все кончится. Вон, даже собака больше не воет.

– Наш Акбай тоже больше не выл. Мама сказала, он убежал… а потом эти… которые пришли… стали поджигать наш дом. И подожгли… я помню, как он горел… пламя поднималось до неба, и искры летели…

Тим смотрел на огонь и весь дрожал, как от холода. Я не знал, чем его успокоить.

– К нам никто не придет, – говорил я. – А хочешь, я сам сейчас к Иванычу схожу? Надо же узнать, что происходит?

– Только не уходи. Нет. Не надо.

Таким я его никогда не видел. Тим сжимал мою руку. Пальцы у него были холодные. Он шмыгнул носом и сказал:

– Я тут умру от страха, если ты уйдешь.

Вы знаете: всегда я считал Тимура Астахова смелым. В сто раз смелее меня. И еще я думал, что с ним я тоже становлюсь смелее, но ему на это все равно, да и мне тоже, потому что мы и так все время вместе. Как вдруг я понял, что я ему тоже нужен.

Это было странное чувство. Но я не знал, что с ним делать. Я достал еще одно яблоко и откусил здоровый кусок.

В ту же секунду в доме загорелся свет.

Я увидел, что у Тима все лицо залито слезами. Я даже не знал, что он умеет беззвучно плакать. Он заметил, что я это заметил, и поскорее вытер лицо рукавом.

– Извини, – сказал он. – Б-больше не повторится. У девчонок это называется «паническая атака». Звучит красиво, да?

Понятия не имею, красиво это или нет. Тим никогда не был похож на девчонку.

Поэтому я не стал отвечать. Просто улыбнулся. Потом подошел к нашему старому телевизору, который громоздился в углу. Включил. На разных каналах шла всякая предновогодняя ерунда. Зато теперь мы знали время: до полуночи оставался всего час.

– Ч-черт, – вспомнил Тим. – Мы же селфи родителям не послали. Надо срочно телефоны зарядить.

Так мы и сделали. Минут через десять мы послали родителям снятые заранее картинки: такие веселые мы на фоне одинаковых елочек. Не знаю, будем ли мы еще когда-нибудь такими веселыми, подумал я вдруг.

Кажется, Тим тоже думал о чем-то таком.

– Макс, – сказал он. – Ты не обращай внимания на то, что я наговорил. Я просто испугался. Этот чертов пес… и выстрелы…

Я приоткрыл окно: на улице больше никто не кричал и не стрелял. Только какой-то небольшой грузовик не особо торопясь проехал мимо нашего забора. Синие фонари на его крыше перемигивались, как новогодняя гирлянда.

– Это аварийщики были, – сказал я. – провода чинили. Они и орали там, и своими инструментами щелкали.

– Какой же я дурак. Правда, Макс?

– Нет, – сказал я.

– Просто тогда… в той истории, что я рассказывал… это были не аварийщики. Это была банда каких-то гадов… они сперва отключили подстанцию, потом ограбили несколько домов, а наш просто подожгли, потому что папа в полиции работал… мы с мамой еле-еле успели выскочить. Потом долго в сарайчике жили.

– Этих гадов поймали?

– Не знаю. Отец не рассказывал. Его тогда сильно ранили, два месяца в больнице лежал. Потом он уволился, и мы уехали. Помню, уже была весна. Весной в степи красиво, всё в цветах, и пахнет так шикарно… здесь такого нет.

– Ты не жалеешь? – спросил я зачем-то. – Ну, не жалеешь о прошлом?

– Я же все забыл. То есть, думал, что забыл. Но теперь… сегодня… уже точно не жалею.

Он не объяснил, почему, но я понял.

Я даже не хотел ничего говорить. Точнее, сказать-то хотел, но не сказал, потому что на крыльце снова послышались тяжелые шаги.

– Хо-хо-хо! – Это сторож Сергей Иваныч изо всех сил изображал Санта-Клауса. Даже натянул красный дедморозовский колпак. – Хо-хо-хо! Тащить подарки нелегко! Ну что, орлы, все тут у вас в порядке? Не перетрухали в темноте сидеть?

– Ни в коем случае, – сказал Тим и на всякий случай вытер нос.

– Вот и славно. А я тут прихватил вам всяких продуктов по случаю. Вместо подарочков! Я ж вижу, вы без ничего приехали… путешественники!

Сказав так, он принялся вынимать из пакета колбасу, сыр, огурцы и даже какую-то бутыль, заткнутую самодельной пробкой.

– Компот из ревеня, – объяснил он. – еще бывшая теща варила. Уфф! Сам я такое не пью, а выливать жалко.

– А шампанское будет? – спросил Тим.

– Я ж говорю – хулиган! – Сторож почему-то даже обрадовался. – да еще, видать, и хитрый. Как ты догадался?

– Просто сегодня весь день такой необычный, – проговорил Тимур. – Ледяной дождь… конец света…

– Погодите, скоро этот день закончится. И год закончится. И все плохое тоже закончится!

А дальше мы с удовольствием грызли колбасу и смотрели телевизор. Когда куранты пробили двенадцать, Сергей Иваныч встряхнул тяжелую зеленую бутылку, и пробка с оглушительным хлопком врезалась в потолок, да так, что соседи могли бы решить, что у нас опять стреляют. И вот пена фонтаном льется на пол, и все это безобразие выглядит очень весело. Празднично.

– С новым годом, с новым счастьем, – провозглашает наш Мороз Иваныч, и мы стучим стаканами, как взрослые. Ревеневый компот мне даже нравится. Да мне вообще уже все нравится.

– Эх, повезло вам в этот раз, парни, – говорит Иваныч. – Вот в следующем году опять женюсь, так уж к вам среди ночи на огонек больше не зайду! даже и не ждите!

– В следующем году мы опять что-нибудь придумаем, – отвечаю я.

Ну а что? Я и сейчас в этом уверен.

Все началось, как обычно. С вселенской катастрофы.

Школу лихорадило в предновогодней суете, и что-нибудь обязательно было не так, как надо. То развешенные в актовом зале гирлянды переставали гореть, то плохо закрепленная в холле елка начинала клевать носом и крениться набок, как не выспавшаяся ученица на первом уроке. А то вдруг исчез костюм Снеговика, а потом появился в раздевалке, но грязный и без носа-морковки. Все куда-то бежали по коридорам, суетились, роняли листы со сценарием новогодней елки, спотыкались о свои и чужие ноги, орали, там где можно было сказать обычным голосом, и шептали, там где требовалось включить громкость на полную мощность.

Но довершением всего оказалась «вот так новость!». Елена Степановна, классный руководитель 5 «Б», вошла в класс с похоронным лицом и с нервным свистом выдохнула:

– Снегурочка заболела.

В классе были только мальчики, девочки в спешке дошивали Снеговика в физкультурной раздевалке.

После слов учительницы повисла такая тишина, что можно было услышать, как кто-то осторожно сглотнул.

– Ну и что мы будем делать?

Елена Степановна грузно опустилась на стул, и ее высокая седая прическа стиля «осиное гнездо» обмякала, как подсдутый шарик.

Все разом пожали плечами и покосились на Деда Мороза. Тот неуклюже встал, наступив на полу красной шубы, спустил жаркую ватную бороду под подбородок и с наслаждением почесался пятерней.

– Я, Ленстепанна, без Снегурки не могу. У меня ж текста ровно половина…

– Петя, да сними ты уже этот костюм! Испачкаешь раньше времени!

Петя легко выпорхнул из шубы и бороды и оказался невысоким мальчуганом с рыжей кудрявой шевелюрой и брызгами веснушек на всей физиономии.

– А давайте другую возьмем! Делов-то! – вступил его друг Серёга, одетый в костюм кого-то промежуточной стадии развития между пиратом Джеком Воробьем и Котом Базилио. – Слов у Снегурочки немного, там больше вертеться у елки надо и хоровод вести. Да любая сыграть может! Костюм-то есть!

Елена Степановна снова тяжело вздохнула, подержалась за сердце – но лишь для яркости эпизода – и кивнула.

– А что нам еще остается, раз Симонова с температурой лежит? Вот тебе, Новиков, – она кивнула «осиным гнездом» на Петю, – как ответственному Деду Морозу я и поручаю выбрать Снегурочку из одноклассниц. Ну, или кого-нибудь из параллельных классов подбери – девочек много. Не подведи, слышишь! И возьми распечатку роли.

Она сунула несколько листков Пете в руки и направилась к двери.

– Я побегу, проверю все остальное. Смотри, Новиков, праздник от тебя зависит. В два часа генеральный прогон. И всё.

«И всё» прозвучало как-то зловеще, и Петя невольно поежился и шмыгнул носом.

– Не дрейфь! – шепнул ему Серёга. – Есть тут одна идейка…

Новость о том, что Маша Симонова «слегла», облетела этажи школы мгновенно. Коридор заполнился счастливыми девочками из 5 «Б», к ним немного погодя присоединились «ашки» и «вэшки». Сама собой вдоль стены вылепилась пестрая девчоночья очередь, шевелящаяся, возбужденно галдящая и постоянно прирастающая все новыми и новыми пятиклассницами. Один конец очереди уходил за коридорный поворот, а начало ее упиралось в классную дверь, на которой мелом было жирно выведено:

Сам класс тоже преобразился: парты были сдвинуты к стенам, а за учительским столом в двух огромных дерматиновых креслах, притащенных из компьютерного класса, восседали Серёга и Петя. Вид у них был вальяжный и скучающий.

– Я… это… еще под Алсу могу спеть… – пискнула встрепанная девчушка и испуганно зыркнула на мальчишек.

– Не надо, достаточно, своообоодна, – нараспев протянул Петя и стрельнул глазами в сторону двери.

Девочка поняла, поспешно кивнула и боком, как крабик, попятилась к двери. Взявшись за дверную ручку, она умоляюще взглянула сначала на Петю, потом на Серёгу.

– Иди, иди, Куваева, в коридоре на подоконнике подожди. Мы сообщим, – махнул ей Серёга, отправляя в рот конфету из блестящей коробки.

– А когда?

– Ну, сама понимаешь, Куваева, конкуренция. Ты вот уже восьмая, а там девчонок, небось, еще полкоридора?

– Да там мелкие одни, из «А», и эти, которые…

– Иди, Куваева!

Куваева перетаптывалась, но не уходила.

– Мне же это… если выберете, костюм подшить надо успеть. Симонова толще меня, и вообще…

Петя с Серёгой не сговариваясь синхронно подались вперед, навалились животами на стол и гаркнули:

– Иди, Куваева!

Девочка испарилась.

– Ну что? – Серёга крутанулся на стуле и положил в рот очередную конфету.

– Да по мне, любая подойдет, – зевнул Петя. – у Снегурки роль малюсенькая, с птичкин нос. Я когда посохом махну, а елка не зажгется… не зажжется, все орать начнут, ее звать. Ну она с третьего ора появится, елка загорится, и зверье хоровод заведет. Тут что, можно вообще ничего не уметь, знай только, когда выйти и когда Белку за лапу взять. Идиотка и та справится. Заканчивать надо, Серый. Да и устал я.

Серёга аж подскочил.

– Ты ничегошеньки не понимаешь! Да для девчонок роль Снегурки самая крутая! Это как победить в конкурсе красоты, что ли. В звезды выбиться, пусть и ненадолго. Не роль, а мечта! Да они в лепешку расшибутся, чтобы заполучить ее!

– А нам-то что с этого?

– Ну, не знаю, как у тебя, а у меня чисто научный интерес! – не унимался Серёга. – Я, может, вырасту и продюсером в шоу-бизнес пойду. Надо ж на ком-то тренироваться! Да и девчонок заодно рассмотрим.

– Зачем это? – прыснул Петя.

– Мало ли. Пригодится. Девчонки – они… как рыбы в круглом аквариуме…

Серёга не успел додумать и выразить гениальную мысль.

– Можно? – робко заглянула в дверь белокурая головка.

– Валяй! – кивнул Петя.

Девочка втекла в дверную щель, прошествовала на середину класса, оттягивая носочек, как на уроке хореографии, и остановилась ровно в центре.

– Нуууу-ууу, – томно протянул Серёга, – чем удивлять будем?

Девочка почему-то хихикнула и вынула из-за спины прозрачный кулек с зефиром. Серёга покосился на коробку конфет на столе и несколько шоколадок на полке стеллажа. «И эта туда же!» – шепнул он Пете.

– Не удивила.

– Я могу станцевать полечку или народное что-нибудь. – девочка гордо задрала носик вверх.

Петя поморщился, но кивнул. Пока девочка, мурлыкая себе под нос мелодию, вытанцовывала на паркете, Петя наклонился к Серёгиному уху:

– Серый, как их выбирать, я никак не пойму. По красоте или по таланту? Они ж все, вроде, ничего.

– Не будь всеядным! – прошипел ему в ответ Серёга. – Надо лучшую выбрать. ЛУЧШУЮ, понимаешь?

Петя пожал плечами и не решился признаться другу, что не понял.

Девочка, между тем, заходила в танце на очередной вираж, сама себя подбадривая задорными «эх-ма!» и «гоп-ля-ля!». Ее золотистый локон пружинил на лбу, и она то и дело выпячивала ковшиком нижнюю губу и пыталась его сдуть.

– Достаточно! – махнул ей Петя. – Свободна.

Девочка и не думала останавливаться. Она продолжала выделывать коленца, больше походившие на мученические конвульсии, и с надеждой косилась на мальчишек.

– Иваненко, ты не слышишь? Хватит! – зашипел Серёга.

– А я еще не закончила! – отдувалась девочка, пытаясь сделать неуклюжий оборот на одной ножке.

Петя обхватил руками голову.

– Держись, Петюнь! – хлопнул его по плечу Серёга. – Надо всех посмотреть. Надо, и всё!

Тут девочка подпрыгнула и с визгом перешла на танец вприсядку.

– Слушай, Иваненко, нам глухие Снегурки даже за зефирную взятку не нужны. – Серёга привстал, чтобы из-за стола видеть хотя бы голову пляшущей.

Девочка, не нарушая ритма одного ей понятного танца, враскоряку заплясала в направлении двери.

– А сколько еще там народу осталось? Много? – удрученно спросил Петя.

– Много, люленьки-люли, – пропела девочка и исчезла за дверью.

– Кастинг – дело долгое! – хохотнул Серёга и подмигнул Пете.

* * *

В коридоре царила суматоха. Очередь змеилась, переливалась блестками, галдела, перетаптывалась в нагнетающемся волнении. Кто-то из девочек приплясывал, репетируя номер, кто-то, закатив глаза, повторял заученное наспех стихотворение.

– Репетируйте-репетируйте, а возьмет он меня, – уверенно ковыряя белой чешкой коридорный линолеум, сказала Даша.

– Кто это он? – переспросили сразу со всех сторон.

– Петька. Я ему нравлюсь. В прошлой четверти на уроках танца он всегда ко мне в пару вставал.

– Ха, – выпалила Ксюша. – Твой Петька там ничего не решает. Серёге сначала надо понравиться.

– Как не решает? – Даша подняла бровь. – Он же Дед Мороз!

– А вот так не решает. Там Серёгино слово последнее, а ты не в его вкусе, я точно знаю.

Ксюша с наслаждением отметила, что Даша сникла.

– Он меня выберет. Точнее, они. Оба, – выдержав паузу, продолжила Ксюша.

– Это еще почему? – К ней обернулись сразу четыре головы в бантах.

– Контрольная на носу по русскому. А я списать дам.

На нее посмотрели, как на диверсанта, но возразить не смогли. Пока очередь шепталась, появилась Ирка. И на голове у нее была снегуркина шапочка, голубая с белой опушкой.

– Где взяла? – зашумели девочки.

– Где взяла, там уже нет, – гордо пропела Ирка. – Расслабьтесь все. Меня выберут.

– Это еще почему? – загудела толпа.

– А у меня дед в цирке вахтером работает! Он этих двух вредин может бесплатно на представление провести!

Все несколько секунд молчали, потом разом выпалили:

– Но это нечестно! Это не по правилам!

– Почему не по правилам? – подняла бровь Ирка. – Все очень даже по правилам. По правилам шоу-бизнеса. Каждый действует, как умеет.

В этот момент дверь отворилась, и в коридор выпорхнула очередная расстроенная конкурсантка. Ее обступили со всех сторон, принялись расспрашивать.

– Сейчас моя очередь. Спорим, я Снегурочкой буду? – шепнула Марьяна подружке Лизе.

Лиза не спорила, но со снисходительным любопытством посмотрела на Марьяну. Уж она-то, Лиза, и учится лучше, и стихи декламирует, как профессиональный чтец. Да и красивее она будет, раз в сто. Так, во всяком случае, казалось Лизе.

– Нет, спорим? – не унималась Марьяна. – На что хочешь!

– Ладно, спорим, – улыбнулась Лиза. – На билеты на каток. На все каникулы!

– Легко! – подмигнула ей Марьяна и под протяжный Петин зов «Слееедующая!» нырнула в класс.

Серёга сидел на подоконнике и болтал ногами, Петя почти полулежал в кресле, всем видом демонстрируя, как он устал от шоу-бизнеса. Марьяна показала Серёге язык и направилась прямиком к Пете. Подошла и что-то тихо шепнула ему на ухо.

Петя сразу выпрямился и недоуменно уставился на Марьяну.

«Угу!» – медленно кивнула она и, нарочито зевнув, направилась к двери.

Петя молчал. Серёга с удивлением смотрел то на друга, то на новую конкурсантку.

– Ну так что? Я иду переодеваться? – равнодушно протянула Марьяна.

Петя сглотнул и молча кивнул. Серёга от такого поворота чуть не упал с подоконника.

Дверь медленно отворилась, и Марьяна гордо выплыла в коридор. В глазах ее плескалось торжество.

– Смешные вы все, просто умора! – кинула она очереди.

Следом за ней высунулась Петькина взъерошенная голова.

– Всё, девчонки! Кастинг закончен.

Коридор зашумел.

– Тихо! – гаркнул Петя. – Сказано, всё, значит – всё! Марьяна будет снегурить!

Девочки разочарованно хмыкнули и разом набрали в легкие воздух, чтобы громко возмутиться, но Петя захлопнул дверь. Очередь зашевелилась, загудела, недоуменно глядя вслед Марьяне, медленно и важно удаляющейся в раздевалку-костюмерную.

* * *

Елка, водруженная на середину сцены, поблескивала мишурой и огромными шарами. Дед Мороз уже проиграл почти всю свою роль и нервно посматривал в сторону кулис. Зрители в третий раз позвали Снегурочку, и с аплодисментами из-за занавеса вышла счастливая наряженная Марьяна. Девчонки в зрительном зале, тихо вздыхая, с завистью оглядывали ее атласную шубку и белую муфточку. Звери на сцене завели хоровод и затянули вымученную и долго репетируемую песенку. Для Деда Мороза это означало десятиминутный перерыв.

За кулисами, сдвинув набок жаркую бороду, Петя жадно пил лимонад.

– Ну скажешь ты или нет? А еще друг называется! – все никак не мог угомониться Серёга. – Что тебе такого Марьянка наговорила, что ты заорал как ненормальный: «Конкурс окончен, конкурс окончен!»

Петя вздохнул, вытер рукавом губы и шепнул Серёге:

– Понимаешь, она сказала, что если я ее не выберу, она всем разболтает мой секрет.

– Какой еще секрет? – оторопел Серёга.

Петя шмыгнул носом.

– Она сказала: «Самый секретный твой секрет». Вот и гадай, что она такого узнала про меня!

Оба несколько секунд молчали в напряженной тишине.

– Слушай, может, она как-то выведала, что ты подделал отметку в дневнике? – подал мысль Серёга.

– Может, – кивнул Петя. – А еще, может, что на контрольной по математике я со шпаргалки списывал.

Опять помолчали.

– Или… – продолжил Серёга, – ей кто-то настучал, что ты притворился больным и прогулял физру?

– Или, – подхватил Петя, – что это я пририсовал усы портрету Маяковского? Тут вариантов много, сам понимаешь, хоть все пальцы загибай!

– Новиков! На сцену! – крикнула внезапно появившаяся Елена Степановна и испарилась так же молниеносно.

С тяжким мученическим вздохом натянув чесучую бороду, поникший Петя поплелся к кулисам.

– Ты это… не кисни! – крикнул ему Серёга. – Черт с ним с кастингом! Ты правильно сделал, что Марьянке роль отдал. А вдруг ей известно все сразу?! И про меня тоже…

Петя благодарно кивнул.

* * *

Когда праздник закончился и за кулисами все актеры снимали костюмы и грим, а из-за толпы из учеников и родителей было не протолкнуться, Лиза прорвалась к Марьяне.

– Ну пожалуйста! Марьяночка! Я тебе билеты на каток не только на каникулы, а на всю зиму обещаю! Ну скажи, как тебе удалось обойти всех?

Марьяна молчала, не спеша выплетая искусственную косу из своих собственных волос.

– Ты же была на кастинге от силы минуту! да меньше! – не унималась Лиза.

Наконец коса была снята, голубая шубка тоже, и Марьяна повернулась к Лизе:

– Все очень-очень просто. Я сказала Новикову, что если он меня в Снегурочки не возьмет, то я всем разболтаю его самый секретный секрет.

– А какой у него самый секретный секрет? – зашептала Лиза.

– Так в том-то все и дело, что никакого секрета я не знаю. Просто эта волшебная фраза у меня еще с детского сада работает. Никогда сбоя не давала!

У Лизы сам собой открылся рот.

* * *

Школа с шумом выдыхала из дверей разгоряченных румяных учеников, их счастливых родителей и не менее радостных и усталых, но довольных учителей. Праздник кончился, все расходились по домам. Марьяна шла по тротуару в сторону своей подворотни, сбивая ногой легкий искрящийся снежный пух, и напевала любимую мелодию. Лиза подскочила сзади, легонько потянула ее за локоть.

– А что если я пойду и расскажу Петьке правду. Он еще не ушел, сидит там с мальчишками.

– Не расскажешь, – уверенно повернула к ней голову Марьяна.

– Это почему же? – сузила глаза Лиза.

Марьяна долго смотрела на нее, потом наклонилась и шепнула ей в самое ухо:

– Потому что тогда я всем расскажу о твоем самом секретном секрете.

И рассмеялась, да так звонко, что вспугнула пичуг с ближайших кустов. Потом поправила шапочку и гордо пошла прочь. Ей вслед несся жалобный Лизин голос:

– Только не это! Марьяночка! Умоляю! Только не самый секретный секрет! Все что угодно для тебя сделаю!

– Я подумаю, – промурлыкала Марьяна и чуть заметно улыбнулась.

В декабре классная училка, Морковка, озаботилась новогодними праздниками и объявила, что для родителей будет поставлен небольшой спектакль. Что ж, очередная неудачная идея!

– Обычно мы ставим что-нибудь из Пушкина или басни Крылова, – сказала она, – но в этот раз я не хочу вас ограничивать. Вы можете сами придумать сценку. Наверняка вы что-нибудь читали. Смотрели кино. Или мультфильмы. Выберите что-нибудь на свой вкус. Кто готов участвовать в постановке – поднимите руки.

Готовность проявила, разумеется, отличница Ивлева с двумя своими подругами – Куравлевой и Пиминовой. Вызвались тройняшки братья Градовы, что не сулило новогоднему празднику ничего хорошего. Света тоже зачем-то подняла руку, хотя и не знала пока, какую сценку будет показывать.

В день прослушивания, когда в актовом зале все должны были представить Морковке свои сценки, к Свете подошла Ивлева и ее подруги. Эти три девочки дружили с первого класса и всегда вместе ходили в туалет. Они бы и сидели вместе, если бы за партой нашлось три места, а так Пиминову отсадили к одному из троих Градовых, который не поместился за партой братьев. Так они и сидели, словно прибитые друг к другу обломки кораблекрушения.

Матери Ивлевой, Куравлевой и Пиминовой тоже дружили и всегда вместе встречали дочерей из школы. И даже их бабушки дружили. И забирали-то их всегда либо только мамы, либо только бабушки, как будто они заранее сговаривались – а может, так и было. Света не представляла, как эти троицы в трех поколениях до сих пор друг другу не надоели.

– Света, не могла бы ты помочь нам в нашей сценке? – попросила всегда вежливая Ивлева.

– А что надо делать?

– Наша сценка называется «Гарем повелителя». Она из сериала «Сердце султана ее сердца тоже плачет». Наши мамы его смотрят. И бабушки. Мы с девочками играем жен султана. Нас зовут Акйылдыз, Бешгюль и Алтынаджак. А тебя мы хотели попросить сыграть роль султана.

Света нахмурилась, чуя подвох.

– Это же самая главная роль, – заметила она. – почему никто из вас не хочет ее играть?

Девочки переглянулись.

– Ну… она мужская, – смущенно произнесла Ивлева. – А мы девочки.

– Я тоже девочка! – возмутилась Света.

– Мальчики все дураки, – вздохнула Ивлева. – Они не смогут сыграть султана. Ты нам поможешь или нет?

Света задумалась.

– А про что сериал?

Ивлева надолго замолчала.

– Про любовь, – ответила она затем.

– А там много нужно учить для роли?

– Нет! Совсем ничего! – обрадовалась Ивлева. – Когда я скажу: «Придет такой день, что тебе придется горько раскаяться в том, что ты сказала» — ты просто встань и выгони всех вон.

Света согласилась. Ее мама не смотрела этот сериал, но султан – это вроде восточного царя, а быть царем наверняка приятно. Да и любовь – неплохая тема.

На следующей перемене к Свете подошли Градовы в компании еще трех пацанов из класса.

– Бегемотина, помоги нам в сценке, у нас игрока не хватает.

Света сегодня была нарасхват.

– Что за сценка? – спросила она со знанием дела. – Супергерои? «Марвел» или «ДиСи»?

Пацаны переглянулись и заржали.

– Птицы против свиней! – провозгласил один из Градовых. – по игре «Энгри бердз».

– Свиньей не буду! – отрезала Света.

– Свиньи у нас есть, – успокоил Градов. – у нас нет домика. Будешь домиком?

– Что за домик? Я не играла в эту игру.

Градовы снова переглянулись.

– Это игра для телефона. Свиньи сидят в домике. По домику из рогатки пуляешь птицами. Он должен развалиться.

– Он – это я? Я должна развалиться?

– Ага.

– А как вы будете по мне пулять?

– Понарошку, конечно! – хором ответили братья.

Прозвучало подозрительно, но Света согласилась. Роль казалась несложной.

Прослушивания проводились в актовом зале после уроков. Ивлева с подругами заготовили реквизит. Во-первых, каждая принесла из дома по большому пупсу – наследнику повелителя. Во-вторых, для султана они припасли вязаную шапку в форме чалмы.

На сцену водрузили стул. Света в чалме уселась на него, надув щеки как можно сильнее, а девочки встали перед ней, поближе к зрителю.

– Сцена «Гарем повелителя»! – объявила Ивлева.

Морковка в первом ряду побледнела.

– Исполняют Катя Ивлева, Наташа Куравлева, Надя Пиминова и Света Ермолаева в роли султана.

Выдержав небольшую паузу, девочки начали.

– Я обещаю тебе, что ты будешь горько сожалеть о том, что сделала, – произнесла Ивлева, злобно сощурив глаза.

Света напряглась. Это та самая фраза, после которой она должна всех выгнать, или еще нет?

– Ты потеряешь все, что имеешь, – ответила Куравлева, так же сощурившись.

– Когда все, что ты любишь, превратится в прах – я буду смотреть и улыбаться, – ощерилась Пиминова.

– Ты сама станешь виновницей всех своих несчастий, – снова зашипела Ивлева. – Своими собственными руками ты разрушишь свое счастье.

– Тебе никогда не заслужить прощение! – Куравлева провела ребром ладони по своей шее. – Ты должна быть благодарна, что сохранила голову на плечах.

– Клянусь жизнью, твое вероломство не останется безнаказанным! – В подтверждение Пиминова потрясла перед лицом подруг своим пупсом.

– Ты вспомнишь о моих словах, когда придешь к бесславному концу, но будет поздно! – Ивлева тюкнула пупса Пиминовой своим пупсом.

– Твоя жизнь и будущее твоих детей в моих руках. – Куравлева сильно сдавила своего пупса, чтоб другие боялись. Пупс запищал. – Я могу положить конец всему одним своим словом.

– Раньше небо упадет на землю и день станет ночью, чем я отступлюсь!

Ивлева перевела дыхание.

– Придет такой день, – процедила она, выпятив нижнюю челюсть, – что тебе придется горько раскаяться в том, что ты сказала.

Вот оно! Фраза.

Света встала со стула и набрала в грудь воздуха.

– ВО-О-О-ОН! – заорала она.

Ивлева, Куравлева и Пиминова вздрогнули от неожиданности, но из образа не вышли. Спиной вперед, беспрерывно кланяясь Свете и не поднимая глаз, они мелкими шажками удалились за кулисы.

Раздались жидкие аплодисменты одноклассников.

– А султан ничего, – донеслось из зала.

В сцене Градовых Свете предстояло играть домик для свиней, который должны разрушить птицы. Быть домиком – значит стоять на месте, широко расставив руки и ноги, и разваливаться, когда по тебе пуляют.

Три пацана, которые были свиньями, надели свинячьи пятачки на резинках и спрятались Свете за спину. Градовы с подозрительными пакетами в руках встали в нескольких метрах.

– Поехали! – скомандовал старший.

Они зачерпнули что-то из пакетов и швырнули в свиней, но те ловко спрятались за Свету.

Это оказалась холодная липкая каша с завтрака.

Каша попала Свете на жилетку, на лицо и на волосы.

Зал взвыл от восторга и взорвался аплодисментами.

– Прекратить немедленно! – завопила Морковка, вскочив со своего места.

– Вам конец, – громко объявила Света и бросилась на обидчиков под одобрительные вопли свиней, но Градовы с веселым смехом скатились со сцены, как большие горошины, и Свете не удалось их поймать.

Пока Морковка ругалась на чем свет стоит, пока ловили Градовых, искали ведро и тряпку, пока Градовы убирали сцену, пока Ивлева, Куравлева и Пиминова водили Свету умываться и чистить одежду в туалет – прошел почти час. Морковка хотела досрочно завершить прослушивание.

– Но я тоже подготовилась, – сказала Света.

На одежде ее красовались большие мокрые пятна, челка тоже была сырая.

– И что это будет, Ермолаева? – огрызнулась Морковка. – Кулачный бой с Рябовым?

– Нет. – Хотя идея про кулачный бой Свете понравилась. – Я написала рассказ. Про приключения. Хочу его прочитать.

Несмотря на все испытания этого дня, Морковке удалось сохранить чувство справедливости. Поэтому, поморщившись, как от зубной боли, она разрешила Свете выступить.

Света вышла на сцену и стала читать.

РАССКАЗ «ТОЛСТОНОГИ»

Основано на реальных событиях

Толстоноги – это большие и сильные люди, как бегемоты. Они живут на другой планете. Не на Земле. Их страна в южном полушарии. Там все наоборот. У них на юге холодно, а на севере тепло.

Страна называется Южная Акирема, как Северная Америка наоборот. Однажды в ту планету попал астероид. Небо закрыло пеплом, и солнца стало не видно. В Южной Акиреме наступила длинная зима и плохие условия жизни. Толстоноги решили отправить одного из своих в теплые края найти им новый дом.

Выбрали толстонога по имени Спартак. Потому что толстоног по имени Спартак не мог иметь жену и детей из-за своего имени. Толстоногу с таким именем ни-кто не подходит в пару. Поэтому Спартак собрал свои вещи и пошел. Мама Спартака дала ему с собой записку про то, что он может сам везде ходить. Если по дороге у него кто-нибудь спросит записку. И он пошел в Северную Акирему, как Южная Америка наоборот.

В Северной Акиреме Спартак устроился на ночлег и развел костер. А ночью к нему из леса приполз живой мертвец. Он был весь сгнивший, вонючий и без ног. Мертвец боялся огня и не мог подползти близко и съесть Спартака. Но Спартак все равно не мог уснуть от страха. Мертвец всю ночь ползал вокруг в кустах и кричал:

– Че ты здесь шаришься, кр-рыса?! Че ты здесь шаришься, кр-рыса?!

И так до самого утра. А утром с первым лучом солнца мертвец уполз назад в свою могилу. А иначе он бы рассыпался от солнца.

Потом Спартак нашел большую черную долину. Там ничего не росло. Вокруг нее были горы и как будто пусто. Но вдруг земля задрожала. Оказалось, это огромная великанша с круглым животом и тощими ногами и ее сын, они жили в горах. Ее сын очень хотел есть, у него были глисты, тоже великаны, по имени цепени. Великанша и ее сын погнались за Спартаком, но он забрался в очень узкую пещеру в одной горе. У великанов туда не пролезали руки.

– Выходи! Мой сын хочет съесть тебя, – сказала великанша.

– Не выйду, – ответил Спартак.

– Стыдно быть таким жадным! – закричала великанша. – Он же младше тебя!

Великанша и ее сын все пытались выковырять Спартака наружу. Но он забился очень глубоко.

– Я не хочу, чтобы меня съели! – закричал Спартак.

Он пополз по пещере от великанов.

– Какой наглый! – закричала великанша. – Хам! Кто вас воспитывает таких бессовестных!

Спартак полз по пещере, пока не вылез с другой стороны. А там был дремучий лес.

В дремучем лесу Спартак попал в плен к трем братьям-паукам. У одного были глаза, но не было волос на ногах. Волосы на ногах у пауков вместо ушей, языка и носа. У другого были волосы на ногах, но не было глаз. А у третьего брата не было ни глаз, ни волос на ногах, но он был самый умный. Все три паука были ядовитые. От их яда начинались судороги, удушье, рвота, высокая температура, сердечный приступ и мозги превращались в кашу. И отваливались пальцы на руках и ногах. Самый умный брат сказал Спартаку:

– Не такой уж ты и толстый, толстоног. Вообще, ты просто очень крупный мальчик. У тебя и рост большой. Но мы с братьями все равно тебя съедим.

Но они не съели Спартака, потому что началась гроза. В пауков ударила молния, и они поджарились. И валялись лапами кверху. Но все вокруг тоже загорелось и начался лесной пожар. Тогда Спартак забрался на одно дерево. Но тут деревья зашевелились и стали разбегаться в разные стороны. Оказалось, что это были ужасные палочники. Такие огромные насекомые, похоже как палка, с длинными кривыми ногами, похоже как деревья. А еще длинными усами и иголками, чтобы не отличить от сучка. Спартак сидел на палочнике верхом. Палочник убегал от пожара и забежал в болото. Там он погасил огонь, но он был раненый и обгоревший. Они со Спартаком жили вместе в болоте. Спартак ел траву в болоте и слизней. А палочник ел разные листики. Спартак лечил палочника и хотел его дрисеровать как лошадь или собаку. И когда палочник поправился, он разрешил Спартаку на нем ездить.

На ужасном палочнике Спартак вернулся домой в Южную Акирему. На него больше никто не напал, потому что палочник был очень ужасный, и все его боялись. Толстоноги пошли со Спартаком и палочником на то болото. Они нашли лес из палочников и стали их дрисеровать. Они на них ездили, и их никто не хотел съесть, потому что все боялись палочников. На болоте условия жизни не очень хорошие, но более хорошие, чем в Южной Акиреме. Но вообще везде условия жизни более хорошие, чем в Южной Акиреме.

Конец.

Света замолчала. В зале повисла небольшая пауза, затем Градовы начали медленно и с чувством аплодировать, а за Градовыми потянулись и все остальные Светины одноклассники, кого еще не забрали родители.

Света покраснела от удовольствия. Зал, конечно, не выл от восторга, как когда Градовы запустили в нее кашей, но с таким номером вообще тягаться невозможно. Одноклассники хлопали, и Света подумала, что обязательно запишет это сегодня в «Мои достижения» в чудо-ежедневнике.

– А в чем мораль твоей истории, Ермолаева? – спросила Морковка, как будто дело было на уроке. Как будто не Света придумала эту историю, а какой-то очередной писатель, и она должна проникнуть в его замысел, а Морковка должна поставить за это оценку.

Света задумалась. Проникнуть в свой собственный замысел оказалось труднее, чем в замысел другого писателя.

– Кто как понял эту историю? – обратилась Морковка к Светиным одноклассникам.

– Зомби боятся огня! – донеслось из зала. – И палочники!

– В Южной Америке плохо!

– Глисты-ы-ы!

– У толстоногов много проблем!

Все высказывались одновременно, поднялся шум. То, что они обсуждали на уроках чтения, не вызывало такого бурного интереса.

– Не дай себя сожрать! – крикнул кто-то из Градовых, и Света подумала, что это очень верно подмечено.

– Может быть, ты имела в виду, что нужно быть самостоятельным, упорным, смелым, внимательным и добрым к окружающей среде? – поинтересовалась Морковка, с трудом перекрывая вопли детей.

Это напоминало мораль «Маленького принца», у которого со Светиной историей, как выяснилось, ничего общего. Но звучало правильно. Недаром Морковка – училка.

– Может быть, – согласилась Света.

На этом прослушивание завершилось. Светины одноклассники заторопились домой – многих уже ждали в вестибюле раздраженные родители, которые были уверены, что их задержат после уроков на час, не больше. А Свету никто не ждал – мама сегодня опять работала допоздна.

Света медленно натягивала ботинки и предвкушала веселые выходные. В воскресенье дядя Стас обещал отвести ее в кино на фильм про охотника на монстров, а потом взять на встречу со своими друзьями в ресторан. В отличие от школы на таких встречах обсуждались серьезные вопросы – политика, завод, развод, ремонт автомобилей, деньги и компьютерные игры. Света внимала разговорам, поглощая огромное количество вкусной еды.

Потом к ней подбежали Градовы. Их отец ушел вперед заводить машину, уверенный, что они идут прямо за ним.

– Приходи к нам на день рождения через неделю, в следующую субботу, – сказал один.

– Хорошо, – кивнула Света.

И добавила, вспомнив их приключения после диспансеризации:

– А мы там ничего не будем жечь?

– Не, папа не разрешит, – поморщились Градовы.

– А что вам подарить?

– Игру для «плейстейшена», – ответили они без запинки. – Где побольше убийств и монстров. И оружия. И тачки можно угонять.

– Это же для тех, кто «восемнадцать плюс», – заметила Света. – Нам пока нельзя тачки угонять.

– Фигня! – отмахнулись Градовы. – Мы играем в GTA. Один раз мама нас застукала в баре. Там тетка голая танцевала. Мы сказали, что не знаем, как сюда попали. И как отсюда выйти. Типа дверь найти не можем. И всё, ничего не было.

– Эй, обезьяны! – крикнул их рассерженный отец из дверей. – Куда вы провалились-то?!

Градовы весело поскакали на его зов, размахивая пакетами со сменкой, а Света перешла от медленного натягивания ботинок к медленному натягиванию куртки.

– Ермолаева.

Внезапно Морковка. Ей-то что?

– Я хотела сказать, что ты написала хороший рассказ, – проговорила Морковка. Выглядела она какой-то смущенной. – Очень современный. И ребятам он понравился. Вызвал бурное обсуждение. Но другим будет обидно, если мы включим тебя в новогоднюю программу, а их нет, понимаешь? Я не про Градовых, я про Катю, Наташу и Надю. А их номер я никак не могу включить.

– Почему?

Морковка ушла от ответа.

– Чтобы никого не обидеть, – произнесла она все так же смущенно, – я подумала, мы поставим для родителей басни Крылова «Ворона и лисица», «Стрекоза и муравей» и «Лебедь, щука и рак». Хорошо?

Света не поняла, зачем Морковка спрашивает, ведь классная руководительница здесь она, но ответила:

– Хорошо.

– Ты хочешь участвовать в постановке? Можешь выбрать любую роль, пока еще все роли свободны.

Учить наизусть басни Крылова Свете совсем не хотелось. Роли тоже не особенно нравились – они эти басни уже проходили.

– Ну ладно, – вздохнула Морковка. – Только не бросай писать рассказы.

Света пожала плечами. С чего бы ей бросать писать рассказы?

– Ты опять одна идешь домой?

– У меня есть записка от мамы, – привычно ответила Света и полезла в рюкзак за запиской.

– Я знаю, знаю… Будь осторожна, пожалуйста.

Света опять пожала плечами. Она всегда осторожна, разве нет? Ну, кроме того случая с Градовыми и костром.

На улице уже стемнело. Мама строго-настрого наказывала в темное время года ездить из школы на трамвае, но у Светы была записка, разрешающая ей все решать самой. Она пошла пешком, воображая себя Спартаком, который держит путь в неизведанные земли.

Когда замученная, еле стоящая на ногах Светина мама вернулась с работы, Света долго рассказывала ей про события сегодняшнего дня – про номер Ивлевой с подругами, про Градовых, вымазавших ее кашей, про Морковку и про рассказ.

– Еще Градовы пригласили меня на день рождения через неделю, – закончила Света.

Мама, до того кивавшая почти безразлично, просияла:

– Так вы друзья? – удивилась она. – Я думала, они хулиганы. Когда вы успели подружиться?

Света пожала плечами. В школе, конечно, пока мама была на работе.

– Опять эти маскарадные костюмы! – простонала мама, опуская телефон.

Я сразу догадалась, что она читает родительский чат и что речь идет о грядущем новогоднем утреннике, и запрыгала от радости.

– Ура-а! Будет маскарад!

– Кошмар, – не разделила моего ликования мама. – Неужели опять, как в прошлом году?..

Не понимаю, что ей в прошлом году не понравилось. По-моему, праздник прошел на ура! В тот раз мы ставили сценки из мифов древней Греции. Я была амазонкой. Мама сшила мне золотистую тунику с орнаментом, по тем временам очень модную, а папа вырезал из картона настоящие древнегреческие щит и меч.

Это оружие стало поистине легендарным: обклеенные фольгой щит и меч сияли как алмазы, напрочь затмевая купленную в магазине пластиковую бутафорию. Все побросали свои жалкие магазинные подделки и начали просить, чтобы я одолжила им для выступления папин хендмейд. В итоге в тот день щит и меч побывали в руках Геракла, Тесея, Одиссея и Ясона, а еще – богинь Афины и Артемиды. Хоть в музей теперь отдавай!

Но мама, когда говорит о прошлогоднем празднике, рассказывает почему-то не о моем триумфе, а совсем скучную историю про то, как она мучилась, пока шила «этот дурацкий костюм» и как не высыпался папа, потому что ночами вырезал и склеивал «эти несчастные картонки». В общем, не рассказ, а тоска зеленая. Непонятно, почему мама об этом все время вспоминает.

А тут папа тоже заглянул в мамин телефон и просиял:

– Так ведь это не тематическое выступление, а обычный утренник. Костюм можно выбрать любой!

Он подошел к шкафу, порылся в нем и выудил оттуда мамину шапку, ярко-красную, как маков цвет. Хоть на елку вешай!

– Алёнка, ну-ка примерь. Будешь у нас сказочной героиней – Красной Шапочкой!

Я нахлобучила «карнавальный костюм», посмотрелась в зеркало и действительно почувствовала себя сказочной героиней. Только не Красной Шапочкой, а Золушкой, которой мачеха и злые сестры не дают нарядиться на бал.

– Не хочу Красной Шапочкой! разве вы не видите, что я – вылитая Эльза из «Холодного сердца»?

– Ну ты подумай, – принялся увещевать папа, – Эльзой наверняка будет каждая вторая, а Красная Шапочка – одна. А еще помнишь, у нее была корзинка с пирожками. Корзинка у нас есть, а пирожки мама испечет. У тебя будет самый вкусный костюм! Деда Мороза со Снегурочкой угостишь.

Мама метнула на папу испепеляющий взгляд, но было поздно: я подумала и согласилась. Представляю, как Дед Мороз обрадуется! Всегда только он детям подарки дарит, а тут я ему подарю. А то все взяли моду – стишки ему читают. Как любит говорить папа, одной духовной пищей сыт не будешь.

И вот наступил долгожданный день. Я гордо водрузила на голову шапку, подхватила корзинку с пирожками, которые испекла мама, и отправилась в школу. Свежеиспеченные пирожки пахли просто одуряюще! Очень хотелось попробовать хотя бы один, но я мужественно держалась. Не лопать же собственный маскарадный костюм! Нет уж, он должен продержаться до конца утренника. А потом я торжественно вручу всю корзину Деду Морозу.

У входа в класс мне встретилась Олька Воронцова в красивом желтом платье.

– Ты кто? – поинтересовалась я.

Она недоуменно на меня уставилась.

– Как – кто? Это же я, Оля…

– Да нет, я имею в виду костюм!

– А-а, – сообразила Олька и гордо приосанилась: – Я – золотая рыбка!

Ну ничего себе – рыбка! А где плавники? Где жабры? И, в конце концов, где хвост? Как говорил Станиславский – не верю!

– А я…

– А ты – Красная Шапочка! – перебила догадливая Оля. – С чем пирожки?

И потянула загребущие руки к корзинке!

Я торопливо обхватила корзину и, отвернувшись, наклонилась, загораживая собой пирожки.

– Не трогай! Рыбки пирожков не едят!

– Жадина! – надулась Олька и посторонилась, пропуская меня в класс.

Я вошла и залюбовалась произошедшей в нем переменой. По потолку и стенам были развешаны блестящие гирлянды и бумажные снежинки, у дальней стены сверкала огоньками нарядная елка, а из музыкальных колонок доносилось праздничное «Когда приходит год молодой».

Пока я, потеряв бдительность, глазела по сторонам, меня окружили мальчишки с разномастным оружием.

– Ух ты, пирожки! Дай попробовать! – загалдели они, потрясая мечами, шпагами и пистолетами. Вылитые пираты!

– Отстаньте! Вы меня без половины костюма оставите, разбойники! – отбивалась я.

– Мы не разбойники! – оскорбился Лёшка Зайцев. – Мы – д’Артаньян, ковбой, рыцарь и черепашки-ниндзя!

– Тем более! придет Дед Мороз, спросит: «А где, девочка, твой костюм?» Что я ему скажу? – «Нету – съели»?!

Мальчики насупились, но отошли. А я двинулась к елке – полюбоваться на нее вблизи. И пока я туда шла, все – абсолютно все! – покушались на мой «вкусный костюм». Даже наш учитель информатики Виталий Львович, который настраивал звук на колонках, увидев корзину, немедленно ухватил пирожок.

– Ой, какой аппетитный! Алёна, ты сама пекла?

– Не ешьте!!! – гаркнула я. Виталий Львович вздрогнул и выронил пирожок обратно в корзину. – Это для Деда Мороза!

– Что ж ты так кричишь… – Информатик нервно вытер руку отклеившейся от стены бумажной снежинкой и продолжил возиться с колонкой.

А я подошла к елке, рядом с которой столпились одноклассницы, и начала как бы заново с ними знакомиться.

– Я принцесса, – гордо объявила Лиза в пышном розовом наряде.

– А я фея Динь-Динь, – сообщила Соня в зеленом платьице с крылышками за спиной.

– А ты, видимо, невеста? – спросила я Дашу, обряженную в длинное белое платье.

– Сама ты невеста! Я Снежная королева! Ты что, не узнала? – обиделась Дашка.

Как будто я каждый день только и делаю, что общаюсь со Снежными королевами!

Зато меня все узнавали безошибочно – по шапке. Наверное, это и называется «шапочное знакомство».

В это время в класс вошла Ирина Николаевна и похлопала в ладоши, привлекая всеобщее внимание.

– Ребята! А где же наш Дед Мороз? Давайте его позовем!

Все оживились и хором заорали:

– Де-душ-ка Мо-роз! Де-душ-ка Мо-роз!

Когда мы крикнули в третий раз, дверь отворилась, и вошел… думаете, Дед Мороз? А вот и нет! Какой-то мутный тип с хвостом и острыми ушами. И сразу подскочил к нам.

Мы шарахнулись в сторону.

– Ну что, дети, вы меня узнали? Кто я?

Я внимательно на него уставилась. Уши торчком… длинный вытянутый нос… весь мохнатый, зубастый, шерсть сероватая от пыли, сзади полощется меховой хвост. Да это же…

– Серый волк! – определила я, машинально сжав покрепче корзину.

Тип с хвостом повернулся в мою сторону и бросил подозрительно заинтересованный взгляд на пирожки.

– Нет, Красная Шапочка, – возразил он и гордо представился: – Я – Гринч, похититель Рождества!

Ага, ври больше! А то я не помню, что Гринч – зеленого цвета и хвоста у него никакого нет. Может, Красная Шапочка из сказки и не в состоянии отличить волка от бабушки, но я-то вижу!

– Я украл ваших Деда Мороза и Снегурочку! – провозгласил самозваный Серый Гринч и снова покосился на пирожки. – Хотите их вернуть?

– Да-а! – единодушно грянули ребята.

– Тогда сейчас я буду проводить испытания. Если пройдете – так уж и быть, выпущу Деда Мороза со Снегурочкой. Начнем с танцевального конкурса… Красная Шапочка, отдай корзинку, она тебе будет мешать.

Тут я почувствовала себя настоящей Красной Шапочкой, у которой Серый Волк хочет выцыганить самое дорогое: пирожки. Теперь понятно, чего к ней волк в сказке прицепился – на угощение позарился!

– Не отдам, – заупрямилась я. – Это подарок Деду Морозу!

– Ну, поставь ее пока куда-нибудь, – принялся уговаривать хитрый Гринч. – Ничего с твоей корзинкой не случится. Мы сейчас конкурсы проводить будем, там надо танцевать, мячик ловить, в ладоши хлопать… А разве с корзинкой похлопаешь?

Ага, умный какой! Я положу, отвернусь на секундочку, а он – цап! Сначала Деда Мороза украл, потом Снегурочку прихватил, а теперь на пирожки нацелился.

– Не положу, – уперлась я.

Серый Гринч вздохнул и сделал вид, что пошел на попятный.

– Ну не хочешь – как хочешь.

И начал проводить свои конкурсы.

Я в его капитуляцию до конца не поверила. Может, он нарочно делает вид, что ему не до пирожков. Бдительность усыпляет. Нет уж, лучше перестраховаться!

Поэтому все конкурсы я проходила, не выпуская корзинки из рук. И танцевала с ней, и мяч ловила, и даже участвовала в эстафете. Мы с ней как будто срослись! Конечно, корзина мешала. Еще и мамина шапка все время норовила съехать на глаза, и приходилось ее постоянно придерживать. Ирина Николаевна наблюдала-наблюдала за моими мучениями, а потом раз! – как сдернет ее с моей головы!

– Алёна, тебе же неудобно. Давай шапку пока отложим. Поиграешь спокойно…

Без шапки я ощутила себя почти голой. Ну Ирина Николаевна! Как она не понимает? При чем тут – удобно-неудобно? Какая же я Красная Шапочка без красной шапочки?

В общем, пришлось забирать шапку обратно и одной рукой снова напяливать на голову. Выпустить корзину я так и не решилась. А тут еще золотая рыбка Оля рядом нарезает круги, как настоящая акула, и бубнит:

– Ну Алёна, дай пирожок! Ну не жадничай, дай!

Никогда не видела таких болтливых рыб!

В общем, я совсем умаялась. Знал бы Дед Мороз, на какие жертвы я ради него иду, он бы мне не один, а два подарка вручил. Да что там два, все десять!

Наконец после нескольких конкурсов мы общими усилиями выручили из плена Снегурочку. После этого дело пошло веселее. Снегурочка во всем нам помогала. Водила с нами хоровод, сочиняла забавные стишки, танцевала и пела песенки.

Все так увлеклись, что не заметили, как хвостатый Гринч под шумок улизнул из класса. Признаюсь, я бы тоже не обратила на это внимания, если бы с меня таки не свалилась шапка.

Я наклонилась, чтобы ее поднять, и тут прямо перед моими глазами проплыл потрепанный хвост: Серый Гринч осторожно выбирался в коридор.

Заподозрив неладное, я прокралась к выходу из класса, заглянула за дверь, да так и остолбенела! Хвостато-ушастый костюм валялся на полу, а Гринч торопливо облачался в шубу Деда Мороза! Искусственные усы и борода на резинке скрывали пол-лица, другую половину «занавесила» меховая шапка. Еще пара секунд – и передо мной стоял самый натуральный Дед Мороз! если бы я своими глазами не видела перевоплощения Гринча в дедушку, то никогда бы не догадалась о подлоге.

А в это время Снегурочка воскликнула:

– Ура, ребята! Мы спасли Деда Мороза! Давайте его позовем.

И все принялись вопить как ненормальные:

– Де-душ-ка Мо-роз! Де-душ-ка Мо-роз!

Я еле успела отскочить от двери. В следующую секунду в класс шагнул… кто бы вы думали? Ну конечно, снова этот Серый Гринч! Только теперь он был в облике Деда Мороза, и, разумеется, никто его не узнал.

– Здравствуйте, дети! – прогудел самозванец не своим, а совершенно дедморозовским басом и направился прямиком ко мне. – С наступающим Новым годом, внученька! Ух ты, какие у тебя аппетитные пирожки! – И хищно уставился на корзинку.

Тут я снова почувствовала себя сказочной Красной Шапочкой, которой бессовестно подменили бабушку… Точнее, дедушку. Ну Гринч, ну хитрец! Специально прикинулся Дедом Морозом, чтобы я ему добровольно пирожки отдала. Но меня не проведешь!

Я спрятала корзинку за спину.

– Дедушка, а почему у тебя такая большая борода?

Переодетый Гринч на секунду запнулся, но быстро нашелся с ответом:

– Просто я давно не брился!

– А может, чтобы тебя не узнали? – напирала я. – Неужели никто не видит? Дед Мороз ненастоящий!

– Почему это я ненастоящий? – принялся отнекиваться этот хитрюга. – Очень даже настоящий! Вот и Снегурочка подтвердит.

– Ну конечно, настоящий, – закивала наивная Снегурочка.

В это время Лёшка-д’Артаньян с боевым кличем «Один за всех и все за одного!» как подскочит к Деду Морозу! Да как шарахнет шпагой по бороде! Никто даже опомниться не успел. Пенопластовое лезвие запуталось в клочковатой вате. Резинка лопнула, и борода слетела.

– Видите, кто это! – победно завопила я.

И все действительно увидели, что это – наш информатик Виталий Львович.

Учитель вытаращил глаза и схватился за подбородок. Наверное, он без бороды чувствовал себя еще хуже, чем я – без красной шапочки. Секунду мы остолбенело смотрели друг на друга.

– Я же говорила, что надо пригласить профессиональных актеров, а не заниматься самодеятельностью, – прозвучал в тишине голос Снегурочки.

– Танцевальная пауза! – Ирина Николаевна поспешно крутанула колесико на колонке. От громогласного «Кабы не было зимы» сотряслись стены. – Танцуют все! – перекрикивая музыку, скомандовала учительница и, выбежав на середину класса, первая пустилась в пляс.

Всеобщее внимание переключилось на нее, а Виталий Львович-Серый Гринч, подхватив бороду, сбежал из класса.

Несколько минут спустя он, приладив бороду на место, вернулся и как ни в чем не бывало принялся всем раздавать подарки: наборы конфет в разноцветных обертках. Никто больше не возмущался, что он не настоящий. Все-таки когда дедушкой наряжается какой-то подозрительный Серый Гринч – это одно, а когда наш Виталий Львович – совсем другое. И вообще, кто раздает подарки – тот и Дед Мороз!

После этого официальная, «маскарадная», часть праздника была завершена, и все уселись пить чай. Мой «вкусный костюм» пользовался бешеной популярностью. Дед Мороз Виталий Львович уплетал пирожки за обе щеки. Да и вообще на них налегли все: и д’Артаньян с Бэтменом, и Золотая рыбка с феей Динь-Динь, и Снегурочка с Ириной Николаевной, и черепашки-ниндзя в полном составе… В общем, как видите, у меня снова оказался самый лучший костюм. Это уже становится традицией!

Мы с мамой обожаем рассказывать о новогоднем маскараде. Только мама почему-то концентрируется на самом скучном: как она весь день месила тесто и готовила начинку, а потом полночи выпекала пирожки. А о главном упоминает в двух словах.

Еще мама говорит, что на следующий год она сама выберет для меня костюм. Но я уже решила, что буду доброй волшебницей и стану всем делать подарки: золотой рыбке – плавники и хвост, фее Динь-Динь – красивые большие крылья, д’Артаньяну – блестящую шпагу, ковбою – коня, а Виталию Львовичу – много-много пирожков. Только надо об этом заранее сказать родителям, чтобы они все вовремя приготовили и донесли до школы!