Осенний дождь стучит по спине, по плечам, и вода проникает сквозь плащ, выстуживая до костей. Серое небо над головой кажется бесконечным, словно оно наполняет все пространство вокруг. Вода стекает по лицу, смешиваясь с потом от усталости.

Деревья склоняются под тяжестью дождевых капель, словно они тоже испытывают усталость от этого бесконечного осеннего ненастья.

Солдаты молча продолжают свой путь, шаг за шагом, вперед через грязь и лужи. Холод пронизывает до самых костей, но нет возможности остановиться и погреться.

Дожди были проблемой, но не самой большой в копилке проблем.

Приведя окрестные земли к присяге автократору, войско стремилось забрать как можно больше земель из рук сарацин, несмотря на то, что холода уже были на пороге этого когда-то благословенного Богом края.

Все уже давно устали, хотели на зимние квартиры, но приказ есть приказ.

На зиму встали у Никополя, последней крепости, овладеть которой удалось в этой кампании. Но опять же, не силой солдат, а путём переговоров — договорившись выпустить сарацинский гарнизон с личным оружием в целости и сохранности, но при условии, что они оставят орудия и припасы, которых оказалось не так много, как расчитывали военачальники объединенной союзной армии (поэтому наверное гарнизон и сдался — знали, собаки, что не смогут выдержать осаду и воспользовались ситуацией. Так это или нет — остается только догадываться). Дальше пройти не успели.

Требовалось укрепить линии снабжения через Гемы, уничтожить банды зейбеков, набрать и обучить пополнение среди новых территорий, доставить припасы с запада. А это было сделать непросто — начинался штормовой сезон, а кораблям купцов приходилось собираться в караваны до Константинополя, чтобы их не перехватили магрибско/берберские, анатолийско/левантийские и прочие пираты.

Городок не мог вместить, естественно, всю объединенную армию. На зиму людей разослали по всей подконтрольной округе, малым городам и поселениям. Многие офицеры зимовали вдали от своих людей, и это считалось нормальным. Зимой никто никогда не воевал. Даже исмаилиты с их странными обычаями и законами всегда пережидали ненастья поздней осени-зимы-весны в тепле.

Солдат по традиции постарались распустить кого только можно, чтобы с началом весны вновь собрать, и таким образом уменьшить нагрузку на казну, сэкономить на продовольствии.

В присоединённых в ходе освобождения от сарацинской власти придунавских городках было мало места, там были большие проблемы с едой, с топливом. Многие крестьяне разбежались, другие были разорены, третьи убиты, четвёртые угнаны валахами или юрюками.

Теодор ещё мог найти себе жильё, то вот уже с группой друзей и войнуков это было сделать оказалось не под силу. К тому же цены на всё стремительно подскочили, особенно на провизию. Распустив солдат по округе, их прекратили централизованно снабжать, кроме тех частей, что остались стоять в освобожденных населённых/захваченных пунктах гарнизонами.

Лемк с друзьями, а также первоначально только часть войнуков тоже задумались о том, где провести зиму. Указаний насчёт их Лемку не пришло и он опасался того, что если некоторых из них отпустить на зиму, то весной их уже обратно в войске не найдётся, а где-то прибавится разбойников. При этом Теодор понимал, что если они всё же решатся уйти, то помешать им будет совсем непросто. Среди болгар шли споры и в итоге группа тех, кто выступал за зимовку вместе с ромеями победила.

Лемк был этому рад, и как протодекарх и как человек, которому с проверенными в похоже людьми было гораздо безопаснее себя чувствовать на самой границе с опасными соседями. Мардаит привёл ещё пару человек, с которыми сдружился в своём подразделении. Да Евхит поручился за молодого набожного паренька. Никто не возражал.

Всего набралось в группе двадцать семь человек, из которых чуть больше половины — болгары.

После недолгого совещания было принято совместное решение прихватить все пожитки (коих уже набралось на несколько полных телег), трофейных лошадок и двинуться вверх по течению Дуная/Данубы.

Можно было бы также добраться до родных мест наших войнуков, но это было довольно далеко, куда савойско-ромейско-имперско-испанское войско еще не добралось.

Пройдя несколько приречных болгарских селений, нашли удобное место в нескольких километрах выше по течению от впадения реки Осьмы в Данубу, (что недалеко от Никополя) расположившись чуть дальше берега, на высоком лесистом склоне, где нашли большой полусоженный деревянный сруб, чье основание было углублено в землю. Никаких вещей прежних хозяев не сохранилось, и мы так и не узнали кто здесь жил прежде и что с ними стало.

Лес и река, как источники пищи и воды, удобное место для возможной обороны, близость Никополя как места куда можно было относительно просто добраться за новостями, уйти под защиту. Всё это показалось группе достаточным основанием для того, чтобы обосноваться именно там.

Расположились по-простому и не откладывая взялись за работу.

Поставили первым делом навесы, заготовили дрова, и уже потом взялись за самую простую избу (только одну и на всех).

Пот поднимался над разогретым телами в исподних рубахах. Работали все, так как сидеть было хуже — сырость и мороз изгоняли благостное тепло и человек мучился не в пример сильнее.

Часть обгоревших брёвен разобрали на дрова, часть зачистили и вновь пустили в дело. Застучали топоры, и близлежащие деревья были срублены под корень.

Навалили лес, ошкурили и так как не было времени на сушку, сразу пустили его в дело. Крышу делал без скоб и шипов, насыпав на один накат брёвен крыши слой земли. Щели и стыки проконопатили мхом.

Соорудили лежаки и из камней сложили очаг.

Удобства были минимальные. Главное, что ставили перед собой — это чтобы можно было вместе поместиться под крышей и было сухо, тепло. Всех коней разместили вместе с собой, но уже вскоре их пришлось отдать их в охраняемый табун под селение Драгаш, где был организован выпас коней из армейской конницы. Всё из-за того что ни сена, ни овса мы в округе так и не нашли.

Уже через пару недель сруб стал напоминать не просто укреплённое помещение, общими усилиями довели её до состояния небольшой крепостицы на небольшом холме. Несколько десятков человек — не шутки. Делали её похожей на оную несколько бойниц/амбразур/оконц. Правда до времени занавешенные и заткнутые шкурами.

С собой взяли несколько мешков муки, сухофруктов, пару мешков знаменитого козьего сыра, несколько больших кусков твердого как дерево прокопченного мяса, пару мешков бобов и фасоли, несколько связок луканок и суджуков — местных колбас, да мешок соли: всё что удалось выменять/и закупить, собрав со всех серебра. Местные акче принимались плохо, серебра там оставалось немного, и их брали чуть выше цены медных монет, отчего за еду ушла значительная сумма более чем в 1500 акче. Правда разделённая на всех, эта сумма казалась не такой страшной, однако и еды на пару десятков молодых здоровых мужчин в телеге было лишь на недолгое время. Впрочем, на первое время должно было хватить.

Ромеи, как типичные горожане, были совершенно не охотники, но среди болгар нашлись знатоки и силки поставить, и указать на звериные следы — места были богаты на дичь и мелкие зверьё, не то что косулину или редкого оленя подстрелить. Ловили рыбу, удалось собрать и ягод перед наступившими вскоре заморозками.

Вечерами беседовали о старых временах, чистили оружие, ремонтировали подранную о кусты одежду.

Отличное место, при этом и у него был существенный минус в виде отсутствия новостей. Лишь изредка кидался жребий и уже десяток счастливчиков, по морозцу выбирались в городишко поискать провизию да узнать новости. Ромеям очень не хватало информации, которая раньше, они не замечали как, в большом городе окружала их.

Иногда, впрочем, появлялись гости — курьеры, охотники из местных или таких же зимующих где-то в окрестных селениях солдат. Их усаживали за стол, кормили теми скудными припасами, что были, а сами жадно слушали свежие новости, не слишком, впрочем, обнадеживающего свойства.

Сына Савойского герцога так и не обменяли, сарацины слишком упорствовали.

Слухи о том, что Франция действительно объявит войну западному императору, находили всё больше подтверждений. Речь шла только о сроках и все соглашались, что это дело будет сделано как только просохнут дороги.

Доходили и слухи от местных жителей о поведении союзных, да и ромейских войск на подконтрольных территориях. И поведение то было не самым подобающим. К новым подданным все относились как к завоеванному населению, а их имущество считали своим. Это не добавляло любви к империи.

При дворе императора вовсю шли интриги за новые должности и земли, которые щедро раздавались всем тем, чьи отдаленные предки имели хоть частичку прав на них.

Иноземные купцы везли всё новые товары, на забывая добавлять проценты к долгу государству.

Когда задули бореи и снег вовсю заваливал их жилище — сидели в доме.

Дела, конечно, тоже никуда не девались: разгрести снег, сходить за дровами, распилить их и нарубить, выложить в сушилку, поставить и проверить силки, проверить прорубь, принести воды, наварить еды, накормить-напоить-выгулять и вычистить коней (пока не увели в табун). Все это было и то не всегда — трудились по дежурствам, а отдыхающие резались в кости, рассказывали истории, но даже они со временем подошли к концу и длинные вечера проходили при лучине постепенно превращались в невыносимые, всё просто ложились спать, и мы всё больше походили на медведей — заросшие, небритые, в изношенной и засаленной одежде мы походили скорее на разбойников, чем на гордых солдат Империи. Даже болгары, вечно ленивые и сонные, уже дурели и пухли от сна.

Теодор тоже выспался, казалось, уже впрок. Если бы ему когда-нибудь сказали о том, что он устанет спать, то молодой парень посчитал бы это хорошей шуткой.

Изредка удавалось подстрелить животное, что неосторожно выбиралось к нам. Хотя со временем и они перестали выходить — уж больно много следов мы оставляли, много чуждых запахов пропитало всю округу.

Конечно, все искали новых развлечений. И однажды, услышав за стенами звонкий смех Корста и Арнауда, все сидевшие внутри выбежали посмотреть — что же творится снаружи.

Во дворе два взрослых мужчины кидались в друг друга снежками. Хотя, если посмотреть внимательнее — им едва исполнилось двадцать лет или вроде того.

— Обалдуи! — высказал всеобщее мнение Бойчо, смахнул с оглобли телеги мягкий снег, сжал и неожиданно метнул его в Корста, попав тому точно в лоб.

От всеобщего хохота, казалось, осыпался снег с ближайшего участка леса.

Обидевшись, Корст метнул снежок в Бойчо, но тот увернулся и снежок попал в Месала. Мардаит же «обиделся» за друга, взревел как олень в период гона и серией снежков атаковал болгарина. А за того тут же вступились другие болгары.

Постепенно битва все разрасталась, к ней присоединились абсолютно все.

Через какое-то время разделились на две группы, налепили снежки про запас и устроили практически военные действия по всем правилам, переходя в ближние атаки, в борьбу.

В снежки играли со всей мочи, не жалея ни себя, ни «противника» поэтому не обошлось без фингалов, разбитых носов и губ. Снежки ведь бывают разной плотности, да.

Всем так понравилось, что решили почаще выбираться на улицу и заниматься чем-то помимо хозяйственных дел.

Сказали — сделали.

Уплотнили площадку у сруба, и как-то оно постепенно пошло: кто-то боролся на снегу.

Изредка палили из аркебуз и мушкетов, однако совсем редко: порох берегли, хоть новый и выдали в один из выходов в Никополь — вместо провизии. Как сказал кентарх:

— Есть ружья и порох — и еду найдете.

Когда боролись — ромеи показывали грязные уличные уловки болгарам, а те показывали как традиционно борются в горных селениях.

Теодор показывал чему его успели научить со скьявоной, но это мало кому подходило. У всех было разное оружие, преобладали ятаганы и сабли, и приёмы боя скьявоны им не подходили.

Из самых трудных и жёстких игр устраивали поединки на палках. Одев всю одежду, молотили друг друга жердями или молодыми деревцами. Сдерживая силу, конечно же. Однако и так попадало всем весьма сильно.

Но всё время так продолжаться не могло, и эти тренировки тоже со временем потеряли первоначальную яркость впечатлений, став обыденностью.

Вечерами только успевал менять лучины, пытаясь на немного продлить световой день. Сон, ремонт одежды, кости…

Периодически кто-то на что-нибудь жаловался в темноте. Например:

— … Кто-то помнит еще времена, когда в битвах использовали почти только мечи и копья, да и стрелы. Ружей было так мало, что их и не предполагали во что чудовищное они превратятся. Доспехи были защитой, а теперь появилось это огнестрельное дьявольское оружие, от которого даже доспехи не спасают! Как нам теперь защищаться? Не знаю, какие будут битвы в будущем, но одно точно — огнестрельное оружие делает нас, солдат, беспомощными. А со временем его становится всё больше. Ружья становятся дальнобойней, мощнее. А пушек видели сколько сейчас? А размеры? Это же просто ожившие чудовища из сказок!

Они уничтожают все на своем пути… Да мы стали бессильными перед ними. Я слышал, помню, как раньше сражались — с честным мечом в руках и доспехами на теле. Теперь же все изменилось…

Возможно, это просто природный ход вещей, и мы должны принять его как данность. Но я все же не могу не жаловаться на то, что огнестрельное оружие делает нас, солдат, беспомощными. Мы потеряли свою защиту, потеряли уверенность в свои силы. Любой молокосос способен теперь убить с единого выстрела уважаемого человека даже в очень хорошей защите…

А ведь помимо скуки им всем угржал, да уже слегка и терзал голод. Поэтому совсем неудивительно, что со временем стала появляться новая тема для разговора.

— Сейчас бы барашка зажарить, да с вином…

— Да-а-а… Я бы даже доверил приготовить его…

— Ой-ой, кто бы говорил! Сам будешь готовить!

— О, смотрите, парень осмелел!

— Высокочтимые воины и все остальные… Ладно-ладно, все великие и непобедимые, собравшиеся ныне здесь… А почему бы нам не сходить за барашком?

— У местных вряд ли что-то осталось.

— А кто говорит о местных? Есть ещё одни «местные», у которых точно есть мяса вволю.

Все смотрели с интересом.

— Савойя?

— Да тьфу на тебя! Это же союзники, да и много их… Нет, я о юрюках и прочих сарацинах.

— Тебя что, тоже как императора… — оглянулся вокруг, нет ли кого — с колонны на площадь головой уронили? Где те юрюки?

— Известно где. Дальше по Дунаю.

— По Данубе!

— Эй, иди к чёрту со своими придирками. Главное ты понял о чем я. Понял ведь? Вот!

— В общем… Надо ловить момент пока зима немного успокоилась и холод сильный не пришёл.

— Согласен — мы в войско сиднем сидеть пришли или всё же заботиться о будущем?

— В армию.

— Эй, иди к чёрту!

— Не поминай…!

— Запрись в монастыре!

— Тебя не спросил! — спала привычное благодушие с Евхита.

— А надо было б…

— Тихо! Мы тут скоро такими темпами передеремся. Поддерживаю, надо идти в поиск.

— Поиск?

— Барашков поискать, да может ещё чего найдём.

— Говорю, нужно на кочевников — у них всегда скот есть!

— А ведь хорошо жн, если сейчас пойдём.

— Чего так?

— Никто зимой крепко не стережëтся.

— Кто тебе сказал?

— А ты сам не видел что у нас в турме твориться? Дворяне, нобили все по домам или вообще уехали в города. Для них-то всё найдется.

— Так это может только у наших да латинян так.

— Да нет. Да ты хоть вспомни… Хоть одну историю о том, как исмаилиты совершали походы какие зимой? Помнишь? Ну давай.

Теодор должен был признать, что не может вспомнить подобного.

— Вот! Сарацины — это конница. Конница зимой не воюет.Только мы же не конница…

Все внимательно на него поглядели.

— Итак, я предлагаю прогуляться по берегу великой реки — на запад и проверить что там они ещё не успели спрятать от нас.

— Опасно!

— Чего опасного⁈ — возмутился Месал. — Все сидят по домам и носа наружу не высовывают! Смотрите — находим небольшое селение, где живут сарацины, и мы даже можем не врываться в дома! Просто угоним скот! У сарацинов его всегда до чёрта как много.

— Не вспоминай диавольскую силу!

— Д тише ты… Живность всякая, если кто по скудоумию своему не знает, это мясо и молоко! И ещё это деньги! Кто последний в город ходил? Да и все слышали — сколько там сейчас фунт муки стоит? Напомнить? А мясо в разы дороже. Нападем — угоним, продадим и можно ведь даже не монетами брать. Вон, смотрите во что ваши кафтаны превратились! Весной позорно будет показаться на глаза кентарха. Выгонят прочь и ещё скажут: нам такие оборванцы ни к чему, ей-ей!

— Эй, Вылко, что думаешь?

Войнуки пошушукались между собой и один из авторитетных балгаров выдал:

— Добре говори! Ако се намерят ромеи, тогава ще отидем на нападение.

— Вон, уже первые добровольцы есть.

— Нас мало.

— Так в чём вопрос! Кинем клич!

— Не надо кидать клич. Предлагаю собрать тех, кого мы знаем и кому доверяем. Нам ещё делить добычу в случае успеха, или позор, если не сможем. Зарбаса позовем, если в Никополе остался.

На эти слова Теодора Мардаит хохотнул.

— Вот это уже дело пошло! Все за?

Переглянулись.

— Евх? Илия?

— То богоугодное дело!

— Воровать скот?

— Мы в походе благословенном церковью, а оттого любой урон, что мы нанесем врагам — богоугоден!

— К тому же… Есть мысль. — Теодор обратился к одному из войнуков, одному из самых старых воинов среди них. Ему явно было больше тридцати лет.

— Как ты смотришь на то, чтобы поговорить с местными жителями и узнать у них, где и сколько они видели богатых подданных султана или просто ма-а-аленькую группу кочевников с табуном скота?

Долгий поход по подмерзшему берегу реки начался с гулких звуков сапог, ступающих по льду. Морозное утро окружило собранных отовсюду людей ярким сиянием солнца, отражающимся от ледяной поверхности, припорошенной снегом. Мерцание солнечных бликов и игра света на льду создавали волшебное зрелище.

С каждым шагом все были сосредоточены на звуках льда. Хруст льда под ногами напоминал о том, что река замерзла не так давно. Дунай вообще не часто замерзает — и было видно как вдалеке намок снег, как накатывала вода на молодой лед, который осмелился сковать могучую реку. Что же, ромеям повезло.

— Зимой удобней воевать, говорю вам. Единственное неудобство — холодно. А в остальном — реки замерзли и превратились в удобные дороги.

— Повезло…

— Все зимой сидят по избам, становищам и никуда не разбегутся, а если разбегутся — их легко найти по следам.

— … Как и нас…

— … И урожай собран в одном месте, и его уже никуда не спрячешь, не закопаешь. Так что зимой воевать удобнее, чем летом.

— Ненавоевался ещё… Лета не хватило…

Пока шли по условно своей территории, то особо не скрывались, шли по потрескивающему льду. Впереди пятёрка передовых с проводником, футах в пятисот — уже все остальные.

Присоединились к ромеям Фёдор Зарбас с несколькими людьми, он же предложил позвать нескольких знакомых потомков иллирийцев — аромун.

— Я же говорил, что мы сулиоты, словами на ветер не бросаемся! Потрепать сарацин я и мои друзья всегда готовы!

Высказали желание присоединиться ещё с десяток ромеев, знакомых ещё по той казарме, в которой год назад жили после подписания контракта.

Никого из испанцев, немцев и прочих латинян звать не стали — итого собрались только ромеи да болгары (греки/эллины это почти те же ромеи, а потому не стоят отдельного упоминания, как считал Теодор и его дпузья). И только тех, за кого мы могли поручиться, кого узнали за прошедший год.

На то, чтобы сходить, предложить поучаствовать в «поиске», да обговорить детали, да вернуться с их представителями — ушло более двух недель. Всё из-за того, что все оказались раскиданы по довольно большой территории, в городе было мало войск — потому как только так это позволяло армии прокормиться на истерзанной войной земле.

Заодно решили вопрос командования.

Так как у Лемка с друзьями оказалась самая большая группа, самая слаженная, да и идея принадлежала им, то друзья Лемка и войнуки протолкнули у остальных мысль о том, что именно представитель нашей группы должен быть общим командиром. Несмотря на возражения самого Теодора, выбрали им именно его, обосновав тем, что среди них именно Лемк старший по званию, кроме сулиота, и будет неправильно кому-то другому возглавить сборный отряд. Другие могут не понять.

Пришлось погружаться с головой в подготовку: считать количество провизии что берётся с собой на каждого (учитывая что у всех скудные, это было не просто, и стоял вопрос брать ли на путь в одну сторону? А если выход окажется неудачным?) расспрашивать у кого сколько пороха и свинца, заканчивать споры о том, брать ли контарионам их пики и кирасы, узнавать о том, где какие селения есть и множество других вопросов. Нужна была одежда, припасы, оружие…

И в последнем деле, конечно же, неоценимая помощь была со стороны болгар. Именно благодаря их помощи удалось расспросить местных, по чьим подсказкам было выбрано село, в котором обосновались юрюки. Нашли они и проводника — болгарин непонятных лет по имени Батко. Драный тулуп, копьё (на которое он спросил у ромеев разрешение — сарацины могли на месте казнить за одно только наличие оружия у того, кто им не служит). Из-за глубоких морщин, и загорелой кожи внешне можно было дать ему лет от тридцати до семидесяти. Его привели болгары Лемка через несколько дней, как ушли спрашивать местных жителей о сарацинах.

Никто даже не предложил угнать скот, а проще говоря ограбить болгарское селение — всё же болгары, хоть и ранее бывшие на службе исмаилитов, вряд ли согласились на такое. Тем более они вроде как теперь подданные базилевса… Правда тут многие из ромеев говорили, что теперь это их святая обязанность — содержать войска.

Солнце уже начинало склоняться к горизонту, когда добрались до конца этой дневной замерзшей дороги, на которой так и не встретили следов каких-либо крупных отрядов.

Вечерний свет преобразил замерзший ландшафт, окрашивая его в золотые и розовые оттенки.

По предложению проводника Батко свернули в лес и стали располагаться на ночлег. Место выбрали в тенистой роще, среди высоких елей. Срубили шалаш, нарубили лапника, кто-то принялся за разведение костра, другие за готовку.

Искры летели в темноте, озаряемой пляшущими огнями. Слышны были шум ветра в верхушках деревьев, и треск дров, а вдали луна всё больше поднималась над лесом, рекой и горами.

Теодор хорошо запомнил тот вечер.

Огонь костра светит им в лица, отражаясь в молодых глазах. Основная часть сидит вокруг костра, отогревая свои замерзшие руки и ноги. Их доспехи и оружие покрыты тонким слоем снега, упавшим с веток, а дым от костра тянется вверх, образуя спиральные узоры на фоне заснеженных деревьев.

Несколько солдат развешивали сушеное мясо и хлеб, твёрдые лепешки у затлевших костров, чтобы прогреть их перед тем, как приступить к ужину. А другие, не выдержав, строгали в котелок мерзлую свинину, набивали котел снегом, чтобы в дальнейшем, прокипятив и посолив, добавить муку, что не мешало им закусывать хлебом. Кто-то называл это мамалыгой с мясом, и блюдо то готовят у валахов. Ромеям было все равно — лишь бы в живот лезло.

Опасаясь, что свет костра могут увидеть сарацины, Теодор настоял на том, чтобы были выставлены посты. Это вызвало в некоторых недовольство, но пришлось напомнить им о том, что они добровольно согласились идти сюда, а поэтому должны выполнять его, протодекарха и логатора (как называли его войнуки) Теодора Лемка, команды. Согласились. Правда их лица выражали определенное напряжение, но перед возможным нападением Теодору было все равно на их недовольство.

Конечно ночёвка зимой на природе — это не самое приятное дело. Но даже здесь, под открытым небом, есть свои положительные стороны. Вдали слышался воющий ветер, звезды ярко вспыхивали на небе, а к верхушкам деревьев поднимались искры от костров.

Под зимним звездным небом, в окружении вооружённых надёжных мужчин, среди запаха еды, дыма, хвои, скрипа снега Теодору было спокойно.

Утром, свернувшись, продолжили путь.

Лемк усилил передовую группу, так как та земля по которой они шли сейчас, контролировалась сарацинами.

Повернули южнее, а потом снова на запад, обошли несколько гор, и вышли к речушке.

— Голема.

Как она называлась в старину Лемк не помнил, бумаг при нём не было, да и выяснять не хотелось — пока шёл первым, торил дорогу, совсем выбился из сил. Хоть ему и сказали, что он как командир может этого не делать, Лемк считал что все они в равном положении.

Напились холодной воды, перевели дух и продолжили осторожный путь.

Ещё до выхода решили кто будет главным в случае гибели или ранения Теодора. Это было сделано для того, чтобы в критической ситуации все знали кого слушать и действовать едино. Все знали, хотя бы в общем пересказ «Анабазиса» Ксенофонта и помнили, как персы перебили командиров греков и что это мерзкое действие им никак не помогло.

Договорились, что в случае смерти или ранения Лемка следующим должен был быть Зарбас, затем Мардаит, а затем другие.

К вечеру второго дня ветерок принес острый запах кизячного дыма, а затем вдали показались верхушки многоцветного стана юрюков.

Объехали долину, подошли к стоянке кочевников. Она стояла в глубокой котловине, укрытая от ветров. Небольшими холмиками рассыпались их жилища в виде юрт и кибиток. Ветерок донёс звуки о том, как лениво ругались между собой сторожевые псы.

Ромеи устали, однако было не до долгого отдыха. Дело требовалось сделать именно этой ночью, иначе риск обнаружения их группы возрастал.

Слегка перевели дух, а затем скинули тяжёлую верхнюю одежду. Какое-то время неуютную прохладу можно потерпеть. Разожгли и раздули фитили на аркебузах, проверили как скользят в ножнах клинки.

Теодор сомневался в том стоило ли идти всем вместе и сразу. Впрочем, в Надо было бы лучше узнать о том, кто находится в кочевье. Но времени не было.

Издалека неплохо была видна большая белая кибитка, взятая в кольцо кибитками семей поменьше — в них жили его родичи и воины. Последнее кольцо составляли всевозможные кибитки рядовых членов: пастухов и рабов — колов. Перед главной кибиткой была довольно большая площадка, сейчас пустынная, у коновязи топталось на привязи несколько неоседланных коней. Значит, кто-то из мужчин все-таки есть.

Проводник привлёк наше внимание и указал куда-то в темноту. Там, на краю леса что-то было. Белое пятно, но сразу не разобрать.

— За товатова е необходима помощ…

Под ногами поскрипывал снег, потрескивали высохшие ветки и сучья, пока пробирались к указанному месту.

Подойдя ближе ромеи поняли из-за чего Батко привёл их именно сюда, обойдя не одно селение, в которых наверняка было немало сарацин, с тем или иным количеством добра.

Так вот, на ветке дуба, на самом краю леса, висели два человека.

Их ноги едва смогли коснуться земли, и могло показаться, что под веткой стоят мужчина и девушка в весьма странной позе, слегка приобняв друг друга, так как их волосы касались друг друга и слегка переплелись. Казалось, что мужчина наклонился к ней, чтобы прошептать что-то ободряющее.

Раздетые до исподнего тела были покрыты частично снегом и льдом, и кожа по цвету была неотличима от них. Белая-белая.

— Споредтяхнатавяраумрелите от удушаваненяма да отидатв рая.

— А?

— По их вере те, кто погиб от удушения — не попадут в рай. Ну и остальные тоже.

— А ещё от чего не попадут?

— Если собаки зарвут их.

— А ещё?

Тот дёрнул плечом — дескать отстань. Но ответил:

— Если нечистые животные загрызут, если покончит с жизнью своею своими же руками… Ещё что-то.

— Не всё ли равно?

— Интересно.

Одну группу пустили в обход, чтобы они отлавливали беглецов, а основной массой пошли вперёд. След в след.

Пробежать такое расстояние можно было бы, но смысл?

— Вначале идём, если тихо. Сторожей не обнаружили, но кто знает — они вполне могут быть. Может статься, что мы их просто не заметили, и они будут следить, а могут расслабиться и будут дрыхнуть. Если вдруг кто нас обнаружит и поднимет крик, или мы услышим шум драки от второй группы, их крики о помощи, то тогда бежим. Но в любом случае не стреляем, пока не увидите противника минимум шагах в тридцати-сорока. Но лучше всего, если нас не обнаружил и мы сможем продвинуться вперёд как можно ближе к их этим… да, кибиткам. Опасайтесь собак — не рубите шпагами и своими саблями, колите их, лучше копьями. Там шерсть такая, что мало что от удара получится. Что ещё… Сдающихся вяжите, у кого оружие, тех убивайте, женщин и детвору в отдельную кучу. Жилища не жечь — привлечем чье-нибудь внимание.

— Всё-таки не просто скот угоним?

Первым ответил Зарбас:

— Иногда бешеных собак надо приводить в чувство понятным им способом.

До восхода солнца было еще не далеко, мороз немного усилился, в открытых местах текла поземка, увязая в кустарниках.

Одна группа кралась по краю леса: тут их труднее было заметить. Как часто бывало, в нашей группе впереди был Мардаит.

Вторую группу, пошедшую в обход, возглавил сулиот.

У всех раскрасневшиеся от ветра лица, у трети в руках аркебузы с тлеющим фитилем. При малейшей опасности никто не замедлит пустить их в ход.

Евхит, Илия придерживаются позади Теодора, пристально глядя по сторонам. С друзьями он испытывал себя спокойно в любом месте. Мардаит, Месал, Михаил тоже рядом: по сторонам и чуть впереди. Их врасплох не застанешь, перепугаться не заставишь.

Он пересчитал жилища кочевников — если считать что в каждом по одному мужчине, то юрюков будет почти вдвое меньше — около двадцати-двадцати пяти душ. Но это только из расчёта, что одно жилище даёт кров одной семье. А ведь семьи бывают разные. Кто их там разберёт

Что же, почти всем хватит.

Скопефты достали кремни, огниво, высекли огонь, запалили, раздули, вставили концы затлевших фитилей в замки.

— Не забудьте подсыпать порох на полку…

— Без тебя знаем.

Служившие контарионами дрожа от волнения или холода белыми застывшими пальцами затягивали лямки кирас на плечах и боках, помогая друг другу.

Теодор покосился на рядом стоящих друзей — думают ли они об опасности?

СидирМардаит теребит отошедшую оплетку на рукояти меча. Юхим сдвинул на лоб шапку и повернув ухо в сторону юрюков, прислушивается, будто бы надеясь что-то услышать. Михаил, спрятавшись за ствол дерева, не глядя подкидывал несколько шишек. Илия, туго перетянув кафтана на узкой груди, раздувал фитиль, который без этого действа начинал тухнуть. Евхит не забывал бормотать какую-то молитву святому Георгию. Месал же хмуро шевелил бровями, белеющими от упавших снежинок. Да, они все понимают. Но никто не повернёт назад, приняв решение они будут стоять на своём до конца.

В груди стало тесно, а ноги стали неметь — и Теодор даже испугался — неужели то страх пробует его сломит изнутри?

Он стал касаться висящих на перевязи-бандольере закрытых гильз с отмеренным порохом, что назывались всеми солдатами от латинян до ромеев «Двенадцатью апостолами», вспоминая имена сподвижников, учеников мессии:

— Трижды отрекшийся Петр… Книжник Павел… А то первый Андрей… Врач Лука и Иоанн Славящий… Филипп знаток и Варфоломей… Сборщик Матфей и Фома… Тому имя Иаков… Брат «по плоти» — Зилот…

Никого, только собаки не спят, а между тем время идёт. Это не плохо — крепче спать будут.

Не закончил счёт.

— Идём.

Пошли медленно, немного увязая в снегу. Первый торил дорогу, остальные как бы прятались за его спиной.

Если сейчас проснутся, заметят, то успеют организоваться и даже при наличии луков они смогут нанести ромеям непоправимый ущерб. Все же среди дистанционного оружия ромеи давно поняли что по скорострельности аркебуза сильно уступает традиционному оружию кочевников — луку. И будь день, и юрюки бы имели возможность сесть на коней, то Лемк ни за что бы повел тех, кто выбрал его своим командиром в атаку, так как шансов бы у них было мало.

Ромеи почти успели, сначала на одном конце лагеря, потом на другом залаяли отдельные псы, и постепенно все их голоса слились в громкий хрипло-звонкий лай, который постепенно смещался в сторону людей, что шли к спящим кочевникам.

Их голоса становились всё ближе, кто-то из них бросился вперед, но нарвался на острое железо и отскочил, пятная снег кровью.

Вскрикнул от боли поваленный на снег человек.

Чьи-то нервы не выдержали и темноту разогнала вспышка выстрела, и к общему нарастающему гвалту присоединился отчаянный скулеж и вой раненого четвероногого сторожа.

Не вышло бесшумно зайти и взять своё малой кровью…

— Вперед! Бог с нами! Nobiscum Deus! Бей иноверцев! В ножи их!

— Скоро-скоро! На ножовете! Не съжалявай! — вторили ему половина на болгарском, когда уже не было смысла скрывать себя.

Голоса взревели и шеренги идущих один за другим ромеев и войнуков распались Люди, подхватившись, побежали вперед меж запорошенных снегом кустов, разя норовящих укусить собак. Теодор тоже бросился со всеми вместе, слыша, как на другом краю становища грохочут аркебузы тех, кто ушел с Зарбасом.

— Святая империя!

— Вперед!

— Георгий Победоносец!

Бежать было весьма трудно из-за снега, и пока добежал до первых войлочных жилищ, дыхание заметно сбилось, а ноги налились тяжестью. Силуэты ромеев в темноте казались практически неразличимыми — серо-черными, набросились на ошалевших, но вооруженных мужчин, что выбегали наружу практически без одежды.

Вокруг закипела борьба: люди дрались, пронзали друг друга, валили с ног, затаптывали.

Из кибиток, в которых поднялся детский крик, выбегали всё новые люди, вливаясь в суматоху.

Ромеи не вели никаких индивидуальных поединков: пронзи того, кто нападает на товарища, и он поможет тебе с твоим противником. Что и делал Теодор.

Выпалив в полностью одетого и вооруженного копьем воина в длиннополом халате и мохнатой шапке, что спешил к ним, Лемк воткнул прикладов вниз оружие в снег и выхватив скьявону бросился вперёд.

Если бы вокруг была бесснежная местность, то неизвестно как прошел бы ночной бой, но отражение луны от заметенной снегом местности давало достаточно освещенности, чтобы отчетливо видеть своих врагов.

Длинный выпад — и конец скьявоны входит в чревное сплетение и выронив оружие, враг падает с перекошенным от боли лицом, не в силах даже вздохнуть. И не было вопросов у Теодора от чего тот умер — от раны или от невозможности вздохнуть.

Замешкавшийся враг выбежал прямо на Лемка, продевая руки в рукава халата и так и выбежал наружу: и не одет и толком не готов к бою, за что и поплатился. Потому что от удара в голову прикладом защититься не смог.

Все же враги, выбегая, накапливались и их было не так уж мало. Сражаясь за свои жизни, дрались они отчаянно. Но первые потери и слаженность нападения играли против них.

И не стоит отставить в сторону тот факт, что из четырех десятков ромеев многие имели хорошее защитное вооружение, или хотя бы его элементы. Да ведь даже кафтан-эпилорикон из толстого сукна с подкладкой, да с какой-нибудь поддёвкой мог остановить не самый сильный удар. Застучали, зазвенели сабли сарацин по шлемам и кирасам, отскакивая без всяческого успеха от крепкого железа.

Воздух наполнился стонами и криками, призывающими высшие силы себе на помощь в этой схватке.

— Алла! Алла! Алла!

И если удары сарацинов приходились иногда на железо, то каждый удар ромеев приходился в плоть кочевников, если не убивая сразу, то нанося ужасные раны, из которых потоками исходила их сила вместе с кровью.

Вокруг сражались друзья и подчиненные и Теодор считал, что как командир должен поддерживать их боевой дух:

— Мы побеждаем! Нет пощады врагам! Святой Георгий с нами!

— С нами! В бой! Руби гнид и кровопийц!

Порой врагов заслоняли спины своих и тогда Лемк совал между ними свой тонкий меч и быстро наносил уколы, втыкая хотя бы в ногу юрюка и извлекал ее окровавленную.

Как дровосеки в молодом лесу ромеи рубили сарацин и мало где их смогли остановить.

— Алла! Алла! Алла!

— Бана гелин! (ко мне) — нашелся и их вожак, но тут же рухнул от нескольких насевших на него бойцов и получив множество ударов, рухнул под ноги и ему тут же отсекли голову.

Кто-то из ромеев и болгар уже отступал, зажимая руками раны, другие даже раненые бросались в гущу схватки, рубя напропалую.

В глазах вспыхнуло и вот уже Теодор лежит, а налетевший из темноты исмаилит с вытаращенными глазами заносит над ним саблю.

Однако Сид так полоснул его клинком промеж глаз так, что клинок скрежетнул от удара о кость и тут же пригвоздил стонущего врага острием к земле.

И уже Теодору пришлось спасать друга, когда озверевшие враги почти окружили друга.

Железо, сталкиваясь друг с другом, высекали искры, и Теодор, воспользовавшись тем, что лежит под ногами сражающихся, пронзил потроха одного ударом в пах, а потом выхватил кинжал и молниеносно нанес им несколько ударов по голым ногам.

Раненый, пронзительно визжа, упал на Теодора сверху и пришлось повозиться, прежде чем успокоить его навечно.

Зажатые с двух сторон кочевники запаниковали.

— Мерхамет! Мерхамет един!

Начали раздаваться крики врагов, просящих пощады.

Однако бой продлился до тех пор, пока все враги не бросили оружие и не распластались ниц. Снег морозил их тела, но это было ничто в сравнении с угрозой немедленно расстаться с жизнью. Потом некоторых нашли прячущимися под трупами родных… И лишь ромеи остались стоять над ними с окровавленным оружием.

Груди у всех ходили ходуном, а кто-то ещё не успокоился и жестоко добивал и так истерзанного противника под хруст ударов и бессвязная ругань.

Теодор наклонился, зачерпнул ладонью снег, смял его в кулаке и схватил пересохшим ртом.

Полагая, что вид у него был довольно плачевный, так как на лицо и одежду попало много крови, и почему-то его первым порывом было очистить одежду.

А ведь надо было отдавать приказы, организовывать помощь своим раненым и обыск становища, караул для пленных и их семей, собрать из-под ног оружие и выслать по сторонам патрули.

К своему стыду молодой протодекарх не сразу включился в этот процесс. К счастью вокруг были уже опытные люди, которым во многих делах и не надо ничего подсказывать.

Одни оттаскивали павших в одну сторону, оказывали своим раненым помощь, другие собирали все мало-мальски ценное и отправились осматривать скот и не осталось ли там кого из местных, осматривать следы — многие ли убежали. Женщины с детьми на руках или у юбок — громко визжали и рыдали над телами своих павших мужчин.

А поодаль собирали кучку выживших испуганных защитников — избитых и испуганных.

Раненых кочевников безжалостно добивали. С пальцев некоторых трупов полудикие аромуны срезали кольца.

Евхит, сохранивший во многом церковные убеждения о том, что даже подобных людей можно привести к свету истинной веры, не очень одобрительно отнесся к проявленной жестокости:

— «…Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных…»

— Нашёл время, Евих… Мы вместе учились и нам есть чем тебе ответить: «…Ибо многие поступают как враги мессии нашего. Их конец — погибель…»

— И всё же вот так раненых добивать жестоко.

Слушавший это сулиот наклонился к одному из павших и вынул у него из-за пояса маленький, можно сказать что даже детский.

— Видишь этот ножик? Небольшой, да? Это подсаадачный нож. Знаешь зачем нужен? Вырезать наконечники стрел из тел. А ещё пальцы резать, очень удобно. Что они регулярно и делали. Я насмотрелся в наших горах на подобное… А вон ту девочку удавленную на ветке видел? Думаешь с ней не…

— Прекрати!

— Прекращу. Хорошо со стороны говорить о том, что надо быть благороднее. А зло кто накажет?

На этом разговор и закончился — то было не самое лучшее время и место для философских разговоров.

Теодор наконец встряхнулся и пошевеливая уже успевших рассесться войнуков, направил всех свободных людей на главное дело — грабеж.

Всё самое ценное сносили к главной кибитке, пока сваливая всё кучи.

При этом главное богатство любых кочевников составляло отнюдь не оружие, парча, златотканные одеяния и монеты — то всегда можно было отобрать или обменять (если отобрать не получалось).

Главное же богатство — это скот. Ведь многотысячное поголовье скота, определяло их образ жизни. Здесь, в причерноморье и придунавье были у них и постоянные стоянки вокруг городов, но всё же движение с табунами и стадами было их традиционным занятием во все времена. Лошади, овцы, и другой скот, пригодный к такой жизни — умеющий тебеневать, то есть добывать корм из-под снега, давали всё необходимое для жизни этим людям. Изредка попадался крупный рогатый скот из-за того, что за ним зимой требовалось гораздо сильнее ухаживать, но всё же был и быки с коровами. Отощавшую за зиму скотину сгоняли в единый табун.

И если что и было брать в эти голодные времена у юрюков — это его.

Когда начало светать, то маленькое становище представляло собой отнюдь не редкостное зрелище кровавого сражения, удивительного только тем, что не кочевники грабили земледельцев, а наоборот. Хотя и было видно, что это досталось выискивающим ценные вещи людям определенной ценой — раны на головах, разбитые лица, порезы, у кого-то губы в лепешку, а кто-то подвесил руку на косынку.

Как главный, Теодор решал всевозможные возникающие споры и вопросы, пока всё вроде бы уже было решено, и он на какое-то время не оказался предоставлен сам себе. Решив тоже не стоять без дела, он обратил внимание на одно из жилищ, которое, как ему показалось, осталось обойденным вниманием его людей.

Откинув полог входа, он вошёл войлочное жилище. Ни женщин, ни детей тут не было, кроме бывшего хозяина, распростертого ниц на груде одеял, уже пропитавшихся кровью. Оттащив худощавое тело в сторону, он прикрыл его испорченными тряпками и тоже приступил к обыску.

Жилище было одним из крайних, а, следовательно, из бедных, но и тут Теодору удалось найти немало интересных вещей. Сабля с потертым деревянными ножнами, лук с костяными обкладками (чья кость — Лемк не знал и не понимал), кольчуга, два наконечника копья, простой же колчан/саадак с кучей стрел и отдельных наконечников, украшенный пояс с посеребренными накладками, несколько отрезов грубой шерстяной и тонкой льняной тканей, несколько простых ножей, шкатулка в которой лежали несколько серебряных серег, подвески в виде фигурок птиц, стеклянные бусы, два грубых серебряных перстня с красными камнями, перламутровые пуговицы, отдельно — бронзовые зеркало, ножницы, костяные гребни. Видно, что хозяин этого места не забывал о своей жене.

Закинул в добычу и чорабы — шерстяные носки. (Можно сказать немного наперёд, что их наличие сильно помогло пережить эту зиму, помогая сохранить тепло в их не лучшим образом сделанном жилище).

Нашел и конскую сбрую — стремена, удила, попону/чепрак, седло. Кинул в общую кучу кресала, ножницы, металлический котелок.

В один из найденных мешков напихал мелочь — пряжки, щипчики, бронзовые кругляши, бляшки, россыпь медных монет и прочее. Металл в Городе у иноземных купцов ценился высоко и его можно было выгодно продать, если удастся довезти до них.

Нет, всё же богато жили здешние кочевники-юрюки…

Перетаскивал мешки, когда к нему подошел Илия, ведя несколько замызганных и зашуганных людей.

— С этими что будем делать?

— Кто такие?

— Рабы.

— Пусть идут на все четыре стороны!

— Так помрут ведь.

— Это точно… У них есть счёты к местным жителям?

— Не говорят по-нашему.

Выяснилось, что говорят на каком-то своеобразном диалекте.

Бойчо смог разговорить.

— Нет, все кто был причастен к их обидам уже мертвы. Хотят с нами — обещают работать на нас за еду и защиту.

У Теодора была мысль дать им что-нибудь из самого простого оружия и пусть делают что хотят. При этом если сарацины узнают о том, что здесь произошло, то они обязательно пришлют отряд с погоней (если успеют), начнут разбираться и эти люди вряд ли скроются. Сейчас у них появились средства к содержанию людей, и они могли позволить себе поделиться провизией с еще несколькими людьми.

Да и не так скучно будет в оставшиеся дни зимы.

А добра уже набралось столько, что хоть всю округ созывай на помощь!

Особенно несколько телег с едой:

Мороженая баранина, говядина, конина, козлятина, да туша оленя. Ощипанные куропатки и голуби. Много было и замороженной рыбы: осетры, сом, сазан, жерех, лещ, густера, судак, стерлядь, щука, налим и много другого.

— Вот тебе и скотоводы…

— На реке жить и не ловить рыбу грешно даже для них.

Много было и мешков пшеницы, ячменя, проса, гороха и риса. Тут же связки чеснока и лука. В кожаных мешках переливался кумыс, было вино и буза — просяной алкогольный напиток.

— Награбили, твари, как есть — награбили!

Все были удивлены достатком кочевников в сравнении с жалким достатком болгар, на которых уже насмотрелись за весь теплый сезон.

— Вот куда всё девается…

— Кочевники — опора местной власти!

Кто-то из аромун выдал, а некоторые ромеи поддержали:

— Надо бы на кладбище к ним заявиться, покопать. Мало ли там чего с собой кладут…

— Ты чего это удумал?

— А чего? Имущество мёртвым уже ни к чему, а нам прибыток.

— Так это же покойники!

— И что?

— Не будет тебе покоя по жизни!

— Ой, сколько так говорят! Опасность может грозить только от местных жителей, что не потерпят разграбления могил предков. Но надо просто выяснить где чужаки…

— А чужаков они и сами уже разграбили!

— Возможно и так, а может и нет…

— Вы болтайте языками, да не забывайте работать! Сейчас время трудиться! Успеете ещё всё по сто раз кряду обсудить!

— А что делать?

— Грузимся! Потом всё переберём! Запрягайте телеги!

— Да какие телеги? Они по лесу не пройдут!

— А зачем нам в лес? Давайте на лёд вытащим и прямиком до Никополя.

Так и решили делать. Однако вопрос встал с свободными руками. Часть не могла работать из-за ран, часть была занята охраной пленников и была в патруле. Надо было что-то решать, так как время не стояло на месте.

Теодор предложил ромеям воспользоваться трудом пленных, как когда-то они — трудом рабов. Все согласились.

— Эй вы, кто поможет нам всё это увезти, тех мы отпустим на волю!

Вызвались несколько человек. Другие уже отошли от пережитого ужаса, кто-то презрительно отвернулся, сплюнул под ноги, кто-то не поверил.

— Что с оставшимися пленниками будем делать?

— Кочевники… Слышал, что их генуэзцы за самую малую цену берут -не самые лучшие работники.

— А женщины и дети?

— Почем знаю? Мессинцы, к примеру, всех берут.

— Им дай — они и мать родную продадут… — зашептали некоторые. — Хуже иудеев.

— Я бы не брал всех — в табор превратимся. Чем нас больше — тем мы медленнее, тем сложнее будет обороняться если что-то пойдет не так.

— Смотри, как злобно смотрит.

— На ночь надо их связывать, а то можем и не проснуться.

— Декарх, что скажешь?

Лемк решил не брать женщин и детей.

А пленники, что отказались работать… Кинжал сулиота и сабли аромунов были быстры. Все были поражены тому, как он спокойно и деловито сделал это дело, но понимали необходимость такого шага. Никого не смутила жестокость — всех смутила их деловитость, будто бы ничего и не произошло. Изрубили всех до последнего — и продолжили грузить телеги со всеми…

Здесь, на древней земле, поливаемой из поколения в поколение кровью её жителей за свою свободу, за жизнь, жестокость была распространена повсеместно. И представители любого из народов, проживающих здесь, из поколения в поколение передавали сказания о борьбе с соседями и обиды, засевшие в общей памяти народа. И события практически каждого года, каждого десятилетия не давали этим чувствам остыть.

Ромеи убивали болгар, друг друга, всевозможных кочевников и другие соседние народы, а те в ответ восставали и убивали множество множеств ромеев и друг друга, отхватывали себе куски территорий

Шли годы, десятилетия, сотни лет проходили, а полученная свобода с падением власти единой империи принесла лишь непрекращающееся кровопролитие.

И для многих уже тяжелая рука константинопольских владык — автократоров, басилевсов, императоров и диктаторов, как их не называй, уже не воспринималась как нечто ужасное.

И Лемк всей своей молодой душой хотел бы остановить эти смутные времена, вернуть наследие своего народа, принести мир, порядок и единый закон для всех.

Закинув в телеги все самое-самое ценное, согнали весь скот в единый табун затем уже и тронулись вниз по реке, к Дунаю.

Оставшимся женщинам и детям оставили хромых и успевших сильно отощать животных, среди которых были и кобылицы, и старые мосластые коровы. Может из сострадания, может от того что этот старый скот всё равно уже рисковал не выдержать дороги до Никополя.

Осталось вернуться с добычей.

Перед тем как ушли, аромуны, как имеющие свои счёты с юрюками (извечный спор кочевников за хорошие пастбища), всё что не могли испортить, изрезать и растоптать — сложили в кучу и справили на них нужду. И уже с чувством выполненного долга двинулись дальше.

Первое время приноравливались к движению. Подстегиваемые возможной погоней из соседних селений, в которых могли располагаться другие части тех же акынджи, ромеи и болгары выкладывались изо всех сил, чтобы отогнать большую отару овец и табун коней подальше. Вот только телеги, конечно, тормозили весь путь — пока выбрались на чистое место, где было не так много снега, знатно запыхались. Тут помогли силы пленников, которым не забывали раздавать тумаков, чтобы они не экономили силы.

Тут Теодор и обратил внимание на одного из пленников. Молодой парень не слишком был похож на кочевника. Да он вообще не походил обликом на смуглокожих сарацин, если не считать отращенной по их моде бородки, да будто подведенных краской бровей, что смотрелось немного неестественно.

Теодор знал не так мало слов сарацин, чтобы вполне сносно говорить, но ответы были такие же ломаные, парень явно подыскивал слова, и дальнейшая их беседа прошла на смеси ромейско-сарацинско-греко-болгарских слов.

Парень явно не ожидал к себе внимания, отвечал быстро, немного торопливо.

Идущие рядом ромеи, держащие руки на оружие и озирающиеся по сторонам, а также раненые, прислушивались к разговору, насколько это можно было сделать через скрип телег и блеяние отары.

На первые вопросы он испуганно глядел, но молчал, пока один из ромеев не вмешался в беседу:

— Бесполезный… — щелкнул пальцем по эфесу, намекая на возможные последствия для пленного.

— Понимаю! Понимаю!

— Кто такой? Как зовут?

— Мехмед Борис-оглы. Акынджи.

— Откуда ты родом?

— Я из местных — с Витоши, мой отец Борис Станчин.

— А ты Мехмед? Вероотступник? — закричали все вокруг. — Сжечь его!

— Погодите!

— Верно ли то, что ты принял исмаилитскую веру?

— Верно…

— С чего ты так поступил?

— Мы живем небогато, у отца есть дело свое, и по договору с кадиаскером он стал платить меньше налогов…

— А самому не противно было?

Мехмед испуганно озирался на всех, что враждебно и презрительно смотрели на него.

— Отвечай!

— Н-нет, — лязгнул зубами парень, когда его хорошо встряхнули за воротник. От холода ли, от страха ли, у него задрожала челюсть. — Многие переходят к сарацинам на службу, меняя веру — в том ничего плохого нет, так как мож-ж-жно занять большие высоты!

— У этих поганых своих хватает, чтобы чины ещё всяким дуракам раздавать!

Мехмед не остался в долгу:

— Основателем всех акынджы был Кёсе Михал-бей! Сподвижник самого Османа! Ромей, как вы! Михаил Коссес!

— Значит ты акынджи?

— Ну д-да!

— Из какого отряда?

— Эээ… Отряда…Керен-бея.

— Кто вообще такие акынджи?

Пусть так или иначе все из нас, кто уже сталкивался с сарацинами и так немного знали, но послушать лично от врага Теодору было весьма интересно. Со слов Мехмеда выходило, что акынджи — это налетчики. У них нет выплат, за исключением добычи, которую они могут получить при грабежах, на войне. Они же — разведка, что идут впереди, опустошают страну врага со всех сторон, внося растерянность в стан врага. Вступившие в ряды по рекомендации имамов и судей, они были связаны строгой дисциплиной внутри, так как наказание было одно — смерть. Десяток воинов возглавлял онбаши, сотню — субаши, тысячу — бигбаши (бекбаши?).

— Баши — главный?

— Голова.

По его рассказу выходило что их корпус после боёв в Унгорской Пустоши перевели сюда, на пополнение и зимний отдых, чтобы летом весной не тянуть издалека.

Их субаши был в соседнем селе, а двух онбаши послал к дружественному племени кочевников, где на них и наткнулись ромеи.

Если его слова были верны, то весна будет «весёлой».

— Это что летом удар по нам?

— Того не знаю.

Теодор подумал ещё, чего бы такого спросить.

— Знаешь ли ты где держат сына герцога Карла Эммануила, Филиппа?

— Слышал! Тех воинов знатно наградили… А молодого пашу увезли в Медоку, за Софией, в один из охотничьих замков султана Селима.

— Кто его охраняет? Как к нему можно проникнуть?

— Того я не знаю!

— Теодор, друг, для чего это тебе?

— Представьте, друзья, такое, что может мы отправимся в султанское логово прокрадемся и выкрадем герцогского сына, а? Чем не ход?

— Держи карман шире! Для его освобождения тебе нужна будет целая армия! Неужто ты думаешь, что даже зная его местоположение, тебе удастся так просто туда проникнуть и увести? Ты думаешь Карл Эммануил не пытается? А ведь у него армия есть!

— Пусть так, но вы только подумайте о том, что выкравший его стал большим человеком! Сразу все, о чем мы с вами мечтаем станет вполне достижимым! Мы займём комитские должности, нас возьмут на службу, станем дворянами!

— А разве нам плохо сейчас? Ещё год-два и никого из сарацин на наших землях не окажется, и мы вернёмся в Город вполне обеспеченными людьми!

— Сарацин может и не станет, а вот куда денутся латиняне, что получили тут целые города? Да и с ценами… Вот у тебя будет много серебра — но ты видел как цены растут? Зерно из-за Дунавы привозят втридорога!

— Что ещё можешь рассказать?

— А что интересно? — растерялся пленник.

— И каково это сражаться против своих?

— Кто «свои»? Мы, болгары, сотни лет подданные султана! Он принёс нам мир, дал возможности достичь вершин! Каждый, кто сомневается в этом и есть настоящий предатель!

— Ну да, сначала лишив свободы.

— Свободой надо ещё уметь пользоваться! Зато долгое время никто и не смел посмотреть в нашу сторону, не то что решиться вторгнуться вглубь земель. На западе правители готовы были откупаться за продление мира, а анатолийцы не решались пересечь море…

Мехмед разговорился. Видимо то, что его не убили сразу, придало ему уверенность в том, что его отдадут за выкуп отцу.

— Как относятся в стане вашего войска к войне?

— От неё все устали. Для многих было неожиданным, что ромеи стряхнули пыль с ворот и открыли заржавевший ворота своего города. Никто не предполагал, что их удар с тыла будет таким сильным и неожиданным, что силистрийцы окажутся разбитыми

— Но среди румелийцев очень много тех, кто хочет продолжении войны, поскольку она их кормит. Купцы же и прочие добропорядочные жители хотят прекращения, поскольку это не приносит барышей, сплошные убытки. Они хотят лишь, чтобы султан забрал земли Силистрией себе и на том прекратил войну. В Унгории города переходят из рук в руки и прибытка нет. А когда будет перемирие, то можно будет наказать мятежные задунайские земли.

— Какие последние известия о войне ты слышал? Известно у вас что-то о французах, что собираются вмешаться в войну.

— Ты нашёл что спрашивать у простого воина…

— Да, я слышал. У нас много о том говорят. Французские наемники, что сражались на стороне имперских сил недавно сдали ряд крепостей — я помню о трёх: Пап, Дьор, Шопрон и теперь султана от Вены отделяет совсем небольшое расстояние.

— Наверняка их король в этом замешан!

— Вот чёрт…

— Не поминай…!

— Теперь точно имперцы разбегутся и нам придётся драться без всякой помощи со всем исмаилитским миром сразу!

— А тебе как будто бы и плохо! Да разве мы не видели, что среди ромеев становится много тех, кому драка пахнет слаще вина и жареного мяса?

— Всегда те, кто пролил чужую кровь, с трудом возвращаются к своему старому месту в жизни. А чаще и не возвращаются вовсе, предпочитая проводить время у костров, проедая отобранное у врагов и строя новые планы налётов. — вставил знающий о чем говорит сулиот Зарбас, чей народ прославился беспрестанной борьбой против захватчиков.

— Ну, с нами подобного не будет!

У одной из телег отвалилось колесо, и на время разговор прервался. Однако Лемк, обойдя растянувшийся отряд, вновь вернулся к Мехмеду.

— Слушай, вот есть велика река — кто как её не называл: Истр, Дануба, Дунава… А как на языке твоих хозяев она зовётся?

— Туна.

— Тео, а зачем тебе?

— Да просто интересно. Не всегда же знания нужны для чего-то.

— Интерес ко всему несущественному не поможет тебе занять в жизни высокое положение.

— Зато мне интересно жить и узнавать старое и новое! А там где-то что-то и пригодиться.

Добравшись до большого острова, что недалеко от Никополя, устроили ночевку, предварительно заколов одного барашка ради свежатины — могли себе позволить. Там же с утра щедро одарили проводника Батко и отпустили его восвояси.

Прежде чем двинуться дальше, посоветовавшись, собрали пленников и обратились к Мехмеду:

— Ты наверняка хочешь покинуть нас. И хоть ночью ты не сделал попыток освободиться, за что мы благодарим тебя, так как получили возможность ночью отдохнуть, мы верим, что свобода зовёт тебя. Так ли это?

— Если бы вы отпустили меня, я был бы счастлив! И впредь бы нёс в своем сердце благодарность, а не обиду к вам.

— Это хорошо! Видишь тот берег? Если доберешься до него сейчас, то обретёшь свободу и мы не будем держать на тебя зла.

— Да вы что? — раскрасневшийся от перспективы искупаться в ледяной воде вероотступник даже побледнел. Его губы затряслись и бородка — взъерошенная, с налипшим мусором и инеем на усах она не производила щегольский, бравый эффект. — Реку и летом же не каждый переплывет!

— Ну ты же не каждый, ты ведь особенный! Ты акынджи — верный, славный воин на службе султана! Ты не зря говорил о том, что в акынджи так просто не попасть. Мы все живем в этих краях с самого рождения и наслышаны о том, на какие деяния они способны. Потому мы делаем тебе немалое одолжение, давая возможность покинуть нас. К тому же смотри по берегу сколько льда — немалый путь сократишь себе.

— Я не пойду!

— Тогда ты останешься здесь, твоё мясо съедят волки, а твои кости размоет половодьем и не будет у тебя никогда даже могилы, где твои родители смогут оплакать тебя.

— Так ведь и так…

Теодор его перебил:

— Так у тебя есть шанс! Если не выплывешь, то я сообщу твоим родным место твоей гибели. Выбирай, пока мы перекладываем поклажу.

На телегах с плохими осями, слетающими колесами мы решили снять лишние захваченные пожитки. Их жалко было бросать — можно было продать комитам хартулария, так как в армейском обозе телеги тоже постоянно ломались, из-за чего постоянно задерживали всех.

В то утро Мехмед, и другие пленные свой выбор сделали, и у ромеев теперь появилось минимум одно дело — заглянуть в одно горное селение, поведать о том, чтобы не искали могилу сына и какая судьба оказалась во многом по воле отца семейства.

Возвращались довольные, хоть на зимовке их не ждали родные.

Раненые были рады тому, что не зря пролили кровь. До весны далеко — все затянется, срастется. Невредимые — что сохранили шкуру в целости и сохранности.

Все были рады, что не зря мерзли. Испытывали облегчение. Испытывали гордость, что сразили немало врагов, и как крестьяне испытывали приятное чувство что сделали в целом хорошую работу. Радовались, что в целом немного отомстили старым врагам, которые слишком долгое время наносили им обиды.

Но больше всего радовались, что возвращаются с огромным прибытком, который может поправить их положение, повысить благосостояние их семей. Молодые люди верили, что скоро война закончится и весь их достаток, что они добывали на этой войне, применят в мирной жизни по окончании контракта, и сильно удивят оставшихся друзей, когда вернутся.

Никто не загадывал, но при том дефиците продовольствия, что царил вокруг, одна отара овец стоила очень хороших денег. А уж кони, пусть низкорослые и косматые, точно всем сгодятся!

А комплекты собранного оружия? А тряпья? А всех остальных вещей?

Никто вслух не жалел, что не довели пленных, не продали их в рабство — грех гневить Господа!

Тут можно было одеть и содержать какое-то время полсотни мужчин! И это всё теперь принадлежало людям, которые и поношенную одежду считали хорошим приобретением, а лепёшку из прогорклой муки с примесями не считали чём-то плохим.

Теодор же увидел, что следование военным традициям не всегда приносит пользу. Никто не ходит зимой в походы в их краях. А они пошли и их действия принесли и успех! Наступали новые реалии и то, что работало раньше, теперь не работало. Иногда ведь традиции следуются просто потому, что «это всегда было так». Без четкого объяснения или обоснования, они могут быть просто бессмысленными и несостоятельными.

А ещё он думал о том, что на разоренных войной землях Фракии, придунавье и землях болгар обретаются сотни бродяг и беглых бандитов, ускоков, гайдуков и юнаков, бывших мартолов и войнуков, разочарованных сарацин из джебеджи, гуреба и прочих, которые за еду, золото и оружие пойдут войной даже на родных. Он верил и знал, что Федос Зарбас прав: люди, привыкшие к войнам, в мирной жизни не смогут найти себя. И таким людям нужна будет другая жизнь — и это далеко не жизнь горожан и сельчан.

Никто не ушел раньше, не настоял на разделе добычи. На берегу Осьмы набились в их длинную избу, прогрели очаг и устроили пир, не забыв угостить от щедрот и бывших рабов. Для них тоже нашлось место в углу, место у очага и сухая подстилка.

Сварили «желтую» уху, в одном котле натушили несколько видов мяса с луком и чесноком, начинили большие рыбы малыми — и запекли. Каши не варили — не в такой день. Веселились, пили бузу, кумыс и вино, вспоминал как кто себя вёл, делали замечания Теодору что порой от него не хватало команд, но в целом отзывались хорошо. Те ромеи, которых позвали в этот поход, говорили о том, что если их позовут ещё, то непременно согласятся составить компанию.

В тот вечер их можно было брать голыми руками, что поняли наутро, когда отоспались.

Начали укорять сами себя, а потом начали делить добычу. Поход выдался выдающимся и делили добычу примерно, «на глазок».

Гора бытовых вещей, оружие юрюков. Запасы еды пошли в общий котел, а скот решено было продать, как только доберутся до закупщиков.

Но из всей своей доли Теодор выделил бы несколько вещей. В частности, он обратил внимание на защитное вооружение. Он видел юрюков довольно легко вооруженными, однако среди добычи были интересные вещи. А может то прежде принадлежало акынджи…

Во-первых — обычная турецкая кольчуга, которая состояла из больших колец, изготовленных из расплющенной проволоки, где каждое звено склепано. Плоская, ничем не примечательная поверхность была украшена приделанными девятью медными звездами.

Вторым было одеяние, которое называли казарханд. То есть кольчуга, покрытая изнутри и снаружи тканью. Удобное и практичное в носке, покрытая темной коричневой тканью это всё замечательно выглядело.

Ну и шлемы — шишак с шпилем, что был отличительным знаком типичных сарацинских всадников. Шлем был неглубокий, и покрывал лишь верхнюю часть головы, поэтому к нему была прикреплена кольчужная бармица. Теодор видел, что его его надевали поверх шапки или типичного головного убора исмаилитов — фески, вокруг они навертывали небольшой тюрбан. Купол шлема был закругленной формы с прямыми желобками — для красоты, а возможно и для крепости.

Были ещё несколько защитных чеканных пластин, как ему объяснили — они могли подвешиваться на кольчугу, но как это сделать было непонятно. Да и надо ли? Вес и так значительный. А Лемк протодекарх скопефтов — его дело стрелять, а не стоять в первом ряду, ожидая ближнего боя.

В течении зимы скот отогнали в город, где было немало мелких и средних купцов, либо их приказчиков, что сидели в городах в зимний сезон и жадничали давать хорошую цену (а когда не жадничали?) в преддверии новой весенней кампании.

Но за скот получили не менее чем по 10000 акче каждому. Да, мелкие, уже довольно испорченные медью монеты, но десять тысяч! Все тут же начали тратить деньги на одежду западной моды, подражая всем сразу и каждому в отдельности. Но стоило ли того? Теодор приобрел себе лишь новый кафтан с поддевкой, а старый изношенный чуть не сжег, до такой степени он был изношен.

На оружие же спроса не нашли и решили пока припрятать, что и сделали. Углубили яму у выворотня, завернули в промасленную ткань, сделали грубые стены из небольших бревнышек, положили и сверху прикрыли крышкой — и закопали.

Слухи на самом деле не ошиблись — франкский король Генрих IV, известный тем, что неоднократно меня веру когда-то было выгодно, ещё зимой объявил войну западным, ложным имперцам по всем правилам — с вызовом посла, с уведомлением о начале враждебных действий не менее чем за 90 дней до начала боевых действий.

В начале войны многие обвиняли обретавшегося в Городе Франсуа Савари де Брева, французского посла. Его тут же взяли под арест, до выяснения — распространяются ли враждебные действия Франции против ромеев? Стоит ли арестовывать их корабли в гавани и вообще ввести запрет на передвижение их граждан и арест их имущества? Русворм, как представитель латинян, настаивал на самых жестких мерах, но император и его советники медлили — им не хотелось портить отношения с могучим западным государством.

При этом, конечно, все высказывали франкам своё презрение. Это же надо умудриться! Государство, являющееся ныне одним из столпов мессианства и фактически борются за спасение стародавних врагов всей кафолической церкви (от автора: термин не ошибка). И когда объявляют войну — когда только начали одерживать серьезные успехи, когда Силистрийский султанат практически оказался уничтожен, повергнут в адскую пучину. Уму непостижимо!

Впрочем, как многие из франков рассказывали после — даже королевские протестанты (те, кто ещё не так давно были верной и надежной опорой Генриха IV в период гражданской войны), находящиеся, в вечном противостоянии с властью высказались нелицеприятно по этому поводу. В частности, старик Франсуа де ла Ноуэ, которого звали Бра-де-Фер (Железная рука), один из капитанов гугенотов поднял мятеж в Провансе, выступив на стороне имперских сил.

Что уж говорить о папе римском — Клименте VIII, испанском короле Филиппе III и прочих благочестивых правителях. Правда, своими возмущениями они только ограничились. Между испанскими Габсбургами и Генрихом еще действовало перемирие, заключенное не так у давно.

Теодора Лемка это известие тоже огорчило. Не так страшны французские воины — вряд ли они доберутся до этих далеких земель.

— Бусико, наверное, в гробу вертится.

— Наверняка.

Героическому воителю прошлого наверняка было бы стыдно за нынешних своих соотечественников.

Не отставали от франков и валахи. По весне, пока солдаты только выступали с зимних квартир, около двух тысяч их воинов переправились через Дунай и опустошили всю силистрийскую округу. Гарнизон заперся в крепости, а многие мирные жители добраться до нее не успели, настолько неожиданным был визит «союзников». И хоть эти места и так пострадали от войны, задунайские грабители не брезговали ничем, и не пропустили ничего.

— Что они творят, сукины сыны? Они же на нашей стороне!

— Да я сам видел, как эти их… э-э-э… бояре были тут. Те уж точно видели что-то уже наша территория!

Многие предлагали совершить поход на их сторону, вернуть награбленное и уведенных людей. Конечно же, пограбить в ответ, но автокатор ограничился лишь в отправлении послов с грозными посланиями. Многие говорили, что так и надо, что надо в первую очередь громить султанаты, но ярость в крови толкала ромеев на самые решительные действия, а оставшееся без ответа унижение отложилось в душе очередным камнем.

А войска собирались.

Износившиеся за зиму, ромеи требовали денег, но в ответ получили только их часть, а также обещания вскоре выплатить весь долг. Кто-то верил. Другие же обвиняли офицеров в том, что они присваивают себе часть выплат. Впрочем, для иноземцев деньги нашлись в полной мере. Их, кстати, стало заметно меньше. Генуэзцы братьев Спинола не обнаружилось. Они поспешно переправили своих людей обратно в Лигурию, в Геную, так как опасались вторжения франкских войск.

Также покинули войска многие немцы и испанцы. Кто-то остался, заявив, что их честь требует продолжить воевать здесь, пока король или император не призовет их. Остался и Русворм, хоть большую часть времени проводил в Константинополе, решая какие-то дипломатические вопросы. Наверняка участвовал в дележе уже награбленного, как считали простые ромеи.

Ещё из крутившихся слухов были новости о том, что деньги, что ранее были обещаны автократору ещё от Филиппа Второго за войну, не поступили в ромейскую казну. Филипп Третий занимался чем угодно, кроме государственных дел, тратя огромные деньги на развлечения, и считал некоторые проекты своего отца слишком убыточными. И конечно же он не находил нужным посылать золото на Балканы. Хотя всем было известно, что Серебряный флот едва добирается до берегов из-за перегруженности золотом и серебром.

Хороший был день — 7 марта 1600 года. День, когда армия Карла Эммануила 1 встретилось с румелийским войском Селима Второго.

В конце апреля Сицилийская терция вместе с остальными силами спешно выступила из Никополя и отправилась на запад, чтобы выполнить план прошлого года и выйти к Софии с севера. В общей сложности, после прошедшей зимы в выдвинувшихся было около 18000. Это было в разы меньше, чем в предыдущем году, когда было 26 000, но с учетом потерь, вновь набранных сил, и сидящих в гарнизонах войсках — это была армия с которой приходилось считаться всем в этих краях, хоть состояла по большей части из зарубежных, наëмных войск. И даже если в списке значились практически всё те же наименования отрядов, терций — то вот людей в них оставалось гораздо меньше.

Войско было в не самом лучшем состоянии, среди солдат было много больных. Многие радовались теплу, хотя для войска нет ничего худшего, чем приход тепла после зимы, так как по ночам еще холодно, что лужи покрыты льдом, и в начале движения ты скользишь, и запинаешься о твердые комки застывшей грязи, а немногим позже всё вокруг тает и сапоги вязнут, набирая на себя такую грязевую тяжесть, что их невозможно поднять. Никаких битв и сражений воину не нужно, чтобы почувствовать себя самым уставшим, самым несчастным человеком.

Через дыры в обуви попадают камушки и не хватит времени вытряхивать их — сержанты быстро отучат отставать — но к концу дня прощай ноги! С каждым днем все больше людей плетутся уже позади, выпадают из колонн, едут на телегах в обозе. И таким войско тает быстрее, чем в кровопролитных сражениях. Это всадникам хорошо — не они бьют ноги, но у тех свои сложности, поскольку отвечаешь не только за себя.

Таким образом вооруженные люди разной степени оборванности двигались по дорогам к югу, пользуясь тем, что отощавшие, ослабевшие кони противника не могли их задержать.

На общем фоне люди протдекарха Теодора Лемка смотрелись хорошо. Сытые, одетые в целую и относительно (для солдат) чистую одежду, не светя пальцами ног в дырках сапог, они свысока поглядывали на оборванцев вокруг, выставляя напоказ некоторые элементы из захваченной зимой добычи — украшенные кинжалы, кольчуги, поверх которых были натянуты красивые пояса.

Текли отряды всадников, выряженные в доспехи разных исторических периодов, многие из которых были с длинными пистолетами, торчащими из седельных сумок. Кентархии скопефтов, с вечно обожжёнными пальцами, со своими длинными ружьями, которые они ставили во время стрельбы на сошки; отряд немногочисленных рейтаров, одетых в легкие доспехи, прикрывающие только грудь, с длинными пистолями, чьи многочисленные рукояти торчали из кобур и пояса; колонны пеших контарионов с пиками длиной в 18 футов, что были основой пехоты, той скалой, о которую должны были обломать зубы враги; грязно ругались пушкари, что только успевали чинить разваливающиеся телеги с тяжелыми ядрами и рвущуюся упряжь лошадей, которые тянули отлитые из бронзы пушки. В некоторые из них впрягали по двадцать три коня. В легкие подвижные фальконеты впрягали две пары. Пушкари выбивались из сил, практически на руках поднимая на склоны многочисленных оврагов и небольших гор эти тяжелые орудия, поливая землю потом.

А позади тащились обозы: телеги с провиантом, лекарями, возов с фуражом (сеном, соломой, овсом). Здесь были отличные саксонские крытые брезентом фургоны, корявые деревенские телеги, двуколки, шарабанды.

А уже следом брели и ехали нестройные толпы солдатских жен и инвалидов, калек и мелких купцов. В городах всегда хватало швали, ищущей удачи. А где она ещё может быть, как не в победоносной армии? Богатые купцы, конечно, старались не отставать от командования. Впрочем, дворяне не всегда спешили их как-то к себе допускать, поскольку брать у них деньги -это конечно хорошо, но всё же это не воинское сословие, чтобы вот так запросто с ними общаться. Пусть знают место.

Шли сухопарые рядовые священнослужители и ехали в повозках более высокие рангом представители церкви — куда же без них…

Главнокомандующий, савойский герцог Карл Эммануил I, на глаза солдатам не показывался. А когда его всё же видели — был весьма хмур.

Дата выхода сарацин в поход давно была известна. День Хизир Ильяс Гуню, которому их силы обычно собирались в единый кулак, приходился на начало мая. Турмархи и друнгарии торопили людей вперёд — все знали, что враги уже собираются и было бы отлично нанести удар до того, как все их отряды соберутся воедино. Это солдаты одобряли и потому спешили.

Авангард сходу выбил отряды сарацин из Плевен, переправились через Виту и не задерживаясь силы двинулись на Орхани, через который лежала северная дорога на Софию/Сердику. Где-то там был и сын герцога, да и вообще то был богатый, важный город.

Ромеи шли у горных потоков, украшенных чудесными лугами и цветущими плодоносными деревьями — орехом, сладким каштаном, яблоней, миндалем, черешней, грушей и сливой. А у дорог стояло множество пустых селений с покинутыми харчевнями — люди предпочитали разбегаться перед идущими войсками, предпочитая выйти потом, переждав самые опасные времена.

Двигаясь вдоль реки вверх по течению в глубь страны авангард порой задерживался у множества мелких укреплений. Приходилось расчищать завалы, которые были устроены как зейбеками, так и природой — после схода снега и вод дороги были довольно сильно испорчены.

А там уже навстречу стали попадаться толпы цветастых легкоконных румелийцев. Они гарцевали вдали, останавливаясь смотрели издалека и не вступая в бой уносились прочь, либо же выпустив несколько стрел отбегали на безопасное расстояние. Много ума не надо было — где-то рядом находилось уже и войско врагов.

Вскоре военачальники нашли подходящую местность и начали готовится к бою.

Вся конница встала в открытом поле на правом фланге, так как левый упирался в холмы и лес, пехотным же частям — терциям, пришлось занять холмы. Первыми встали малые части скопефтов, за которыми выстроились баталии контарионов/пикинеров за ними. Изгибы холмов мешали выстроить их ровно, и люди вставали порой весьма произвольно.

Когда перед силами союзников стали скапливаться толпы пеших сарацин помимо всадников, мелькнули высокие головные уборы и бороды янычар, то ромеи уже были готовы к бою.

Каждый из скопефтов вынул по деревянному патрону с порохом, забил пулю в ствол и поджег еле тлеющий фитиль. Удерживая в руках аркебузы или мушкеты с сошками, и держа фитиль по ветру солдаты наблюдали как они занимали всё новые и новые места.

Выстраивались отряды стрелков из ружей, тюфенгчи — секбанов, левендов, сариджи. Натягивали тетиву на луки многочисленные азапы. Выкатывались большие орудия маленькими людьми. Знатные тюфекчи, светя рукоятями пистолетов гарцевали совместно со страшными дели и недисциплинированными мюсселимами. Заметили и джебеджи в сверкающих доспехах, и несметную рать конных акынджи в красных шапках.

Казалось будто бы султан хотел показать все свои наличествующие силы, хотел посеять сомнение в ромеях и их союзниках, внушить страх одним своим видом.

Трудно вот так на глаз оценить численность войск врага, ведь всегда кто-то скрывается в складках местности, а ряды их уходят и вправо, и влево покуда глаз видит. Тысяч двадцать. Предположение это было взято наобум, но прочно осело в голове. Быть может их было больше, а может и меньше — Теодор не взялся бы судить. Но как солдату ему было немного не по себе от их вида. Ведь точно такой же ряд ромейских войск он не мог оценить взглядом, так как находился в строю и потому все эти сотни и тысячи врагов перед ним, представлялось, стояли тут чтобы напасть и убить именно его.

Стоящие в кирасах, кольчугах и железных шлемах солдаты неистово потели в теплую погоду. Только народившиеся насекомые тоже соскучились по нам и привлеченные запахом пота старались укусить или залезть поглубже. Страшно хотелось пить. Никто воду не разносил, некоторым становилось дурно и пришлось бежать к Моленару с просьбой отправить часть войнуков для того, чтобы они просто принесли воды из обоза. Не отпустили, сказали, что скоро обозники сами начнут разносить воду. Появился Никколо да Мартони, призывал потерпеть.

Сам Никколо да Мартони, а также маркиз Гомес Де Виллаб, Томас де Вальверде поснимали шлемы, тогда как кентарх Герард Дипар его вовсе не снимал — и казалось ему это не доставляет никакого дискомфорта.

С нашей стороны и от врагов выскакивали отдельные всадник на середину пространства, вызывая смельчаков на бой. Отдельные из них, похваляясь, приближались к самому строю. Шум вокруг стоял как в лесу в бурю — тихий гул голосов, шум ветра, дующий под шлем, лязг и бряцанье, стук кирас, ругань, лай команд на разных языках.

Долго. Что так долго? Выдержать такое стояние было трудно.

Утешало лишь то, что так же плохо приходилось не только нам, враг наверняка испытывал те же сложности.

Так думали, пока не увидели, что как раз воду у них разносят

— Целый корпус у них тем только и занимается, водоносы, сака.

— Продуманные.

— Так воюют беспрестанно, вот и набрались опыта.

Теодор вспомнил, что в «Стратегиконе» тоже были подобные наставления, чтобы каждой части войска придавать из «лишних» солдат и обозников тех, кто будет снабжать водой и тогда еще стрелами, чтобы солдаты не имели возможности покинуть поле боя. А ведь вон, с холмов было видно, как часть воинов уходят в обоз. А кто там за ними проследит, если они струсят и вовсе решать убежать?

Шло время и многим скопефтам пришлось выбросить фитиль, который догорел до самого основания и стал уже жечь пальцы. Начали поджигать новый.

— Они уходят! Уходят!

— Кто?

— Что там? Расскажите!

— Карл уводит войска! Савойцы уходят!

Сначала не поверили, но действительно, савойцы выходили из строя и развернувшись, медленно отряд за отрядом уходили, прикрываемые своей конницей. Сарацины их не преследовали.

Перестроение? Наверное они просто занимают новые позиции, да?

Солдаты тянули шеи, пытаясь увидеть что происходит. Ропот поднимался над войском, и бледные офицеры пытались навести порядок.

Иноземцы, особенно бывшие разбойники и прочие случайные люди, составляющие значительную часть, прямо выходили из строя, следую за тысячами савойцев. Друнгарии и турмы распадались на глазах, особенно когда в стане исмаилитов забили барабаны и взревели боевые трубы.

— Трусы! Предатели! — взревели растерянные люди.

— Нас предали!

Лемк, да как и другие, стоял растерянный, не представляя что делать и по уже въевшейся привычке смотря на командиров.

— Что нам делать?

— Стоять! — закричал как можно строже Теодор. — Слушаем команды! Всем заткнуть рты!

Ганчо Михов попытался было отступить в глубь строя, что-то говоря товарищам и Теодору пришлось ударить его, чтобы заткнуть. Теодора жёг взгляд войнука, но сейчас на это было плевать. Требовалось бежать к Дипару, чтобы выяснить что вообще происходит. Поручив всем слушаться декарха, он как старший десятник побежал лично.

Однако, хоть и тут же его встретил, Герард Дипар сам мало что знал и теперь страшно ругался.

Эх, сколько было проклятий произнесено вслух в адрес вероломного герцога!

Никто так и не узнал точно, что же получил Карл Эммануил за то, что отвёл свои войска, оставив ромеев одних против всей султанской орды. Конечно же кроме того, что ему вернули сына. Люди гадали, были ли ещё какие-то мотивы. Учитывая, что вскоре после возвращения в Северную Италию герцог выплатил всем своим кредиторам причитающееся, а потом начал кампанию против Женевы, все сошлись на мнении, что заплачено ему было немало. Другие же твердили, что расплатился он награбленным и тем, что получали савойские гарнизоны в целом ряде освобожденных городов Фракии, Македонии и Мезии.

Оставшиеся растерянные люди, испытывая терзающие душу страдания от предательства, и о том, как поступать им в данный момент. Потому как дело казалось уже вовсе проигрышным.

Все находили отдушину в проклятиях на всех итальянцев скопом.

Теодор не видел где точно, немного в стороне, правее от Сицилийской турмы начали бить орудия. Били не по «сицилийцам», ядра здесь не пролетали, за что можно было благодарить высшие силы, чем солдаты и занимались, удерживая оружие.

Выяснение, кто же ныне главный, для Лемка показалось весьма затянутым. Главным оказался хартуларий Гарид. Представитель василевса в войске, занимавшийся изначально лишь снабжением, ему предстояло взять на себя ответственность за жизни всех собравшихся под ромейскими знамёнами здесь, в Гемских горах, перед лицом превосходящих числом румелийцев.

Хотелось бы, конечно, чтобы ромеи устояли и в меньшинстве разгромили врага, и если не новый Лалакаон, то устроив новый разгром врагов при Биддоне. Но увы…

Хартуларий делал что мог. Он хотя бы попытался спасти наличествующие силы. Ему было не отказать в быстрой оценке ситуации. Не имея военного опыта — он сразу понял, что к чему и приказал отходить. Причём не абы как, а устроив очерёдность, чтобы войско оставалось организованной силой, а не толпой.

Начали уходить кто мог, а могли не все.

Румелийцы послали вперед конницу с заданием изматывать ромеев, держать их на месте до подхода янычарского корпуса, но не сближаться с ними. Румелийский же бей, возглавлявший мюсселимов и другие приданные конные части, видя плохое состояние ортодоксов, решился на атаку в лоб, желая опрокинуть пехотные полки гяуров и таким образом выиграть сражение одним ударом и забрать всю славу себе. Это было обычное дело — сарацины часто ставили всё на сокрушительный удар своей могучей конницы. Только турмы, обученные по испанскому образцу, выстояли и нещадно обстреливая массы конных, остановили их и раз, и другой. Мюсселимы, после столкновения с ромеями отступили к своим, смешав ряды наступающей пехоты и создав не на самом просторном месте пробку, и чуть не посеяв панику среди армии Селима Второго. Это дало какое-то время ромеям, чтобы отвести основную часть войск назад под прикрытием артиллерии.

Пока ромеи отступали, многие иноземные воины показали, что они добрались до этих земель не для грабежа, и до последнего следовали своему воинскому долгу. В частности, в этом сражении с лучшей стороны себя показали госпитальеры/иоанниты — старый монашеско-рыцарский орден.

Тогда Теодор этого не мог знать, но иоанниты (среди которых были и французы), заняли селение, рядом с которым располагались их позиции. Они несколько атак даже янычар, из-за чего не смогли вовремя отступить, и постепенно оказались в окружении наступающих румелийцев. На все предложения сдаться они отвечали ружейным огнем своих мушкетеров, мешая преследованию отступающим турмам.

И султану пришлось задержаться, чтобы подавить этот очаг сопротивления.

Разобрав дома крестьян на укрепления/завалы, превратив деревню в укрепленный лагерь во время передышек, иоанниты, осененные красным флагом с восьмиконечным орденским крестом, засели там крепко. Всего около пятисот мушкетёров и столько же рондашьеров, и прибившихся к ним отдельных воинов других турм. Пока румелийцы не подтащили пушки и не снесли все их баррикады, и все хоть сколько-нибудь целые дома. Но вместо того, чтобы ждать когда их расстреляют, оставшиеся орденские солдаты под пение псалмов и орденского гимна ринулись на изумленных сарацин.

— Ave Crux alba, summae pietatis signum,

Ave Crux alba, salutis nostra sola spes,

Corda fidelium inflamma, adauge gratiam, adauge gratiam.

Ut omnia vincat tuorum ardens caritas,

Ut omnia vincat tuorum ardens caritas.

(Радуйся, белый Крест, знак высшего благочестия,

Радуйся, белый Крест, единственное наше упование на спасение,

Зажигай сердца верных, умножай благодать, умножай благодать,

Чтобы все побеждала пламенная любовь твоих людей,

Чтобы все побеждала пламенная любовь твоих людей)

И сами сарацины в дальнейшем говорили, что мало в их истории было случаев, когда им приходилось драться с таким тяжёлым, упорным противником, который показал презрение к смерти

— Allah! Allah! — звали они своего бога. — Inşallah!

— Pro Fide! Pro Utilitate Hominum! — летело им в ответ.

— Смерть неверным! — звучало с обеих сторон.

В яростной схватке все орденские братья и приставшие к ним в этот печальный день дорого продали свои жизни, но не дрогнули и кровью вписали свой подвиг в историю мальтийского ордена. Их останки были растерзаны мстительными врагами (головы убитых были насажены на пики, а раненые подверглись чудовищным пыткам) и не удостоены погребения.

Именно подвиг иоаннитов, жизни их рыцарей и солдат дали шанс солдатам разбитой ромейской армии, спешно отступающих по узкой горной дороге, по которой только утром шли в обратном направлении, отступая обратно в узкие горные долины. Им пришлось бросить пушки и практически весь обоз. Лишь несколько самых лёгких калибров утащили где на телегах, где пушкари вытянули на себе.

Они вновь отходили в долины, где румелийцам, наседающим на пятки, не было возможности развернуть свои маневренные войска. От вражеской пехоты оторвались, а оставшиеся длинные пики и тяжелые пули на узкой дороге позволяли не так опасаться всадников

Уставшие солдаты бросали тяжелое железо, торопясь спасти свои жизни. Ведь многие из солдат, и так уставшие, под теплым дневным солнцем очень скоро начали осознавать всю тяжесть того немалого груза, под которым мы были обречены совершать переходы и сражаться.

Тяжесть, которую Лемк сам испытывал, была огромной, и он не раз видел, как многие из солдат, не бросивших доспехи и оружие, надеясь на них в столкновении с врагом, либо опасаясь трибунала, тонули на переправе, либо просто падали без всяких сил. Теодор сам закрывал глаза на то, как его люди избавлялись от некоторых «ненужных» элементов экипировки.

Вдоль дороги можно было увидеть скинутые половинки кирас, лежащие подобно яичной скорлупе, и кучки кольчуг. Были даже те, кто избавился от пик. С 18 футовым другом особо не побегаешь, а для «личных» нужд всегда есть клинок на поясе.

— Вы хоть знаете, сколько они стоят?

— Жизнь дороже… — отвечал один, шатающийся от усталости солдат, укладывая вещи под только начинающем зеленеть деревом, чтобы успеть за товарищами. Если отстать от войска, то быть убитым преследователями шанс был слишком высоким. Оказаться же их рабом было хуже смерти.

— Лагатор, не можу! — обливались потом даже упертые войнуки, зная, что если теперь попадут к сарацинам, то не стоит и надеяться на пощаду после перехода на сторону единоверцев. Фляги с водой, мушкеты и аркебузы, патроны на бандероли, не считая сушеной говядины и сухарей, было лучшим, что у них было. Находились ромеи, которые избавились и от клинков. Что же, с каждым километром небольшой вес даже в три фунта увеличивался всё больше и больше. Местные жители немало в дальнейшем собрали в кустах панцирей контарионов на «дороге горя».

Теодор всех сейчас понимал, у него у самого уже одеревенели плечи, спина и руки от мушкета, пусть он и был янычарский, облегченный. Но если контарион без доспеха встанет в первый ряд против сарацинской конницы, то долго ли он сможет выстоять под ударами и выстрелами?

С начала войны это было самое тяжелое испытание, которое выпало на долю солдат.

Лемк был в числе тех, чья рота/кентархия в числе первых шла на штурм переправы на реке Вите, которая, как узнали, была занята либо обошедшим их отрядом врага, либо бандой недобитых зейбеков. Никто не разбирался. Ведь когда части отступающих ромеев вышли на берег речки, они оказались под ружейным огнем. И прежде чем ромеи добрались до них, также пришлось пересечь длинную дорогу, при переходе через которую много столпившихся в кучу солдат были ранены либо кем-то из врагов, залегших в засаде. Тем не менее, яростным ударом, в отчаянном рывке, скопефтам и растерявшим пики контарионам не потребовалось много времени, чтобы вброд перейти речушку, и когда оказались за ней, открыли огонь, а затем бросились в атаку, перебив или обратив врагов в мешковатых шальварах в бегство.

Усталые, изможденные солдаты не могли совершать переход дальше. И кое-как наладивший управление хартуларий по совету офицеров приказал занимать оборону здесь, надеясь на ландшафт.

Берег здесь был удобный, высокий, постепенно поднимающийся, переходящий в гору, что густо поросла поверху деревьями. Лишь на месте переправы было довольно пологое место. Вокруг различались не только черно-бурые стволы багряника, но и ольсовые дубы, светлый миндаль, а у воды местами ивы свешивали в воду длинные косы. Течение было хоть и спокойным, но оно было, мешая выбивающимся из сил людям и лошадям.

Кое-как установили орудия напротив речных перекатов, по которым сами ромеи перешли на этот берег Виты. Впрочем, пороха было minimum, а потому надеяться на них не стоило. С другой стороны, участок обороны был не слишком широк — две турмы/полка вполне могли оборонять данный участок. Наверное именно поэтому хартуларий Петр Гарид, не задерживаясь, поспешил покинуть войско, умчавшись куда-то в сторону контролируемой придунавской Мезии. Теодор не увидел ни одного лица вокруг, кто был бы рад этому. А уж когда объявили, что переправу будут оборонять Сицилийская и Латинские турмы, то все погрузились в печаль. Никто не горел встречаться с противником, дух и мораль был на таком уровне, что наёмники Латинской терции собрались вокруг своих офицеров, требуя уводить их из этой гибельной ситуации.

Ромеи Сицилийской не сговариваясь, решили, что будут драться. Этому способствовали и командиры, которые уверяли, что их позиция замечательная и врагу не перейти здесь реку. Да Мартони, оставшийся и осуществлявший общее командование турмой после убывшего на Сицилию маркиза де Виллаба, а также де Вальверде в друнгарии. Лемку было некогда. Натан Моленар, проклинающий своё решение задержаться в этих восточных горах и ленивых декархов, не давал ему времени и Теодор, толком и не отдохнувший после марша, бегал, проверяя снаряжение у всей кентархии, считал запасы свинца, фитилей и пороха, а потом и вовсе мчался к уходящим скопефтам других турм и друнгарий, выпрашивая у них припасы для боя.

К своей удаче, Теодор ещё успел перекинуться несколькими словами с друзьями в рядах их кентархии, к сожалению, увидел не всех — где-то отстал Евхит. Потные, голодные, но в основном целые, они не унывали и шутили, что надеются встретить Евха в каком-нибудь монастыре местных ортодоксов, к которому он наверняка отправился в паломничество по случаю.

Мельком увидел Федоса Зарбаса, устало идущего в турме «критян» с другими сулиотами. Переглянувшись и взмахом руки пожелав другу удачи, Теодор вновь вернулся к задачам гемилохита.

Видят боги прошлого — не всё, но многое было сделано, когда показались пестрые толпы сарацин под своими бунчуками. И зрелище то было впечатляющее — две турмы (в одной из которых едва угомонили мятежные настроения) блеск текущей холодной воды, курящиеся дымки у аркебузиров и мушкетеров, контарионы в простых камзолах и кафтанах, а напротив движутся вражеские толпы.

И всё это в тишине.

А тишина, она бывает всякая. Это любой знающий человек скажет.

Есть такая, что успокаивает душу. Вроде той, которую встречаешь с удочкой у воды или в компании старого друга, когда и слова уже не нужны, чтобы понять друг друг друга.

А воины скажут, что тишина на войне может быть хуже всего — хуже визга картечи и свиста клинка над головой.

Она бывает такой, что кажется будто бы можешь дотронуться до нее рукой. Под воздействием тишины человек напрягается всею своею сущностью, не зная, что она ему принесет. И лишь сильные духом способны выдержать ту тишину.

Через реку в брызгах воды влетели несколько всадников и десяток стрелков без приказа шагнули вперед, проделали как один движение по прицеливанию и выстрелили по проклятым исмаилитам, которые тут же развернули коней и умчались. Почти тут же напротив появились сеймены и янычары, что начали палить по «сицилийцам». Под прикрытием их пальбы отряд в несколько сотен всадников попробовал прорваться к скопефтам, а им навстречу, сверкая наконечниками, густым частоколом выставили пики контарионы. Скопефты залпами били в замедлившуюся кучу людей и коней, пока те не убрались. А стрелковый бой на предельной дистанции разгорелся вовсю.

Так очень даже просто и начался бой на реке Вите.

В целом битва для выживших её участников осталась в памяти суматохой, всполохами, неразберихой, и никто не мог собрать воедино что же там происходило: ни одна история не сходилась с другой.

Для Лемка всё было просто: вокруг свои — солдаты, подчиненные болгары, команды Моленара. А со стороны врагов летели пули и порой стрелы.

В какой-то момент рядом раздался взвизг и Теодор увидел одного из войнуков — Младена Милушева, с которым у него были хорошие отношения, и который сидел согнувшись пополам и покачивался из стороны в сторону, обняв себя, как будто у него сильно болел живот. Бледный, он стонал:

— О, Боже! Лагатор Лемк! — сказал он, когда увидел, что Теодор смотрит на него. — Я умру! Я умру! Больно! Как больно… Больно! Я не могу этого вынести!

На него действительно было страшно смотреть. Вскоре изо рта у него пошла пена, по лицу струился пот. Его оттащили с глаз. Убрав его в сторону, всем стоящим в строю стало легче. А вскоре душа его покинула тело.

Вскоре прекратились команды от Моленара — его не убили, но пуля на излете порвала ему щеку и выбила несколько зубов с правой стороны.

Были новые атаки конницы и разъяренной пехоты врагов, которые отбивали картечью пушек, пиками и пулями.

Лемк стрелял уже почти в упор, враг подбирался очень близко, и нередко всё было настолько близко, что он видел, как их пули пронзают человеческие тела, как кирасы от пуль дырявятся, как кольца кольчуг вминаются в тела людей.

Он был вынужден схватиться за приклад под железом, чтобы не обжечься, продолжая палить.

Запомнился момент, когда после очередной атаки умирающий противник лежал рядом с остатками их кентархии, и его стоны, молитвы, просьбы воды нарушали тишину между атаками. Но никто его не тронул. Быть может опасаясь, что вот так же и он они будут лежать, но воды не было, и облегчить его положение солдаты могли только одним образом.

Самым впечатляющим, пожалуй, было то, что когда пехота врага подбиралась шагов на сорок-двадцать, то можно было видеть, как после залпа скопефтов враг падал целыми рядами под смертельным огнем пушек и мушкетов. А когда порох и ядра у пушек закончился, то каждый раз ужасной была резня, когда враги сталивались на берегу, и с трудом, но ромеи выставивали. Но сарацины, перешагивая через убитых и раненых, всё шли и шли вперёд, понукаемые своими беями.

Болгары, почерневшие от усталости и смурные, все больше посматривали в сторону склона гор, покрытых лесом.

Раненые стонали под ногами, и везло тем, кто мог позволить себе отползти, чтобы их не затоптали.

Неполные две тысячи человек не могли сдерживать натиск всей румелийской армии, даже без их пушек. Надежда была только в том, чтобы продержаться до вечера и уйти под прикрытием темноты в леса.

А вскоре сарацины переправились выше по течению, и ударом с фланга опрокинули оставленные войска.

И хотелось бы Теодору утверждать, что новые ромейские войска проявили себя как положено наследникам славного прошлого. Но это было не так. Завидя обошедшего их врага, люди дрогнули, строй — основа всего, распался. Тут всем стало понятно, что бой проигран. А когда стало понятно, что бой проигран, то началась анархия. Никакие команды не могли остановить солдат.

Сарацины, казалось, были со всех сторон. Они бешено рубили кривыми клинками бегущих без всякой жалости, иной раз даже не обращая на поднятые вверх руки.

В результате строй ромеев распался, армия побежала, и румелийская конница практически без сопротивления стала уничтожать бегущих солдат.

Вокруг Лемка падали его сослуживцы. Из стоящих рядом — пуля пронзила голову Райко Цекова, всадник срубил Йордана Тонева. Гибли многие другие, ищущие спасения. Солдаты искали его в лесу, убегая вверх по склонах, к высотам. Или же наоборот, направлялись к реке. Быть может именно то, что все бросились в разные стороны, а не побежали единой толпой и дало многим шанс на то, чтобы выжить. Сарацинские всадники улюлюкающими группами метались среди толп ромеев и азартно рубили своими тяжёлыми киличами по головам и плечам, прикрытых шляпами и шапкам, которые ни от чего не защищали.

Из стрелков и раньше мало кто имел шлемы, а уж после отступления похвастать этим мало кто мог. Теодор свою мисюрку сохранил — и не понятно, к лучшему то было или нет.

Когда паника накрыла всех вокруг, он пытался привести солдат и войнуков в чувство, вместе с несколькими офицерами. Правду сказать, именно пример иноземцев указал ему, как надо действовать.

— Стойте, трусы! Поднимайте оружие! Спокойно! Отступаем группой! Скопефты — не затушите фитили! Контарионы — пики вверх!

Может эти усилия и привели к какому-либо успеху, так как тогда ему прилетел удар по голове. Был ли то удар мюсселема, или убегающий солдат огрел его, чтобы под ногами не мешался… То осталось неизвестным, так как на какой-то период сознание покинула его тело, которое безвольно покатилось вниз со склона. Где и осталось лежать, скрытое ветвями молодых ив и сухой травой на неудобном берегу.

Очнулся Теодор от ночного холода и росы, что начала оседать на одежду.

Закоченевшие мышцы с трудом оторвали от расцарапавших лицо веток и сухой травы.

Чтобы вспомнить и понять, что вообще произошло и как он оказался здесь пришлось потратить какое-то время, смотря в пространство перед собой. На голове обнаружилась здоровенная шишка, да присутствовал звон между ушей. Болело всё тело, руки были в ожогах, но каких-либо открытых ран на теле он не обнаружил. Множество ссадин — вот и все его потери, если не считать утерянное оружие.

С собой остался лишь один кинжал.

Впрочем…

Теодор оглянулся.

Ночь уже подходила к концу и по ощущениям, по едва заметному изменению расцветки на небе вскоре должна был начинаться рассвет.

Вокруг лежало немало убитых, еще не обобранных победителями, или же сделавших это спустя рукава. Скорее второе, так как вряд ли бы складывали свое оружие в единые кучи. Это одежду ещё не успели снять и срезать.

При этом вокруг никого. Ну так имеют право — победители наверняка тоже утомились за прошедший день.

Пересиливая замерзшие и окаменевшие мышцы, Теодор заставил себя действовать, пока было время.

Первым делом подобрал из кучи оружия аркебузу и патронташ, к которому примотал моток фитиля. Затем, не имея сил бороться с собой, он полез на небольшой высоты холмик, которую они защищали у переправы, огибая уже окоченевшие тела. Побелевшие, лишенные крови когда-то смуглые эллины, ромеи, болгары лежали вповалку. Тел их врагов, которых было, как помнил Лемк, ничуть не меньше, а как бы и не больше, уже не было. Умирали все, смерть никого здесь не щадила.

Возможно где-то тут лежат и друзья — Мардаит, Месал, Юх, Петр… Как их найти?

На холме, на поле произошедшей трагедии перемещались чьи-то тени. Наверняка это были мародеры, что под прикрытием темноты собирали в торбы все, что попадалось под руку — золотые украшения, награды, кошели, одежду, снимали перстни и кольца с застывших пальцев убитых. Победители вряд ли бы так таились. А вот те, кто шёл за ними по пятам, всякие их маркитанты, или как они у них там называются… Лаимчили… Михтеры… Теодор откинул эти невовремя возникшие мысли. Время от времени среди мародеров раздавалась ругань. Грабители трупов ссорились между собой и пытались прогнать конкурентов-воров.

— Узак! Гит бурадан, есек!

Как найти в темноте друзей?

Добрался до места, где стояла кентархия друзей и ощупывая лица покойников, попытался найти близких. Он понимал, что во многом это было бесполезно, акт отчаяния.

На востоке линия у горизонта светлела всё сильнее, а друзья всё не находились, что давало надежду на то, что они спаслись — выбрались из этого проклятого места, ушли в леса с остатками войск.

Надо было уходить. Только далеко ли уйдешь, когда вокруг господствует враг? Когда их патрули наверняка рыщут тут и там?

Если только уплыть…

И стараясь не шуметь, Теодор пополз обратно. Наверняка если бы его видели со стороны, казалось бы, что он еле передвигается. Ему же самому казалось, что он мчится вперед, теряя время когда приходилось огибать мертвых, которые были разбросаны вокруг.

У места, где очнулся, подобрал «своё» оружие и направился вдоль берега, постоянно опасаясь наткнуться на лагерь врагов.

Вскоре выбрал удобный заход в воду, и не мешкая, чтобы не утонуть в реке сбросил с себя почти новый кафтан, связал узлом, снял сапоги, перевязал их «двенадцатью апостолами», закинул на шею. Проверил не выпадет ли кинжал и вошел в воду, удерживая в руках ружьё.

Правда не сделал и шага, как наткнулся на труп. Раздетый, то есть явно успели ограбить при жизни — да ещё со связанными в локтях руками. Тут же ещё одно тело. А за ним другое, а за ним ещё, ещё и ещё… Много. И у всех связаны руки.

— Ааа… Говорили же, что они верят, будто утопленники в рай не попадают

Вышел, и пошел искать новое место.

А на другом удобном месте для захода в воду, где можно было не поднимать шум треском и шорохом веток, стоял, по круп погрузившись в воду, конь.

Теодор подошел ближе. Гнедой масти, с более темными гривой и хвостом, он производил впечатление дорогого, ухоженного создания.

— Ты чей такой? Понимаешь по-нашему или ты их?

Конь прядил ушами, кося слезящимися глазами по сторонам, не отвечая. Несмотря на ночь, вокруг него летало много мушек, из-за которых он видимо и вошёл в воду.

Оказалось, что вились они вокруг многочисленных, но не опасных ран.

— Хотел отогнать их водой? Да уж больно неудачно тебя задели. Что, хозяина твоего пластали и по тебе попало? Не отвечай, и так понятно.

И хоть у Теодора опыта было немного, даже вовсе никакого, он осмотрел раны бедняги, отогнав или раздавив вялое поутру облако гнуса. Воды Дуная омыли раны, они были чистыми, свежими и вроде как не выглядели опасными, но с ранами бывает всякое. Порой и люди умирают от незначительных порезов.

Оставлять своего нового товарища по несчастью здесь не хотелось совершенно. Сарацины или добьют, или поставят себе на службу. И будет этот добрый конь воевать против бывших хозяев. А так может носил какого видного офицера — явно геройский конь!

— Пойдёшь со мной?

Конь кивал головой, то ли отгоняя грызущую его мошкару, то ли соглашаясь с Теодором.

— Я буду тебя звать…

Взгляд опять зацепился за раны коня.

— Будешь Гоплит.

Положил, стараясь не задеть рану, узел одежды и оружие на коня.

Потянул за собой, и Гоплит, не сильно сопротивляясь, вскоре оторвал копыта ото дна, позволив Лемку держаться за его гриву.

Медленное течение реки медленно тянуло трупы за собой, многие из которых цеплялись друг за друга, утыкались в берег. Конь фыркал на них, но был неплохо обучен, и Теодор медленно плыл среди удивленно смотрящих в темноту бельмами глаз трупов. Многие убитые ощущались и под водой.

Именно здесь, глядя на бывших боевых соратников, многих из которых он видел в жизни и в сражении, его накрыла мысль — «выжил!»

Она захлестнула его такой радостью и горечью — ведь умерев, он бы не видел всего этого, не стоял бы перед вопросом, а что собственно теперь делать? Прикрыл на время глаза, отдав себя на волю Гоплита и течения, погрузился почти по самые глаза, утягиваемый в холодную глубь.

Он выжил, и что-нибудь придумает. Эта мысль была главной.

Они плыли какое-то время вдоль берега, пока не стал замерзать. Конь легко, несмотря на рану, нес двоих, порой громко фыркая уже не на тела, которые они обогнали, а успокаивающе, точно предсказывая Теодору что всё будет хорошо. Представив, что с ним будет на территории, которую контролирует враг, если он вдруг заболеет, он начал искать куда бы им выбраться. Надеясь на всё лучшее, и тут же чуть не отчаиваясь, Теодор всматривался в уже рассветный час прибрежные кусты, воду, открытые места, опасаясь на них увидеть сарацин, которые могут его заметить. Лично он бы им вряд ли был нужен, но вот Гоплит… Сарацины очень любили коней, как все знали, и вряд ли бы упустили ничейного коня. В крайнем случае, эти подлецы могут просто съесть коня.

Совсем озябнув, он выбрался на берег, да так неудачно, что утопил аркебузу. Сил нырнуть за оружием уже не было. Зуб на зуб не попадал, мышцы и пальцы свело. Немного легче стало, когда натянул сухую одежду, и запалив фитиль, с помощью него развел небольшой костёр в яме выворотня. Место по-видимому был совсем диким. Вряд ли бы сарацинам было до него дело. Протер сухим мхом коня — бедняга наверняка тоже околел.

Лемк попил из фляги, съел сухое мясо и сухарь, что были у него с собой на короткие перекусы в пути. Поделился с Гоплитом.

— Ну что, друг… Пора нам определяться, как быть. Я буду искать людей, и какие опасности меня будут поджидать — одни боги знают. Отправлюсь повыше в горы, в леса, и через них попытаюсь выбраться к своим. К остаткам прежних или новой армии. Равнина для меня опасна, а тебе в горах будет неудобно. Придунавье сейчас заполонили враги. Потому тебе я предлагаю отправиться в путь самостоятельно. Перед тобой открыты все стороны. Кто знает, может у тебя все сложится гораздо лучше.

Конь продолжал смотреть.

— Смотри, решай сам. Пока, Гоплит. Еду ты найдешь. — Он погладил коня, погладил гриву, хлопнул по крупу и конь, фыркнув, двинулся куда-то в кусты.

Сам же Теодор, набрав воды из мелкого ручейка, прикинув примерное направление (от реки — на возвышенности), тоже неторопливо отправился на поиски людей. Ведь наверняка кто-нибудь должен был спастись. Да ведь те же самые местные жители… Болгары, вкрапления сербов, македонян, аромунов и прочих народов. довольно плотно населяли эти земли. Главное не попадаться осевшим на землю сарацинам, да их местным помощника, да принявших их веру местных.

Первое время он был очень осторожен. За каждым кустом казалось, что таится засада.

Болела голова. Пока плыл с Гоплитом, она как-то не слишком беспокоила, а вот позже отросшая шишка раскалывала голову, в глазах порой прыгали звездочки на самом краю сознания.

Он очень бы хотел встретить сейчас солдат-ромеев. Он хотел бы, чтобы это оказался сулиот Федос, который каким-либо образом отстал от своей части. Сулиот ему нравился, так как он чувствовал, что на Федоса Зарбаса можно положиться. Или ещё лучше — он хотел бы, чтобы тут появились его друзья. Вот вместе они точно не пропадут. Неплохо было бы, чтобы тут оказались и его войнуки. Тот же Бойчо, Вылко… Хорошие парни. Он бы хотел, чтобы тут оказались и другие солдаты из Сицилийской турмы. Эх, если бы можно было спасти тех, кто погиб. Сколько хороших парней полегло… Он хотел, чтобы выжили все.

У него сжалось сердце за всех погибших солдат, и за тех, что бежали с поля проигранного боя.

Ничего, для империи это ещё не конец. Империя не раз терпела поражения, но каждый раз поднималась, поднимется и сейчас. Есть ещё Кавасил, что где-то в Добрудже. Есть гарнизоны в городах, которые можно собрать воедино, есть мужчины в освобожденных селениях. Будет новая ромейская армия, что отомстит за проигрыш, отомстит подлым итальянцам.

Болгар в этих местах должно быть много, да… Это перед армией они разбегались. Но потом ведь возвращались в свои родные места, к домам, полям да садам. Эти земли были лакомым кусочком для любых захватчиков, несмотря на горы, выступающими природными укреплениям в некоторых местах. Только в некоторых, так как значительная часть страны была представлена равнинами. Здесь было много одиноких хуторов, мельниц, террасных полей, где растили розы, пшеницу, виноград. Хотя сами войнуки говорили Теодору, что болгары давно приучились не попадаться на глаза сарацинам без нужды, подобно собаке, которая в любую минуту ожидает пинка.

Обычно болгары тихо и мирно жили в соседстве с турками- если, конечно, они выполняли все ограничения и что они вовремя платили все налоги, а на все вопросы отвечали со смирением и к ответу ещё добавляли взятку. Но всегда было достаточно было малейшего повода, чтобы вызвать ярость исмаилитского фанатизма, который испепелял окрестности как лава, оставляя после себя лишь слезы, тела убитых и пепел жилищ. Никто не мог гарантировать местным жителям жизнь и безопасность имущества от господ. Не раз бывало, что вышедшего в поле на работу крестьянина находили с раскроенной головой, а местных женщин в городах похищали идущие мимо сарацины для своих утех или чтобы продать в рабство, потому как у них закончились деньги. И если родичи жаловались на сарацин, их дома могли сжечь в случайную ночь. Или же — отправиться на галеры.

Он так задумался, что чуть не переломал себе ноги, поскользнувшись на камнях. Что же, если он сломает себе шею или ногу, то не сможет принять в этом никакого участия. А это Теодора не устраивало.

Сколько он не оглядывался — никто из сарацин не гнался за ним. Рядом вообще никого не было. Отсутствие людей давало ощущение небывалой свободы воли.

От ходьбы и свежего воздуха молодой организм начал требовать пищи. Только сухарей и мяса больше не было. Чем дальше — тем больше сводило болью желудок. После пережитых опасностей тело требовало награды, питания для заживления всех ссадин и синяков, ему нужно было топливо, чтобы поддерживать тепло в организме.

Высматривая по пути следы зверей, мечтал и о том, чтобы зверье тут было совсем непуганным. В мечтах он руками ловил зайца, и запекал его на углях. Да даже если выйдут волки — то он готов был вступить в схватку с парочкой из них, а одного позже -непременно съесть. А можно ещё у болгар взять немного хлеба, если встретит их. Вернее, не если — а когда. Он прямо осязал во рту этот хлеб, грубый и очень вкусный. Круглые плоские хлебы выпекали на противнях над углями, а потом подвешивали к потолку — от мышей, наверное, и накрывая тканью, чтобы они не черствели.

Слюна от таких мыслей ещё сильнее разъедала урчащий живот.

По пути ел ягоды из тех, что знал (а знал немного). К тому же — весна… Ягоды только из тех, что за зиму не съели птицы и прочие звери. Потому — шиповник, скукоженные ягодки с колючих кустов, что нещадно рвали одежду. От зерен начали болеть язык, губы и небо. Позже наткнулся на вроде как заброшенный сад. Там он наелся остатками кислющих сморщенных груш, от которых сильно разболелся живот.

В саду он и провел вечер, не рискуя разжигать огонь, так как вокруг лес был весьма редким, а невдалеке им была замечена дорога. Солнце уже довольно быстро клонилось к горизонту. В углу старой осыпанной ограды он соорудил себе лежанку, где и попытался уснуть. Не слишком успешно: головой все еще владел образ пережитого сражения, в котором полегло столько добрых людей. Во сне прямо на него мчалась вражеская конница, а он стоял против них один с пикой наперевес.

В холодном поту он проснулся, сдерживая крик. Но глухой стук копыт никуда не делся — вместе с ним доносился уверенные голоса нескольких мужчин. Ромеи то были, латиняне или сарацины — было не разобрать.

Теодор думал, что сейчас несколько всадников проскочут дальше, и в общем так и было. Только всадники удалились совсем недалеко.

Стараясь как можно меньше шуметь ветками и прочим природным мусором под подошвами, он двинулся в сторону голосов.

И удивился. Он не дошел футов семьсот — восемьсот до довольно большого каменного строения, в котором светилось одно окошко неровным светом маленькой лампады.

Местные! А где местные, то там наверняка есть хлеб, мясо, сыры (пусть даже брынза, которая Теодору не слишком пришлась по вкусу), молоко, творог…

Лемк успел увидеть, как всадники привязали коней и громко постучали в дверь. Им никто не открыл, а огонек дрогнул, будто рядом с ним кто-то прошёл.

Снова раздался стук в дверь, уже чем-то железным, кто-то из мужчин крикнул гневно, залаяла собака. Спустя какое-то время вышел худой мужчина, что-то невнятно говоря в свое оправдание и кланяясь до земли. Ну это точно был болгарин.

Теодор уже подобрался достаточно близко, чтобы рассмотреть всадников внимательнее. В восточной одежде они конечно выглядели как сарацины, но говорили не на своём языке. Да и были это высокие, худощавые люди. У самого главного не было бороды и усов, что редко встречалось среди этого народа.

Когда они все вместе вошли внутрь, то Лемк, оглядевшись и не обнаружив ни других людей, ни других строений (кроме нескольких явных сараюшек), Теодор, пригибаясь, осторожно отправился к строению по дуге, обходя лошадей. Он уже был научен, что они бывают более чуткими чем псы и могут предупредить своих хозяев. А Теодору хотелось первым делом, не заявляя о себе, взглянуть на них поближе. Или хотя бы послушать.

Обойдя коновязь, Теодор осторожно заглянул в оставшуюся открытой дверь.

В первую очередь в свете светильника он рассмотрел убранство здания, которое оказалось мельницей. Местный, соответственно -мельник, оказался довольно рослым мужиком, просто, когда он гнул поклоны этого было не рассмотреть. Его лицо было мертвенно бледным, а лицо блестело от пота.

— Чего не открывал так долго, мельник? — спросил безбородый. Говорил он на вполне понятной смеси местных языков.

Мельник что-то несвязно отвечал, и был, на взгляд Теодора, немного нервным.

— Наверняка кого-то прячешь… — не унимался безбородый.

— Никого нет! — слишком поспешно ответил болгарин.

— Признавайся, свинья! Прячешь шакальих выродков удравших с Вите?

А в это время из темноты вышел ещё один из прибывших, держа за руку молодую босую девушку в грубом сукмане. Совсем молоденькая, она смотрелась под одним углом освещения сущим ребенком, а под другим — девицей на выданье. Простое платье не могло скрыть красоту девушки и Теодору было понятно, почему мельник её прятал. Белая кожа как мрамор светилась в темноте, отчего все турки с непередаваемым видом уставились на неё. Мельник же от этого зрелища задрожал.

Безбородый вдруг улыбнулся:

— Видим, что тут никого больше нет…

— Это дочка…

— А не найдётся ли у тебя выпить? В горле совсем пересохло.

— К сожалению…

— Тогда прогуляйся и купи нам водки.

— Но ведь ваша вера…

— Сейчас ночь, и бог не увидит небольшого отступления от фикха…

— Уважаемый ага, все трактиры и харчевни на дороге и в деревнях закрыты. — Мельнику явно не хотелось оставлять дочь с этими тремя.

— Давай иди уже! — улыбался безбородый, посматривая на девочку. — Пройдись по домам. У вас у кого-нибудь обязательно найдется выпить. Посидим, выпьем вместе. Знаешь же закон — те, кто преломляет хлеб вместе не будут врагами. Ты ведь не хочешь, чтобы мы стали врагами, э?

Тон был явно издевательский, и все это прекрасно понимали.

— Ну чего стоишь? Почему не идёшь? Не доверяешь⁈

Безбородый указал на девушку и продолжал, улыбаясь:

— Пока тебя не будет, дочь накроет стол. Смотри, какая она у тебя большая! Замуж, наверное, давно пора! Тринадцать лет есть? Что ты там шепчешь? Четырнадцать почти? Какая красавица! Иди и не переживай — мы присмотрим за тем, чтобы никто не разворовал твоё добро!

Будто в подтверждение этих слов двое подручных безбородого положили руки на рукояти ятаганов, специфические рукояти которых было видно издалека. Посматривая на мельника, они кивали, улыбались и что-то неразборчиво говорили друг другу на своём языке, отчего ещё больше смеялись, посматривая на болгар и в частности, осматривая девушку как свою добычу.

Мельник смотрел на сарацин, явно прескверно себя ощущая — один против троих воинов… Как тут сопротивляться? И он попытался сделать то, что мог, а именно попытавшись вновь уговорами отвести угрозу:

— Добрые люди, не шутите так надо мной… Я вдовец, и дочь — Бильяна, это самое дорогое что у меня есть. Я болен, тяжелая работа давно оставила отпечаток на мне… Не позорьте нас. Позвольте нам лишь лечь спать — мы никоим образом вас не побеспокоим.

Только исмаилиты явно уже приготовились к развлечениям, потому слова мельника не дошли до них.

— Ты слишком много говоришь для старого и больного человека, которым хочешь казаться! Ты явно забыл, какое положение занимаешь! Я тебе сказал — неси выпить, а значит — пошёл отсюда, и чтобы духу твоего не было!

И мельника стали выталкивать к дверям.

— Слишком позднее время… Я не пойду… Никто меня там не ждёт… Это мой дом…

Тут уже всякие приличия покинули прибывших:

— Шакалья душонка! Продавшийся ромеям! — заорал безбородый и выхватил свой ятаган.

— Ага, я не могу оставить ребёнка!

— Прочь, помойное отродье! Только из-за твоей дочери не будем марать о тебя наши клинки!

Сарацины накинулись на мужчину, который попытался ухватить одного, но двое других ударами кулаков повалили его и стали пинать ногами.

Хрипя, мужчина успевал умолять:

— Стойте! Мы уйдем! Мы просто уйдем! Забирайте всё что у нас есть, оставьте только нас в покое!

Удары продолжали сыпаться на него градом.

Однако мельник оказался довольно ловок. Он сумел ужом выкрутиться у них из-под ног и стремительно бросился к входу, где прятался обалдевший от происходящего Теодор.

— Спасите!

— Несите веревки и вяжите его, пока сюда вся округа не сбежалась!

Мельник подхватил у входа вилы, выскочил во двор и резко повернувшись, пропорол ими бок одного из врагов. К сожалению, не смертельно.

— Ах ты, вшивый гяур! Мы хотели с тобой по-доброму! Но теперь ты увидишь тут веселое представление! Сожжем мельницу, и приласкаем дочку. Это тебе будет расплата за твоё гостеприимство!

— Спасите! Люди добрые! Кто-нибудь! Спасите! — надрывался мельник, у которого один газ стремительно опухал, а борода вся залита кровью из разбитого носа.

Крик Бильяны разрывал ночь сильнее хрипов её отца и яростных воплей сарацин.

— Стой, дура! А лучше давай, раздевайся пока — мы будем делать твоего отца дедушкой. Нашли, кому сопротивляться… На днях я лично срубил двум семьям с их детьми, за непочтительность и за то, что те поддержали этих западный гяуров.

Теодор, не ожидавший всего увиденного, и первоначально просто пытавшийся узнать, что происходит, решил, что надо бы вмешаться и ему. На его месте Жан Бусико бы начал действовать уже давно, бросив прямой вызов этому отребью. Теодору далеко было до этого героя прошлого, и он не был уверен, что сможет их победить лицом к лицу. И хоть ноги его устали, в груди стало тесно, а по телу пробегала дрожь — явный признак будущей драки.

Он отставил в сторону бесполезное ружьё, прокляв себя за то, что не поджег фитиль, не забил пулю и порох. А в минуту, когда надо действовать быстро, оно становится не полезнее дубины. Конечно могло статься, что дымок почувствуют и его присутствие раскроют… Но выстрел — это всё-такие на такой короткой дистанции мог оказаться один убитый враг.

Тихо, но быстро приблизившись к последнему из тройки сарацин, как раз отпрыгнувшему/увернувшемуся от удара вил. Схватив его одной рукой за лицо, притянул резко к себе и воткнул острый кинжал в ямочку под кадыком, в месте чуть выше места схождения ключиц. Враг сильно дернулся, разрезая себе мышцы и Теодор, чтобы покончить с ним, ещё несколько раз ударил его лезвием в шею.

К сожалению, это не укрылось от взоров двух оставшихся врагов.

— Да чтоб у тебя отсох детородный орган! Ты кто ещё такой?

Вместо ответа Теодор выхватил скьявону.

Безбородый, увидев нового врага, и потеряв товарища, внезапно выхватил из-за пояса пистоль и разрядил его в Лемка. Не ожидавший подобного ромей едва успел отреагировать, метнувшись в длинном выпаде вперёд. Горячее облако дыма обожгло лицо, но удара пули, которая бы его остановила, Теодор не почувствовал, но и враг сумел уклониться от кончика тонкого меча. И так вечернюю атмосферу двора затянуло облако дыма, которое дало возможность сарацинам напасть на Теодора и ему пришлось какое-то время отбиваться от двух врагов одному. Лишь в блеске молодой луны мелькали искаженные схваткой лица и блестели всполохи стали.

Завязался действительно яростный бой. И если бы не помощь мельника, что своими вилами пытался достать сарацин, Теодору пришлось бы совсем плохо. Враги были опытные и безжалостные. Однако и Теодор умел кое-чего, и на его стороне была длина клинка.

А потому — он только и делал, что совершал множество быстрых выпадов — в руки, ноги, торс, шею, лицо того противника, на которого у него падал взгляд или было ощущение, что тот не успеет отбить удар и такая тактика начала приносить успех. Как ему говорили — уколы тяжелее увидеть и отбить.

Вскрикнул, получив рану первый. Отскочил, потирая бок и сквернословя, второй.

— Чтобы тебе ослиной мочи напиться!

Теодор не снижал натиска, и не отвечал на оскорбления. Лучшее, что он мог сейчас сделать — оскорбить врага не словом, а действием.

Когда безбородый отвлекся на мельника, ударившего его вновь вилами, Лемк бросился вперёд, отвел клинком выпад ятагана и пропустив руку противника над собой, ударом корзинчатого эфеса рассадил губы и нос противнику. И когда тот, инстинктивно отшатнулся, закрывая рукой лицо, простым, но эффективным рубящим движением ударил по лицу, рассекая мышцы тонкие кости кистей рук.

Однако едва сумел отмахнуться от выпада последнего врага и тотчас был сбит с ног безбородым. И тут уже в ход пошли руки, ноги, ногти, зубы. Вскоре к ним присоединился мельник. И тут уже, после катания по земле, диких криков, пыхтения, дикого ржания возбужденных лошадей ромей и его союзник победили. Безбородый бился как загнанная в угол крыса, но несколько ударов кинжалом в бок и грудь успокоила даже такое бешеное животное.

Во двор выбежала дочь мельника с лампой, плача от ужаса, страха и переживаний за отца. Пока тот успокаивал дочку, Лемк осматривал врагов, ища в них признаки жизни. То один, то другой ещё конвульсивно вздрагивал конечностью, еще корчился в предсмертных судорогах безбородый, но не прошло и минуты, как затих и он.

Все сарацины лежали мертвые в луже крови.

Пришло время считать свои потери. И пока Теодор осматривал свои новые ссадины, болгарская семья прекратила обниматься и причитать. Лемк представил, в каком виде он предстал потрясенному мельнику. Отросшие волосы взлохмачены, в них застрял мусор, рваная одежда испачкана, пылью, грязью и щедро полита кровью. Единственное, что было в хорошем состоянии — это сапоги, да холодное оружие. Кинжал, скъявона, а потом и взятая аркебуза… Вряд ли Теодор подходил под описание воина имперской армии. Скорее уж — душегуб, разбойник. Ну или уж как тут у местных — гайдук, юнак. Хотя они, местные, вроде не все считали их разбойниками.

— Младежо, не знам кой си. Надявам се, че сте ни помогнали по чисти причини. — хрипел он, периодически кашляя, обняв дочку. — Бог вижда, че сте се появили навреме, сякаш самите ангели са ви изпратили. Ти ни спаси от смъртта. Но най — важното-ти спаси нашата чест и добро име. Като уби тези бесни, ти направи не по-малко добро дело! За това всички хора в района ще ви благодарят! Тези злодеи са напълно развързани!

(Перевод: — Юноша, я не знаю, кто ты такой. Я надеюсь, что ты помог нам из чистых побуждений. — хрипел он, периодически кашляя, обняв дочку. — Видит Бог, ты явился вовремя, будто сами ангелы тебя послали. Ты спас нас от смерти. Но главное — ты спас нашу честь и доброе имя. Убив этих бешеных, ты сделал не менее доброе дело! За это все люди в округе скажут тебе спасибо! Эти злодеи вконец распоясались!)

Он всмотрелся:

— Кой си ти и как се казваш? (Кто ты такой и как тебя звать?)

— Ничего особенного я не сделал. Меня зовут Теодор Лемк. Я протодекарх, то есть старший десятник Сицилийской турмы Ромейской империи. Мы воюем с ними. Недавно нашу турму здорово поколотили, и я теперь ищу своих друзей. Тех, кто отступил из боя и ушел к Дунаю, или может быть оказался в здешних лесах да горах.

— Ааа, ромей. — не сказать, что в глазах болгарина добавилось теплоты. Он стал более насторожен. Хотя казалось куда уже, после произошедшего. — Ясно-ясно.

— Могу я у вас остаться, передохнуть? Я бы также не отказался от съестных припасов. Но для начала может спрячем трупы?

У любого местного обычно всегда есть такие укромные местечки, в которых можно спрятать целую кентархию, не то что три трупа. Пришлось поработать ещё заступом и киркой, да и ворочать камни. Однако если кто и вздумает теперь искать пропавших -то это будет гиблое дело.

В холодном ручье они вдвоем с мельником отмылись, а Бильяна постирала из одежды. В жилом помещении мельницы их уже поджидал горячий гювеч (мясное рагу), густая пшеничная каша и подогретые на печи пита (хлебные лепешки).

— Выпей, воин, то доброе вино из Плиске! Сам привозил в прошлом году!

Пока Теодор расправлялся с едой, болгарин ждал. А потом сказал:

— Спасибо тебе еще раз, добрый господин, за помощь! Спас ты нашу честь и жизнь. Но тебе нужно будет утром уйти, и пораньше. Но когда вновь придут новые турки-чалмоносцы, я уже спрячу дочь. А если увидят тебя, то сразу поймут кто ты такой. Не местный ведь ты. Но знай, мельник Радан — твой друг.

(- Благодаря ви отново, добър господарю, за помощта! Спасихте честта и живота ни. Но ще трябва да си тръгнеш рано сутринта. Но когато новите турци-тюрбани дойдат отново, вече ще скрия дъщеря си. И ако те видят, веднага ще разберат кой си. Не си местен. Но знайте, мелничарят Радан е ваш приятел.)

В одном из углов ему соорудили мягкую постель, и Теодор, доверившись этим людям, моментально уснул. Это был первый раз уж точно за год, когда он спал в месте, в какой-то мере абсолютно мирном. Не казарма, не сооруженное и обустроенное своими руками жилище. Пахнущее хлебом помещение навевало воспоминание о церкви, в которой Теодор с друзьями прожил не один год.

На дорогу ему собрали большую торбу: лепешки-пита, полотняный мешочки крупы и муки, соли, немного сушеной рыбы и вяленого мяса. Этого должно было хватить не на один день пути.

Из добычи с «чалмоносцев» он практически ничего не взял. Очень хотелось взять всё оружие, но унести его Теодор бы не смог. Вернее смог — но не далеко. Взял лишь половину монет из кошелей (там в общем и было чуть более сотни акче, да несколько западных имперских талеров — в запас тем, что сохранились в собственном поясе: несколько золотых, да с десяток талеров), запас пороха, пыжей и свинца побольше, чтобы и охотой можно было прожить какое-то время. Поменял и аркебузу на более ладную румелийскую — с более длинным стволом, граненным прикладом, костяной пластиной-пятой на нём же. Пистоль, который мог так внезапно оборвать его жизнь, Теодор не нашел. Черти ведают, куда он провалился в той ночной суматохе. Вроде всё обыскал, но увы, дорогая и полезная вещица ушла из рук.

Брать коней отговорил Радан.

— Тебе надо выйти к ромейской территории, а это довольно далеко. На лошадях, конечно, было бы быстрее. Но наверняка все дороги заняты войсками, и тебе там не пройти. Можешь попытаться выдать себя за того, кто обрёл новую веру — сплюнул старик, перекрестившись, — тогда тебе на север, вон туда. Выйдешь к Вите и по ней, по её течению доберешься к Дунаю, где кишмя кишит от бусурман. А можешь пойти другими путями. В чем-то они более трудны. Может в чём-то и более опасны.

Он рассказал, что можно пойти не к устью Виты, а к её истоку, переходящему в Белую Виту, что течет уже в очень высоких горах. Да, войско там не пройдет, а потому и сарацин встретить шансов мало. Гайдуки и прочие лихие люди любили когда-то там прятаться. Если пройти же те горы, то можно было выйти к Тырнову, и пойти южнее — к Старой Загоре, Ямболу и прочим контролируемым ромеями с прошлого года городам. Так же туда можно было пробраться не только по Вите, но и по речке Кальник, и к озеру Сопот. И лошади там во многих местах могут вовсе не пройти.

— Выбирай сам, ромей, а мне не говори, чтобы я не мог тебя выдать. Будь здоров и возвращайся живым! (Ти избери, ромей, не ми казвай, за да не мога да те предам. Бъдете здрави и се върнете живи!)

Бильяна на прощание поцеловала его как брата, Радан пожал руку. Теодор улыбнулся им как можно увереннее и отправился в дорогу.

Так и расстались.

Теодор был рад, что смог помочь этим добрым людям в миг смертельной опасности. Он мог себе примерно представить, что могли сотворить с ними сарацины, так как видел уже всякое за свою короткую военную карьеру. К сожалению, много чего ужасного могли с ними сотворить и солдаты имперской армии. Особенно из числа иноземцев, прибывших на эту землю раздобыть золота, сытно есть, спать с любыми доступными женщинами и в общем красиво жить, как они это понимали.

Чтобы запутать возможную погоню, Теодор взял одного коня, собираясь с ним расстаться позднее.

Здравствуйте, уважаемые читатели! Как вы могли заметить, в тексте появились вставки на болгарском языке. Стоит ли так или всё на русском, или немного иначе в дальнейшем тексте?

Остались позади несколько сёл.

Вдоль дорог тянулся кустарник от срубленного соснового леса, и лишь кое-где высились оставшиеся колки, которые становились тем гуще, чем выше. Но только до определённой высоты, где уже деревья переставали расти.

Здесь, на дороге, было прохладно, пахло смолой. Вокруг ходили тучи, пахло возможным дождем.

В низинной части и на равнинах снег давным-давно исчез, но даже в тёплую пору он мог пролежать мокрыми слежавшимися кучами в тени скал. Вокруг быстро всходили посевы в полях, показалась трава, закачались головки чемерицы, первоцвета, петушков, проснулась и расцвела вся природа.

Теодор собирался выйти на территорию, контролируемую ромеями как можно быстрее, а потому экономил силы. Добираться предстояло долго. Более длинная и точная турецкая аркебуза должна была помочь в охоте.

Было немного страшно.

Это заставляло быть более внимательным.

Так как Лемк вообще был осторожен, если была такая возможность, то прятался от всех крупных отрядов и всадников. Всегда успевал их заметить заранее. К счастью их было не слишком много, и он не потерял много времени. Местные жители сами опасались всего на свете и сразу отходили на обочину дороги или старались скрыться из виду в кустах или за камнями, если видели вооруженного всадника. Оставшиеся так и стояли, не поднимая глаз, пока Теодор не проезжал мимо.

Остановился в одном месте, набрал в небольшой глиняный горшочек углей. Привязал тесьмой к поясу за горлышко. О него можно было греться, это могло сэкономить фитиль, а в сырую погоду, после дождя легче было развести огонь. Главное подкармливать угольки.

Он был в любой момент повернуть коня прочь, пришпорить его и умчаться в самые непроходимые части местных гор. Главное не нарваться на всадников…

И где же все ромеи? Неужели всех перебили? Взяли в плен?

Хотя, чего им делать на дороге… Сидят по укромным местам, либо, сбивая ноги, спешат в безопасные места.

Вскоре Теодору довелось увидеть первых ромеев и встреча с ними была связана с риском для его жизни.

Было около полудня, когда он остановился для того, чтобы набрать воды во флягу из небольшого ручейка, чуть в стороне от дороги. Привязал коня, чтобы не вздумал куда-нибудь уйти и отошел едва ли на десяток шагов от него.

А когда, набрав воду, вернулся к нему, то навстречу шли более полудюжины азапов. «Холостяки» румелийцев, наверняка патруль, были пешими и судя по их состоянию, этим легким пехотинцам давно не попадалась хорошая добыча.

Распашные камзолы-субун и поверх них куртки-суджери из когда-то синего и красного сукна, с крупной вышивкой, с половиной отсутствующих по бортам костяных пуговиц, едва доходили длиной до бедер. У некоторых субуны держали шерстяные кушаки, на концах которых болталась грязная бахрома. У других — кожаные ремни. Войлочные шапки по случаю теплой погоды заткнуты за пояс, обнажая засаленные волосы. Двое несли луки в походном положении, а в остальном вооружение было смешанное — булавы, сабли, топорики.

Они уже прошли мимо, когда вдруг остановились и несколько мгновений пошушукавшись, развернулись и пошли к коню Лемка.

Их взгляды не сулили ему ничего хорошего, хотя на лицах были улыбки и натянутое дружелюбие. Один из них обратился к нему на своём наречии:

— Эй, ты! Ты кто такой? Вылазь оттуда и отвечай — ты откуда, э?

Теодор, постарался справиться с небольшой паникой и мыслями, как выпутаться из данной ситуации, и собрал все свои знания на их языке:

— Я драгоман, то есть терджуман, переводчик! Еду из Самунджиево в Ускуб, к джеррах-баши Усману, врачу.

Теодор взмолился всем древним богам и нынешним святым, чтобы его придумка устроила этих вчерашних крестьян.

— Покажи разрешение на передвижение по дорогам! Покажи разрешение на оружие!

И тут же, видя, что парень забегал глазами, закричал:

— Машалла, братья, мы нашли разбойного гяура! Бросай оружие, грязная свинья, домуз!

Трое лучников начали натягивать тетиву, остальные выхватили свое оружие. Теодор прыгнул к коню, вцепился в уздечку, поставил одну ногу в стремя и попытался дать шенкелей. Вышло не очень, но испугавшись воинственных криков сарацин, трофейный конь, доставшийся от безбородого, вывернув голову, боком прыгнул вперёд.

И оступился, упал на спину.

Теодор едва успел оттолкнуться, едва не вывихнув ногу в стремени.

Конь забился, дико заржал. Тут же вскочил, и хромая, попытался уйти от людей, двое из которых тут же попыталась поймать его за узду.

Для Лемка и это был шанс. Небольшой, но все же.

Твое ещё возились с луками, двое отвлеклись на коня и против него сейчас стояло трое. К несчастью азапов, на минимум одного у него был убойный аргумент

Порох с закрытой полки аркебузы не сдуло. Это стало ясно, когда Теодор, удерживая ружье под мышкой, высыпал из горшка угольки на полку, нещадно просыпая большую часть мимо, прямо на ничем не защищённую кожу руки.

Жахнуло!

Клуб дыма и искр вырвался из длинного ствола, ударив в грудь одного азапа, уже подобравшегося практически в упор.

Размахнувшись аркебузой как дубиной, Лемк отогнал второго и использовав размах, метнул её в третьего. Фунтов десять в ружье было, а потому удар в грудь откинул и этого.

Тут уже Теодор выхватил из ножен скьявону. Славяно-венецианский тонкий меч превосходил по длине жалкое оружие сарацин, главное держать их на расстоянии.

Но «тюрцей» просто больше и у них были луки. Он понимал, его дни будут сочтены на этом свете, если будет только обороняться.

Пока второй азап махал короткой булавой, Теодор проткнул ему бедро, а когда третий кинулся ему на выручку, отогнал его несколькими выпадами и побежал к лучникам.

С разгона плечом сбил первого, весьма худосочного лучника, и скьявона тут же вошла в живот второго, ударившись о позвоночник, не ожидавшего такого «холостяка», так быстро, что он не успел выхватить свой клинок. Осталось только нанести несколько быстрых, куда придется, ударов сбитому плечом.

Третий взвизгнул, и, теряя стрелы из узкого вытянутого колчана, бросился в сторону, зовя на помощь.

— Держите его! Чего вы там застряли⁈

А Теодор, желая жить, вовсю прыть догонял убегающего:

— Стой, чатлак! (придурок)

Странная должно быть была со стороны картина: убегающий бородатый смуглый воин, который держал в одной руке лук, а второй во время бега пытался вытащить клинок. За ним гонится молодой светловолосый парень с обнаженной шпагой. Уже за ним ещё несколько смуглых, потрепанных воинов, почём свет клянущих попавшегося им разбойника. И все это под жалобное, болезненное ржание охромавшего коня.

Неизвестно, чем бы вся эта ситуация кончилась для Лемка, если бы навстречу по дороге не мчался, под храп и грохот копыт, гнедой конь.

Не останавливаясь, он сбил грудью убегающего лучника, скосил глаза на Лемка и бесстрашно бросился на его преследователей.

Он сбивал грудью, давил, лягал, кусал, вертелся волчком и прыгал всеми четырьмя копытами на упавших сарацинах.

Не отставал и Теодор. Упавшего лучника пригвоздил клинком к земле, и, развернувшись, набросился на остальных.

— Уй, калтак!

Теодору осталось проткнуть только одного, так как двоих подавил гнедой. Вдавленные грудные клетки, торчащие сломанные ребра, раздавленные головы — тут и добивать, чтобы не мучились, не надо.

Вместе с неожиданно появившимся Гоплитом они расправились с основной группой патрульных азапов. Основной, так как один из первых лучников, с несколькими ранами, абы куда нанесенными Лемком, уже убегал, крича как недорезанный.

И на крик раненого из-за поворота выскочили ещё двое азапов. Отстающие? А нет ли там ещё больше отстающих? И нет ли у них коней?

Пришлось Теодору с клинком наголо атаковать и их. Промелькнувший сумасшедший бой придавал ему силы и, что важнее, уверенности в себе.

Бой и с этими двумя в чем-то повторился: Гоплит подскочил и отпрянувший азап нанизался на лезвие Теодора. Заколоть последнего из оставшихся патрульных тоже оказалось легко, так как тот только и пытался что и сделать, так это убежать.

Но ведь оставался ещё один недобитый…

Кровавый след тянулся на небольшую тропинку, что терялась среди кустарника.

— Стой, подожди меня здесь, друг! Я скоро вернусь, как только разберусь с оставшимся!

Гоплит лишь фыркнул, тяжело поводя боками. Его раны на спине вскрылись. Из-под уже поджившей корочки на ране текла кровь.

Надеясь, что его поняли, Лемк оставил поле боя и бросился за раненым. Он бежал во всю мочь, без передышки, так как тревога придавала сил и резвости. Раненый мог позвать помощь и тогда все окрестные исмаилиты кинутся преследовать его. А убитые на дороге… Это тревога второго плана. Оставалось надеяться, что на погибший патруль пока никто не наткнется.

Он ориентировался на чёткий след придавленной пробивающейся в тени деревьев травы. И вторым ориентиром была кровь. Азап не мог зажать все раны и терял немало крови.

Кустарник неожиданно поредел, образуя небольшую поляну. А на ней, склонившись над телом азапа, стояло двое мужчин.

— А ты кто ещё такой будешь? — спросил один из них нагло тем непередаваемым говором, которому можно было научиться только на улицах Города.

Ромеи. Вот и встретился Лемк с теми, кого так разыскивал. Однако это ещё ничего не значило, так как жители Города, особенно ставшие солдатами — вольно или невольно, были зачастую не самой доброй и приятной публикой.

Так что приходилось выбирать сейчас, как себя поставить в будущем. Примкнуть к ним и слушаться. Или же попытаться навязать свою волю. А судя по гнусной роже говорившего, Теодору бы нелегко пришлось терпеть команды подобного типа. Спасибо, ему хватило Глёкнера и Моленара. Хотя те ещё были неплохи, они лишь прививали дисциплину как умели. А вот некоторые, оказавшись вдали от власти, придумывают свой собственный закон, который навязывают всем тем, кому только возможно.

Он небрежно взмахнул клинком, напуская самый уверенный вид:

— Я протодекарх скопефтов Сицилийской турмы, друнгария де Вальверде, кентархия Моленара, Теодор Лемк. А вы кто такие?

Один, что гнусный промолчал, бросая взгляды на Лемка, поспешно обшаривая убитого. Молчание становилось напряженным. Лемк смотрел по сторонам, обдумывая как ему поступать дальше, и не лучше ли ему было бы вернуться назад и попытаться скрыться с конями подальше от оставленных на дороге трупов и этих вот типов.

Второй же затараторил:

— Мы тоже из Сицилийской! Друнгария де Новарета, кентархия Георгия Венеса. Стояли на переправе при Вите, когда нас смели! Еле скрылись от поганых! Ох и страху натерпелись! А теперь, видишь, удача — попался нам бусулман в руки, да прибили сгоряча.

Как только не называли сарацин — турци-турки, бусулмане, бусурмане, чалмоносцы и прочие эпитеты… Что же, они сами заслужили.

— Вы прибили? Или добили раненого?

— Как там тебя, Лемк? — подал голос тот, что обыскивал мертвого азапа. — Слышь, Лемк, чего стоишь? Помоги тело оттащить! Железку свою отставь, а то работать будет несподручно.

— Ты разве не слышал меня, солдат? Я старший десятник и не тебе мною командовать.

— Мы не в армии.

— В армии. Вы подписали контракт.

— Армии нет, её разбили. уничтожили! Там, за Орхани/Самунджи и на переправе у Вите!

— Я для тебя армия! Твоё дело — подчиняться старшему по званию!

— Отстань, что ты привязался… Декарх! Ты ещё молод! Поучись лучше у людей, что прожили подольше. И первое, что я тебе говорю, хватай тело за ноги и тащи в кусты.

— Не пойдёт. Вначале всё, что собрал, в кучку рядом положи, а сами тело в кусты утащите и след затрите. За это я поделюсь с вами частью добычи.

— Да с чего бы вообще претендовал на этот наш труп? Не наш, в смысле, на труп азапа… Ну это, ты понял…

— А вы что, думали он сам себе удары нанес, и сам истек кровью?

— Слышь, молодой, по голове ударили? Железо оставь, а сам шуруй.

— Да-да, слушайся давай! Нас тут двое, если что! Мы тут, знаешь ли, и не таких на хрен посылали. Подрезал он какого-то дохлого тюрца…

Не было никаких особых взглядов исподлобья. Но обстановка накалилась до той степени, когда драка могла начаться в любой момент.

Но это солдаты, надо было дать им ещё шанс. Вместе выжить больше шансов, а потому их надо было как-то убедить.

Теодор попытался разрядить обстановку.

— Стойте-стойте! Вы ведь голодны, так? А у этого с собой ведь ничего особого нет, верно? Если пойдете со мной, то я дам вам немного еды.

Наглый рыжеусый и болтливый переглянулись.

— С чего бы нам тебе верить? А вдруг обманешь?

— Делать больше нечего. — он вложил скьявону в ножны. — Хотите — оставайтесь и блуждайте в лесу. А я устал бегать за этим покойником и пойду обыщу его вещи, да поем нормальной еды и выпью вина.

— А вдруг ты там не один?

— Так я и не один. Со мной — нас там трое.

То, что оставшиеся двое — кони, не имело значения.

При упоминании вина и ещё двоих товарищей, поубавило прыти и тон ромеев стал ниже.

Из сарацин уже успело належать немало крови. Новые сарацины, если и были — то либо убежали в ужасе за помощью, либо помчались преследовать разбойников на дороге. Возможно. Гоплит никуда не делся — стоял рядом с охромевшим конем.

Ромеи увидели разметанные, окровавленные тела на дороге и побледнели:

— Ну, кхе… Это ты их с друзьями? И где они?

— А вон, — кивнул на коней Теодор. — Мои друзья.

— Кхе… Ты, декарх, что-то говорил про еду?

— Протодекарх.

— Ты говорил что-то про еду, протодекарх?

— Сначала надо убраться здесь. Мне за полдня попалось несколько человек, и я не хотел бы чтобы сейчас кто-то вышел… Ай, лишь тратим время за разговорами. Быстрее!

Болтливый и рыжеусый взялись за тела и шатаясь, за несколько ходок оттянули их в кусты. Кровь посыпали землей и пылью, потоптались сверху.

— Я с тел ничего не снимал. Проверьте их пояса и сумки. Если из одежды что подойдёт — берите себе. Еду — в общее. Деньги — мои.

При упоминании о деньгах ромеи лишь вздохнули. Но немного меди и серебра, что оказались у азапов, немного успокоили их.

— Не унывайте, воины! Выйдем к нашим городам, отметим хорошенько своё возвращение! А по пути, если попадутся подходящие чалмоносцы, возьмём своё, что потеряли в обозе. У вас же там кое-что было?

— Было, старший, было… Ты не против, если мы так будем называть?

— Не против.

Рыжеусый прекратил все попытки ворчать, не то что начинать драку.

Сделав дело, они поспешили уйти с опасного места. Двигались к поляне, где встретились ромеи и дальше, через овраги, кусты, внезапные торчащие скалы. Коней взяли с собой. Вернее, даже это Гоплит соизволил пойти с нами. А второй, хромая, потянулся за ним.

Расположились у небольшого ручья, журчащего в доступности между камней. Маленький горшок с углями разбился во всей этой суете, а потому сварить хоть немного горячей каши или похлёбки не было возможности. Лемк выделил свои съестные богатства на троих, дав ромеям по небольшой сушеной речной рыбине и лепешке и тут же перекусили. Новым спутникам Лемка (как и ему самому) этого, конечно же, было мало, но напившись чистой и вкусной воды, получили определенную сытость.

— Рассказывайте, что знаете о наших, о войске. Вообще об уцелевших.

— Да нечего особо рассказывать, старший! Там такой страх Божий творился, что побежали мы так, что глаз ничего не видел, а слух не слышал! — затараторил тот, что помоложе и болтливей. Рыжеусый в основном помалкивал, сказав уже всё накопившееся ранее. — Мчимся — а за нами погоня — сарацины! И рубят одного за другим, пока мы через глубокий овраг, который им на лошадях не перелезть, не встретили! А потом бежали в лесу, выбирая овраги и наоборот, камни всякие, и там и там обдирая одежду. И так целого не было — а тут совсем изорвались. Бежали не одни — да толку с них… Мушкеты все побросали, у всех только ножи да мечи, а толку с них в лесу? Всё сидели, думали, что дальше, пока животы не заурчали. Тут уж что думать — пошли мы вот, узнать, где тут чем можно разжиться в плане пропитания. Вот, значит — где селения есть, чтобы, значит, у них чего взять.

— Что, монет много с собой прихватили?

— Да зачем монеты? Это же местные! Им нож под нос или ихней бабе только юбку задерешь, так они сразу готовы всё отдать.

— Вас вообще, как звать?

— Евстафий и Константин.

— Так вы знаете где ещё находятся наши?

— Да чего там знать… Если не ушли, то знаем где. Но делать там нечего — еды у них тоже нет. А есть раненые, и несколько верховодящих, наглых латинян.

— А о Гариде, о том куда пошли сарацины, где ушедшие савойцы — слышали что?

— Э, нет, думаем что знаем не больше твоего…

В середине дня пошел дождь. Озябший, усталый, мокрый маленький отряд пробирался к возможной стоянке разбитых солдат двух турм.

Теодор шёл и думал о том, что лишь бы не намок среди припасов и в бандольере порох. А ещё хотелось не помереть в безвестности в этих горных лесах. Зажав рукой одну из деревянных бутылочек (колб, зарядцев), он забормотал искаженную молитву, подходящую к случаю:

— Святые апостолы, искоренители безбожия и истиной веры насадители, помогите избавиться от всякого зла и вражьей лести, твёрдо сохранять веру, в ней ни ранами, ни прещением, ни мором, ни каким гневом от Создателя своего истреблены будем, но мирную проживём здесь жизнь и когда-нибудь увидим всё же благосостоятельность на земле живущих, славя Отца, и Сына, и Святого Духа, Единого в Троице славимого и покланяемого Бога, ныне, и всегда, и во веки веков. Двенадцать апостолов, сберегите меня, а я отслужу. Аминь.

Дождь прекратился, когда до наступления темноты оставалось совсем немного времени. Ночь хотелось провести в безопасном месте, и потому Рыжеусый Евстафий и Болтливый Константин, приодевшиеся в более целые одежки азапов, вели Теодора с конями выкладываясь изо всех сил.

Когда ещё только подходили к тому самому месту о котором говорили солдаты, то не встретили ни одного охранного поста, что говорило о том, что: либо уже никого на месте лагеря нет, либо всем плевать, либо народа слишком мало для того, чтобы ещё и в охране стоять.

Но так как вокруг воняли кучи остатков жизнедеятельности, то по крайней мере люди тут когда-то были. По этому запаху можно было отыскать любой армейский лагерь.

Довольно большая поляна была окружена старыми буками, они росли плотно, смыкаясь кронами, и на поляне от этого создавался резонанс.

Ткодор прикинул, что выбрал бы другое место, где было бы больше обзора. Или хотя бы выставил охранные посты, как советовали в Стратегиконе.

На поляну он вышел с зажженным фитилем, удерживая аркебузу на предплечье. Слава Всевышнему — порох не промок. Да и вообще р в плохом иногда есть хоть что-то хорошее: благодаря дождю вычистил одежду от крови — она была залита кровью от ворота до самого пояса.

В глубине поляны горели несколько небольших костров, нещадно треща и дымя мокрыми ветками, отчего на ней казалось было более темно, чем за её пределами. Возле них сидели, молча или разговаривая и спали, похрапывая, на кучах веток и под своими истершимися кафтанами, бормоча сквозь сон.

На первый взгляд, собравшихся тут было примерно две дюжины. Как и все солдаты, эти производили впечатление битых жизнью людей. По сравнению с обычными городскими жителями (даже с прочими ромеями), они как бы усохли от солнца, от ветра, от непогоды и неба, которое круглые сутки было над ними. Кожа на их лицах, руках, на груди была загорелой почти дочерна, сильно обветрилась, огрубела. Ни в одном из них не осталось ни жиринки. Тела состояли из костей, жил и твердых, как дерево, мускулов. Другим было не выжить.

Виделись и шалаши. Для полноценного армейского лагеря было слишком тихо. Не визжали кони, не блеяли овцы.

Тишина и дух уныния витали над этим местом.

Двух вернувшихся ромеев встречали негромкими приветствиями. Люди подтягивались к ним, чтобы узнать о том где они были, что видели, откуда кони, вещички и не принесли ли они еды. Среди расспрашивающих были и те, кто, заложив большие пальцы за ремни, молча стояли и внимательно слушали, изучающе глядя на Теодора, и на его выделяющуюся, богатую, в сравнении со всеми, экипировку.

Пока эти двое рассказывали всём о своих приключениях, Теодор попросил показать ему старшего из присутствующих.

Его и провели к одному из костров, у которого лежали люди, ткнув пальцем в одного, рядом с которым лежало короткое копье, символ власти офицеров в ромейских турмах — эспонтон.

— Вот этот старший.

Старший среди беглецов лежал, молчал, кашляя и порой харкая кровью. Одна сторона его лица страшно опухла. В нём с трудом можно было узнать гемилохита Натана Молинара, командира его кентархии.

Передвигаться гемилохит уже не мог. Он порой пытался что-то показать знаками, но никто ничего не понимал. Моленар не мог принимать пищу, и только порой еле-еле глотал тёплую воду.

Теодор посидел рядом с ним. Хоть и никогда не было особого взаимопонимания между ними, он сочувствовал храброму зарубежному офицеру, который получил тяжёлое ранение в войне за восстановление империи в том числе.

Прежде чем он ушёл, Моленар за кряхтел, привстал и выплевывая тёмную кровь, пододвинул ему эспонтон. Это видели бывшие рядом люди, и никто не сказал Теодору ни слова, когда он забрал его с собой.

Лемк слишком устал за день, и когда увидел несколько человек из своей кентархии, соорудил немудреную постель и согревшись у костра — сам не заметил, как уснул. Глубокой ночью, когда все уже спали, проснулся. Да, посты не выставлены. Да, опасно. Но 👦 пообещал себе подумать об этом утром и вновь крепко уснул.

Проснулся по привычке на рассвете, одним из первых и промерзнув от весенней свежести, отправился разводить костер. Там, где лежал Натан Моленар, стояли пару латинян.

Взглянув на Лемка, один из них сплюнул:

— Лейтенант подох!

Гемилохит лежал точно так же, как вчера его Лемк и оставил. Только закоченевший, абсолютно спокойный и полностью мертвый. Белое, молочное лицо, полуприкрытые веками белёсые глаза, посиневшие губы.

Лагерь пробудился и все начали обсуждать главный, насущный вопрос: Кто будет главным и что вообще делать?

Теодор считал, что ответ на первый вопрос может быть только один: старшим по званию среди собравшихся был он, и дальнейшие дискуссии были бесполезны. Однако был ещё один человек из латинян — декарх латинян, настоящий сицилиец (в отличие от ромеев Сицилийской турмы) Гастон Манкузо, заявивший о том, что именно он становится теперь главным. Главным его доводом было то, что именно Моленар и он вывели большую часть из находившихся в лагере солдат из-под удара наседавших агарян. Были у него и товарищи — Фоти, Каррадо, Иво, Джачинто и несколько ромеев не из родной теодоровской турмы.

В ходе возникшей перепалки, на сторону Лемка встали Рыжеусый Евстафий и Болтливый Константин, и ещё человек семь: пару Аркадиев, Влас, Харитон, Орест, Митрофан и Ефим (как узнал он позднее). Мало того, что Моленар отдал ему свой эспонтон и Теодор был свой, из своей турмы и старший по званию. Так ещё Константин разболтал о том, какая бойня была на дороге, и что Лемк устроил с десятком патруля. Это добавило очков в пользу Теодора. Ну и все помнили ситуации в казармах, когда были новобранцами, и как эти иноземцы гнобили тех, кто не держался за своих.

Ну и группа неопределившихся, смотревших сонно-озабоченными взглядами за тем, что вообще происходит. Кто-то из них, как и Лемк, только подошли и были не в курсе всей ситуации, кто-то сам собирался уходить и не искал кампании.

Если первоначально всё шло довольно вежливо и мирно, то в более агрессивную перепалку разговор скатился после того, Теодор увидел, как Каррадо отвязывает трофейного коня.

— Руки прочь! Не услышал? — Теодор в накатившем бешенстве так пнул под зад итальянца, что тот укатился в кусты. Прошло не слишком много времени как он, раскрасневшийся от гнева и унижения, с кинжалом попытался накинуться на Теодора, но получил по лицу скьявоной в ножнах и сел на землю отдохнуть.

Люди Манкузо вынули клинки — сторонники Лемка выхватили свои.

— Люди, уйдите от этого мерзавца, прохвоста и идиота — он посмел выйти против меня, того кто вас спас, кто пережил вместе с вами весь ужас! Да и что говорить — я правая рука самого — Антонео Маттоне. А мало кто решится с ним связываться, потому как все его враги долго не живут!

— Может не надо с ним так… Он же протодекарх, из знатных может… — зашептал из ренегатов-ромеев кто-то ему.

— Старший десятник? Ага, аристократия из сточной канавы, типичная для вшивого Константинополя! О, Дева Мария, дай мне сил, чтобы вытерпеть их!

Подняв к небу крепкие руки, перевитые выпирающими венами, он, призывал Святую Мать в свидетели несправедливой, на его взгляд ситуации.

— Не аристократия, а вольный человек, не прячущийся за имя жалкого разбойника с грязных дорог нищей испанской провинции!

Вкратце последующий спор можно было бы уместить в:

— Отдавай коня! У тебя ещё есть! — Манкузо.

— Иди и отбери у сарацин, козёл. — Лемк.

— Пойду и отберу. Но потом. Сейчас хочу есть. — Манкузо.

— Накормлю всех! — Лемк.

— Мы и сами раздобудем еду! И не ты их выводил в безопасное место! Это я старший после Моленара! — Манкузо.

— С чего бы? Только если годами. — Лемк.

— Потому что ромеи воевать не умеют, а среди прочих — я самый опытный! — Манкузо.

— Те, кто не подчиняются старшему по званию, будут наказаны! При возвращении в новые вы будете преданы армейскому суду за все свои прегрешения! — Лемк.

— Мы ни в чем невиновны!

— Есть древний воинский закон, который никто не отменял!

Лемк процитировал по памяти:

— Если стратиот, не послушавшись своего пентарха, воспротивится ему, пусть он будет наказан.

— Так то — своего!

— Не перебивай! — и продолжил:

— Если стратиот во время сражения бросит свое оружие, мы повелеваем наказать его как обнажившего самого себя и вооружившего врагов.

…Если экзархи или кто-нибудь другой под предлогом военного похода будут облагать контрибуцией земельные участки, пусть они будут наказаны двойной суммой.

… Экзархи, (организаторы) беспорядков или подбивающие народ против службы родине либо подлежат отсечению головы, либо, будучи подвергнуты телесным наказаниям, изгнанию.

… Если кто-либо одними только речами внес беспорядок в воинскую службу и многие согласятся с ним, пусть они, сильно высеченные, будут изгнаны с военной службы. Если же (кто-либо) разжигает и побуждает к грубому нарушению дисциплины стратиотов, пусть он будет наказан отсечением головы.

А также

… Избегающий нести военную службу в качестве стратиота пусть будет наказан сурово, ибо уклонение от военной обязанности есть преступление. Призванные на военную службу и избегающие ее обращаются в рабство как предатели свободы родины.

Перепалка продолжалась, на взгляд Лемка, довольно долго. Никто не решался напасть (быть может понимая, что не стоит убивать друг друга среди земель общих врагов), выпуская пар в ругательствах. Да и Лемк относился ответственно к своему званию. А потому не мог слышать и видеть, что солдаты превращаются в отъявленных разбойников, или гибнут зазря в спорах между собой.

— Итальянец — голодранец, и зачуханный поганец, — срифмовал кто-то из сторонников Лемка.

— Что? Что ты сказал? — взвились итальянцы.

Лемк успокоился, взял себя в руки и попытался решить дело миром. Он предложил всем, кто встал на его сторону, не терять силы в напрасном споре, а отправиться на дело — добыть себе пропитание и нанести урон врагу.

— Опять? Опять на смерть идти⁈ — проговорил Ефим, седой парень с запавшими щеками.

— Не то ты сказал, солдат! Совсем не то! Не на смерть мы идём! — Лемк постарался окинуть взглядом всех. — Мы едем за победой!

Кто-то вздохнул.

— Поражение в битве — не поражение в войне! Надо продолжать то, за что взялись, а именно выгнать этих вонючих сарацин с нашей древней земли! А потом — пусть катятся в ад, где их логово!

На запале от ссоры с итальянцами он продолжал:

— Все земли окрест усеяны костьми наших предков! Здесь всё вокруг наше — горы и равнины, поля и леса! Не мы оставили эти земли, но нам довелось их возвращать, чтобы уж больше не отдать!

Его отряд, осколки кентархии Натана Моленара, в которой когда-то было почти полторы сотни человек, ушел с поляны. Оставив там латинян, их сторонников и сомневающихся.

Теперь надо было доказать, что он, протодекарх Теодор Лемк, способен выжить с доверившимися ему людьми в глубине вражеских земель.

— Больше ничего не дашь?

Аркадий выпил болтушку, старательно облизал края самодельной чашки.

— Нет, не дам. Слишком уж вы прожорливые. Если каждый захочет есть сколько вздумается, то еды придется брать столько, что невозможно будет тащить обозы.

— Мы ведь ничего не ели ничего с момента битвы!

— Воин должен уметь обходиться без еды и сутки, и двое, и трое.

На самом деле, они съели всё, что только можно было съесть из припасов — даже муку из выданного мельником Раданом мешочка развели с водой. И вопрос добычи съестного становился из просто насущного, становился критическим. Всем известно, что голод самым пагубным образом воздействует на дисциплину и боевой дух. как бить врага, если шатает ветром обессиленного солдата, у которого не хватает сил орудовать ни пикой, ни клинком, ни поднять мушкет.

Где же взять съестное припасы — провизию? Конечно там, где её производят, где она будет лучшего качества — в селениях. У кого же её брать, когда найдут оное? У богатых — на то они и богатые. Бедным бы самим прокормиться. Кто может похвастать относительными богатствами? Те, кто занимает самые важные посты, проще говоря — чиновники, землевладельцы, купцы, ростовщики, военачальники… Как узнать, где живут богатые? У них самый большой дом, как правило с крепким забором и воротами, защищающими их от посягательств, в первую очередь, своих же односельчан.

Поэтому в сарацинских селениях местами накопления богатств и припасов были дома кади, имамов, сарадаров, санджак-беев и прочих господ — эфенди. В покоренной Болгарии же нужно было найти дома чорбаджиев. Термин завоевателей-сарацин первоначально означал «хозяин», и у них так до сих пор продолжали называть командиров янычарских орта/рот. В Болгарии же так называли сельских старост, старшин, зажиточных крестьян (сарацинские мухтары или иногда аксакалы). Многие чорбаджи были обычно (но не всегда) из местных жителей, привлекались завоевателями для работы управления своими соседями на самом низовом уровне, занимались сбором податей и налогов с населения, и вообще присматривали за порядком.

Между чорбаджи — крупными скотоводами, прасолами, оптовыми торговцами, ростовщиками, откупщиками и так далее и простыми ремесленниками, мелкими торговцами, пастухами и крестьянами существовала пропасть. И она постоянно росла. Большинство чорбаджи не только примирились с существующим положением ставленников завоевателей-чужеверцев — они зарабатывали состояния на этом, во всё помогая им и не забывая о себе. Кто будет проверять, если соберешь налогов чуть больше, оставив крошку себе и поделившись с кем надо. Поэтому нередки были случаи, когда о восставших, как например в 1598 году, было известно зачастую заранее через таких людей. Это позволяло им сохранять и преумножать накопления. Ссориться простому местному жителю с такими было невозможно — деньги, которыми они делились с султанскими чиновниками, были для них куда более надежной защитой, чем каменные ограды и железные решетки. Даже бывало так, что не каждый исмаилит-сарацин мог поспорить богатством с ортодоксами-чорбаджи.

Частично всё это Теодор знал еще со слов войнуков, а частично со слов пастуха, которого они встретили на одном горном живописном лугу. Лемк не стал обижать молчаливого человека в обносках, пасущего отару овец. Он постарался его успокоить. Что было непросто, учитывая, как он смотрел на то, как освежевывают и жарят одного из самых жирных баранов. Наверное представлял, как ему отвечать за всё это перед владельцем скота.

Его накормили, и Лемк совал ему в мозолистые руки самые жирные куски. Стараясь разговорить его, начал разговор издалека. О скоте — каков приплод? Не болеют ли чем? О погоде — какое лето будет? Что приметы говорят? О ценах — посетовал, что трудно купить уже металлические вещи, так как металл уходит на войну, что дешевого из инструментов ничего не найти. Потом подарил ему несколько мелких монет, примерно на десять акче.

Пастух нехотя поел — всё равно ведь животное погибло — а потом и вовсе размяк.

И Теодор узнал кое-что интересное.

(Западные Родопы, недалеко от реки Вит, Болгария)

Селение, из которого был пастух, называлось Гложница. Находилось оно в милях четырех, если идти на спуск, и его при желании даже можно было увидеть, забравшись на ближайшую скалу. Гложница как река, тянулась по неглубокой долине и не могла раздаться вширь: этому мешали каменистые отроги гор.

Селение насчитывало более шести десятков домов, и было довольно зажиточным, так как через него проходила довольно удобная дорога, связывающая ещё несколько более труднодоступных селений с путем на Софию.

В этом селении был свой чорбаджи — Борис Минчев, и по словам пастуха, он пользовался не самой лучшей репутацией. Держа всё селение в кулаке с помощью всех мужчин своей семьи, он не чурался помощи сарацин в особо сложных вопросах, донося и помогая задерживать всех, кто что-либо замышлял против султана и его людей. И так он постепенно захватил как лучшие земли, занимаясь скотоводством, а также был прасолом — то есть занимался скупкой и перепродажей припасов, в основном мяса, для исмаилитской армии. Всё это он совершал несмотря на то, что сам являлся ортодоксом. И даже, говорят, заставил своего младшего сына принять чужеземную веру, чтобы было легче вести дела с санджак-беем. И он как раз находился дома.

Жалуясь, пастух между делом показал самую удобную тропинку для спуска к селению и поведал, что те овцы, которых он пас, тоже принадлежат чорбаджи Борису.

Теодор не стал откладывать то, к чему он вел людей, пошедших с ним. Ему нужна была первая победа — даже если эта победа будет над небольшим селом. Без победы, без запасов еды, уверенности в его действиях имеющаяся хрупкая власть над кучкой людей растворится, будь он хоть самим турмархом.

Лемк приказал оружие никому до приказа не доставать. Идти спокойно, на людей не бросаться.

Самые уверенные в успехе предстоящего действия были Рыжеусый Евстафий и Болтливый Константин — и их уверенность в Теодора передавалась остальным.

Оружия у них было не много: одна лемковская аркебуза, скьявона, пару сабель, парамерион, два корда и кинжалы поменьше. В случае столкновения с теми же сарацинами, им могла помочь только невероятная удача. Поэтому требовалось оружие посущественнее имеющегося.

А так, конечно, нападение на ближайшее поселение было не лучшим шагом. Теодор понимал, что нельзя нападать на ближайших, поскольку это может в дальнейшем привести сарацин, или возможных мстителей к тому месту, которое они выбрали в качестве своего места обитания. Однако место, где остался Манкуз и была могила Моленара, не слишком подходила для этого. Лемк вообще не собирался задерживаться в этих краях, а потому посчитал, что можно нападать и днём — главное, чтобы это было внезапно.

Спустившись по тропе, отряд во главе с Теодором спокойно шел по главной и единственной улице. На них оборачивались снующие по своим делам крестьяне, маленькие голопузые ребятишки, открыв рты, стояли, рассматривая их одежду и оружие, а те, что постарше, спешно бросались их забирать с улицы — «налог кровью» в этих краях никто не отменял.

«Да и может мы разбойники какие — рассуждал Теодор. — наверняка похожи на самых типичных оборванцев. Главное, чтобы не напали и не предупредили чорбаджи…»

Дом Бориса Минчева было действительно не пропустить — крепкий каменный забор выше человеческого роста огораживал самое большое подворье. За забором же виделся крепкий дом, сильно отличавшийся от прочих неказистых домиков под соломенными крышами.

Ворота были закрыты, и Теодор, передав аркебузу одному из Аркадиев, попросил помощи, после чего его подсадили.

За забором на него смотрел какой-то мужичок, у которого была то ли просто палка, то ли дубинка, и Теодор, сказав — «Привет!» ударил его кулаком в лицо, тут же откинув засов с ворот.

И вовремя! С лаем на вбежавших ромеев накинулось несколько лохматых псов. Теодору они разодрали штанину и кафтан, прежде чем их закололи. На шум, визг и скулеж выбежали мужчины и женщины с разными тяжелыми или острыми предметами в руках, отчего в последовавшей потасовке всё же оказалась пролита кровь — пусть до смертоубийства и не дошло. Защитники лежали на земле, зажимая разбитые носы и несколько на первый взгляд не слишком опасных порезов, а женщины, закрывшись платками, разбежались по дому.

— Вяжите мужчин! — крикнул Лемк возбужденным ромеям и когда это было сделано:

— Аркадии в дом, женщин в одну комнату! Детей туда же. — Стариков? туда же!

— Евстафий и Орест — стойте у ворот, смотрите чтобы никто не влез — кто через забор полезет — колите! Возьмите вилы, удобнее будет.

— Константин — залезь на крышу! Смотри по сторонам и кричи, если опасность увидишь!

— Ищем мешки! Подвал, погреб, ямку… или как она тут называется — хранилище еды. Оружие, золото-серебро-медь, одежда, металлическая посуда — и всё, что покажется ценным, кидайте вот сюда.

Лемку долго не удавалось принять во всем участие, поскольку в последующем грабеже приходилось постоянно контролировать ромеев, потому как постоянно искали его и задавали разнообразные вопросы.

— Куда постельное несешь? Оставь!

— Куры нам не нужны! Яйца тоже не бери!

— Брось подковы, они тяжелые!

Наблюдающие за улицей говорили, что в отдалении собрались мужчины села, но пока держались в отдалении. Они представляли опасность — аркебуза была одна, а если они все начнут хотя бы кидать камни, то отряду было не уйти.

— Ткань? Хорошо! Одеяла режьте, вяжите узлы.

Наконец вырвался и пробежался по дому. Всюду было ещё довольно много интересных и денежных вещиц, вроде свечей и блестящих бронзовых подсвечников.

Для Лемка в целом дом провинциального комита был одним из самых богатых жилищ, что он видел, несмотря на то, что был из столицы империи. Пусть и состоящей из одного города.

Маленькие, но довольно уютные комнаты, наполненные светом и обставленные со своеобразным вкусом. На полу лежали пестрые половики, вдоль стен — широкие лавки со спинками были покрыты домоткаными красными коврами и выложены подушками. В доме было две печки, одна из которых — железная, в самой большой комнате, которую топили только зимой, в остальное время бывшая за украшение. В божнице, перед которой горела лампада, стояли иконы, из-за которых торчали афонские лубочные картинки. По народному поверью, они приносили в дом здоровье и благодать. Вдоль стен стояли и сундуки с отрезами разнообразной ткани, самой дорогой посудой — где обнаружилось несколько фарфоровых сосудов, но куда их… Так и оставили. На стенах висели в позолоченных рамках так называемые ксилографии — гравюре на дереве.

Когда всё было на первый взгляд осмотрено, всё похожее на ценность стащено в кучу, пришло время разговора с самим чорбаджи Борисом.

Не старый ещё мужчина, но с седовласый, начинающий полнеть, но вполне крепкий, потирал освобожденные от веревок руки и заплывший глаз.

Ему Лемк и заявил, что освободит их и не спалит дом всего за 6000 акче. Посмотрев, как у чорбаджи открывается заплывший глаз, добавил, что если он найдет деньги за пару часов, то от суммы можно будет вычесть одну тысячу.

Чорбаджи упорно и всячески уверял, заглядывая Теодору в глаза, что у них ничего нет, максимум, что может найти — это тысячу-полторы.

— Нет нужной суммы? Тогда этих мужчин уведем с собой. А дом спалим.

Чорбаджи угрюмо смотрел на ромеев вообще и Теодора в частности, исподлобья. Впрочем, без всякого эффекта — Лемку его было не жаль.

Была у него на самом деле забрать мужчин, чтобы они помогли унести часть добычи подальше в горы, где её можно было бы припрятать. Что с ними делать потом… там видно будет. Отпустил бы, наверное. Чорбаджи увидел в лице Теодора что-то свое:

— Трябва да си тръгна… — проронил он. — Обещавам, че няма да избягам. Но трябва да не ме следят. (Мне надо отлучиться… Даю слово, что не убегу. Но мне надо, чтобы за мной не следили.)

— Бог с тобой, комит, иди.

Прошло менее часа, когда он принёс довольно большую шкатулку, даже скорее сундучок. Поцарапанный, с обломанной по краям металлической фурнитурой. Принял из рук Минчева — увесистый! Фунтов десять точно будет. Откинув крышку, увидел монеты, действительно акче, или как их ещё называют латиняне — асперы, поменяли владельца.

Они тут были разные — румелийские из Ускуба, силистрийские, измирские. Потертые и новые, обрезанные и вполне целые… Можно было бы придираться, но Теодор и на такое не надеялся!

5000 серебряных акче — это была сумма в несколько раз большая, чем получил бы Лемк на службе за три года! Старшим десятником!

Пришли мысли о том, что им недоплачивают, что слишком за малую сумму их отправляют на смерть

Зимой немного добавили к выплатам и теперь оплата в армии составляла: 18 гроссо, больших денариев, в месяц солдату. 25 декарху. 45 старшему декарху.

5000 монет! Это более сорока золотых анатолийских алтынов или, как их ещё называют, пиастров!

А может у чорбаджи ещё осталось? Нет, нельзя так поступать — остановил Теодор сам себя. Да, наличие таких денег у сельского заправилы сразу показывало, что тут ещё не прошла жадная до чужих богатств армия. Ромеи и присоединившиеся чужеземцы выбили у этого чиновника всё до последней монеты.

Отобрали всё, что казалось ценным и нужным — котел, сыры, копченые колбасы, полендвицы — вяленое мясо, соль, специи, новое, но короткое фитильное ружье с дрянным пороховым мякишем в мешочке вместо нормального пороха…

— Ай-яй-яй! А ведь — а ведь ортодоксам у исмаилитов запрещено иметь оружие! Выходит — мы вас спасаем!…

…косы, топоры, цепы, металлические вилы, ткани, свечи и прочую мелочевку.

Часть погрузили на коней, хоть из-за своих ран и не могли нести много, но получили тоже достойно.

Уходили тем же путем, что и пришли, провожаемые угрюмой семьей Минчевых. Теодор вышел первым, держа аркебузу с зажженым фитилем в руках и тюком за спиной. За ним уже вышли и остальные.

Их уходу никто не препятствовал, никто не бил в клепало — железную доску, заменяющую колокол — набат.

Пастух отошел с отарой ушел не слишком далеко и его легко нашли. Увидев тяжело нагруженных ромеев, он даже обрадовался:

— Этот прыдле (вонючка) Борис жив?

— Жив.

— Жаль.

— Мы возьмем у тебя десяток баранов/овец, но можешь сказать, что…

— Забрали двенацать.

— Именно. И скажи ещё, что нас было не столько, сколько видишь, а в два раза больше.

Лемк опасался преследования, а большие силы всё-таки собрать сложнее.

— Добро! Я вижу, что у вас конь охромел… Вы это… Дайте ему больше отдыха и чаще промывайте холодной водой ногу, она и пройдёт…

— Благодарим за совет! Вот тебе ещё — горсть мелких монет высыпалась вновь пастуху в руки — это тебе.

— Я не могу принять это.

— Бери. Это за работу, которую хочу предложить…

— Из меня плохой воин…

— И не требуется. Ответь, где можно раздобыть оружие?

— Известно где — у басурман!

— А конкретнее?

— В сторожках, крепостицах.

— Где тут ближайшие такие?

— Да вот в Асенях — это если спускаться вон по той дороге и выйти к Вите и повернуть по течению вниз, к устью. Там вскоре и можно увидеть кулату (крепость).

— А ещё где?

— Остальные дальше, в городках — в Голяме, Тетьве, Джуре, Сопте…

— А знаешь ли ты что о пленниках после сражения на Вите, что было несколько дней назад?

— Не видел, но люди говорят, что вроде были… Если и есть, то в Самурджи или Софии… Забери своё серебро, не много я ответил.

— Нет, это твое. Счастливо!

Не чувствующие усталости, на подъёме всех чувств, ромеи поднимались по склону. Потребововалось несколько часов, чтобы обойти гору. Устав, сделали привал, перекусив добычей.

Не прошло и получаса, как Орест, предупредил об опасности, которой оказался бегущий к ним загорелый босоногий мальчик. Густые русые волосы и оживленные глаза, который сверкали от чувства любопытства и страха.

— Ой-ой, чичо (дядя), отпустите!

— Кто такой?

— Аз съм Михал, от Грожец, баща ми е овчар! Той ви каза да предадете, че чорбаджи Борис е изпратил човек в Асен и Глата за помощ! И там винаги има турци! Трябва да бягате! (Я Михал, из Грожеца, мой отец пастух! Он вам велел передать, что чорбаджи Борис послал человека в Асен и Глату за помощью! А там там турки всегда есть! Вам убегать надо!)

— Спасибо тебе… Как ты нас так быстро догнал?

— Да, тук можете бързо да вървите по пътеки през планината, ако знаете къде… и отивате там? (Да тут тропками через гору можно быстро идти, если знаешь куда… А вы вон туда идете?)

— Допустим.

— Там бързо ще ви намерят! (Там вас быстро найдут).

Он быстро-быстро говорил и ромеи еле поспевали понимать, что он им твердит:

— Отидете там, когато скалите отидат, можете да се разпръснете и да се скриете много, основното е да обикаляте къщите на турчина! И там има пещери, в които преди юнаки и хайдуци се криеха. (Вы вон туда идите, там когда скалы пойдут, можно много куда разойтись и спрятаться, главное дома турка Маханю обойти! И там пещеры есть, в которых раньше юнаки и гайдуки прятались.)

— А не знаешь случаем сколько «турчиней» в Асеневе и Глате?

— Да, петдесет глави на коне! Страшно и в желязо! (Да голов пятьдесят на конях! Страшные и в железе!)

— Ещё раз спасибо!

— Благодаря ви за месото! (Это вам спасибо за мясо!) — звонко рассмеялся парень и убежал.

Чесались руки устроить засаду на тех всадников, но два ружья…

— Живей, потом отдохнём! Подъём, ромеи!

К ночи они уже затаились в пещерах, в весьма заросшем месте, где и переждали опасность. Всадники если и были, не стали подниматься к этим местам по склону.

Переждав вечер не разводя костров. Там же поделили добычу по жребию. Теодору выделили несколько долей. А также он оставил себе большую часть серебра — назначив себя временным логофет-казначеем отряда.

Вернулись позже в лагерь полными триумфаторами. Внешне выглядели достойно — гора тюков, пусть крестьянское — но оружие. Большая часть встречала их с завистью, кроме латинян. Те тоже после ухода Лемка совершили налёт на село. Только если Теодор пошёл на запад, то те пошли на восток. Успехи были менее скромные, так как их и было немного меньше, и подрались хорошо с местными, а также и сами раны получили, да ещё в итоге и двух женщин притащили для удовлетворения естества.

Всё хорошее настроение Теодора как рукой сняло. Ему надоело безвольно опускать руки, пятная принципы Бусико, которым он когда-то старался следовать, которые когда-то и привели его в армию. И он не собирался вот так просто потакать тому, что увидел и что был в силах изменить. Наблюдать за тем, как берут силой женщин, бесчестят их, он не собирался.

— Ты полоумный кретин, Манкузо! Ты зачем ссоришься с местными, которые только и могут помочь в нашем не самом простом положении! Зачем притащил женщин⁈

— Пошёл прочь, сопляк! Не тебе мне советовать! Мужчины нуждаются в обществе женщин, даже не спрашивая их согласия! Особенно у каких-то крестьянок!

Славянки, видя ссору среди захвативших их людей, тихо плакали, посматривая на Лемка с надеждой.

— Тебе предстоит отпустить их.

Захватившие девушек люди остолбенели от таких слов. Даже ромеи в этом были не согласны с Лемком.

Со злостью глядя на окружающих, молодой протодекарх говорил объяснял солдатам:

— Вы хотите, чтобы болгары, которые знают тут все тропки, навели на нас псов султана? Вы хотите бежать, прятаться от каждой тени или жить вольготно, в сытости и уважении, пользуясь ласками женщин не по принуждению? А ведь какая женщина может устоять перед бравыми воинами? И какая будет ласкова с грязным и грубым разбойником, что похитил её из семьи? Именно с их помощью мы сможем не только вернуться в нашу армию, но и сделать это вполне обеспеченными людьми!

— Смотрите! — он раскрыл сундучок чорбаджи. — Это мы заработали за один раз, за один выход и вернулись все в целости и сохранности. А вы? Ну что, ромеи? Что скажете?

Все собравшиеся в лагере давно собрались вокруг. Людей вообще прибавилось. Голодные беглецы разными путями выходили на этот укрытый в буковом лесу лагерь.

— Будь ты проклят! — заревел Манкузо, побагровев от злости. — Прочь! Прочь из моего лагеря!

— Солдаты, пора нам решить, кто всё же главный среди нас. Помните старый наш имперский принцип? Что вы скажете?

Принцип был прост и предполагал, что, кто лучший рубака — тот и есть лучший полководец. Во многом именно так появились среди ромеев солдаты-императоры, такие как Никифор II Фока «Бледная смерть сарацин», Иоанн Цимисхий и Василий II «Болгаробоец».

— Ты командир!

— Десятник!

— Декарх!

— Протодекарх!

— Ты главный!

— К бесу латинян!

— Тогда девушки, собирайтесь. Вас накормят и отведут домой.

— О нет! — взвыл Манкузо, дав волю своей ярости. — Ты их не получишь!

— Да ладно, десятник, он так-то прав… Вдруг за девками придет кто? Драться со всеми вообще так-то не с руки…

— Заткнитесь, скоты! Это я решаю, что мы будем делать!

— Не горячись! Вместе с ромеями мы сможем обложить данью все поселения вокруг и жить припеваючи! — продолжали уговаривать его люди.

Гастон Манкузо положив руку на рукоять своего меча, с побледневшим от ярости лицом встал перед Теодором, который направился к селянкам.

— Ты их не получишь!

— Люди решили, что я главный. А за неподчинение старшему по званию на войне в империи есть только одно наказание — смерть!

Блеснули клинки, и Теодор с Манкузо под их лязг сошлись в бою.

Люди расширили пространство, чтобы не попасть под стремительные удары поединщиков.

Лемк всё же успел кое-чего поднабраться из своих уроков с испанцами, а потому в индивидуальном бою превосходил обычного солдата, которому едва успели вдолбить хорошо если несколько приемов с холодным оружием.

Лемк не стал изменять себе и тут. Тактика множества уколов в конечности, лицо, горло, пах в конце концов почти привела его к победе, пока он не подставился и более тяжёлым клинком, и очень сильным ударом Манкузо не выбил скьявону из его рук. Но лишь раскрылся для того, чтобы напороться боком на кинжал Теодора в левой руке. Оружие Гастона выпало из ослабевшей руки:

— Проклятый ромей!

Лемк поднял скьявону и уже захотел докончить дело — оставлять этого зверя в человечьем обличье он не собирался. Но угадавший его помыслы сицилиец бросился вниз по склону, кувыркаясь в облаке мелких веточек и прелой листвы, пока не скрылся где-то далеко внизу.

— Шею свернёт.

— Такие не свернут. Аркадий, Евстафий и вот вы двое — идите и проверьте его, если жив — добейте.

Потому после расправы никто не стал оспаривать принцип субординации, на котором Теодор настаивал. Твердое слово, подкрепленное крепко рукой со сталью, было весьма убедительным.

— Вы приняли решение, с кем вы? — спросил Лемк с окровавленным кинжалом у оставшихся латинян.

— Да, мы с тобой! За тебя! Ты главный!

В тот момент люди не питали к нему ни любви, ни большого уважения, ни жалости. Единственным их побуждением идти за ним была алчность.

Девушкам принесли извинения, выдали серебра и отправили домой.

Рыжеусый, угрюмый и злой, выполнял все приказания, и его Лемк назначил своим помощником — такое было первое приказание. Вторым было рассчитаться и поделить имеющееся оружия между всеми, по возможности выдав бывшим контарионам древковое оружие.

Смысл данного первого приказа имел огромное значение. Их отряд с самого начала своего существования превращался в четко организованное армейское соединение с чёткой структурой, опытными командирами. Как считал Теодор, это было необходимо для ведения наилучшим образом боевых действий в глубине вражеской территории. Каждый в отряде знал свое дело, место и обязанности. Опыт, военная дисциплина и квалификация имеющихся латинян и ромеев могли оказаться необычайно полезными для тех, кто возможно, присоединится в дальнейшем. Лемк надеялся на то, что вскоре ему удастся привлечь хотя бы немного болгар на свою сторону. Болгарское знание местности и военное мастерство и опыт ромеев могли дать в итоге преимущество против быстрого и жестокого врага.

Теперь можно было и начинать воевать.

Пик не было, но косы выпрямили, набили в била(!) цепов гвозди (хотя оно и так было суровым оружием). Остальным, у кого и вовсе кроме ножей ничего не сохранилось, выдали топоры и вилы. Теодор выдал второму Аркадию-скопефту захваченное в Гложницах короткое фитильное ружьё. Испробовали двумя выстрелами (берегли порох) — на ближних дистанциях отменное оружие!

Всего в отряде теперь было 27 человек и 4 аркебузы на всех. Всем было напомнено об ответственности потерю оружия и о том, что чтобы не попасть под суд, будет необходимо захватить оружие у врага.

Остро были необходимы аркебузы и мушкеты, свинец, порох, фитили.

Вторым приказом было собраться и покинуть лагерь.

Всех выстроил по завету военных наставлений — передовой отряд из нескольких человек, которые были предупредить о появлении опасности, далее основные силы и прикрывающий отряд.

Требовалось новое дело, которое бы скрепило отряд, спаяло его воедино. И не взять за живое главу сельского поселения, а схватиться с настоящими врагами, пролить их кровь.

Но вначале вновь навестили Гражницу и наложили на Минчева denique, штраф в 2000 акче за обращение к сарацинам. А также взяли двух кобыл и значительно запустили руки в погреба, что и являлось основной причиной его вновь навестить: три десятка мужчин имели серьёзный аппетит и продовольствия никогда не бывает много. Нужен был запас хотя бы на несколько дней.

Прощаясь, не забыли и про фураж для коней.

Лица семьи Минчевых выражали чистое возмущение и ярость — судя по сжимающимся кулакам, они мечтали об определённых действиях. Лица женщин выражали же скорее чувство обиды и несправедливости. Значительная часть добытого ромеями сделано их тяжелым трудом. Их можно было бы понять, если бы не чорбаджи Борис, который оставался, верным слугой султана. И судя по его яростному взгляду, к ромеям он уже вряд ли когда-нибудь будет расположен. А потому прочь жалость! Прочь!

Уходили спешно — к югу, держась Вите. Туда, где она разветвлялась на свой Белый и Чёрный приток. Белый мог привести в равнинную часть Болгарии, к Филиппополю и другим крупным городам. Но сейчас туда идти, без припасов и оружия не имело смысла. Повернули к Чёрной Вите.

Прошли местные водопады и на левом берегу реки остановились в пещерах, которые, как позже узнали, местные называли Моровыми. Название не отражало сути, так они были чистыми и сухими (для пещеры), имели пару выходов, что было удобно для обороны. Лишь нашли в одном из боковых ходов россыпь старых скелетов. Сколы на костях говорили о том, что погибли эти люди явно не от мира. Вокруг было много топлива для обогрева и воды. Многочисленные тропинки вели во все стороны, осталось их только исследовать/отправить разведку.

Выждали ночь, и не давая людям обвыкнуться, Теодор повел их к дороге.

Заря уже давно прошла — солнце поднялось, розовым светом озаряя камушки на утоптанной дороге, в стороне от которой лежал Теодор. Он лежал, прижав к щеке приклад аркебузы, готовой к бою, с уже подсыпанным порохом и с пулей в стволе.

Оружие было влажным — как всё вокруг: трава, листья, ветви, камни, земля, на которой он лежал с самого рассвета, и роса оседала на одежду, заметно отяжелевшую от влаги. Замок и фитиль были сухими, заранее прикрытые навощенной тряпочкой. Теодор лежал, вслушиваясь в неистовый щебет проснувшихся птиц, стараясь не пропустить редкий звук — звучание человеческого голоса, стук колёс и копыт по твёрдой земле и топот ног.

Есть сигнал.

— Приготовьтесь!

Приближался, судя по звукам, отряд всадников, причём довольно быстро.

Увидя их, Лемк не решился открыть пальбу. И правильно.

Смуглые всадники, числом в две дюжины, промелькнули в облаке сверкающих доспехов: яркие, шитые золотом куфьи на головах, оружие в драгоценных оправах — не малому отряду Теодора с такими связываться. Вооружены они были копьями, кривыми саблями и кинжалами. На резвых лошадях они проскакали прочь по дороге и вскоре стук копыт затих.

— Ух, какие кони! Какие кони! — прошептал Константин, поглаживая цеп.

— Продать такого — и жизнь удалась. — согласился с ним Орест.

Вновь началось томительное ожидание.

Не прошло много времени, как повизгивая и хрюкая, в стороне прошло стадо диких кабанов. Где-то трещали ветки под копытами косуль. Теодор складывал из палочек примерную карту местности, строил планы на будущее, мечтал о спокойной должности комита каких-нибудь врат, считал в уме имеющиеся уже в запасе монеты, тихо дремал…

Встрепенулся, когда наконец услышали новый сигнал от сидящего вдали наблюдателя.

— Все помнят, что делать?

— Помним, помним.

Рядом зашевелились скопефты, приподнимая горшки с фитилей, подводя стволы туда, где вскоре должны были оказаться люди.

Не спеша, ехали три всадника и повозка, запряженная мулом. Рядом с повозкой, спотыкаясь и зевая, идут ещё несколько воинов-пехотинцев. Да в повозке ещё парочка спит — это хорошо было видно с более высокого места, которое занимали Лемк и трое скопефтов.

Возможно ли, что это просто мирные путники?

Нет.

Арканы у сёдел, сабли, тюрбаны, пики. У тех, что пешие, оружия не видать. Наверное, сложили в повозку. Что же, это сарацины, а большего и знать не надо в любом случае.

Это уже была законная добыча, цель для всех имперских сил, да и вообще для всех истинных мессиан, и даже для Лемка, который накануне обратился с молитвой святому Георгию и Марсу.

Сарацины были уже так близко, что можно было услышать напеваемую одним из знатоков балладу о каком-то правителе:

— … Ревнители веры громили врага,

И грозный акын превращен был в газа.

Неверных с обжитых ими мест изгоняли,

Закон шариата и веру утверждали…

Расстояние в 60 футов было вполне достаточно для уверенного поражения. Дёргаться, убегать пока не собираются…

Взяв малое упреждение, выжал скобу и серпентина уронила фитиль на полку. С небольшой задержкой воспламенился порох в стволе. Клуб дыма тут же скрыл значительную часть обзора.

Затрещпли/зашипели выстрелы, выплевывая свинец. Сквозь пороховой дым стало видно, как один турец свалился с коня, а другой наклонился к Луке, а после скатился вниз и повис на стременах.

Кони, почувствовав кровь, захрапели, загарцевали.

— Вперед! — закричал Теодор, выхватив клинок— На них! Бей!

Ромеи выскочили из засады: из-за камней, пней, ям.

— Святой Георгий! — закричали они вразнобой, размахивая оружием.

Третий всадник быстро повернул коня к опасности и дал шпор, бросившись вперёд. Сбил двух нападавших, ткнул копьём другого. Вилы и коса соскользнули с панциря, который оказался под курткой-минтаной. Выхватив саблю, он отсек руку одному солдату и рубанул по лицу второго, отчего тот с воем убежал прочь.

Конь под сарацином храпел, дико вращал глазами, норовил укусить и с виду был весьма страшен!

Наверняка они вдвоём натворили бы ещё бед, если бы выскочивший из кустов гоплит не сбил грудью вражеского коня, а ловко подобравшийся, Константин со всего маху не ударил встающего сарацина цепом по голове с такой силой, что хрустнула кость. Уронив поводья, он упал, чтобы уже никогда не подняться.

А в это время другие ромеи били пеших. Пехотинцы-исмаилиты не могли так воевать, как всадник — который, наверное, был сипахом.

Им не дали ни схватить из повозки орудие, и потому отбивались тем, что было при себе. Преимущество было не на их стороне, а потому по двое-трое на одного — у них не было шансов. Румелийцев кололи, били, резали без всяких предложений сложить орудие.

Видя мёртвых всадников, иные просили пощады, но по большей части тщетно. Ни молитвы, ни сложенные в молитвенном жесте трясущиеся руки, ни побледневшие лица не могли помочь им.

Ромеи рубили врагов без милосердия, ни одному не дали уйти. Они тешили, облегчали вражьей кровью свои изрядно пострадавшие в последнее время души и мстили за недавнее поражение, совершали своей возмездие.

Одного за другим пехотинцев перебили.

Лемку не важно было что в повозках — всё делалось для уничтожения сарацин и для получения уверенности в своих силах. Однако не смог удержаться и глянул в повозку. Где наткнулся на вытаращенные глаза двух парней в коконах! Тут же поправил себя — не в коконах, а просто весьма плотно связанных.

Но и это оказалось ещё не всё:

— Юц! Здравствуй, друг мой!

— Господин Теодор! Вы спасли нас! — закричал один из парней. Бледные и босые, с сальными волосами, в изодранных в клочки рубахах, грязные как поросята, а также с головы до пяток забрызганные своей и вражеской кровью, они едва стояли на ногах, но глаза горели огнём.

— Как ты тут оказался? Не ранен? Где все наши? Видел кого-нибудь? Где конь — Гемон? — посыпались словно картечь из Теодора вопросы. Но быстро опомнился:

— Погоди немного.

И уже обратился ко всем:

— Победа! Наша взяла!

Предстояло утащить трупы в лес и освободить их от хороших вещей. Оказать помощь раненым. Поймать коне. Утянуть повозку в сторону. Вряд ли бы она помогла ромеям, но на дороге тоже было нельзя оставлять.

Находящиеся впереди и позади на своём посту люди не подавали никаких сигналов, а значит на выручку уже погибшим сарацинам никто не шел, их убийство было совершено без единого свидетеля.

— Господи, столько часов сидели и мерзли ради пустой повозки!!

— Она не пустая! Нас стало больше! И если надо будет — будем мерзнуть ещё сколько надо, чтобы вы смогли очистить свои имена от позора утери оружия!

Юц «Эй, ты!» тихий и послушным парень, ухаживающий за снаряжением Теодора и его друзей до того, как его перевели в кентархию к Натану Моленару, за то время, что Лемк его не видел — подрос т немного окреп.

Его история была проста: он был в обозе, когда савойцы предали ромеев. Когда он понял, что на поле боя твориться что-то неладное, то бежал из обоза. Видел бой иоаннитов, но от всех опасностей смог уйти. Шел за отступающими турмами — и бой на переправе через Виту тоже видел. Переправился ниже по течению, где его и поймали акынджи. Погнали его и ещё толпу пойманных пленных и местных жителей на осаду Никополя, как он понял. Все знали традицию сарацин посылать к стенам осажденных крепостей пленных и мирных жителей, чтобы они под страхом смерти засыпали рвы. Никто из них такой судьбы не желал. Их не связали, просто гнали. А потому на одной из стоянок они напали на акынджы с камнями, разбили нескольким из них головы и сняв с трупов оружие, убили оставшихся. Но выжило всего несколько человек. Убежал в лес, и бежал, пока было сил. Решил переночевать у местных жителей. Однако те продали его проезжающим мимо воинам султана. Сдаваться не хотел, но связали. Соответственно ни где друзья Лемка, ни что с их имуществом — он не знал.

— А этот, второй в повозке?

— Да чёрт его знает! Говорит, как воды в рот набрал. Назвался Ховром или Гавром… Но он вряд ли друг румелийцев!

— Да уж вижу. Ну что, ты со мной, ил побежишь дальше? Если решишь уйти, то не беспокойся — оружия и припасов на дорогу выдам.

— Да вы что, господин декарх!

— Протодекарх.

— Извиняюсь… Господин, от вас — никуда!

— Отлично! Бери этого своего Ховра/Гавра, и вот вам задание — присматривать за ним. — указал Лемк на Гоплита, что пытался о траву вытереть передние копыта, вымазанные в крови.

День обещал быть долгим и интересным. Уходить Лемк не собирался. Ведь их ещё не обнаружили.

И за день они совершили еще несколько нападений на сарацинов: одиночек и небольшие группы.

Однако позже всё же произошла осечка: в какой-то момент один стрелок начал стрельбу раньше, чем это требовалось. Или может слишком велико было желание расправиться с врагом.

Итог был плачевен. Мало того, что выстрелил раньше, и несколько сарацин разбежались по сторонам, так ещё и не попал ни в одного. Стрелкам были необходимы тренировки.

Пятерых пленных, изловленных за день, повесили после того, как расспросили/допросили: о пленных ромеях, о запасах оружия и где они хранятся, о том где румелийская армия и что вообще произошло за последнее время. А после того, как дело было сделано, собрались и пошли скорым переходом к новой цели.

Ромеи в отряде позже клялись, что не успели люди отойти прочь, как к кустарнику, где были сложены трупы, подошли очень крупные волки.

Допрос сарацин, перед тем как ромеи ушли, показал интересные вещи. Так как на какое-то время ромеи были оторваны от происходящего вокруг, то абсолютно всё им было интересно, всё становилось обсуждаемой новостью.

Все сарацины были из разных «партий» и обладали соответственно немного разными новостями — кто-то знал даже о том, что творится в сопредельных землях.

Вся румелийская армия, которую удалось собрать Селиму Второму, насчитывала примерно 100 тысяч копий и до 120 современных орудий, из них около 20–25 тысяч копий при 32 орудиях (под предводительством албанского сераскира Джевад-паши) была отправлена против ромеев. «Гнилой город», «Империю одного города » исмаилиты не воспринимали серьезными противниками после того, как от ромеев откололись зимой многие войска, а также после ухода савойцев, а ещё — после последних проигранных сражений.

Новости были плохие.

Джевад-паша собирался очистить Придунавье, Болгарию и Фракию от ромеев и окончательно решить вопрос с Константинополем. Основная же армия воспользовалась взятием нескольких крепостей, и теперь была направлена на Прессбург или Вену — никто не знал окончательно. И все, конечно же, ожидали новой осады столицы западной империи. Румелийцы (что в переводе с их языка означало «римляне»), никогда не признавали за Габсбургами титул императоров Священной Римской империи германской нации. В лучшем случае они называли их «Венскими королями», в письмах называя их «младшими братьями», чему австрийцы чрезвычайно возмущались. И взять Вену, лишить противника столицы, а значит нанести ему чудовищный материальный удар, а ещё больший — удар по духу сражающихся, было бы весьма привлекательным для сарацин.

Сейчас силы Джеват-паши были уже под Никополем, где помимо гарнизона, в осаде оказались некоторые из отступивших в относительной целости ромейских частей.

В это же время во Фракию вторгся бейлербей Селаник — дамат Рустем-паша с более скромными силами примерно в 10 тысяч человек. Они состояли главным образом из арабских переселенцев, испанских морисков, добровольцев и фанатиков, и в основном занимались грабежами в окрестностях Хайраболу/Хариополя.

Французы же действительно ввели войска в свободное графство Бургундское, более известное как Франш-Конте и осадили Безансон, который незадолго до этого был передан австрийской ветви дома Габсбургов.

Ещё узнали новость о северных соседях: как признавались румелийцы, зимой в их военных кругах все обсуждали вероятность вступления в войну Речи Посполитой, Res Publica, государство Общего дела. Но король Сигизмунд III Ваза объявил на Сейме, желая вернуть шведскую корону, и несмотря на нежелание магнатов, он объявил о присоединении герцогства Эстляндии, ранее входившего в состав Швеции. Это означало войну между двумя северными государствами.

А ещё войска Речи Посполитой под командованием гетмана великого коронного Яна Замойского, одновременно являвшегося канцлером великим коронным, отправились в поход на Молдавию, чтобы поставить там своего ставленника, Иеремии Могилы, господарем.

Ромеи при этой новости и огорчились, и обрадовались. Плохо, что поляки не вторгнутся в сарацинскую Унгарию. А хорошо — валашский господарь Михай Витязул наконец-то окажется занят, и ответит, пусть косвенно, за набеги на ромейские земли.

Лемк сразу начал ломать голову — как помочь осаждённой крепости? Как выручить никопольцев? Мыслей было много, но выполнимых — не насчитывалось и двух.

В тех условиях, которые были у Теодора и его людей, многого не достичь. По сравнения с силами сарацин — их даже мошкой не назвать. Раздавят и не заметят. Четыре фитильных ружья и крестьянское оружие против пушек и лучшей конницы в мире — подобным много не навоюешь!

Потому надо было становиться сильнее: добывать оружие, находить припасы, искать отбившихся от войска солдат. И надо было двигаться быстрее к нынешней цели.

Один из солдат, серб по национальности предлагал пробраться к Джеват-паше и зарезать его. По его словам, они так на Косовом поле чуть не победили сарацин! Но только из-за чистой случайности этот не принесло победы. Лемк тоже слышал об этой истории, и становиться самоубийцей, новым Обиличем, он не хотел. И не только из-за того, что самоубийство — это смертный грех. Теодор просто ещё хотел пожить и увидеть свою империю сильным и могучим государством.

Отряд шёл, а Теодор подходил то к одной группе солдат, идущих впереди, то к другой:

— Румелийцы ещё не знают, что тут появились мы! Пусть пока оторваны от основных сил, но наша задача всюду сеять страх и ужас для этих выкидышей дохлых овец, что когда-то пришли как наёмники и подлостями, предательствами захватили наши земли! Мы должны пользоваться ситуацией — жечь их имущество, наносить им всяческий вред! Не ждите моего приказа — бейте их без всякой жалости! Оставляйте только одного — чтобы было можно узнавать о новостях в их кругах, чтобы мы не попались в какую-нибудь ловушку!

Теодор вёл своих людей к кулате-на-Вите. (К ула/кулата — укрепление/крепость) Это было место, где по рассказам пленников можно было разжиться оружием и припасами. Надо бить исмаилитов, пока враги не стали осторожнее, не скинули сонную леность, которая охватывает человека в безопасности и сытости.

Отряд вышел к цели путешествия только на следующий день, пройдя более 12 миль. Вышло бы и раньше, не стерегись они шатающихся по дорогам людей, а порой и толп. Приходилось идти по чащобам, перебегать открытые места и всячески таится. Благо — телег не было, а вокруг стояли зазеленевшие деревья, что позволяло прятаться от любопытных глаз. Не добавляли скорости в пути и раненые. Они зачастую не могли сдержать стоны.

Темнота господствовала над большой долиной, куда они спустились. Но найти сторожевую башню оказалось просто — это оказалось самое шумное место в округе, так как недалеко от кулаты, представлявшей собой в основном большую сторожевую башню, стоял постоялый двор для путников, а также несколько хозяйственных построек.

И в Римской армии, наследникам которой стала их восточная часть, ромеи, и в государствах пришедшем на смену — на Балканах — главным из которых на долгое время Румелийский султанат, сторожевые башни были важной частью оборонительной системы. Они строились на границах государства и вдоль ключевых путей сообщения для контроля над движением вражеских сил и торговых караванов.

Конечно же, внутри государства их было меньше, чем по границам.

Строительство сторожевых башен было довольно простым, обычно использовались местные материалы, такие как камень или кирпич. Башни имели квадратную или круглую форму и обычно были двух — или трехэтажными. Внутри башни располагались жилые комнаты для группы воинов, а также склады для хранения продовольствия, оружия и других необходимых материалов.

В сторожевых башнях обычно служило от нескольких воинов, до десятков человек, в зависимости от их размера и стратегического значения. Стражники наблюдали за окружающей местностью из-за крепких стен и бойниц, патрулировали местность, что позволяло им своевременно замечать приближение вражеских войск или других угроз, а также собирали местные налоговые сборы с путников и торговцев.

На некоторых таких башнях могли разжигать огонь для передачи информации, создавая таким образом своеобразный канал связи. Этой, как и прежде, ночью на вершине башни тоже горел огонь, только с другой целью — возле неё грелись султанские воины. На стенах были закреплены держатели для факелов, которые в случае опасности должны были освещать стены, чтобы вражеские воины не могли приблизиться к ним.

Сильный шум шёл от таверны, что стояла футах в тридцати от сторожевой башни. Именно она была наполнена громкой жизнью и шумом. Изнутри доносились звуки гомонящих гостей, звон посуды и громкая музыка, играющая на фоне. До ромеев, питавшихся всухомятку, долетали ароматы еды, что наполняли воздух.

— Слышит кто-нибудь, что они там орут? — обратился Теодор к отряду. В ответ вызвался доброволец:

— Можно схожу туда, подберусь поближе, и послушаю о чем говорят?

— У кого есть сарацинская одежда? Дайте ему плащ, чтобы хоть издали походил на турца.

Отсутствовал доброволец недолго. У постоялого двора залаял сначала один пёс, потом его беспокойство подхватили еще несколько и прежде чем находящиеся внутри люди вышли проверить собак, тот вернулся. Вышедшие же люди на собак просто прикрикнули, да вернулись обратно в тепло и уют помещения.

— Они радуются, что султанские галеры у Прессбурга сожгли речной флот немцев.

— Сильно пьют?

— Да вроде сильно… Бахвалятся, и говорят о том, какую богатую добычу взяло войско.

В это время пара ромеев в кустах повздорили, собаки это услышали и вновь начали облаивать.

Все затихли, а из помещения вновь выбежали уже несколько человек:

— Orada ne var, kurtlar falan mı? (Что там, волки что ли?)

— Kurtlar olsaydı, kuyruklarını böyle sallamazlardı. Kuyruklarını sıkarak buraya dökerdin. (Были бы волки, они бы так хвостами не махали. Выли бы тут поджав хвосты.)

Интересные подробности выяснили о большой сторожевой башне. Кулате-на-Вите стояла на перекрёстке дорог. Гарнизон насчитывал в разное время от 10 до 15 воинов — это зависело от воли баши, что составлял планы. Находились они там неделю, пока их не сменяли. В последний день, если не было никаких происшествий, они всегда были расслаблены и ожидали лишь скорейшее отправление домой.

Все взгляды были направлены на башню, внешний вид которой был немного непрезентабельным, слишком уж неухоженной она выглядела и старой. Вокруг рос кустарник, который никто не удосужился вырубить. При этом все же — толстые стены, узкие бойницы, небольшая дверь внутрь была закрыта и рубить её означало разбудить всю округу и подставиться под выстрелы через бойницы башни.

Если там засел мотивированный гарнизон — башню без осады не взять.

Поэтому вопрос о том, как поступать далее, стал весьма актуальным.

У Теодора, конечно, были разные варианты. Например, он читал в книгах как ловкие воины взбираются на башни и там тихо убивали врагов.

Возможно гарнизон башни не имеет своего колодца и можно было бы отравить их питье. Но где взять столько яду? К тому же наносить такой вред и местным жителям, будущим гражданам империи в глазах Лемка было неприемлемо.

Был вариант прикинуться сарацинами, если подобрать самым лучшим бойцам одежду из той, что сняли с тел, и под их видом проникнуть внутрь.

Ещё вариант — дождаться пересменки сарацин. Она, если верить пленным, должна была состояться через день. Теодор спешил как раз чтоб успеть именно к этому моменту. Напасть в тот момент, когда небольшие воротца будут открыты, сулило немалые шансы на успех. Но тогда и врагов будет больше, а значит и потери отряда будут высоки.

Надо было думать, чем Теодор активно и занялся.

Постепенно звуки в таверне стихали. Народ стал укладываться спать на месте. При этом находились и те, кто довольно большой компанией пошел прочь — как потом оказалось, в ближайшее селение, что находилось в примерно одной миле выше по течению Вите.

Вместе с ними вышел, пошатываясь, вооруженный саблей «агарян», одетый в расшитую серебряными нитями кафтан-фередже с ложными рукавами, то есть одежду, которые носили довольно обеспеченные, не простые люди. При свете Луны блестели драгоценные накладки на ножнах сабли.

Сарацин приблизился к башне. Где и заколотил кулаком в дверь:

— Aç şunu, köpek! Yürürken çok yorgunum! (Открывай, собака! Я слишком устал, пока шел!)

— Orada kim var? (Кто там?)

— Ben derini yüzüstü bırakmadan kapıyı aç, eşeğin oğlu! (Открывай, сын осла, пока я не спустил с тебя кожу!)

— Еfendi Mustafa mı? Bu siz misiniz? (Господин Мустафа? Это вы?)

— Başka kimi bekliyordun, huysuz bir köpeğin ve yürüyen bir kadının oğlu? (Кого ты ещё ожидал, сын шелудивого пса и гулящей женщины?)

— Efendim, size cevap vermemenizi rica edeceğim… (Господин, я попрошу не отзываться…)

— Senin lanet olası kapıyı ısıtmanı daha ne kadar bekleyeceğim⁈ (Я долго ещё буду ждать, пока ты отопрёшь эту проклятую дверь⁈) — одновременно визжал и хрипел знатный сарацин, колотя в дверь.

Иногда бывают моменты, в которых надо очень быстро принимать решения. Вот и в тот момент Теодор увидел шанс. Ромеи шли вперёд, спотыкаясь о плохо видимые в темноте камни и ямы, но это было слишком медленно, Теодор ясно это видел.

Около двухсот шагов отделяло отряд от калитки в башню.

Он повернулся к своим людям:

— Атакуем! Сейчас! Кто первый?

Несомненно, среди оказавшихся тут ромеев было немало храбрых и решительных людей, но они пока они поглядывали друг на друга, безмолвно — взглядом спрашивая друг друга — «может быть ты первый?»

— Не отставайте, ромеи! В ножи их!

Теодор вскочил и со всех ног помчался к башне с клинком наголо — не оглядываясь, только надеясь на то, что за ним бегут его люди. А ещё надеясь, что за криком важного сарацина и процессом извинения воина его не слишком услышат.

Ему казалось, что топот его сапог громом раздается по всей округе. Возможно это было не совсем так, потому что когда он всё же подбежал к калитке, где молодой воин склонился в поясе перед пьяным сарацином, они на него даже не взглянули.

Уже подбегая, он поднял скьявону и кошачьим оголовьем ударил в затылок пьяного румелийца, что стоял к нему спиной, вцепившись в косяк. Сарацин заткнулся на полуслове, и упал на молодого воина — открыв путь Лемку внутрь башни. Осталось теперь только не дать сарацином себя убить и закрыть дверь — подумал Лемк, переходя к обороне: а как известно, лучшая оборона — это нападение.

Поэтому не дожидаясь пока прибегут (если они вообще последовали за ним) ромеи, он выхватил левой рукой кинжал и тут же со всей силы ударил им в грудь, а потом еще раз в живот ещё одного воина, появившегося перед взором Теодора.

Ему некогда было рассматривать внутреннее помещение — он отметил лишь, что несколько человек сидят за столом (видимо до прихода пьяного они играли в кости или излюбленные ими нарды) а теперь во все глаза смотрели на него.

Миг — и всё изменилось!

Пригвоздив скьявоной пытающегося выбраться из-под оглушенного сарацина молодого воина, Теодор набросился на сидящих, которые бросились к стене, на которой висели их сабли и стояли ружья.

Теодору удалось пронзить одного, когда другие, видя, что не успевают, выхватили длинные кинжалы и набросились на ромея.

В секунду положение изменилось: Теодор оказался в весьма трудном положении, так как пока он атаковал одного, несколько других пытались его нанести ему как колющие, так и рубящие удары.

Инстинктивно Теодор отбивался как скьявоной, так и левой рукой, с зажатым в нем кинжалом.

Стараясь не допустить окружения, он бросился на крайнего воина, сильным ударом сбил сбил его более короткое оружие в сторону, и обратным движением меч врезался тому под ребра. Открытый рот от перехватившего дыхания и вопль боли были в тот момент для Теодора лучшим звуком. Пока выведенный из боя воин сползал по стене, Теодор набросился на остальных: пропустил одного ловкача, располосовавшему ему ребра острием своего ножа, но достал концом скьявоны ещё двоих. Правда не смертельно.

Сверху, со второго этажа слышались крики и топот и с мгновения на мгновение должны были появиться новые враги.

На каменном полу башни лежали несколько тел, ещё у троих (Лемк в их числе) одежда пропитывалась кровью.

(Прим.авт. - один из примеров кулы/кулаты XVII века в Болгарии)

И только у Теодора появилась мысль о том, что что-то идет не так, и не пора бы броситься прочь наружу, как ситуация опять переменилась. Во-первых, по лестнице сверху сбежало полдюжины злых сарацин. Во-вторых — из-за спины Теодора, пыхтя и сквернословя, начали вбегать ромеи во главе с Рыжеусым. Никто не сдерживал себя, когда раздался боевой клич:

— Во имя святого Георгия и Империи!

Воины бросились вперёд, размахивая клинками. Подхваченный ими, бросился вперёд и Теодор, не ощущая боли от нескольких досадных порезов.

Ни о каких честных поединках в этих условиях не было и речи. Нападали по двое-трое на одного, если была такая возможность. Да и какая честность с теми, кто презирает тебя, и делает всё возможное, чтобы обмануть и воспользоваться твоей слабостью?

В разразившихся коротких кровавых схватках Теодор увидел Евстафия, сцепившегося с сарацином. Как Константин, дурак, не оставил снаружи цеп и теперь махал им сверху вниз, рискуя задеть своих, но пока ещё удачно ломавший плечи и руки агарянам тяжелыми ударами.

До конца боя Теодор так и не выбрался более вперед из-за спин ромеев, так как для этого не хватало места. Он лишь колол поверх голов, вбегая по трупам сарацин, лежащих на лестнице и потом, после быстрой схватки, мчался дальше, один раз пребольно приложившись плечом об острый выступ, когда поскользнулся на луже крови — при этом чуть не зарезав сам себя.

Покрытые кровью, охваченные возбуждением, которое появляется лишь изредка, на самом острие опасности, ромеи бросались вперед, подстегиваемые испуганными криками врагов.

Потом ещё Теодор как-то умудрился вновь получить новый удар кинжалом, скользнувшим вдоль ребер, что немного отрезвило его.

— Руби их!

— Kurtarmaya! Merhamet edin! (На помощь! Пощады!)

Грудь ходила ходуном от частого дыхания. Желая вдохнуть прохладного воздуха, Лемк выглянул в бойницу, что позволило ему заметит возле постоялого двора/таверны какое-то шевеление.

Слышно ничего не было, но это и не удивительно. Сверху, мимо бойницы Теодора пролетело тело сарацина. Это оставшиеся несколько воинов, обливаясь кровью, в порыве отчаяния решили прыгнуть с вершины вниз.

Башня была захвачена. Теодор, смотря на постоялый двор, решился:

— Все вниз! Быстрее!

Возбужденные ромеи смотрели на него непонимающе:

— Вниз, чтоб вас! Нас заметили! На постоялый двор, пока все сюда не сбежались! Запрем их там!

Показывая пример, он бросился вперед.

Уже на улице он приостановил бег, подумав, что в одиночку опять врываться в толпу будет не лучшей идеей и во второй раз ему так может не повезти. Дождавшись, пока выберется из башни хотя б основная часть его людей, повел их в атаку на собравшихся у постоялого двора то ли путешественников, то ли обычных постояльцев, то ли ещё кого. Скорее всего там были сарацины, и они были опасны. Там уже было видно мелькающее оружие, металлический стук и звон, всполохи огня.

Вспышка озарила стоящих людей, свистнувшая рядом пуля не остановила ромеев, наоборот — заставила их ускорить бег.

Окрыленные предыдущей кровавой победой ромеи набросились на новых врагов, не особо разбирая кто перед ними и нанося беспорядочные удары, быстро заставили броситься под защиту стен, оставив несколько тел во дворе.

Это всё же были обычные обыватели.

Там их и заперли, не забыв поднять оброненное оружие.

Десять человек Теодор оставил присматривать за ними и за округой. Остальные же, торопясь, вновь бросились к башне. Следовало обыскать её и собрать военную добычу, за которой они сюда и явились.

Часть солдат дали волю своей ярости: раненых агарян порубили, а головы нанизали на стоящие в стойке копья.

Каррадо, один из латинян, на это кричал:

— Вы звери! Жестокие варвары! Вы ничем не лучше их самих!

Теодор не поддерживал проявленную жестокость воинов, совершивших подобное с сарацинами, но понимал действия людей как ромей:

— Жестоко? Вероятно, вы родились очень далеко от здешних мест. Возможно вы из тех, кто защищает людей по доброте душевной. Я же напомню вам некоторые моменты из недавней истории, даже не углубляясь в совсем уж далекое прошлое. Не так давно румелийцы воевали на Кипре до вторжения туда анатолийцев. Когда после тяжёлой осады захватили Никосию, они убили все двадцать тысяч жителей. Они оставили живыми лишь юношей и девушек, которых поделили между сарацинами для наслаждения. После недели грабежей в городе собрали все драгоценности, от золота и украшений до хороших пушек, и все загрузили на несколько кораблей вместе с тысячью самых красивых девушек, которых собирались отвезти в Селаники и подарить султану или продать в рабство. И только подвиг одной девушки их всех спас…

— Они сбежали?

— Она нашла запасы пороха и подожгла его. Все корабли, вместе с девушками, моряками и собранными сокровищами взлетели на воздух и утонули. И хоть им и не удалось взять Фамагусту и с позором покинули остров, этим воспользовались анатолийцы, не упустившие момента. И то, пройдя по опустошённому острову, им пришлось пролить море крови под Фамагустой, которую защищало менее семи тысяч человек. Сарацины, потеряв треть войска в штурмах, предложили гарнизону почётную сдачу — выход из крепости с оружием, знамёнами и семьями. Пришедшего на переговоры коменданта Марка-Антонио Брагадино с десятью офицерами после выхода людей из крепости схватили, жестоко пытали двенадцать дней, отрезали уши и нос, посадили на кол, а когда тот испустил дух, то сераскир приказал зарезать три сотни христианских пленников — остальных же приказал оскопить. Ты думаешь это всё? С тела Брагадино содрали кожу, и пока его тело, расчлененное на четыре части, висело над четырьмя городскими воротами, кожу, набитую соломой кожу вместе с головами других офицеров отправили султану в Бурсу. К нам потом ещё долго перебирались выжившие в тех событиях греки, поведавшие о произошедшем. Достаточно тебе примера с одного острова или привести ещё?

Каррадо и другие латиняне, хоть и воевали в этих краях уже какое-то время, но не видевшие и не слышавшие многого, удовлетворились и перестав терять время, приступили к работе.

Найденная добыча не разочаровала. Из самого важного, что отыскали, это запасы для маленького гарнизона:

Около 1000 фунтов провизии — оливковое масло (Теодор этому весьма обрадовался — им натирали раны), мясо, мука, сухари, мёд, чечевицу и просо в мешках.

20 нишских мушкетов. Они держались здесь на случай войны или появления большой группы гайдуков — ими должны были вооружить верных султану людей из ополчения. Ну а ещё в башне должно было храниться видимо другое оружие. Ромеям стало известно, что в мирное время янычары и некоторые другие части румелийцев не снабжались аркебузами — их складировали в джебехане (на военных складах), потому как из-за буйного нрава они всячески стремились пустить его в ход по малейшему поводу. (Разрешены им были только ножи, отчего и появилась в их среде мода на ятаганы)

2 гаковницы. То были большие крепостные ружья с крюком («гаком») под стволом, которым цеплялись за крепостную стену или крепкие борта на телегах обоза, бортах кораблей, для уменьшения отдачи при выстреле. В некоторых странах их ещё куливринами с гаком называют.

7 бочонков пороха. Конечно, собрали и других вещей по мелочи: немного чистой одежды, монет, личных вещей.

В небольшом погребе — яме нашли несколько избитых мужчин: двое греков, серб, ромей и валах. Все были довольно крепкими мужчинами и им предложили либо убегать быстрее — либо присоединяться и помогать. Они выбрали второе.

Пока собирали добычу, то столкнулись с новой проблемой: невозможностью унести всего необходимого. Люди уже не могли навьючить на себя дополнительный груз, а выбросить не позволяла даже не жадность, а практичность. Неизвестно было удастся ли ещё взять такую хорошую добычу, позволяющую сильно усилиться.

Требовались лошади. Часть из необходимых нашли в конюшне постоялого двора, но их всё равно не хватило.

Высказались освобождённые, которые хорошо знали местный край. Один из них, Бесник, подсказал где их можно было взять:

— Так Асени же рядом! Можно туда сходить!

— Асени?

— Это ближайшее село. Городок даже. Там у помаков коней точно хватает!

Эта разговор был прерван криками солдат и обитателей постоялого двора, который вовсю горел!

Что у них там полыхнуло, было не совсем ясно. Возможно (да скорее всего) опрокинули масляную лампу. Огонь же быстро перекинулся на сухую подстилку, искры вспыхнули, и пламя начало быстро распространяться по земле. Вскоре огонь перекинулся на запасы вина, масла и огонь уже стало остановить невозможно!

Паника охватила всех. Люди начали вылезать из окон, ломиться в запертые двери. Не стрелять же, не резать их?

Надышавшихся дымом выводили, отбирали оружие и оставляли под вооруженным присмотром.

Кони нам фоне этого испуганно ржали и пытались вырваться из своих уздечек. Ромеи было бросились тушить огонь, но его языки уже начали выскальзывать из постоялого двора. Деревянные строения быстро стали дымиться и трещать от жара.

Через несколько минут пожар охватил весь постоялый двор, стойку для лошадей и часть построек двора. Дым и пепел заполнили воздух, делая его едким и тяжелым. Пламя высоко поднималось вверх, образуя немалое зарево. Ни о какой скрытности не могло быть и речи! Требовалось поторопиться.

— Нам нужны лошади! Идём в Асени.

Оседлав имеющихся коней, взгромоздились по двое на них и как можно быстрее отправились в село.

Поселение состояло из скопища традиционно белых и красивых домиков, где у каждого жителя был зелёный садик из плодовых деревьев и немалые подворья. И оно сразу не понравилось Теодору.

Надо сказать, что именно Асен (Асень), в честь которого видимо и было названо поселение, избавил болгар от власти ромеев. В 1185 году, не получив от императора поместье и оттого обидевшись (болгары же говорили, что причиной были высокие налоги), два брата — Петр и Асен, представители местной крупной знати, начали восстание против ромейского владычества. Нанеся ряд чувствительных поражений армии Исаака II Ангела (одна битва на Тревненском перевале чего стоит) они основали «второе болгарское царство», просуществовавшее до прихода сарацин. Впрочем, Асен во многом из-за них и победил ромеев, так как любил приглашать куманских/половецких наёмников, которые и утвердили его власть и помогли сдвинуть брата от власти.

К неприятному названию теперь добавилось то, что местный чорбаджи уже собрал жителей с дрекольем у своего дома и вовсю науськивал их на солдат.

Не успели Теодор прокричать:

— Во имя империи! Нам нужны лишь лошади чорбаджи!

Как в них полетели камни:

— Убирайтесь прочь! Мы верные люди султана!

Потом выскочила куча горластых смуглых, упитанных женщин в многочисленных платьях, надетых друг на друга и присоединились к своим мужчинам, напирая на оторопевших ромеев.

— Пошли прочь, ромеи! Git seni aşağılık! Fahişelerin oğulları! (Давай, проваливай, ничтожество! Сыны проституток!)

Пришлось применять силу…

Победив в тяжелой драке более многочисленных помаков и прогнав их прочь, ромеи начали выводить лошадей, когда из нескольких домов по ним открыли ружейный огонь. Он был совсем неточный, но очень нервировал. Сначала занятые люди даже не обращали внимание на щелчки пуль, пока не ранили одного из солдат.

Такое игнорировать было уже нельзя. Пролилась кровь и за раны требовалось отомстить.

— Сжигайте тут всё. — командовал Теодор начавшим уставать солдатам, сам утирая рассечённый камнем лоб, из которого, заливая глаза, бежала кровь.

Ромеи ворвались в ближайший дом, где разгребли очаг. Похватали всё, что может гореть и поджигая вещи и ткань, стали кидать на крыши соседних домов. Вскоре искры золотистые искры полетели огненным роем, и пламя взвились над частью поселения. Ветер, что начал постепенно усиливаться, раскидывал искры, нес пепел и дым на защитников.

Помаки сперва пытались спасти свои жилища, но пока тушили один дом, разгорались несколько других, а вскоре пламя охватило все дома. Единичные счастливчики избежали внимания стихии.

В этой суматохе ромеи и покинули данное место, прихватив нужное количество лошадей.

Зарево от пожара наверняка привлекло внимание окружающих поселений, а значит скоро враги будут оповещены о нападении на кулату.

Загрузив и оседлав найденных лошадей, Лемк повёл отряд по небольшой, но крепкой дороге прочь.

Всё тормозили раненые, многие из которых от кровопотери не могли держаться в седле, а также то, что основная масса ромеев держалась в седле подобно мешку с навозом. Даже один сипах или джебелю мог расправиться с такими всадниками, так как верхом ромеи были лишены своего главного преимущества — мушкетов и аркебуз, которых верхом было весьма тяжело перезаряжать. И если со вторым пока ничего нельзя было поделать, то раненых нужно было куда-то пристроить. Следовало найти им надёжное пристанище. Где такое можно было найти во вражеской земле, если в болгарах нельзя было быть до конца уверенными в том, что не сдадут властям? Могло показаться, что таких мест не было. Но нет — священные дома, церкви и храмы мессиан, которых было не так уж и мало.

Расспросив освобождённых пленников, которые знали неплохо округу, Лемк повёл всех в сторону «их» пещеры, по пути сделав крюк в сторону Варовитеца.

Вообще-то это был древний (XII век) монастырь Святой Троицы в кленовой роще у подножия Чёрной горы. За счёт того, что основным материалом при строительстве был известняк (болг — «варовит» — «известковый»), от него и пошло более знаменитое название.

Увидев израненный, тяжело нагруженный отряд, монахи без всяких вопросов бросились оказывать помощь, хоть и выглядели немного испуганными.

Среди одетых в рясы фигур Теодор увидел знакомое лицо. Которое увидев Теодора, оно тут же расплылось в улыбке:

— Евх, стой! Ты как здесь очутился?

— Неисповедимы пути…

По словам Евхита, он отстал во время марша от войска, пока оказывал помощь одному из раненых, а потом пришлось спасать и свою жизнь от наступающим сарацин. Бросился в реку, а потом и из неё, наткнулся на монастырь, где его и приютили.

При посредничестве Евхита удалось договориться о том, что самых тяжелораненых оставят здесь на излечении.

Во время обеда всем выдали по чарке грушевой ракии, что подбодрила уставшие, практически опустошенные организмы. Только сам обед подкачал — был постный день, и скудные овощи (даже не рыба) не могли удовлетворить ромеев. Они тут же, без спросу пройдя на кухню, в основном из собственных обильных запасов запекли на вертеле нашпигованное чесноком мясо. Достали прочие припасы (часть оставили игумену в дар, часть — на раненых, часть — на хранение).

Несмотря на утомление, за общим с монахами столом ромеи делились тем, как ловко они били сарацин и сколько всего добра у них отняли.

Среди монахов были и молодые лица, которые слушали речи солдат с самым живым интересом и с болью смотря на «скоромное», которое поглощали ромеи, запивая ракией.

В тот момент Теодор не нашёл ничего лучше, чем обратиться к ним, подбирая самые возвышенные слова, которые так любят церковники:

— Благочестивые слуги Всеединого! Послушайте меня, того, кто недавно был простым трудником в церкви. Сейчас я обращаюсь к вам с верой в праведность нашего дела. Дела, которое объединяет окрестные земли вот уже несколько веков! Ныне мы, ромеи, болгары, греки и прочие стоим на пороге великого испытания.

Великая тень войны нависла над нашей землей, и народы наши страдают под гнетом тирании сарацин! Ныне мы не можем стоять в стороне, мы должны встать на защиту нашей древней земли, как верные защитники веры и добродетели.

Призываю всех из вас, способных на время взять оружие, присоединиться к нам в этом священном походе против нечестивых агарян!

Пусть святой огонь разгорится в ваших сердцах! Пусть свет божественной милости осветит наш путь к победе! Присоединяйтесь к нам, монахи, и вместе мы совершим великие дела во благо Империи и веры!

К неудовольствию игумена часть молодых монахов, полдюжины, выразила горячее желание временно встать под знамя Империи после этой речи.

Боясь ещё большей смуты среди служителей, игумен чуть не силой вытолкал людей Лемка за пределы монастыря.

Отсюда отряд пошел на восток, в пещеры.

Устроившись там на отдых, Теодор не забыл выслать патрули к дороге, по которой они шли и организовать патрулям смену на подступах к убежищу. И вскоре, уже на следующий день, патрули донесли, что на дороге рыщут чрезвычайно много конных сарацин…

Не дожидаясь, пока их найдут, роме пошли дальше в горы, забираясь ещё выше. Однако они шли не наобум. У них была уже примерная цель, место как минимум под новое временное убежище.

На вершине высокого каменистого холма, с довольно крутыми обрывами, возвышалась заброшенная древняя крепость, построенная римлянами в далекие времена недалеко от узкой, но бурной речки Стряма. Ее каменные стены, укрепленные разрушенными башнями и воротами, все еще внушали уважение и восхищение своей прочностью.

В самой крепости над всем доминировал укрепленный внутренний город или цитадель, окруженный оборонительными стенами с воротами и башнями. Площадь всей крепости составляла около 80 000 квадратных футов, из которых 50 000 занимает цитадель. Всего в крепости было восемь оборонительных башен, из которых сохранились только несколько, остальные же обрушены временем и врагами. Башни имели как прямоугольную, так и многоугольную форму, а их руины достигали до 40 футов в высоту.

Западная стена замка, окруженная башнями с каждого конца, находилась в наилучшем состоянии. Ее длина составляла около 350 футов, а толщина была довольно серьезна— около 5,4 фута. Стены были построены по технологии, как читал Теодор называемой opus emplectum (Римская строительная техника — каждая сторона стены построена из готовых каменных блоков, оставляя между ними значительную пустоту. Пустота заполнена смесью битого камня, смешанного с строительным раствором.) из битого местного и речного камня, сваренного вместе с помощью белого строительного раствора. Жилые здания внутри цитадели были созданы из битого камня и белого строительного раствора и чаще всего имели один, хотя в некоторых случаях два и более этажей.

Были тут и фундаменты нескольких церквей, если судить по стенам: две — в цитадели, а ещё две были расположены за пределами стен. Сквозь дыры в стенах можно было рассмотреть части потускневших фресок.

Непременными атрибутами римских/ромейских крепостей были водный резервуар, зернохранилище, казармы, караульные помещения, мастерские, но всё это находилось в руинах.

Забравшись на вершину стены цитадели, Теодор увидел, что с высоты открывается великолепный вид на окружающие горы и долины. И это было замечательно, это делало развалины более значимыми и важными для обороны.

(Прим.авт.: если кому будет интересно, то можно будет кратко рассказать об этой крепости в блоге. Дайте знать.)

Устраивались с трудом: вся разрушенная крепость была засыпана битым камнем, осколками керамики и прочим мусором, скопившимся в результате течения времени. Спать на голых камнях и земле никто не хотел в течении долгого времени. Часть людей была отправлена в ближайший лес, чтобы нарубить молодых деревьев и веток, набрать сухих дров. Другие расчищали завалы, поднимали обрушенные камни на место в провалах стен, чтобы возможный враг не смог зайти так просто внутрь. То, что это тихо может кому-то удастся было нереальным — любой звук гулко оставался от всех поверхностей: шорохи и лязг металла были очень хорошо слышны. Третьи очищали колодец и искали водный резервуар. Обычно (всегда) у любой римской/ромейской крепости он присутствовал.

Без инструмента работа шла не слишком споро. Однако чувство безопасности, которое дарили даже старые стены подстегивало людей работать. И работать прилежно — ведь в том числе от этой работы зависело будут ли они есть горячую пищу, пить чистую воду, спать в тепле и сухости. Люди уже были привычные ко многому, и потому не роптали. Молодым монахам, привычным к аскетизму, такие условия тоже подходили.

За первый день очистили небольшую часть — было бы где преклонить голову. Появилось время развязать многочисленные тюки, снятые с коней, рассмотреть добычу и поделить первым делом всевозможные ткани/тряпки, смягчившие и утеплившие скудные постели.

Работы впереди было на многие недели.

Евхит и монахи взяли на себя настроение отряда. У Евха никогда у него не было такой аудитории и теперь он показывал всё, на что способен. Евх вообще всегда был спокойным, а молодые, горящие энтузиазмом верующие всюду делились как настроением, так и убеждением, что впереди только победа. Они же потом расчистили развалины самой уцелевшей церквушки, где и проводили своеобразные богослужения. Посвятили её святому Георгию Гаврасу. И камни крепости будто вспоминали забытые слова:

— … он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение — истина Его. Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень. Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится: только смотреть будешь очами твоими и видеть возмездие нечестивым…

Евхит, самый религиозный из всех друзей Лемка стал одним из главных помощников, в котором он был полностью уверен.

— … Ибо ты сказал: «Господь — упование мое»; Всевышнего избрал ты прибежищем твоим; не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему; ибо Ангелам Своим заповедает о тебе — охранять тебя на всех путях твоих: на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею; на аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона…

Среди всего отряда самыми ловкими всадниками оказались Юц и Ховр. Именно им было поручено в дневное время исследовать окрестности. Ловкие и наблюдательные юноши хорошо работали в паре, дополняя друг друга. Юц был более болтливым, тогда как обращал внимание на абсолютно всё, что для других людей было обыденным. Во время пребывания в крепости, они проводили время в создании конюшни, так как очень привязались к лошадям отряда. Ну и пытались подступиться к Гоплиту, который верховодил в табуне, подпуская к себе немногих из ромеев.

Несколько раз Юц и Ховр уходили из-под ударов конных патрулей сарацин и едва уклоняясь от выстрелов их пехоты, запутывая врагов в местных лесах, которые довольно быстро успели изучить.

Они и выяснили, что в радиусе одного двух дней располагались села Дивчово, Желязна, Чирнивит, Голы-извор, Глогаво, Рубарица. Были, конечно и другие, но перечисленные являлись самыми близкими к разрушенной крпости, которая называлась Копсис.

Потребовалось немногим более недели, пока поджившие раны позволили основной массе раненых в предыдущих переделках ромеям встать в строй. За это время все устали сидеть в развалинах, и Теодор повёл ромеев «в гости», знакомиться к ближайшим чорбаджиям.

Это были небольшие в сравнении с Асенями поселения, насчитывавшие от трёх десятков, до сотни лачуг. При этом влияние помаков и сарацин было не слишком большим, за счёт чего чорбаджи и не надеялись на их помощь. Они охотно пошли на все условия, которые выставил им Теодор. Расставшись «всего» с двумя тысячами акче, они обязались на постоянной основе снабжать ромеев продовольствием и новостями о передвижениях сарацинских войск, ромеях, зейбеках, гайдуках, клефтах и прочих вооружённых людях, если о таковых станет известно.

Собрав жителей этих селений, Теодор объявил им о том, что время сарацин сочтено. И теперь он, протодекарх Сицилийской турмы, лагатором гондера войнуков, является представителем власти Ромейской империи. А потому каждый из свободных мужчин может вступить в отряд — если нет оружия, одежды и прочего снаряжения, то выдадут. За службу Теодор обещал и плату — половину акче в день, т.е. 4 румелийских мангира в день. Этот было мало, но для сельских жителей, живущих натуральным хозяйством, было уже кое-какой суммой. Обещал Теодор и подарки за храбрость, за убитых врагов, и в целом богатую добычу. Конечно, если они увидят, что их чорбаджи сносятся с сарацинами, им было обещано половина имущества предателей.

Тут же воодушевлённые люди сдавали наиболее рьяных сторонников султана, которых Теодор брал под стражу, а основную часть их у существа раздавал всем жителям. В целом на обход всех этих поселений потребовалось ещё более недели блужданий по горам.

Горы были раем для метких стрелков. И пусть большой меткостью ромеи похвастать ещё не могли, это было немного поправимо (если не рассматривать техническую часть). Несколько сотен смелых и мотивированных людей, знающих окрестности, могли держать под контролем их защищенную природой часть, потому что склоны были слишком крутыми для практически любого штурма. А особенно защищены от любимой сарацинами конницы. Долины, в которых находились хорошие старые, еще римские дороги, на многие мили были утыканы расселинами, ущельями или теснинами, полными неожиданных поворотов, и притом весьма глубокими.

Сарацины не заботились о местных жителей, делая ставку на некоторых предателей, но даже опираясь на них, им было бы опасно проходить через горы — будь у местных жителей оружие и искусный в военном деле лидер. В горах легко было потерять связь между частями. Сам рельеф порой вынуждал военные части разделяться, что подвергало их значительному риску. Без дружбы с местными сарацины могли владеть только той землей, на которой стояли их воины. Именно поэтому они насаждали всюду свою веру, или переселял верных подданых из других регионов своего султаната.

Чтобы небольшой отряд Теодора стал опасным, людей следовало учить. А делать это кроме Теодора, имевшего кое-какой опыт в этом деле, было в общем и некому.

В целом упражнения были всё теми же, что и с прочими новобранцами — вначале привыкнуть к аркебузам и мушкетам, научиться выполнять все команды, и лишь после переходить к стрельбе. Только ещё Лемк учил их быстро перезаряжать, в чем стал большой мастак. Малочисленный, бездоспешный отряд по представлению Теодора мог выжить только за счёт огневой мощи, умения выдать несколько залпов по противнику в самый короткий срок.

Юцу и Ховру, и тут выбившимся в первые ряды, и прочим, кто никогда не стрелял, он втолковывал:

— Боже упаси, чтобы ваш фитиль отсырел! О порохе в целом не беспокойтесь, он в бутылях, и с ним ничего не случится. Делайте что угодно, чтобы он оставался всегда сухим — даже если на вас обрушится с неба вся Пропонтида. Держите за пазухой, прикрывайте головными уборами, дорожите им будто своей любимой девушкой. Иначе вы окажетесь беззащитными, почти как со спущенными штанами, только хуже.

Конечно же, не забывали и про упражнения с холодным, «благородным» оружием. Учились биться боевыми цепами, косами, саблями, копьями, кинжалами, ятаганами и прочими средствами умерщвления.

Лемк, по заветам читанного «Стратегикона», делал всё, чтобы ромеи не скучали (Теодор стал считать ромеями всех, кто примкнул к его отряду).

Порой, желая проверить силу ударов, воины рубили туши овец и свиней. Были такие умельцы, что ятаганом напополам разваливали их. Другие утверждали, что против хорошего меча ятаган не поможет. И отправлялись во двор проверять, стараясь друг друга не покалечить.

Лемку уже тут самому предстояло учиться у некоторых воинов: например, у того же Ховра, который весьма ловок обращался с саблей. Но в общем у Теодора дела шли хорошо. Он был ловким, поджарым и легким, с крепкими ногами и сильными легкими.

Если люди не были заняты в хозяйственных делах и не в походе, то над развалинами крепости звучало нечто вроде:

— Заряжай!

— Коли, я тебе сказал! Не размахивай! У тебя оружие длиннее, что ты мучаешься? Он всё равно не отразит, если всё правильно сделаешь!

— Евх, сможешь остановит ему кровь?

— Эй, а кто мне теперь зашивать кафтан будет? А ну…!

Ввел Теодор и телесные наказания — плети — за мелкие провинности. И смерть — за все остальные. В армии требовалось безусловное подчинение дисциплине, и люди должны были знать, что просто так законы обойти нельзя. Что не будет пощады тем, кто осмелился поднять руку на своего командира или тем, кто отвергнут долг перед своими братьями по оружию.

— Если стратиот во время битвы или сражения покинет свой строй или банду и выбежит раньше с места, в котором он был размещен, и будет снимать доспехи с мертвого врага, убитого другим, или опрометчиво устремится в преследование других врагов, — читал Теодор оп памяти тексты старых законов. — такого мы повелеваем наказать смертной казнью как ослабляющего строй и тем самым причиняющего ущерб своим товарищам и все, что им взято, как и следует, изъять и передать казне турмы. Если же учитывать снисхождение, то пусть он будет или побит плетьми, или лишен военной службы…

И раз уж есть такие законы, их следовало соблюдать.

Бывали такие истории, что надолго отпечатались в памяти…

Каждую весну, когда земля отходила от зимы и природа расцветала новой жизнью, самые беспокойные молодые люди устремлялись в горы, чтобы превратиться в своем представлении в бравых воинов — гайдуков. Их банды, объявленные вне закона, возмещали старые обиды, нанесенные их семьям и близким. И не только сарацинам… Под руководством выбранного лидера, избранного воеводы, они проводили ночные набеги с гор, карая своих мучителей, сжигая дома и уводя скот. Пленного гайдука ожидала медленная и мучительная смерть — их сажали на кол на перекрестках, подвешивали на железных крюках. Сарацины с наслаждением провозили отрубленные головы гайдуков через балканские селения, чтобы предостеречь тех, кто собирался сбежать в леса и горы.

Из ближайших подконтрольных поселений в Копсис, в их развалины, крепости пришли несколько парней, по их заявлениям воевать с сарацинами. Ночь выдалась холодная — лил дождь, ветер пронизывал до костей, люди жались под ещё малым количеством крыш, большинство дров отсырело, и они нещадно дымили. Поэтому, когда один из этих парней, убоявшись трудностей и будущей жизни заявил что передумал и хочет вернуться домой, то его поставили перед фактом — или остаётся, или вешают как дезертира. Никто и ведь изначально его сюда не звал.

По этому поводу Теодор счел нужным собрать всех и обратиться к отряду с речью. Протодекарх, глядя всем в лица, тогда сказал:

— Вы сами пришли сюда! Каждый из вас!

Вы теперь солдаты Империи. А это значит, что теперь вы ответственны за великие традиции легионеров прошлого! И все законы, тем более законы, принятые в военное время, распространяются на вас. Повторять не буду. Пришел в лес — значит, выбрал сторону, встал под знамёна — должен стойко стоять до конца. Ушел самовольно — значит стал дезертиром, предателем! Значит сам себя к позорной смерти подвел. Конечно, можно погибнуть и на Империи. Но это служба почетная, славная, и по достоинству окупается! Поэтому я спрашиваю первый и последний раз — кто хочет домой?

Пристыженные новички молчали, глядя на носки своих обмоток.

Теодор продолжил:

— Мы находимся среди земель, по которым ходят враги. У сарацин много сил, множество людей — во много раз больше, чем у Империи! Мы должны воевать умением, нас поддерживают все страны вокруг. Но если решим смалодушничать, отступить и сдаться, то все погибнем. Погибнет и наше государство, исмаилиты будут торжествовать! Мы воюем насмерть! В этой войне или мы — их, или они — нас.

Встретили ромеи однажды и нескольких юношей, что пошли в горы, чтобы продолжить дело отцов и дедов, стать гайдуками. Только увидев, что основу отряда составляют имперцы, они взвыли:

— Мы не будем подчиняться ромеям! Мы создадим новое вольное болгарское царство!

Им надавали пощечин, приводя в чувство:

— Хочешь сражаться? Убивать врагов? А видели ли вы смерть? Ну-ка, вот — иди и убей сарацина: вон он.

Вывели одного из появившихся к тому времени пленных воинов-албанцев, хумбараджи. Бородатый, горбоносый воин, что до этого стоял орлом, презрительно посматривая на всех, понял что хотят сделать и сжался, слезы поткли по немытому лицу. Он плакал, заглядывая, в глаза юноше, прося сохранить ему жизнь:

— Не ме убивай, млади войн! Ще платя откупа, кълна се в мама! Ако искаш, ще ти бъда слуга!

Задрожали руки юноши, из которых выпал нож.

Но надо дать им должное — в будущем у них ещё появился шанс стать настоящими воинами, не боящимися крови.

Антоний, один из солдат-ромеев, начал подводить всех. Во время посещения селений он задирал мужчин, приставал к женщинам, уходил без спросу из крепости, всячески обсуждал задачи, которые ему ставили, не спешил их выполнять. Однажды ночью, когда должен был стоять на посту, он самовольно ушёл, вернувшись уже к полдню. А позже к нам пришел чорбаджи с несколькими мужчинами, рассказавший о том, что он изнасиловал одну одинокую вдовицу. Антоний и не отрицал этого. Однако пояснил, что не за просто так воспользовался ею, а оставил серебра.

На общем собрании ему вынесли приговор — казнь.

Встретив такое единодушие от всех, взглянул на всех бешеными глазами. Мог бы — убил бы окружающих одним взглядом.

Антоний озлился, попросился покинуть лагерь, а когда ему отказали, обосновав тем, что он может пойти к сарацинам и продать бывших товарищей. А потом и вовсе он кинулся прочь, но его тут же схватили, несмотря на то, как отчаянно вырывался.

— Нашелся защитник вшивых крестьян… — дрожал голос преступника, когда его поставили перед Лемком. — Что же, будь по-твоему. Но раз решил избавиться от меня, то давай, исполни мою последнюю волю — не хочу быть повешенным! Стреляйте меня! И стреляй ты сам.

Теодор, взяв свой янычарский мушкет, сам, без сопровождающих вывел насильника из крепости к длинному полузаросшему кустарником оврагу.

Антоний смотрел с вызовом, скаля свои крепкие белые зубы и даже вроде как бросился на Теодора в самый последний миг — когда огонь уже коснулся пороха на полке. Пуля оказалась быстрее — она прошла ему сквозь грудь. Крича, он упал на траву. Кровь быстро пропитывала одежду, алмазной росой оседая на траве. Он долго не умирал, бил руками и ногами, хрипел и задыхался. Теодор начал заряжать вновь мушкет, но только просыпал порох, а пуля застряла в середине ствола, и шомпол никак не хотел её протолкнуть внутрь. Антоний что-то тихо и жалобно шептал, смотря в чистое небо, пока ударом скьявоны Теодор не остановил биение его сердца.

«Стратигу следует быть приветливым и открытым в обращении со стратиотами, проявлять к ним отеческую любовь, вступать с ними в беседы, заботливо обучая обязанностям и постоянно увещевая об их долге, заботиться об их отдыхе, питании и повседневном быте — без этого осуществлять управление войском невозможно; в справедливых же наказаниях провинившихся ему следует показывать себя грозным. Ему следует стремиться к тому, чтобы искоренять нарушения дисциплины уже в самом начале, а не ждать, пока они перерастут в нечто большее.»

В короткое время об отряде из разрушенной крепости узнала уже практически вся округа, к отряду приходили и голодные ромеи-одиночки, и небольшими группами. Шесть человек с аркебузой привел декарх Галани. Пришел крохотный гайдуческий отряд из Кичево, во главе с Траяном Лазоревым, которых выдавили из родных мест зейбеки.

Скоро стало ясно что, подобно отряду Теодора, повсюду бродит немалое количество дезертиров, беглецов и разбойников всех мастей. Теодору очень повезло, что не натолкнулся на них, когда был один. Они ходили по двое и большими группами, наводя страх на беззащитных, в основном на крестьян. Вечно голодные, оборванные, привыкшие к грабежу, они подобно волчьим стаям были в вечном поиске добычи — и как волки, же нападали на мирных жителей и гибли, когда натыкались на чуть более многочисленные и лучше вооруженные отряды.

Сложилось так, что в каждом районе образовалась какая-то своя группа, что забирала с крестьян «излишки» продовольствия и серебра, пользуясь тем, что власти Румелии были слишком сосредоточены на войне, и тем, что на своих подданых иной веры им было самым откровенным образом наплевать.

На западе, через Виту -ромеев однажды обстреляли: там было много разбойных групп, состоящих из исмаилитов-дезертиров. На востоке, в самых высоких горах зейбеки-силистрийцы, на юге присутствовала крупная группа македонских гайдуков. На севере — смешанный отряд непонятного происхождения.

Невозможно было сказать точно, какой народности были люди в той или иной банде, так как были объединения мессиан — латинян, болгаров, сербов, венгров, валахов, босняков, албанцев, хорватов и других. Так и наоборот — представители этих народов переходили в исмаилитскую веру, составляя уже сарацинские банды.

Периодически крутились в подконтрольном районе какие-то подозрительные люди — часть из них удалось задержать, и на допросе часть из них сознавались, что собирают сведения для софийского санджакбея, который искал тех, кто напал на кулату-на-Вите. Этих разведчиков повесили.

Были «разведчики» и от сопредельных банд. И разведчиков — «трапезитов» как их называли в Ромейской Империи в давние времена, от других отрядов мессиан-ортодоксов Теодор отпускал обратно, с предложением объединяться.

В начале августа к отряду Лемка присоединилась группа македонян с юга. Их хорошо потрепали, и главой стала женщина — Йованна Маркова, которая оказалась достаточно умна, что наступило на горло своему чувству гордости и пришла под защиту более крупного отряда. Да и вообще, македонян болгары считали младшей дальней роднёй, но отнюдь не своими, и не слишком стремились помогать и делиться припасами, отчего зачастую возникали конфликтные ситуации между ними.

Да Йованна наотрез отказалась даже перевязывать раны (имеется в виду — постоянно, только этим и заниматься), не то что сидеть на кухне.

Эта банда существовала около полугода. За это время у них было пять боев, и, по оценкам Йованны, она сама убила и ранила не менее восьми агарян… Во время разговора она подбросила кинжал, вынутый из-за сапога, и ловко поймала его за рукоятку и продолжала рассказывать, как она проходила со своими братьями по оружию по пятьдесят миль и больше за ночь. Днем они отдыхали на вершине какой-то одинокой горы, которая господствовала над длинной дорогой, а ночью спускались из этих «вороньих гнезд» на высоте, чтобы устроить засаду небольшим отрядам сарацин или напасть на маленькие городки, пытаясь полностью уничтожить гарнизон и любого исмаилита мужского пола в нем. Эта женщина не щадила сарацин: Йованна сказала, что они убили ее мать, отца и всех ее братьев в один день. Месть была ее единственной целью.

Некоторые совсем мелкие группы, как уже было написано, присоединились. С другими, как например с разбойниками, что действовали на севере, возле села Желязны — пришлось решать по-другому.

Однажды, в разгар лета прибежал крестьянин из Желязнов, сообщивший что на них напали разбойники и им нужна защита, которую Теодор обещал предоставить.

За Желязны, самый северный село из тех, которые были под защитой отряда Теодора, пришлось драться. Село грабила смешанная, разнородная группа, в состав которой, если судить по внешнему виду, входили и поджарые греки, чванливые латиняне, суетливые валахи, венгры и прочие.

Посёлок стоял на берегу озерца, занимаясь добычей железной руды, и встреча произошла на довольно ровном месте, с одной стороны упиравшимся непосредственно в озеро, а с другой стороны — в крутую и высокую скалу, непригодную для того, чтобы на неё подняться.

Ромеи пришли в количестве 46 человек — часть сил пришлось оставить и в крепости, и вести наблюдение.

А разбойников было почти в два раза больше. Поэтому договориться не получилось: видя более малочисленных соперников, разбойники сразу выстроились для боя, организовавшись очень быстро. В первом ряду стояли бойцы с алебардами и копьями в руках, и с немалым количеством, в основном, элементов западных доспехов на теле.

В какой-то миг Теодору показалось, что там, за спинами строящихся в боевой строй людей мелькнула фигура Кальколло — но быстро вернул себя мыслями к происходящему.

Их стрелки вышли вперед, встав небольшой рассыпанный линией перед коробочкой пехоты.

У ромеев Теодора доспехов не было ни у кого, зато у большей части были ружья, и не менее десяти человек были на конях — они исполняли в отряде роль разведки.

Скопефтов Лемк тоже выдвинул вперёд, построив в одну большую линию. Остальным, у кого нет ружей, плотной группой встали позади, во главе с Рыжеусым. Всадники встали ещё далее, так как развернуться здесь было негде.

Два отряда разделяло около двухсот пятидесяти шагов.

Стрелки разбойников собрались в кучу.

— Зажигают фитили. — разглядели скопефты. У них самих уже всё было готово.

Видимо, разговаривать они не хотели. А Теодор не мог отступить, так как обещал жителям Желязны защиту.

Тупик.

Лемк не стал дожидаться пока его атакуют. По его приказу скопефты пошли вперёд размеренным шагом. За ними двинулись люди Рыжеусого Евстафия, отчаянно пытаясь держать строй на испанский манер, что у них получалось просто отвратительно.

На расстоянии в 150 шагов стрелки врага выстрелили вразнобой, и пара ромеев, зажав раны, со стонами поспешили выйти из строя.

Пока они вновь заряжали оружие, подошедшие на 90 шагов ромеи по приказу Теодора дали дружный залп, выбив почти всех стрелков, но почти не задев или не пробив доспехи первой линии пехоты.

В ответ на это, видя такие потери от залпа скопефтов, подбадривая себя криками, быстрым шагом вперёд пошла в атаку пехота разбойников, которую на расстоянии в 20 шагов встретил новый залп, в упор, из порядка 30 стволов. Выстрелили, когда стали ясно видны белые от напряжения пальцы разбойников.

Треть разбойников сразу была убита или оказалась ранена. Но это не остановило их порыв. С яростными криками они попытались ударить разбежавшихся в стороны скопефтов, но в итоге ударили на пехоту Евстафия, и тут же начали их теснить. Ромеям с холодным оружием пришлось непросто.

Скопефты же не разбежались. Отойдя в сторону, они по приказу Лемка начали обстреливать разбойников с флангов и тыла.

Неся потери, долго подобного разбойники выдержать не могли. Слишком уж губительными были мушкетные выстрелы. Спасая свои жизни, они побежали, а за ними, сломив строй и взявшись за клинки, побежали уже все ромеи.

А обгоняя их мчались всадники, что в итоге и заставили большую часть разбойников сдаться.

В итоге лидеры разбойников оказались убиты. Всем раненым разбойникам тут же постарались оказать посильную медицинскую помощь.

А все пленные без вопросов перешли на службу — на первых порах без оплаты, за кормежку, что их полностью устроило.

5 погибших и 17 принятых в отряд — таков был итог этого похода, если не считать, что Теодор защитил «свою» территорию и «обложил данью», или вернее сказать: взял под защиту, ещё три мелких посёлка, которые терроризировали разбойники.

Очень трудно было лечить раненых в условиях, когда живешь в глуши. До монастыря Святой Троицы ещё надо было добраться, а мужчины истекали крови уже прямо сейчас.

Впрочем, были варианты. Среди взятых под охрану селений, что попадали под «нашу» территорию, была знахарка, или если по-простому — то просто ведьма, однако местные к ней ходили и не жаловались (кто выжил).

Лечила она не только от отравлений и нежелательной беременности, но залечивала резаные и колотые раны.

— Не вылечишь раненых, то утоплю. Вылечишь — получишь золотой.

Знахарка лишь цыкнула, но людей приняла без разговоров.

О раненых обязательно надо было заботиться. И так уже отряд после себя оставлял много могильных холмов.

Первоначально, пока ромеев было не более тридцати человек, они выходили на один из горных участков дороги и совершали нападения на явных сарацин — ведущих грузы и просто путников, если они выглядели богато или имели отношение к войску. К примеру, первым нападению подверглись десяток азапов, что перегоняли большую отару овец для армии Джевад-паши. Азапов перебили, а овец угнали. Но не пасти же их самим? Перегнали в подконтрольные горы, отдав крестьянам, угнавшим их на дальние горные пастбища.

Не раз видели колонны пехоты и конницы, но не решались их атаковать.

Когда численность перевалила за 50 человек, стали делиться на два отряда, действующие на разных дорогах.

Следов старались не оставлять. Захваченных лишних коней, овец и другой скот, отдавали крестьянам подконтрольных сёл взамен получая овёс для оставшихся, рабочую силу для строительства/ремонта крепости, переноски грузов и прочих работ.

В целом, такие нападения позволяли отряду полностью снабжать себя необходимыми для жизни припасами.

В итоге оказалось, что под руководством Лемка был отряд, который он называл частью имперских вооружённых сил, но который, между тем, практически совершенно не мог, не был обучен сражаться в «правильном» пешем строю. Не мог он вести и конный бой. Но зато он был мобилен и обладал довольно большой огневой мощью. Не обладавшие аркебузами воины, при этом, могли вступать в ближний бой, но таких было немного. Каждым человеком Лемк дорожил, так как найти подобных было непросто.

Палаток ромеи не знали, и солдаты спали под открытым небом. Это значительно сокращало вес снаряжения в похоже, так как у тех же савойцев за каждым их полком следовало не менее 60 вьючных лошадей, нагруженных только палатками. При этом на постоянной основе, будучи привязанными к одному месту, Теодор старался создать для людей максимальный комфорт, так как солдаты были простыми людьми, и радости им в жизни тоже нужны были простые.

Очередной выход начинался как обычно: 23 ромея — 11 скопефтов, 7 бойцов ближнего боя, 5 кавалеристов налегке выдвинулись к «своему» участку дороги.

Незадолго до полудня встретили пятерых всадников — одного богатого сипаха, двух джебелю/латников и троих легковооруженных конных слуг. Лемк решил их атаковать, что и было проделано — залп первых шести стрелков в упор вывел часть противников, не ожидавших подобного хода, а потом дали залп ещё пятеро оставшихся. Выскочившие на дорогу пехотинцы связали боем и добили двух израненных людей, пока стрелки перезаряжались.

Проблема началась, когда наблюдающие за дорогой подали знак о том, что на дороге есть движение, а ромеи ещё не убрали в сторону тела павших.

К несчастью, самым непростым было убрать тело коня, нечаянно нарвавшегося на пулю. А эта туша явно тянула на всю тысячу фунтов…

На встречу ромеям скакал Ховр, махая руками. Теодор кажется его понял:

— Уходим, собираемся! Бросайте всё!

Не спели ромеи скрыться, как из-за поворота показались новые сарацины.

Идущие рысью всадники сами не ожидали увидеть то, что предстало перед их взорами. Разбросанное на земле оружие, тянущие трупы по земле ромеи…

— Уходите! Все в лес! Все в лес! Бегом!

Видимо бегущие люди для них являлись тем, на что реагировать нужно было одним способом: дать шпор коню и выхватив оружие, броситься к убегающим во всю мочь!

С гиканьем и улюлюканьем всадники врубились в последних из бегущих людей: смяли их, рубили, секли и топтали.

Добежав до деревьев, Теодор скомандовал:

— Стой! Заряжай!

Всадники крутились у леса, добивая людей, но некоторые уже устремились к стрелкам.

— Пали! — и тут же: — Уходим!

За клубом дыма было видно, что сарацины отхлынули, потеряв несколько воинов.

Пока из-за деревьев ещё было видно дорогу, Лемк приметил, как подхлестывая лошадей, прибывают всё новые всадники, многие из которых были вооружены луками

— Бегом!

Лес был не хожен, в нем было много скальных выступов и приземистого, по пояс человеку кустарника, из-за чего попав в него, кони уже не могли так быстро прорываться вперёд.

Преследование началось — враги были многочисленнее и быстрее на открытых пространствах, а ромеев было почти в десять раз меньше, но в лесу можно ещё можно было спрятаться.

Только бы убежать…

Ромеи нажали вовсю, чтобы за считанный час уйти чуть ли не на шесть миль. В этом преследовании спасали только ноги.

Они бежали, все время посматривая по сторонам — а это было непросто.

В этом лесу сарацины и другие их сторонники (Теодору казалось, что он слышал арабскую и болгарскую речь) неспешно, как ему казалось, гонялись за ними, за их жизнями. Они стремились вымотать их, пользуясь выносливость. коней. Увидев, что ромеи сделали с пятеркой первых всадников (а это наверняка был их арьергард/передовой дозор), как ромеи их нашпиговали пулями, они наверняка мечтали поймать оставшихся ромеев живьем. Он всей своё жалкой душой хотели, чтобы они умирали медленно и мучительно, вот они и погнались за ромеями, как за зайцами, как гонялись бы за любым другим, кто не бросил оружия, кто не склонил перед ними головы.

Правда «зайцы» оказались дикие, и стали кусаться.

Вырвавшись по руслу сезонной реки чуть вперед, ромеи сделали резкий поворот и спрятавшись за камнями, мокрые от пота, ромеи переводили дыхание:

— Один… Два… Три… Пять… Восемь… Одиннадцать… Двенадцать… — считал Лемк вырвавшихся членов своей части отряда. Из них десять скопефтов, умудрившихся еще не бросить мушкеты и аркебузы.

— Кто бросит оружие, того убью сам! — насколько мог спокойнее сказал Теодор, с трудом переводя дыхание — легким воздуха всё никак не хватало.

— Заряжайте и будьте готовы!

Жаль, что оружие не зарядить лёжа, но можно привалиться спиной к камню.

Треск веток, стук копыт и ругательства становились всё ближе и Лемк возблагодарил всех богов и святых, что не дал команды открыть стрельбу, так как из леса вылетел Ховр, за которым гнались преследователи.

— Пли! — и янычарский длинноствольный мушкет выплюнул столб дыма и искр, выталкивая крупный кусок свинца, сбивший с седла одного из преследователей.

— Алла! Иншалла!

— Бегом! В гору! — побежали ромеи в указанном направлении.

Сперва притормозив, сарацины начали пускать стрелы, другие выстрелили из пистолей, а потом все спешились и с яростными криками бросились за Теодором с его кампанией.

Успев вскарабкаться чуть выше, Лемк как замыкающий, вступил бой первым со свежими врагами, действуя длинным мушкетом как дубиной. Приклад здорово подошел, чтобы бить сверху по головам, укутанными чалмами/тюрбанами/тюбетейками.

А потом сверху начали раздаваться выстрелы, покатились камни и потеряв людей, сарацины откатились.

Нельзя было терять времени — врагов слишком много. Сейчас они подумают и постараются обойти ромеев, да ещё наверняка и вызовут себе подмогу. Теодор бы сделал так.

Поднявшись по склону метров на сто, и прячась за камнями, Лемк, прежде чем потерять из виду врагов, увидел, как они разделились: часть осторожно пошла за отрядом Теодора, другие — на конях, поскакали в обход, продираясь сквозь кустарник и ветки деревьев

У людей на горе всегда больше преимуществ, так как они видят с высоты чуть больше…

— Так сколько же их? — глядя туда, откуда они должны были появиться.

— Раз… Два…

— Их двадцать! Я сосчитал! — зажимая саблю, подбежал Ховр. Говорил он ещё как каши в рот набрав, но в разы лучше. Общение с Юцем, видимо, сказывалось.

Рядом чертыхался один из стрелков, который умудрился потушить фитиль своим потом.

— Отдохнули? Вперед!

— Декарх, сил нет никаких…

— Если жить хотите — вперёд!

Пытавшийся обойти гору отряд оказался чуть ниже по склону, чем Теодор рассчитывали и только часть смогла вести по ним пальбу — четыре человека, на расстоянии в 50 футов застрелили троих, да ещё и остальные не стояли без дела, спустив со склона камни, сумев раздавить двоих и знатно напугав лошадей, которые понесли своих ездоков во все стороны. На какое-то время они теперь не представляли опасности.

Но ведь были ещё те, кто крался следом.

Хорошо, что они не спешили, опасаясь засады. И только услышав треск выстрелов, грохот камней и дикое ржание лошадей, побежали вперёд.

Те, кто даже просто ходил в гору наверняка понимают, какого это по ощущениям, когда легкие горят огнём, грудь разрывает, глаза застилает пот, ноги уже не могут оторваться от камней чтобы сделать ещё шаг. А если в этот момент почти в упор по вам дадут залп и на спуск побегут пусть тоже усталые враги, но ведь на спуск!

Это оказалось весьма и весьма неприятно для исмаилитов, если судить по их воплям.

Размахивая ружьями, ромеи проломили несколько черепов, сбили с ног, вооруженных саблями и палашами смуглых всадников, приканчивая их ножами.

Один из вожаков, ага или баши — крепкий и высокий воин средних лет, несмотря на мокрое от пота лицо, ловким ударом смахнул голову напавшему на него ромею, однако, когда на него обрушились несколько человек с Теодором, против которых сумел лишь тяжелым клинком расщепить приклад мушкета, после чего ему нанесли множество ран, от которых он и истёк кровью.

Оставшиеся сарацины отступили и тут — ломая ноги, покатились по склону вниз.

Те, кто считал себя на охоте, сами стали жертвами в этот день. Они гонялись за ромеями, при этом из раза в раз повторяли одну и ту же ошибку: преследуя отряд, но не видя его, они, приблизившись, подставляли себя под выстрелы. Они не ведали, откуда и в какое мгновение последуют эти выстрелы, а ромеи сразу же убегали. Они участвовали будто бы в большом забеге — или марафонском забеге, если говорить древними терминами — наградой в котором для них стала их собственная жизнь.

Ромеи радовались победе преждевременно.

Сарацины остановились у подножия горы. К ним присоединились и воины второй отряда, собравшиеся после огня и камнепада.

Видно, что на какое-то время лидер всадников отказался от преследования. Всем требовался отдых и возможность перевязать раны, да и нужно было составить новый план действий.

Ромеи тоже порядочно устали, дико хотели пить и есть. Пустили по кругу фляги с монастырским вином и одну флягу с ракией — один глоток не свалит с ног. Зажевали всё сухарями с сыром, с зубчиком чеснока. Нельзя было сильно наедаться — съешь больше, а бежать сможешь меньше. Вино взбодрило, Теодор себя чувствовал ещё хорошо, а потому, когда его люди отдыхали, разлёгшись на камнях, сам внимательно следил за врагами.

На какое-то время сняв сапоги, проветрил с удовольствием ноги.

Из лагеря сарацин, которых осталось возможно около сорока человек — гораздо больше, чем требовалось для верного уничтожения отряда Теодора — выехало несколько всадников. По двое, они, держась на безопасном расстоянии, следовали по своим старым следам, обошли гору и остановились на лысом холме — на таком расстоянии, что не достать метким выстрелом, и стали наблюдать за ромеями.

— Смотрите-смотрите, выродки! — выругался Евстафий, погрозив им кинжалом. — Когда уходим?

— Пока не уходим.

— Нам нельзя ждать! Их больше! Эти скотоложцы задавят нас числом. Нам не хватит зарядов — порох, свинец кончатся, фитиль прогорит!

— … а если отойдём, то нас растопчут. Смотри — вокруг не такая уж лесистая местность — гора на горе, это так. Но далеко ли скроешься в подобной местности?

— И чего ждать? Дорого продать свои жизни?

— Дорого не дорого, но поторговаться можно — и совсем не факт, что они захотят нас «купить» за такую цену… — хохотнул Теодор.

Когда вокруг стемнело так, что уже мало что можно было разобрать — Теодор приказал привязать пару тлеющий фителей на том месте, где они отдыхали, а остальные спрятать от любопытных взглядов. И повел своих людей вниз, получая ушибы, когда натыкались на камни.

Костры преследователей горели так ярко, что их света хватало на то, чтобы увидеть, как блестит железо оружия караульных в стороне.

Теодор вызвал добровольцев — и таких было несколько, среди которых и Ховр. Им предстояло убрать караульных, чтобы остальные ромеи могли ближе приблизиться к кострам:

— Вы ползете первыми! Пробирайтесь крадучись, как змеи передвигаются. Ползком подберитесь к своему караульному. Когда повернется спиной — быстро кидаетесь и колите его. Потом осмотрись и прислушайтесь. Если нет переполоха, то двигайтесь к костру. Если что — сразу бросайтесь на землю, чтобы вас не приметили.

— Делимся фитилями! У кого закончились пули? Держите! — поделился свинцовыми шариками Теодор.

— Остальные: после того, как тех уберут, крадемся вперед, пока я не остановлю. Даем залп и потом вперед — бейте да руби. Но чтобы никто не отдалялся от друг от друга далеко, не то отрежут от своих и перебьют. Увидите, что все похватали оружие — бегите назад! Мы не геройствовать собираемся, а врагов убивать.

Солдаты стояли плотно, чтобы ни одно слово не прошло мимо.

— Удары должны сыпаться градом. Колите быстро — не до фехтования сейчас! Тут вам не там и не то, ясно? И ещё — когда нападаем — кричите! Помните, как сказал великий полководец и правитель прошлого: «громкоголосое войско способно с помощью криков устрашить врагов»!

Всё прошло хорошо — караульные упали без лишнего шума и возни. И потому подобравшись практически в упор ромеи пустили в ход огнестрельное оружие, по команде дав пару залпов, убивая сидящих у костров, а затем бросились вперёд:

— Вперед! Вперед во имя всех святых! Смелее! — кричал Теодор, держась впереди. — Рубите в куски погань! В ножи их! Чтобы ни одному не живому не удалось уйти!

Последние слова, конечно, были преувеличением, но все же…

Весь сарацинский лагерь в один миг наполнился криками страха, руганью, шумом оружия, хрипом раненых и предсмертными стонами. И лишь когда схватка начала переходить в ожесточенное кровопролитие.

Драка не оказалась долгой — сарацин было слишком много, и ромеям пришлось вскоре убегать.

Одного ромея сарацины всё же убили и несколько получили ранения.

В ночном переполохе так же потеряли два ружья, но те, кто это сделал, показывали свои окровавленные клинки в качестве оправдания.

Когда наступила рассветная пора, ромеи вновь обстреляли измученных днем и ночью сарацинов, убив нескольких, после чего отправились поспать пару часов.

Не выспавшиеся — так они и не легли, усталые исмаилиты устроили утром собрание, и, судя по всему переругались. Их уже было не такое подавляющее большинство — почти половины лишились за ночь. Может они бы и не прочь. Но как это было сделать, чтобы не походило на бегство? Как сделать, чтобы сохранить лицо? Чтобы и наказать наглецов, и не дать осквернить тела павших?

Лемк мог помочь только одним образом.

Стоя на скалах, ромеи смеялись, делали непристойные жесты и всячески поносили своих врагов:

— Скотоложцы! Овцелюбы!

— Любители маленьких мальчиков!

— Чтоб вам пить уксус вместо воды!

Среди сарацин было немало храбрых воинов. Взъярившись, они с пистолями и клинками наголо бросились к скалам, чтобы наказать дерзких гяуров, но были встречены новым залпом.

Понеся новые потери, так и не добравшись к насмешникам, и проклиная всё на свете, они откатились назад. Их уже было едва больше той горстки воинов, что была с Теодором.

А потом ромеи спустились со скалы и начали строиться, держа мушкеты наизготовку.

Оставшиеся сарацины не выдержали этого зрелища, и, нахлёстывая коней, сбежали, прихватив часть коней убитых.

А ведь, если бы они знали, каких трудов стоило Теодору заставить выйти воинов вперед, неся ружья, когда у большинства фитили горели уже больше для вида, так как ни свинца, ни пороха уже не было.

Однако добыча, собранная с тел павших сарацинов и найденная в их торбах/сумах многократно отбила потерянное.

Не забыли найти и тела своих павших. Окоченевшие за ночь тела похоронить было некогда, так как невозможно это было сделать быстро — стянули их в овраг и даже камнями не закидали, только ветками. Теодор надеялся, что сюда можно будет выслать монахов, которые и займутся похоронами.

Это был самый богатый, самый сильный, самый крупный отряд, который удалось разбить ромеям Теодора к этому времени. Мало рассеять почти сотню клинков сарацинской конницы — в это мало кто поверит. А если сказать, какими силами это было сделано, не поверит вовсе никто.

На скорую руку воздвигли трофей в честь этой победы: благо брошенных вещей и трупов хватало.

Добычей же оказались пару десятков великолепных коней фессалийской породы — с длинной головой, глубокой грудью, прямой спиной, стройными сильными ногами. А помимо них:- золотые и серебряные монеты; украшения — перстни, кольца, подвески; упряжь, богатой отделки холодное оружие. А ещё были колесцовые пистоли — пусть не самые надежные, меткие и очень сильно уступавшие ружьям в пробивной силе — это была замечательная добыча, которая существенно позволяла повысить огневую мощь отряда.

— Эх, было бы чем и в ближнем бою колоть всадников, то и не пришлось бы по скалам лазить. В следующий раз хоть копья носи с собой… — жалели осмелевшие скопефты.

Авторитет Теодора Лемка, и так достаточно крепкий, после разгрома конной сотни стал ещё более высоким. Мало кто уже его называл протодекархом. Чаще лагатором, появилось обращение — гемилохит, по факту командования практически кентархией/ротой. Слава ромеев из крепости Копсис разнеслась по всей округе.

В конце августа, в преддверие зимы, достаточно усилившись, «набравшись опыта» в небольших засадах, боях и налётах максимально, люди в отряде попросили его увести их на восток, к ромеям. Ромеев насчитывалось уже чуть более 90 человек. И из них никто не хотел зимовать здесь, в чуждых, открытых всем ветрам горах. Теодор сам соскучился по цивилизации хоть считал, что план свой не выполнил, так как не узнал о друзьях, не освободил пленных, всё же решил не игнорировать практически единодушное желание отряда идти на соединение с армией Петра Кавасила.

Шли на восток по безлюдным, горным местам и голову Теодора занимали весьма далёкие дела, часть из которых вообще его не должна была его касаться. Например:

Как заставить венецианцев и других простить долг или может где найти деньги и снять зависимость?

Удалось ли императору найти союзников?

Удастся ли сдержать сарацин у Никополя?

Где искать корону Маврикия?

Как выдавить савойцев из коренных имперских городов и земель, где они стояли гарнизонами?

При этом они появлялись вперемешку с вполне привычными, пожалуй, даже бытовыми вопросами:

Где могут быть друзья?

Стоит ли брать пленных за выкуп?

Удастся ли выгодно продать захваченных лошадей во Фракии?

Можно ли стать гемилохитом, если он приведёт целую кентархию в армию Кавасила?

Чем вообще заняться после армии, когда закончится контракт? Попытаться стать младшим комитом ворот, как хотел, или поехать в присоединение болгарские города, попытаться сделать там карьеру. Или поступить в Схолу, выучиться на нотариуса… Кое-какие деньги есть, часть ещё припрятана…

Как потратить с пользой собранное серебро, которое понемногу, но таяло на зарплаты солдат. А они ведь требовали денег: где-то их пропивая, где-то тратя на личные нужды — подливая клинья к молоденьким вдовушкам, чиня снаряжение, покупая вино, пиво и ракию и на прочие нужды. Невозможно было всё время держать людей в суровых рукавицах.

Война в ближайшее время не завершится, а значит оружие ещё долго будет в цене — стоит ли вложить деньги в строительство пороховой мельницы?

Цок-цок, цок-цок — били копыта Гоплита, которого уже пора было перековать, о камни…

— Лагатора сюда! — позвали его из головы колонны.

Часть ромеев шла пешими, но уже практически половина могли себе позволить передвигаться на замечательных конях.

Передовой охранный отряд, или как говорят латиняне — авангард, о котором Лемк никогда не забывал, по заветам Маврикия « Если марш совершается в незнакомых землях или местностях, следует выслать… вперед менсоров…» выявляли, что находится по пути и что-то обнаружили.

Две пустые повозки стояли на дороге, третья лежала на боку — наверняка лошадь понесла и телега перевернулась. Мертвая лошадь лежала рядом, а из окровавленного бока торчала пара сломанных стрел. На камнях валялись трупы: порезанные, с переломанными конечностями, пронзенные стрелами — человек двадцать, на первый взгляд.

Вокруг были разбросаны обломки, расщепленные доски, обрывки одежды и прочий хлам. Если и было что-то целое, то это утащили/разграбили.

— Кто мог устроить? — побледнел декарх Галани, который такое ощущение, не видел сцен жестокости.

— Силистрийцы. Или румелийцы. — Евстафий.

— Может просто разбойники?

— А что, разве ромеи на подобное не способны? -усмехнулась Йованна

— Мы не такие!

— Вполне могут быть те же савойцы.

— В общем, это мог быть быть кто угодно. — подвел итог короткого спора Лемк.

— Мы не знаем, кто убил этих людей, но это были явно торговцы. А те, кто грабит торговцев, даже если это природные ромеи, наносят вред империи, а значит ничем не лучше сарацин. Было бы хорошо их найти. К тому же — убийцы наверняка что-то с разбитого каравана взяли, и если мы убьём разбойников, и поделим это украденное добро между собой, то сделаем во многом благое дело.

Так как места были высокогорные, то растительности вокруг никакой не было. И если нападение было неожиданным, то оно происходило из-за скал, из горных распадок. Теодор всмотрелся в окружающее, чтобы увидеть, как там перебегают с места на место многочисленные люди.

Он тут же скомандовал отступление.

Это засада!

А биться с теми, кто уже выбрал место и время сражения вместо тебя у Теодора не было никакого желания. Такой бой мог обернуться большой кровью в случае победы.

Начался мушкетный обстрел, полетели стрелы.

Кентархия ромеев не впала в панику. Скопефты отстреливались, коней с припасами уводили.

Пусть с трудом, но мушкетным огнем отразили атаку конного отряда. Затем вперёд вышла толпа оборванцев, похожих на азапов. Бой был трудный, дошедший до холодного оружия, но отбились. Ромеи отступали назад, преследуемые разнородной конницей, пока в узком горном дефиле не устроили им огненную ловушку. Авангард преследователей удалось перебить, а остальные лишь посылали проклятия вслед, потрясая отрезанными головами павших ромеев которых не было никакой возможности унести.

Лемк слышал, что ему это ставили в упрек — что надо было быстрее отступать, развернуться и буквально бегом уходить от зейбеков.

Этот неудачный выход изрядно исчерпал запасы пороха, ромеи лишились восьмой части отряда.

Теодор говорил своим понурым людям:

— Ромеи, в отличии от франков и немцев, в прошлом редко шли в бой ради славы. Отступить перед многочисленным врагом не стыдно! Всегда можно вернуться и уничтожить противника тогда, когда он не ожидает нападения.

На что надеялись нападающие? Расчет их был на устрашение? Что ромеи сложат оружие, увидев жестокую расправу?

Что же, проход в империю пока закрыт разбойниками-зейбеками.

И ничего не оставалось, кроме как на зимовку оставаться в горах.

Когда добрались до крепости, была ночь следующего дня. Вновь были выставлены караулы и наблюдение. Другие, свободные воины, падали на свои места от усталости, устраивались спать. А Теодору какое-то время не спалось. Он понимал, что ему и сейчас очень повезло. Ведь дрогни они, развернись и их всех бы перебили. На войне нельзя показывать врагу спину. Те, кто показывает врагу спину, больше паникует, а также этим вызывает у врага уверенность в своих силах.

Вынужденное возвращение из неудачного похода Теодор воспринял как определенный знак. Знак того, что отряду требовалось ещё больше усилиться. Сделать больше для того, чтобы их не восприняли после возвращения в основную армию за беглецов, которые отсиживались в безопасности.

Так как пришлось остаться в горах, то более внимательно стали относиться к просьбам местных жителей. Ведь благополучие отряда ромеев во многом зависело от поддержки простых людей, предупреждающих их об отрядах сарацинах, и поставляющих провизию.

Выполняли просьбы, когда, к примеру, население жаловалось на издевательства старосты из помаков. Отряд Теодора вешал некоторых чорбоджи, или брал с них большой выкуп. Иногда их изгоняли, запугав страхом смерти и велев более никогда не появляться в здешних краях.

Нередко выступал и в качестве третейского судьи.

В таких случаях вокруг него собирались жители деревень — крепкие, загорелые люди с грубыми руками. Они приходили к нему, как к последней инстанции, чтобы разрешить свои споры.

Теодор был для них не просто воином, он был носителем ромейского права. В этих диких краях, его слово имело вес золота. Лемк выслушивал каждую сторону с терпением, стараясь понять суть конфликта. Он задавал вопросы, уточнял детали, и каждый раз, когда он открывал рот, чтобы вынести свой вердикт, все замирали, затаив дыхание.

Так как он не боялся обидеть ни одну из сторон, если считал это нужным, то его решения были просты и справедливы. Иногда он использовал свою силу, чтобы навести порядок, но чаще всего он полагался на силу слова и авторитета. Местные жители уважали его не только за его то, что он был главой многих вооруженных людей, и воевал с угнетателями, но и за его мудрость — прочитанные книги позволяли, по крайней мере, выглядеть умным.

Особенно холодные месяцы ромеи провели также на постое в деревнях.

Там, когда холода сковали землю, и ветер выл в печных трубах, Теодора внезапно утешали мелодичные голоса девушек. Там, в тепле сельских домов, собирались они — девицы на выданье. С прялками и пяльцами, под светом тусклых лампад, они ткали не только полотна, но и свои судьбы. Песни, смех, шепот — всё сливалось в единый, завораживающий напев. Многие парни пытались попасть внутрь, надеясь поймать случайный взгляд, робкое прикосновение. Седянка — так звали эти зимние вечера, где труд и мечта сплетались в единый узор, а сердца юных болгар трепетали под старинные напевы.

Но пускали не всех, а Теодора — всегда. В такие моменты забывались все тяжелые мысли, связанные с будущим и насущными вопросами.

В эту зиму запомнились и вечерние посиделки в крепости (когда мороз не вынуждал уходить в деревни). Особенно когда только что поужинав кашей с мясом и пресными жареными на свином жиру лепешками, все сидели у костра. Вечер — лучшее время суток! Нападения на лагерь не предвидится: сарацины, бандиты и их соглядатаи избегают ходить в наши места ночью. А если и придут — наверняка удастся заметить их и вовремя поднять тревогу, потрепать врага или уйти подобру–поздорову. Поэтому вечер — тот срок относительной безопасности, в течение которого можно душевно отдохнуть, поговорить о вещах, имеющих отношение как к войне, так и вполне мирных, к войне отношения не имеющих. Помечтать и даже, если позволит обстановка, попеть.

Одни скрупулезно чистили оружие, другие тщательно ладили упряжь, третьи сноровисто подшивали сапоги. А те, кто уже выполнил свои задачи, занялись готовкой: пекли душистые лепешки и грели воду в потрескивающем костре.

Войнуки напевали песни. Например, одну из своих любимых тягучих славянских песен:

Гнал-подогнал Тодор

Буйволов четыре пары,

Хотел он загнать их в воду

У брода на водопое.

Средь брода сидит бродница,

Собой запрудила воду,

Ее решетом сеет,

У ней на коленях месяц,

Звезды у ней в подоле.

Кричит она Тодору с броду:

'Тодор, птенец ты теткин,

Теткин птенец ты, сестрин,

Назад поверни упряжки,

Тетка тебя не узнала,

Тетка околдовала!

Издалека матушке крикни,

Пусть она собирает,

Собирает всякую траву,

Собирает пижму, и донник,

И тонкую горечавку,

Пускай их сварит, Тодор,

На нежилом огнище,

Пускай отвар отцедит

Сквозь брошеные колеса

И тебя искупает, Тодор'.

Тодор к дому вернулся,

Звал он мать, не дозвался,

Покуда с душой не расстался.

Странная песня, на взгляд Лемка. Но Теодор в душе переживал — не о том ли поют, что это именно он, их лагатор, бездушный и жестокий?

Сам Теодор пересказывал у своего костра собравшимся старые истории из «Алексиады»:

— Самодержец, узнав, что Лаодикия взята Танкредом, отправил Боэмунду письмо следующего содержания: «Тебе известны клятвы и обещания, которые давал Ромейской империи не ты один, но все вы. Теперь же ты, первый нарушив клятву, завладел Антиохией и наряду с другими крепостями подчинил себе даже Лаодикию. Итак, уйди из Антиохии и изо всех других городов, как требует справедливость, и не навлекай на себя новую войну»…

Молодые воины, затаив дыхание, внимательно слушали.

Болгары и несколько сербов привнесли такое занятие: изготовление гайтана — плетеного шнура, который широко использовался для украшения носимого костюма у местных.

Сперва гайтаном называли шнурок, на котором носили нательный крест, причем как мужчины, так и женщины. На гайтане-шнурке носили крест, гайтан-плетешок украшали монетами, ракушками, большими бусинами.

Вот они, сидя у разных костров, дружно их плели. А потом всем раздаривали.

Монахи тянули кирие элейсон. Евхит рассказывал молодым монахам-воинам о том, что церковь это отражение божественных таинств.

— Параллелепипед с куполом на вершине — это Космос, три одинаковых фасада символизируют Троицу, как и свет трех окон, а многочисленные проемы, пронизывающие три стены — это апостолы, пророки и мученики. «Крыша — это небеса, а золотые мозаики символизируют небесный свод, усыпанный звездами… Купол сравним с небом, арки, поддерживающие его, это четыре стороны света»

В другом углу болтали о войне.

— И все же, странная штука эта война. Вот скажи, зачем мы здесь, в этих горах, мерзнем и голодаем?

— За императора!

— За такие красивые слова платят слишком мало. Хотя, я вот думаю, зачем мне возвращаться домой? Я солдат, живу на жалованье и добычу. А там, в мирной жизни, я кто? И после того, как с маркизом, нобилями в одном строю сражался против сарацин, то идти грузчиком работать? Как-то не хочется…

— Доживи сперва.

— И то верно.

— Когда, думаете, это всё закончится?

— Когда закончится война? Хм… Те, кто властен закончить войну, не сделают этого, поскольку она приносит или еще принесет им барыши. Мы же, сытые войной по горло и удобряющие ее поля своими телами, наоборот, совершенно безвластны покончить с ней.

— Вену эти сволочи так и не взяли.

— Зато собираются взять Никополь, как говорят.

Никто не верил, что Никополь устоит. Мы уже знали, Пётр Кавасил отвёл свою небольшую армию из Добруджи, где он воевал с кочевниками и остатками войск силистрийцев, и осаждал местные городки. Ушел он на горные перевалы, практически отдав всё Придунавье врагу. Единственный город, укреплением которого занимались, был не Никополь, а Силистрия. Хартуларий объявил Никополь на осадном положении, и говорили что румелийцы бросили на штурм крепости огромные силы. Теодор не верил доходившим в отряд хвастливым заявлениям сарацин, что крепость падет со дня на день, но меру опасности, нависшей над всеми ромеями понимал вполне. За лето-осень 1600 румелийцы взяли все города Придунавья — Мезии и Парастриона, кроме Никополя и Силистрии. Никто не сомневался, что следующей компанией они сосредоточат усилия на наступлении в сторону Адрианополя, или перебравшись через Трояновы ворота, заполонят долину Филиппополя.

Теодор думал о своем. О тех целях, которые он мог бы достичь, о том, как его родина вообще выживала вновь и вновь в годы самых тяжелых испытаний.

Почему западная часть мира — латинская часть старой империи, из Испании, Германии, Франции, итальянских государств, — не смогла сопротивляться варварам когда-то окончательно подпала под их владычество? А восточная часть империи, некоторые говорят — греческая часть, но правильно — Ромейская! оказалась более живуча и сопротивляется вот уже тысячу лет с тех пор? То, что основой империи оказалась Эллада/Греция, которая по своему политическому и военному развитию стояла выше римского государства? Вряд ли.

Конечно, ромейские простые и знатные семьи постоянно давали все новых и новых хороших и крепких воинов, которые, возглавляя ополчения или во главе варваров-наемников, совершали выдающиеся подвиги. Они, эти семьи, часто зачастую варварского происхождения и только осели в ромейской державе. Хотя было ли когда-нибудь на востоке однородное государство? Нет. Еще со времен Александра Македонского местные территории и государства все больше и больше превращалось в страну смешанных народов, лишь говорящей и мыслящей по-гречески.

Может причина была в месте столицы? Константинополь (или просто Город), занимал великолепное стратегическое положение. Рим, именно как сам город, расположенный на не самой большой по величине реке, не мог устоять против сильного, хоть сколько-нибудь более крепкого по силе удара; не зря императоры так часто покидали Рим и переносили свою ставк/резиденцию в более безопасную Равенну. А вот Константинополь, расположенный у великолепной гавани, окруженный с трех сторон водой, был практически неприступен (насколько это вообще возможно), даже при наличии врага гораздо более превосходящим по силам. Враги едва могли как-то помешать поставкам продовольствия с той или с другой стороны и приходу пополнений для сил гарнизона. Рим стал великой столицей, и этого положения он достиг не благодаря своим экономическим достоинствам, а из-за успешной политики и победоносных войн. Потому, как только он утратил свое столичное положение и перестал собирать налоги с территорий, он во многом, и быстро утратил свое значение. Константинополь же, стоящий на крупном перекрестке сухопутных и водных путей великой торговли, был не только столицей, но и нес в самом себе значительные природные вспомогательные источники, которые помогали ему выживать, подниматься каждый раз после страшных поражений и катастрофических времен.

И из-за того что столица выдерживала почти все натиски, всегда вновь восстанавливалось и государство. И когда у врагов наступали периоды ослабления, то ромеи вновь одерживали победы. Не было наверное в мире больше такой империи в смысле смены слабости и успеха. Ныне, как и прежде, в войнах большая часть прежнего местного населения была уничтожена и истреблена, а варвары заняли их места. Болгары и славяне укрепились когда-то на Балканском полуострове и основали свои поселения порой до самой Аттики. Сейчас в этот котел добавились орды кочевников и сарацин-исмаилитов, и все те, кто пришел с ними. Но империя все же продолжала существовать и впитывать даже в состав своего организма этих пришельцев — все это, в конце концов, благодаря тому, что Константинополь укреплялся, сохранял и развивал старый государственный строй и старые государственные идеи. И из-за того, что умел пользоваться слабостями своих врагов.

Так что надо не отчаиваться, а помочь своему государству устроить врагам тяжелые времена.

Например надо сковать силы сарацин, оттянуть их с придунавья, нанести наибольший ущерб их снабжению.

Сейчас множество людей обездолены и доведены до крайности. Опустошенные и отчаявшиеся, многие были готовы на все ради выживания. Бедная земля, ограбления и поборы толкала сельских людей на рискованные поступки, заставляя их бросать все и искать лучшей доли. Румелийские христиане страдали, и редко когда они могли занять достойное положение, за исключением городских центров, и часто не могли обеспечить достойную жизнь. Отсутствие перспектив и бедность становились основным стимулом для участия в войне на стороне ромеев. С их помощью можно было не только нанести ущерб живой силе врага, но и его магазинам, складам, мастерским.

Наконец, мы могли развить из наших периодических стычек и набегов более обширные действия по захвату добычи, что, возможно, позволит нам самим себя обеспечивать, но первым делом — удалось бы перебить хоть часть турков на местах их расположения, отвлечь их силы от Никополя, нарушить снабжение припасами, вызвать пороховой и продовольственный голод.

Каждый уничтоженный в горах и лесах турец, каждая сожженная подвода, каждый уничтоженный мост означали реальную помощь своей истекающей кровью стране.

И бороться с турками надо тогда, когда они не слишком готовы к войне. То есть так как главная сила сарацин в коннице, надо выбрать то время, когда она не вошла в полную силу. Тогда, когда погода и сама земля будет на стороне ромеев. А когда такой период? Это весна, когда отощавшие за зиму лошади ещё не набралось сил в полной мере. Весной затруднены переправы через реки, снег еще лежит кое-где в долинах. Именно весной надо сделать что-то такое, чтобы не дать исмаилитам отбить все земли ромеев.

К горю или радости, но случилось событие, которое дало толчок к новым действиям.

Румелийский султан издал фирман о сборе внеочередных налогах, среди которых был и «девширме» — налог кровью.

Вообще этот налог собирался не так часто, как о нём Теодор слышал в Городе. Налог на маленьких мальчиков, которых собирали среди, главным образом, христиан. Собирали для дальнейшего воспитания из них янычар, то есть самых преданных и фанатичных исмаилитов вообще и воинов султана в частности. Воспитанные в мусульманском духе, юноши становились преданными султану и служили ему верой и правдой. Среди ромеев ходили слухи, что сарацины собирают всех мальчиков подчистую почти каждый год. Нет. Собирали они их раз 5−7–9 лет. Бывало и раз в 13 лет. Предпочтение отдавалось мальчикам младшего возраста, их умы были еще не обременены жизненным опытом и легче поддавались формированию. Подростки старше 13 лет, как правило, уже имели свои убеждения и связи, что затрудняло их полную лояльность султану. Многие порой и вовсе до янычар либо не доживали, либо попадали в более низкоранговые подразделения армии.

В селениях начались волнения.

Лемк понял, пора действовать.

Едва сошел снег, как по еще не просохшим дорогам потянулись отряды сборщиков девширме. Недалеко от Желязен ромеи подстерегли и напали на крупный отряд, многих убив, а остальных заставив бежать.

Следующая неделя прошла в непрерывных стычках. Нам удалось рассеять еще два небольших турецких отряда, больше похожих на банды, пытавшихся зайти в подконтрольные нам селения. Нас предупреждали о их появлении заранее, а местные всегда помогали разведчикам проводя их короткими тропами и помогая в сборе сведений. И приблизившегося врага ромеи встречали меткими, убойными выстрелами.

Люди радовались победам, становились веселы и улыбчивы.

Правда, улыбки их немного увяли, когда Теодор поделился с некоторыми из них, ставшими ему доверенными помощниками, своими планами.

— Помните, один из пленных… Эрдаг, кажется…

— Это который старый и шепелявит немного? — припомнил Юц.

— Да-да… Помните, он говорил о лагере, куда собираются со всей округи войска перед началом похода? Яблонцы же он называл? Туда же свозят, естественно под защиту припасы — провизию, оружие, амуницию, порох. — Теодор сделал паузу. — Ну вы и так всё поняли.

— Даже если нам это удастся, то мы поднимем весь край на уши! Нас будут искать, найдут! — запаниковал Евхит.

— И потом примутся за тех, кто под нашей защитой. Сарацины не упустят возможности пограбить и поиздеваться над ними. То есть это мы подставим этих людей под удар! — добавила Йованна.

— И что? Это, в основном их проблемы. — ответил ей Траян Лазарев.

— Надо уходить всем. Людей предупредим, спрячутся на какое-то время, а потом отвлечем турков чем-нибудь.

— Чем?

— Не знаю ещё. Не придумал. По ходу разберемся.

— Удивительный и надежный план! Боже, если ты слышишь это, вразу моего друга! — вставил Евхит.

— Какой есть, мой саркастический друг.

— А наша крепость?

— Крепость, думаю, придется оставить.

— Обидно, столько сил…

— Старая крепость послужила нам домом, но против того, что мы подымем, она нам не поможет.

Несколько дней мы готовились к делу, пока я не решил, что всё готово.

Перемещение по ночам, как всегда, вызывало определенные сложности, но мы справились. Порой приходилось нападать на ночные стоянки тех сарацин (путников, купцов, воинов, путешественников, бродяг, пастухов, кочевников, крестьян и прочих) которые могли, если бы нас заметили (а они явно бы заметили) предупредить власти. Приходилось основную массу брать в ножи, пряча тела подальше от дороги, чтобы и дух их днем не достигал дорог. Но так приходилось делать не всегда, так как основные наши дороги — маленькие тропинки, по которым бродят только местные славяне и звери.

Два дня и мы были в Яблонцах (хотя турки его, конечно же называли по своему).

Лагерь тут уже стоял. Расположившись в лесистых холмах, мы почти сутки наблюдали за ним. (Йованна еще хотела, переодевшись в крестьянское платье, пойти погулять в его сторону, но я не разрешил — не хватало еще её срочно выручать, чем вызвал вспышку гнева с ее стороны. Хорошая, выносливая, внимательная, мотивированная женщина, но вот дисциплины ей не хватало.)

Небольшие и огромные, словно дома, палатки и шатры простирались на многие десятки метров. Даже на почтенном расстоянии, с которого мы наблюдали за лагерем, воздух был пропитан запахом костров, жареного мяса и конского пота. Громкие голоса, смех, скрипы дерева, звон металлов, вой быков, блеяние мелкого скота и ржание коней создавали ту еще какофонию звуков. Люди стекались сюда со всех сторон — воины в ярких кафтанах, торговцы с разноцветными товарами, кузнецы, кожевники. В огромных медных котлах варилась пища. Многие прибывшие заранее воины сидели вокруг костров, рассказывая истории, курили трубки и потягивая крепкий чай.

По виду — бешлю, аджеми-огланы, секбаны, азапы, немного дели — то есть в основном пехота. Хотя, вот так запросто их очень сложно отличить, так как кроме янычар мало кто носил что-то однообразное из одежды. Все больше равнялись на бунчуки.

И если судить по конским хвостам, командовал всем этим сбродом пока лишь однобунчужный паша.

В целом картина лагеря для нас была более радостной, чем я предполагал. Многие стражники спали, другие занимались своими делами, совершенно забыв о своих обязанностях.

Патрульная служба была явно не на высоте. Сторожа, должно быть, уже давно забыли о своих обязанностях, разгуливая по лагерю, больше похожие на праздных гуляк. Видел я, как одни из них, вместо того чтобы нести службу, играли в кости с товарищем. Другие вообще дремали под тенью кустов.

Теодор искренне надеялся, что эти воины больше никогда не смогут научиться правильной службе.

В лагере ромеев, скрытои в густом кустарнике, вовсю шла работа, которую надо было сделать дотемна.

Из сум доставались грубые крестьянские глиняные горшки, в которые закладывалась сера, селитра, смола. Это закрывалось «крышкой» из ткани со свисающим «хвостом».

Запахи серы и смолы хорошо так воняли, казалось на всю округу. И вот уже первые единицы из обычных горшков уже превращены в грозное оружие.

Ромеев было в этом походе 267 человек.

Поделились по полсотни бойцов, во главе которых встали авторитетные люди.

Йованна, выносливая и жилистая, пользовалась будто какой-то магией: многие воины липли к ней, но не похотливо, а как к тому, кто своими речами о мести к сарацинам и призыву к их убийствам разжигал сердца.

Рыжеусый Евстафий.

Траян Лазарев, опытный гайдук.

И Юц с Ховром, молодые неразлучные друзья. Их Теодор поставил во главе небольшого отряда потому, что эти парни никогда никоим образом не обсуждали приказы. И если им что-то сказано — то модно было быть уверенным — сделают.

В лагере сарацин — от 1100 до 1400 человек.

Ночью, с пяти сторон, чтобы нанести как можно больший урон, напали.

Часть Теодор подобралась с подветренной стороны. Сердце колотилось в бешеном ритме, кровь стучит в висках.

Ромеи быстро закололи спящих патрульных.

— Бросайте горшки! — немного торопливо, как ему показалось, скомандовал Лемк.

— Да, лагатор! — как-то весело и кровожадно шептали воины и запалив «хвост» горшков, с разбега начали метать их в палатки и шатры.

Свист разлетающихся горшков разрезал ночной воздух. Рой горшков летел, разбиваясь о землю или вспыхивая сами по себе, поджигая промасленную или навощёную для защиты от воды ткань.

— Бегите дальше! Вон там — большой шатёр! Обязательно сожгите!

Воины старательно метали огненные снаряды, оставляющие яркие росчерки в ночи.

— Дальше бросайте! Евхит, черт тебя дери, не суйся внутрь! Отсюда кидай! Жгите их, воины!

И вскоре из лагеря раздались пронзительные и полные отчаяния крики, когда огонь начал разгораться…

Горшки не все разбились, но в панике выбегающие турки наступали на них, давя ногами и перемазавшись в горючей смеси, вспыхивали факелами. Сарацины в панике хаотично бегали, не зная откуда происходит нападения. А постепенно жар от пламени стал ощущаться даже на расстоянии, словно невидимые языки пламени тянулись к ромеям.

Но это были еще не всё, что заготовили неверным ромеи.

Выстроившиеся в линию стрелки были готовы.

— Залп!

Ромеи, и Теодор с ними, прижимали мушкеты и аркебузы к плечам, чувствуя холод приклада. Глубокий вдох, и Теодор медленно нажимал на спусковой крючок. В тот же миг мир вокруг будто замер. Оглушительный треск разорвал тишину, оглушая его. Отдача ударила в плечо, пытаясь откинуть назад, а в ушах зазвенело. Дым окутал пространство, застилая глаза, а жар от выстрела обжёг щеку.

Первая линия отходит, чтобы дать место второй линии.

— Залп!

Выходит третья линия. В сумраке, просыпая порох и матерясь, первая линия пытается зарядить оружие. Вокруг стоят, охраняя, коля и рубя редких выбегающих вражеских одиночек ромеи с алебардами, копьями, косами, саблями и вилами (кто еще не добыл с трупов врага нормальное оружие).

— Залп! Первая линия!

Пули летели через шатры, почти не встречая сопротивления и куда-нибудь да попадали.

— В ножи их?

— Нет. Всё бросили?

— Да!

Лемк уже собрался отдать приказ уходить, но вон тот шатёр… Самый высокий, белый, и еще так и не подожженый…

Теодор засомневался, разрываясь и потом, махнув рукой, прокричал:

— Все за мной! Не отставать и не разбегаться!

Ромеи бегом бросились за Лемком, держась плотной группой, что пулей прошила паникующий лагерь, и в два счёта достигла цели.

Откинув тяжелые бархатные шторы (?), Теодор забежал из огненного сумрака лагеря внутрь, и очутился на мягком ковре. Воздух был наполнен ароматами пряностей, кожи и каких-то трав.

Хозяина не было видно, как и слуг.

Он огляделся вокруг. Высокие стены шатра, украшенные сложными узорами, создавали ощущение роскоши: В центре шатра был расположен низкий столик, заставленный изысканными блюдами. Медные или бронзовые сосуды с ароматным кофе, тарелки с фруктами и сладостями. Возле стола лежало несколько пушистых подушек. В углу шатра стоял изящный сверкающий кальян, столик со шкатулками, сундучок.

Один вид дыма, медленно поднимающегося к потолку, создавал атмосферу расслабления.

Не сразу заметил, что в пышных алых подушках утопает бессознательное бородатое и толстое тело в роскошном халате.

Паша!

Захватить и попробовать допросить? Или отдать турмарху?

А удастся ли утащить?

Времени на раздумья не было и более не задумваясь, Теодор из пистоля выстрелил паше в голову.

О чем тут же пожалел. Лучше бы эту пулю оставил не для бессознательного сарацина.

— Берите сундук! Уходим!

Опрокинув масленные светильники, ромеи выбежали в дым ночи.

Кто-то уже взялся организовывать пожарные команды, выводить людей прочь. Хоть и велся еще огонь во всех направлениях. Так как врагов было уже больше, чем трое на одного, да еще могли заявиться новые враги, Лемк увел своих людей прочь. По пути нечаянно свалились прямо на нескольких перепуганных отураков-ветеранов, расстегнутых и не готовых к бою. Они выглядели неважно, но их можно было допросить, и мы притащили их с собой, где их сведения оказались полезными.

Без сильных проблем соединились со всеми с Йованной, Траяном, Рыжеусым, Юхом и Ховром.

Там узнали, что Йованна полезла в атаку, несмотря на мой приказ только кидать горшки, стрелять и не лезть в драку. Да еще ее люди утащили два бочонка пороха из лагеря. Дура. Лучше бы его там в огонь бросили. Итог — потеря 12 человек. Это учитывая, что у Лемка погиб один, а у остальных — 6 воинов, у всех вместе.

Йованна, правда, не считала себя виноватой.

— Это война и воины должны сражаться и если суждено, то и гибнуть! Такова их судьба!

— Они должны жить и убивать врагов! У нас нет большей ценности, чем наши люди!

До слуха докатился целая серия будто бы пушечных выстрелов, только, пожалуй, сильнее.

— Огонь до порохового склада добрался. Кажется этого нам не смогут простить. И хорошо.

Время тянется медленно. Уже сделано всё что мы могли.

Собрано продовольствие, собраны отовсюду и подкованы кони, подготовлены тюки со всеми необходимыми припасами. Не забыты и лекарства.

Люди собраны и ждут. Крестьяне в любое время готовы сорваться с насиженных мест.

Сердце колотится в груди.

Ветер клонило к земле молодую листву, издавая тревожные гудение. Кажется, даже воздух наэлектризован ожиданием.

Теодор знал, они придут. Он чувствовал это кожей, каждым нервом. Враги, готовые уничтожить все, до чего дотянутся. И хотя он пытался сохранять спокойствие, страх все равно пробирался под кожу. Получится ли всё?

В сундуке паши ничего особенного не оказалось.

Хмыкнул. Несколько десятков мелких золотых монет, бумаги, украшения. Давно ли это стало таким необычным? С тех пор, как стал брать деньги с чорбаджи ряда поселений, то к виду монет стал относиться немного спокойнее.

Лемк бы больше обрадовался в данный момент новому пистолю, крепкому и не дающему осечек.

Деньги в любом случае — это хорошо.

— Турки! Идут! — ворвался к Теодору Юц.

— Сколько?

— Много!

Из-за гребня холма показалась длинная, как змея, колонна.

— Тысяч восемь… — прикинула Йованна.

— Да, где-то так.

Блестящие шлемы, развевающиеся знамена, грохот копыт земле — все это было внушительно.

Пехотинцы, одетые в яркие, часто разноцветные кафтаны и широкие шаровары, были вооружены длинными пиками, кривыми ятаганами и все более распространенными мушкетами. Один корпус янычар, элитной пехота султана, растянулся на сотни метров.

Была тут и артиллерия, которые тянули десятки волов.

Весь этот многолюдный караван, растянувшийся на несколько километров, сопровождался облаками пыли, звуками барабанов и труб. Доспехи сверкали на солнце, бунчуки колыхались на ветру, а знамена с полумесяцем и звездой развевались над головами воинов.

Да, всё было внушительно, пока среди сотен копыт и ног, что били по пыльной дороге, раздался оглушительный взрыв. Закопанные в земле бочки с порохом взорвались с такой силой, что казалось, будто земля треснула пополам. В центре взрыва поднялось огромное облако дыма и пыли, на многие десятки метров застилая солнце. Крики раненых и паника охватили окрестности. Полетели в разные стороны конские гривастые головы и людские ноги, щепки телег, камни, переломанные мушкетные стволы, которые разлетелись, калеча всех вокруг.

Живые и раненые лошади встали дыбом, пушки опрокинулись, а люди, застигнутые врасплох, разлетались в разные стороны, как осенние листья.

На мгновение казалось, что весь мир сошел с ума.

А со склонов холмов донесся треск мушкетов. Сотня выстрелов почти одновременно поразили плотные ряды вставших янычар. Свинцовые пули калибра примерно 15–18 мм, выпущенные из гладкоствольных мушкетов, пробивали не только мускулы и кости, но и легкие латы пехотинцев (у кого они были), а также наносили серьезные повреждения лошадям. Любимцы султана падали один за другим…

— Достаточно! Уходим! Быстрее, имперцы, нам не сегодня умирать!

Сплюнув тягучую слюну, похлопал по спине Гоплита.

— Молодец, вынес!

Стер пот с лица.

— Отлично! Вот этого они точно не простят. Надо срочно уходить. Ховр, отправь людей в селения и предупредите о том, что сарацины очень злы, пусть уходят в горы. Кто посмелее — может бежать к нам, но без лишнего скарба. Мы будем уходить быстро.

— Уже отправили!

— Отлично!

— Где Акрис? Я не вижу! — привели эллина, но который вырос в здешних местах. Загорелый до черноты, с чернявыми же волосами, он мало чем отличался от сарацин.

— Готов? Для тебя самое ответственное задание.

— Во славу империи, кентарх!

Теодор, быстро отряхнув пыль с одежды. Письмо уже было готово. Он особо не знал шифров, или как зашифровать… Да и не важно, лишь бы кто надо прочитал.

Вручив послание Акрису, Теодор добавил:

— Здесь все сведения, что мы смогли добыть. И помни, если не доберешься, пусть это письмо сгорит вместе с тобой.

Акрис, зашив клок письма в подкладку накидки, вскочил на коня. Он знал, что от скорости его скачки зависит судьба многих. Путь его лежал через вражеские земли, где его подстерегали многочисленные опасности: патрули, разбойники, дикие звери.

Но он опытный всадник. И конь у него хороший. Должен добраться.

Отряд Теодора, подобно юрюкам, аромунам и другим кочевникам Балкан, покидал свое место обитания.

В этом походе их было 457 человек. И он собирался не только поддержать крестьян, но и сделать много полезных вещей для своей страны: убить сотню–другую сарацин, сжечь их имущество, уничтожать склады, повредить мосты. Он надеялся, что туркам придётся повернуть свою армию, пусть и малую часть, прочь из придунавья. Но и это не всё. Теодор видел смысл похода в том, чтобы вселить людям надежду в то, что тёмные времена засилья сарацин пройдут, что ромеи придут и освободят их из неволи. Смысл и в том, чтобы поднимать дух людей, убить страх перед врагами в душах тех, кто колебался, убить страх перед силой исмаилитов, перед их мощью. Какая уж тут может быть сила и мощь, если по захваченной ими земле перемещается полутысячная колонна вооруженных людей?

А еще они узнали место где содержат пленных.

Шли вдоль русла реки Искыра, в древние времена называемая Оский, там же оторвавшись от преследователей, потому как в узкой теснине было особенно не разогнаться и пара засад на авангард охладила пыл преследователей.

С сел и малых городков к Теодору стали присоединяться многие крестьяне, проклиная злодейства янычар и акынджи, не отказывающих себе в удовольствии пограбить местное население.

Два дня и Стырги, Бойки, Горно-Комарово были взяты с ходу.

И вот он — первая цель: Акробанак!

Укрепленный перевал, гораздо меньше чем Трояновы врата, но по которому можно выбраться к Филиппополю, где были ромеи уже как два года. И гарнизон Акробанака явно не ожидал нападения с тыла.

Маленькая крепость пала под наплывом сотен бывших крестьян, взявших в руки оружие, гарнизон уничтожен.

— У нас есть сутки, чтобы навестит ближайшие села! Потом уходим. Траян, твоя сотня занимает крепость. Дождись, как тебя возьмут в осаду и если помощи не будет, и не сможешь держаться — уходи на ту сторону.

Люди с Чурека, Осец, Малин, Макево и других взяли в руки оружие после появления людей Лемка в их местах. Их толпы пошли на запад, спускаясь в Софийскую котловину, пополняясь всё новыми и новыми людьми. Были сожжены Карамуч, Акку и другие сарацинские поселения.

А Теодор, после того как его люди быстро прошлись по окрестностям, вновь собрал их и повел на юг.

— Какого черта, Теодор? Ты куда нас тянешь? Нас надо либо к своим, либо прятаться! Ты зачем нас ведешь в глубь их земель? Дунай в другой стороне!

— Прошу вас довериться мне.

Сотни ромеев, не жалея ног, спешил к Самокову.

Самоков населяли множество славянских, то есть сербо-болгаро-македонских кузнецов, мастера-резчики, ювелиры и гончары, народ хороший и принимавший близко к сердцу вопрос борьбы против исмаилитов. Однако мало кто из них был готов рискнуть всем, что имел. В Самокове было слишком много турок и стоял обычно немалый гарнизон; кроме того, здесь было слишком много богатых болгарских чорбаджиев, которые уж точно ничего менять в своей жизни не хотели.

Но их уже никто ни о чем не спрашивал. В их места шла история.

В Самоков, центр добычи железной руды Румелийского султаната, вошли быстро. Гарнизон бешлю вышел на подавление крестьянских восстаний и не ожидал встретить крепкую организованную силу. В коротком столкновении тысяча сарацин была прорежена ружейным огнём, а потом последовала рукопашная схватка. Многие присоединившиеся славяне дрались молча, озверело. Стреляли тут уже редко, работали киками, косами, дубинами, и обнявшись с извечными врагами, пускали в ход ножи.

Поле быстро усеяли убитые и раненые. Крики и стоны, лязг челюстей (когда по ним били тяжелые кулаки) и звон сабель слились в единый гул.

Кто не сдался — оказался уничтожен и жестоко казнен местными жителями. Вся округа оказалась в руках Лемка. За счёт внезапности и организованности, ромеи обращали в паническое бегство или уничтожали небольшие сарацинские отряды, не давая им объединиться.

Когда они достигли своей цели, их встретили как освободителей. Люди высыпали на улицы, приветствуя их криками радости.

Было шумно и радостно. Воинов поили холодной водой, угощали вином, свежим хлебом. Заиграла музыка, вопили дуды, били барабаны. Ромеи были измучены, покрыты грязью и ранами, но собирались покрасоваться вовсю перед местными.

Теодор занял огромный дом местного бея. Туда тут же пришли старейшие жители, среди которых были представители саксонской общины, на подносе протянули бутыль с ракией и сливовицей, жареную баранину. Выпив бокал, Теодор на приглашение посетить пир вечером ответил:

— Со всем удовольствием, но сюда меня привело дело, которое не ждет. Мне нужны ваши шахты!

Пригнали пленных бешлю к нему во двор.

— А они нам нужны? Кто их охранять будет? — Теодор махнул в направлении вытянутого лога. — У нас много провизии припасено? Нам нужна такая обуза? Не думаю, от обузы нужно избавляться.

— Ясно. — Рыжеусому не надо было ничего долго объяснять.

В ближайшие дни многих чорбаджи, бешлю, помаков славяне сами перевешали. За жестокость нельзя миловать!

Темные отверстия, представлявшие собой вход в шахты, были чем-то похожи на могилы. Наверное, запахом. Во всяком случае, так казалось при первом взгляде. Хотя за века тут погибла наверняка не одна сотня и тысяча людей.

Снизу несло холодом и влагой.

Из шахты выводили людей, одного за другим. Десятки и сотни. Были тут и просто рабочие-местные жители, но в основном султанские рабы — и ромеев было среди них немало.

Теодор смотрел на них, на истерзанные и искалеченные тела, и перед глазами вставали картины их мучений, и что с ними тут могли сделать. Измученные тела, голодные глаза, рассказы о пытках и унижениях.

— Накормить, отмыть, дать одежду! Сарацин не убивайте, потом с ними отдельно освобожденные поговорят.

Одну из своих целей Теодор достиг. Там, в шахтах по добыче железной руды они, те кого он искал, и содержались.

Мардаит, высохший как скелет, но ещё сильный, сжимал друга в объятиях и не стеснялся лить слезы.

— Чем большое займём сёл, тем больше людей вступит — все любят победителей. Думаю восставшие крестьяне уже жгут Софию/Сердику. И туда стекаются все сарацины, которые только могут. На два дня распускаем основные силы по окрестностям. Ховр и Юц! Уничтожайте мосты через реки, чтобы из Кюстендила, Косово и Эпира/Албании не подтянулись силы. Йованна — ищи местных мухтардаров. Язык сломаешь… И других. Всех беев кто не убежал, бери в плен. Всё что лёгко, не прибито, из золота и серебра собирай в нашем лагере. Евстафий, иди и разговаривай о том, что принимаем всех, кто способен сражаться в свои ряды. Создавай из них сотни, вооружай из местного арсенала и добычи чем можешь. Всё бери, что надо.

Присоединилось не менее 4 сотен сербов и на сотню больше болгар. Откуда тут сербы в таком количестве? Тут оказалась одна из резиденций сербской епархии, и куда к ней стекались представители этого народа. С болгарами они уживались не очень хорошо, с трудом конкурировали и потому с радостью вступили в ряды ромеев.

На собранном совещании Теодор показывал своим «офицерам» ситуацию, как видел. Силы капыкулу разбиты? нет. Ни янычары, которым мы треснули по носу, ни сипахи, которых еще не видели, в дело толком еще не вступили. Сил у сарацин больше, а где они — пока не совсем ясно. Непонятно насколько взявшие в руки крестьяне смогут их удержать. Теодор сказал, что больше они занимать крепостей не будет, а только быстро идти и жечь все на своем пути, когда будут выбираться в населенные места, а потом вновь уходить в горы и каньоны рек, чтобы не понимали где они на самом деле находятся когда начинают приходить сведения из разных мест.

— Пехота янычар за нами не угонится. Надеюсь.

По его приказу привели новых правителей города.

И Теодор заявил старейшинам:

— Мы не остаемся

— Помогите! Люди устали! Войной, нуждой, постоянными поборами для войск, насилиями, унижениями. Империя — это возврат к закону, порядку! Мы ваши сторонники, помогите нам!

— Кто хочет — может идти с нами. Все, извините… А что это за гора брёвен?

— Заказ жителей Мекки из 600 отборных дубовых бревен.

— Сожгите.

За их спинами разгорался огонь кровавого мятежа. Горизонт в том месте, где была София, потемнел от дымов.

Отряд в пару тысяч ромеев, под командование лагатора Теодора Лемка, протодекарха Сицилийской турмы, втягивался в горные каньоны, утягивая с собой караван груженного скота и отар овец на еду.

Выбрались к Струме.

Ох, сколько для местных жителей было связано мифов с этой рекой! Каменистая, бурная, она как будто не слишком подходила для жизни людей. Однако люди жили на её берегах с незапамятных времен. Что говорить, если даже непроходимой для судов, по легенде она стала из-за Геракла.

Именно знаменитый полубог после десятого подвига (привести коров Гериона с мифологического острова Эрифеи) Гера наслала на стадо слепня, и стадо разделилось в области фракийского предгорья. Геракл поймал часть стада. «Едва согнав коров к реке Стримону, Геракл вознегодовал на эту реку, издавна бывшую судоходной. Набросав в неё скал, он сделал её несудоходной, и пригнав коров к Эврисфею, отдал их ему, а тот принес коров в жертву богине Гере»

Герой натворил дел, а расплачиваться теперь ромеям…

В основном двигались вдоль Струмы на юг, уничтожая мосты и разоряя мелкие городки и селения с враждебным населением, не будучи остановленными врагами. Мы старались держаться северного берега, насколько это было возможно. На нашем маршруте не было большой дороги, и на протяжении многих миль не было даже хорошей тропинки. У отряда не было хорошего проводника, и немногие из отряда раньше проходили по этому маршруту. В результате часто приходилось возвращаться по своим следам и совершать длинные обходы, иногда на многие мили, когда нам случалось попасть в непроходимый каньон или встретить край слишком крутого для спуска горного склона. Однажды, следуя вдоль реки (которую обычно можно было перейти вброд), мы подошли к ущелью шириной менее ста футов, через которое быстро и глубоко лилась вода, а по обе стороны почти перпендикулярно вздымались горы. Мы не могли пустить лошадей в бурлящие воды и не могли поднять их по крутым склонам, поэтому нам пришлось возвращаться вверх по течению, пока мы не нашли достаточно пологий уклон, чтобы подняться.

На привалы вставали в немногих удобных местах, на высоких полянах, в зеленых лесных массивах. Вокруг были гранитные скалы, леса, поляны, на которых вольно разросся дикий шиповник. Ветвистые деревья грецких орехов росли над нами, а под ногами были травы с крупными цветами, яркими и красивыми, отчего все казалось застеленным огромным ярким ковром.

Несколько миль шли по тропинке шириной редко более двух футов, проложенной высоко на склоне крутой скалистой горы. К счастью, кони и ослы оказались хладнокровными и уверенными в себе. Большая часть местности, по которой проезжали в отдельные дни, была не только невозделанной, но и почти полностью бесплодной; вокруг росли низкорослые кустарники, день пути мы не миновали ни одного леса.

Местные жители говорили, что живут практически на одном хлебе. Обычно у них есть немного сыра или лука, чтобы сдобрить хлеб, но мясом, птицей или яйцами они балуются только в праздничные дни. Захваченная отрядом еда, блея, отдавалась нуждающимся, чтобы вскоре превратиться в дымящееся рагу.

Отряд выходил к древней Элладе.

Дорога, круто опускающаяся вниз, вела нас сквозь лес, который окружал ее с обеих сторон до самого подножия. Только когда мы подходили к молодым деревьям или кустарникам, перед нами открывались просветы. Кроме того, дорога часто проваливалась в ложбину или овраг, неприятные тем, что хорошо годились для огромной западни против нас, по которой мы спускались, подобно крысам в водосточной канаве. Никому не составило бы большого труда перекрыть нам путь или отрезать нас от северного пути, по которому мы шли.

И идти по этому бездорожью, неся на себе припасы, фунтов по 60 минимум, не считая вооружения, было нелегко. Лишь благодаря постоянно присоединявшимся местным жителям, основу которых ныне составляли эллины и македоняне, разросшийся отряд уверенно двигался дальше вдоль Струмы.

Чтобы вырваться из теснины Струмы на просторы, отряду Лемка надо было пройти ущелье Рупель и древний город Гераклея Синтика, ныне известный под названием Петрич.

Говорили, что об отряде Лемка уже узнали, и паша Салоник спешно собирает ополчение и всех тех, кто не против сразиться с гяурами.

Турки так озверели на своих территориях против неверных из-за бандитизма в том числе, что из-за их действия даже очень лояльная или пофигистичная часть переходит на сторону Визы

Болгары из войнуков, греки из мартолов, другие народы легко переходили на нашу сторону — что знатные, что выходцы из простонародья. Для нас они становились долгожданным пополнением, потому закрывали глаза на их прошлое, давая шанс выслужится. Тогда как кочевников и прочих исмаилитов обычно вешали или оттащив подальше улавливали. Проблемы с запасами продовольствия/питанием и невозможностью обменять или продать пленных, требованием выделять им крепкую охрану делали их обузой

Чтобы не дать им время собраться, Лемк гнал людей вперед как можно быстрее — благо осталось совсем немного! Требовалось опережать врага. Нельзя было сидеть в обороне, здесь уже некуда было уйти в горы, кроме как повернуть назад, а на это бы уже не хватило продовольствия. Поэтому только вперед! Лемк помнил историю. Он помнил, как буквально вот совсем недалеко, почти рукой подать, в Клейдионском ущелье произошла кровавая битва между болгарами во главе с царем Самуилом и армией императора Василия II. Которого именно после этой битвы прозвали Болгаробойцей.

(Прим.авт.- в нашей истории армии греков и болгар в 1913 году столкнулись там же и вновь не в пользу болгар)

Теодор чувствовал себя не лучше других, хоть и проводил значительную часть времени в седле Гоплита.

Потный воротник кафтана неприятно колол шею. Солнце, словно раскаленный шар, висело над горизонтом, нагревая все вокруг до того состояния, в котором было проще скинуть с себя груз под камни, а самому упасть в поток горной реки. Лемк постоянно напоминал себе, что остальным бойцам было еще хуже — у него ноги не гудели от усталости.

Огляделся на боевых товарищей вокруг. Те же усталые лица, те же мутные взгляды, устремленные вдаль. Шли по несколько часов, не останавливаясь ни на минуту. Враги были где-то рядом, и эта мысль гнала вперед, не давая передохнуть. Жажда мучила невыносимо, хотя воды было вдоволь. Горло саднило, язык прилипал к нёбу. Такая прохладная, чистая вода… Облегчение от неё наступало ненадолго — чем больше пьешь, тем больше хочется.

— Быстрее! Пока мы тут тащимся, враги собирают силы! — Теодору хотелось бы дать в рожу тому, кто так кричал, не будь он сам этим человеком.

Люди ускорили шаг, но ноги все равно плелись, как у стариков.

— Еще немного, и остановимся. — добавил Лемк.

Один из ромеев рядом кивнул в ответ, когда поймал взгляд Теодора, но было видно, что сомневается. Силы были на исходе. Одежда, пропитанная потом и пылью, словно окаменела на теле. Соль выступила белыми разводами на рукавах и. Длинная колонна растянулась на сотни метров, и хвост её прятался за складки местности.

Зато ромеи сделали быстрый переход, не давая шанса возможным преследователям их нагнать.

Местные жители, ортодоксы, сообщали ромеям о движении врага.

Бейлербей Селаник — дамат Рустем-паша, силы которого недавно удалось вытеснить из Фракии, спешно собирал новые силы. Цель у него была простая: не дать нам выйти из речной долины Струмы. У него, по словам перепуганных от собственной храбрости крестьян, было тысяч двадцать человек. И состояли главным образом из арабов, гази, дели и морских разбойников из Селаник. Бывший второй город империи, великие Салоники до сих пор оставался крупным морским центром, где ошивались немалое количество смутных людей.

И вот уже ныне авангард ромеев встретился с пешими отрядами исмаилитов, завязав перестрелку. Выйти без боя из Клейдонского ущелья становилось невозможно.

На совещании, где присутствовали всё те же, самоназванные мною «офицеры» и друзья — Йованна, нагнавший их Траян, Рыжеусый, Месал, Евхит, Юх и Ховр, старались напрячь головы над тем, как опрокинуть врага.

Никому не приходилось объяснять то, что назад нам не повернуть — просто продовольствия нет. К тому навстречу могли идти янычары, а войска Рустема-паши наседали бы на пятки. И тогда ромеев бы уже ничто не спасло. Никто не хотел сарацинской милости — оказаться гребцом на галерах. Хотя в их случае, их бы в самом мягком варианте развития событий подвесили связанными верх ногами на деревьях, смотря как от прилившейся к голове крови чернеют и распухают тела.

— Вы сами слышали — по слухам их там двадцать тысяч! Нас, по моим наблюдениям, сейчас около четырех тысяч человек. Вступать в бой будет, мягко говоря, немного неосмотрительно… — вещал опытный Траян, который больше привык к разбойным налетам в своей борьбе с сарацинами. — Если нам разбиться на десяток отрядов, то мы сможем сохранить основные силы, чтобы в дальнейшем продолжить…

— Атаковать! Такие трусливые заявления мужчины не должны делать! — кто бы сомневался, что Йованна будет предлагать что-то другое. — Мы пойдем и убьём их всех! Когда в моем отряде было три десятка человек, мы могли выйти против сотни и разгромить их!

— И то были крестьяне, а ты потеряла всех своих людей!

— Бойцы умирают, чтобы обрести рай!

— Я предпочитаю убивать врагов, но не идти на смерть сам!

— Трус!

— Йованна, помолчи! Мы собрались тут, чтобы обдумать что нам сделать и время наше ограничено. Каждое мгновение идет не в нашу пользу.

— Да — начала она опять сердитым тоном и Теодор уже прикрикнул на неё:

— Молчать! Говорить только по делу! — вздохнул и уже спокойным тоном продолжил, обращаясь к македонянину:

— Есть еще доводы, чтобы отступать?

— У нас много неопытных людей, мало аркебуз и ружей, нет пушек, мало пороха…

— Кто, кроме Йованны, за то, чтобы атаковать?

Рыжеусый, Евхит, Сидир Мардаит, Юх и Ховр подняли руки. Теодору было интересно, почему за это выступили и он не удержался, чтобы не спросить у них, начиная с Ховра, о причинах.

Со своим странным акцентом Ховр объяснил:

— Там, куда мы идем, много истинно верующих, которые после нашей победы дадут нам пищу, поделятся и прочими припасами. Порох и оружие мы снимем с тел врагов. А если убежим, то покроем себя позором. обманем множество людей, и погибнем в горах от голода, если нас не убьют всех поодиночке.

— Евстафий?

— Говорят, что сарацин двадцать тысяч, но то говорят испуганные крестьяне, которые и считать-то толком не умеют.

— Юх?

— Если будем быстры, то численное количество врагов не спасёт!

— Сидир?

— Тут ущелье, особо не развернуться. Конницу они смогут тут развернуть… Да и эллины и славяне, что пришли к нам, хоть и устали, но озлоблены и хотят драки.

— Евх?

— С Божьей помощью победим!

— Ну что же, есть у меня план. Помните, как-то я рассказывал о Болгаробойце?

— Может обойдемся без истории? К месту ли история тут?

— История всегда к месту. Говорил ли я вам, что сражение то произошло как раз в этих местах?

Лемк изложил свое видение сражения, и после короткого ожесточенного спора все разбежались бегом к своим людям, чтобы начать действовать.

Немного прошло времени, как его офицеры возвратились в свои отряды, и начали выполнять задуманный план, как начали действовать сарацины. Разрозненными толпами они показывались на противоположной стороне огромного ущелья.

Теодор выстроил своих людей и тех, кто присоединился к ромеям в последнее время (в основном то были обычные крестьяне), среди которых выделялись немногочисленные мартолы — эллины на службе сарацин, навроде войнуков из болгар.

Эти новенькие представляли собой во многом ещё не самую дисциплинированную толпу. Оставалось надеяться, что их боевой дух на достаточной высоте, чтобы не убежать в решающий момент предстоящей схватки.

Поднялся прохладный ветер, который пронизывал насквозь. Под ногами хрустела опавшая хвоя, а воздух был наполнен запахом влажной земли и вообще — сыростью. Звуки природы здесь особенно звонки: журчание ручья, щебет птиц, шелест ветра в кронах деревьев — все это сливалось в гул.

Однако все перебивал звук исходящий от собравшихся людей.

Звякала амуниция, глухо звенели элементы доспехов, загремели кресала у тех, кто еще не разжег фитили. И разговоры, разговоры, разговоры… Гоплит под седлом фыркал, бил копытами и Теодор, пытаясь успокоить его и заставить стоять смирно, прилагал немалые усилия.

Теодор всмотрелся во врагов. Сарацины. Видно было около полутора тысяч человек. Но сколько их прячется за камнями и скалами? Наверняка больше. Они ведь как саранча, что сплошь покрывает землю в момент нашествия. Можно было представить бородатые лица, искаженные яростью, чьи глаза горят огнем нечестивой веры. Слышно было как они кричат призывы к своему богу. И походило то порой на дикий, звериный рев. Их было много, больше чем ромеев. Хотя условия ущелья не давали исмаилитам реализовать свое преимущество.

Сарацины стояли, ожидая команды, поправляя оружие и броню, всматриваясь в ромеев. И сердце Лемка все быстрей колотилось, охваченное той странной смесью страха и радости, которая появляется, когда исчезают мысли и не остается ничего, кроме дела.

Сперва началась перестрелка на дальней дистанции.

Периодически кто-то из врагов выстреливал из ружья или пускал стрелу из лука в сторону ромеев, не нанося никакого вреда. Но стрелы и пули свистели над головами, падали не долетая. Кто-то робкий из отряда (скорее уже даже небольшого войска) Теодора вскрикивал. Кто-то смеялся над криворукими стрелками, паля в ответ.

Масса сарацинской пехоты, облаченные в разноцветные, но преимущественно темные одежды, выстраивалась напротив. Их строй был плотным, ряды почти не колебались. По-видимому, вся их кавалерия была спешена. Среди этой массы выделялись всего только несколько всадников, облаченные в железо. Командиры. Они носились на резвых конях, размахивая сверкающими саблями.

Заметно выделялись арабы, беженцы из Мисра, нашедшие приют у румелийцев, после того, как их родину захватили анатолийцы. Еще более смуглые чем прочие сарацины, а порой и вовсе черные, они выделялись и своими традиционными одеждами. Самые порывистые кидались было вперед, нарушая строй, но командиры кричали, загоняя бойцов обратно, выравнивая линию.

По рядам ромеев раздался ропот.

Лемк нашел взглядом причину такого поведения.

Причиной ропота стал турецкий всадник. Видно его было издалека: высокий всадник на вороном коне. Яркий кафтан развевается на ветру, а на голове сверкает тюрбан. В одной руке он держал поводья. А в другой, вытянутой руке, как знамя, был зажат шест, увенчанный светловолосой головой ребенка…

Гоплит захрипел, и, дернувшись, бросился вперед, хлестанув по лицу Лемка гривой.

— Куда ты, скотина, меня несешь⁈

Сердце колотилось в груди, как бешеная птица. Мир сузился до вспышек стали, криков и запаха крови.

Гоплит, взбрыкнув, занес меня прямо в самую гущу врагов.

— Да что ты творишь?

«Вот и смерть пришла» — едва мелькнула мысль у Лемка, когда события еще более ускорились.

Один из сарацинских всадников вынесся вперёд, и воздев над головой саблю, закричал своим людям:

— Haydi! haydi! Saldırıya geç! Kafirlere ölüm! (Вперед! В атаку! Смерть неверным!)

Единственное что сумел рассмотреть Теодор в этом стремительно приближающемся воине, так это большую черную бороду.

Вот он миг и не успел бы Теодор оглянуться, как противник был уже на расстоянии в несколько лошадиных корпусов.

Лемк пригнулся к конской гриве, почти свесился в сторону, пропуская возможный удар, а потом ткнул в ту сторону своим клинком.

Всадник из Теодора был явно несамый лучший, скорее даже плохой, зато конь у него был превосходный! Гоплит бросился на вражеского коня, сарацин чуть не вылетел из седла и клинок Теодора на скорости ударил его куда-то в шею, отчего руку Лемка рвануло в сторону, чуть не выдернув из сустава.

Капли крови турка веером попали на шею Гоплита.

Ошалевший от произошедшей скоротечной схватки и видя, как полетела в сторону голова в тюрбане, в брызгах крови, Теодор вскинул руку с клинком вверх!

За его спиной раздался восторженный рёв.

А Гоплит и не думал останавливаться, снижать темп, на полном скаку приближаясь к рядам исмаилитов, которые тоже не стояли на месте.

Их ряды окутались дымами и вокруг засвистел пролетающий свинец.

Мимо.

Ни единой мысли о прошлом, настоящем или будущем в голове у Теодора не было.

У него была одна забота — сильнее держаться в седле и не выронить клинок в ноющей руке. Да еще — не сводить глаз с сарацин, что были впереди, часть из которых остановилась, смешалась от удивления увиденным. Да и когда на человека летят сотни фунтов разъяренной массы, то приходят мысли о том, что как было бы хорошо, если бы конь пробежал мимо.

Гоплит раскидал широкой грудью с десяток человек при столкновении и начал свой собственный бой, мало замечая действия того, кто у него находился на спине.

Теодор видел искаженные от ярости лица, сверкающие клинки. Одной рукой он сжимал рукоять клинка и наносил размашистые рубящие удары, а второй, с зажатыми поводьями, пытался повернуть Гоплита в сторону ромеев. Каждый удар был отчаянной попыткой выжить, каждый взмах клинка — его молитвой: прожить бы подольше! Гоплит как одержимый всеми демонами ада лягался, отбрасывая врагов, и у Лемка многие силы уходили на то, чтобы не вывалиться/вылететь из седла. Время растянулось, превратившись в бесконечную череду ударов и парирований. Лемк рубил, словно одержимый, не чувствуя боли, не замечая ран (к счастью — на тот момент несерьезных).

Через мгновения, как показалось, его ногу в бедре пропороло копье, а через какое-то время в ту же ногу, только ниже, в икру ткнули чем-то острым еще раз.

«Прямо Спартак» — отстранённо подумал Теодор какой-то часть своего сознания, которая смотрела за всем происходящим будто со стороны.

Мир вокруг превратился в кровавый туман. Пока в какой-то миг от удара его откинуло назад, и, не удержавшись в седле, полетел вниз.

Земля встретила его с такой силой, что выбила весь воздух из легких.

Он не видел, что пока Гоплит буйствовал в самом центре сарацинских сил, его люди бежали за своим вожаком, бросившись в не менее яростную атаку.

Гоплит продолжал топтать тяжелыми подковами исмаилитов, когда Теодор пытался выкарабкаться из-под падающих тел, и тех, кто топтался по нему.

Люди Лемка, дав недружный, но смертоносный залп по гуще врагов, выхватили оружия ближнего боя, или схватив горячие стволы руками, превратив ружья в импровизированные дубины, бросились вперед: круша, сминая, калеча и уничтожая стародавних врагов.

— Смърт! На ножовете!

— Mortem! ¡Muerte a los no cristianos!

— Solo Imperio! — кричали на разных языках эти люди, сражающиеся за свои жизни и восстановление Империи.

Дымный чад щипал глаза, а грохот выстрелов оглушал. Всё вокруг дрожало от залпов аркебуз и мушкетов.

В какой-то момент Лемк оказался среди своих. Впереди уже были только спины сражающихся, стоявших плотно плечо к плечу.

Арабы и турки бились неистово, убивая многих людей Теодора, увеличивая дыры в их рядах, размывая правое крыло, как вода подтачивает песок. Теодор услышал их боевые крики, когда их бунчук стал прорываться всё дальше и дальше. Куском рубахи он перевязал раны на ноге.

— Скопефты! Стрелки! За мной! Кто слышит — передайте мой приказ! Всем стрелкам — на право!

Горячий ствол обожёг ладонь, когда он выхватил из мертвых рук мартола его аркебузу. Хромая, как можно быстрее переместился на правый фланг, где царило не менее кровавое столпотворение. Люди Лемка состояли здесь из небольших групп по 3–5 воинов, которых теснили более многочисленные сарацины.

Энергичное перезаряжание и выстрел. Каждый выстрел — это сноп искр, вырывавшийся из дула. Он ослеплял, а запах гари и пороха заполнял легкие.

— Огонь, имперцы! За императора и Город!

Свинцовая пуля попала в голову одного из первых сарацин, яростно наседавшего на эллина, которому он нанес уже не одну рану. Его бессвязные проклятие резко превратились и даже стона не было слышно, когда его ничком свалившееся тело за ноги потащили его друзья.

Появление стрелков с Теодором выправило положение на правом фланге, а потом начали подбегать плохо вооружённые крестьяне, монахи и прочий народ, решивший уйти вместе с отрядом Лемка из-за боязни возвращения турков. Они подбегали и выплескивали в дело весь накопившийся страх и ярость.

Везде кипела ожесточенная схватка, в которую вступали, увеличивая всеобщую давку, все новые и новые люди и целые отряды с обеих сторон. Вокруг метались командиры и офицеры, выкрикивая команды, бесполезно пытаясь выправить ряды, придать какое-то подобие порядка творящемуся безумию. Лязг и грохот металла. Крики сражающихся доносились до Теодора шумом прибоя, которые заглушал ветер из-за спины, и собственное хриплое дыхание.

Славянские крестьяне с дубинами и вилами протыкали тела, размолачивали до кровавой каши головы ненавистных врагов. Вот один богато разодетый командир исмаилитов, зарубивший двоих крестьян, оказался поддет крюком гизармы и пал на камнях, где и умер, зарубленный и исколотый. Ощерившаяся, большая, вся в крови фигура появилась перед Лемком, нависла над его головой, он едва увидел сверкнувший ятагана, и не раздумывая ткнул дулом в его сторону, заставив отпрянуть, а затем перехватил оружие за ствол и быстрым ударом сверху вниз, как дровосек рубит чурбаки, разбил прикладом череп этого здоровяка. Рядом с алебардой показался Рыжеусый, зарубив еще одного турка, которому не помогла от такого удара даже накинутая поверх одежды черная кольчуга.

Но не успел он выдернуть лезвие из тела павшего воина, как сам оказался сбит с ног. Лемк не мог ему помочь, потому как был занят схваткой с турком в очередном тюрбане, под которым прятался шлем. И не успел Теодор с ним разделаться, и отразить удар ятагана, который должен был проткнуть Рыжеусого, как подбежавший скелетоподобный Мардаит ударом кылыча отрубил ему руку вместе с плечом, и ударом в лицо помочь разделаться с противником Теодора. Однако уже в следующий миг Лемк был вынужден прыгнуть в ноги другого исмаилита, вонзая в него засапожный нож, чтобы защитить друга.

Вокруг были видны уже горы тел: убитые и раненые турки и арабы лежали вперемешку с сербами, болгарами, эллинами. Их стоны сливались в единый траурный хор. Зрелище ужасало. Сердце колотилось в груди, как бешеная птица. Одновременно страх, возбуждение и ярость переплелись в Теодоре. Он знал, что сражается за святое дело, и эта мысль придавала сил.

Приклад аркебузы оказался разбит, и дальше уже Лемк сражался подобранной окровавленной саблей и кинжалом.

Его целью стал совсем молодой парень, гораздо младше самого Лемка, практически подросток. Он кинулся на Теодора с ножом. Он, кое-как увернувшись, успел отбить удар. И они, сцепились и покатились по камням, рыча и царапаясь. Нож резанул Лемку лицо, но он был больше, опытнее и сильней и взобрался в конце концов на парня сверху. Нащупал выроненный нож. Парень вцепился ему в запястье руками, но снизу так тяжело удержать падающее острие…

— Yok, — просипел мальчишка — Ben yaşamak istiyorum… (Нет. Я хочу жить).

— Не надо было сюда приходить.

Теодор упал на сплетенные руки, чувствуя, как лезвие входит в тело врага. Молодого — но врага. Кровь ударила струйками из раны, когда он вынул нож.

Бой продолжался еще не один час, практически не теряя своего накала. Был момент, когда бой почти прекратился, чтобы участники могли перевести дыхание и перевязать раны. Однако вскоре опять эту минутную тишину взорвали вой и дикий визг. Сарацины двинулись в новую атаку. Отряд за отрядом бежали сарацины, визжа и крича:

— Inşallah! Allah!

От их нарядов расцвело всё ущелье.

Впереди, размахивая саблями, бежали офицеры. Лемк навел на одного из них ствол.

— Огонь! — захрипел он. Сам не заметил, как потерял голос.

Вроде сначала кричал, потом хрипел, потом уже сиплым хрипом отдавал приказы.

Выстрела не услышал, ощутил толчок в плечо. Взмахнув руками, турок упал. Враги замешкались.

— В атаку!

С криком он бросился вперед, навстречу врагу. Каждый шаг давался с трудом, боль сильно отдавала в ногу, но не мог остановиться. Он видел перед собой только цель — победу.

Бой стал заканчиваться тогда, когда от пятящегося строя сарацин начали отделяться фигурки и разбегаться, отступая в лагерь. Он сам не заметил, как сарацины перестали сражаться. Лишь так, отмахивались, чтобы к ним не подступали.

— Господин! Господин! Где вы? Они отступают! Турки бегут! — мокрый от пота и крови Ховр, всё так же не слишком хорошо выговаривая слова, возбужденно размахивал окровавленной саблей.

Один из их отрядов оказался отрезан от сбежавших соплеменников. А сами вертели головой во все стороны, пытаясь прорваться сквозь толпу в ту сторону ущелья, откуда они пришли. Никто не предложил им сдаться и этот отряд был полностью перебит.

— Не давайте им уйти! Преследуйте!

Бой закончился. Лемк хотел упасть там, где стоял — на чье-то тело.

Правда, оказалось, что это тело было еще живо — из груди вырывались глухие хрипы и сиплые стоны. Кровь, сочившаяся из головы, смешивалась с потом и заливала лицо.

И лишь когда он был перевязан, ноги Теодора подкосились, и рухнул на камни, безвольно шевеля конечностями и вздыхая, как дырявые мехи.

Чудесный прилив сил, дарованный атакой, отхлынул быстро. Горло саднило от крика, ноги болели от ран. На лице спеклась корка от засохшей крови. Правая рука, державшая клинок, болела от нанесения бесконечного количества ударов, ладони покрывали волдыри — не надо хватать раскаленное железо стволов. В висках стучала кровь.

Закрыл глаза.

В ухо фыркнули. А затем мягкие губы прошлись по лицу.

— И я рад видеть тебя живым.

Гоплит дыхнул еще раз и горделиво пошел к воде, перемазанный в крови.

Подходили друзья, «офицеры», чтобы понять, что делать дальше. Высказалась Йованна:

— А ты храбрец… Не знаю, хватило бы у меня духу вот так кинуться впереди всех… Но должен признать, это их ошарашило. И потому наш удар был так силен — первые ряды пали под ударом.

— Это не я. Это Гоплит. Мы как заметили того турка… Ну, что с шестом… Так он и бросился.

Она лишь бросил на меня такой взгляд, будто бы «да, конечно», а сама вот вообще не верит сказанному.

— А где тот турок?

— Да дьявол его знает… Сгинул, наверное. Лежит в какой-нибудь куче.

Теодор не удовлетворился этим ответом. Несмотря на тяжелый бой и одержанную победу, осознание о которой согревало ему душу, он был бы рад, увидев голову турка.

Где-то, судя по звукам, добивали визжащих, покалеченных лошадей. Их было немного, поэтому вскоре все стихло.

— Эх, страшное дело война… Людям-то что, никому не уничтожить адамово племя, а вот конюшек жаль. Их бы в дело, их бы на поле…

— Возможно, нам следует помочь с уборкой…

Под этим имелось в виду обшаривание мертвецов, подсчет добычи в доставшемся победителям лагере. Пленных практически не брали, но всегда могли случится исключения.

Победа была значительной. Добыча составила не менее: 550 мушкетов и аркебуз, до 1600 сабель всех типов и ятаганов, не менее 40 больших бочек с порохом, многие фунты свинца, 9 пушек калибрами от коротких 4-фунтовок до 12 фунтов. И до 10000 фунтов муки, сотни фунтов масла, сушеных фруктов и прочего. Сарацины бросили в своем лагере даже раненых, что уж говорить о многом прочем.

Добыча была разнообразной, практически для всех весьма желанной. Особенно удивляло Теодора то, что некоторые ценили среди захваченного очень странные вещи.

Например, в одной телеге нашли мешки табака.

— Живем! — радовались латиняне при виде сушёных листьев этого лекарства.

— Они что, все больны? — видя, как немногочисленные латиняне засуетились, и начали бегать в поисках материалов для изготовления трубок, кто не сохранил их.

Табак появился в этих краях, у сарацин и в Городе ещё в начале прошедшего столетия от англичан и считался лекарственным растением.

— Зачем вам это? — задавали им вопросы.

— Помогает! — чуть ли не трясущимися руками они набивали углубление в рубке табаком.

— На вот, попробуйте.

Среди тех, кому было любопытно, оказался и Теодор. Он слышал об этой моде, но денег ранее у не было, чтобы попробовать это.

Держа трубку как латиняне, он сделал вдох.

И лучше бы он так не поступал.

Горький дым пронзил легкие, как раскаленный нож. Это было будто бы каждый вдох — пытка, каждый выдох — жалкая попытка избавиться от этой тошнотворной вони. Хуже стало немногим позже — голова раскалывалась, будто в нее забили гвозди. Сердце колотилось, как бешеная птица в клетке. Хотелось вырвать все это из себя, выплюнуть, выкашлять.

Никогда больше. Никогда.

— Вы издеваетесь! — выпалил Теодор, когда смог говорить.

Курильщики лишь рассмеялись, выпуская облака и кольца дыма.

Остатки выживших дорогами и тропами бежал к Селанику.

На месте сражения в ущелье, ромеи по приказу Лемка поставили трофей, как в древности. Представлял собой он башню из телег (которые в силу ряда причин не могли с собой взять) и сломанного оружия.

Петрич сдался без всякого сопротивления. Да и какое сопротивление мог оказать город без стен, которые, как и любому другому городу с преимущественно местным населением было запрещено иметь стены.

В городе собралось немало беженцев, можно сказать — что оно было даже переполнено ими. Бежавшие от наступающих ромеев и их союзников исмаилиты, мессианское население, которое боялось зверских расправ сарацин и многие прочие.

В главном здании, а также в конюшнях и закромах для зерна вокруг было расположено почти две тысячи человек, и ежедневно прибывали новые. Некоторые добирались до местного монастыря. У монастыря св. Ирины не было ни купола, ни колокольни, в то время как над прекрасным морем ореховых садов поднимались белые минареты мечетей, и тот, кто въезжал в город, мог не сомневаться, что перед ним — город, где власть принадлежит исмаилитам. Вокруг монастыря главным образом собирались мессиане, ведя за собой корову или двух, другие вели мулов и ослов, тяжело нагруженных всем своим скудным имуществом; но многие пришли только с тем, что несли на спине. Особым бременем для маленьких девочек, казалось, были младенцы их матерей, которых несли в сумках, привязанных к их спинам.

У некоторых молодых матерей между глазами были особые отметины, которые привлекли внимание Теодора. Там были вытатуированы кресты. Они рассказывали, что эти знаки жизни были предназначены для того, чтобы помешать туркам украсть их для гаремов.

Гарнизона не было — был уничтожен в Клейдионском ущелье или разбежался. Ромеи, наткнувшись на огромные запасы продовольствия, (место перевалки зерна в действующую армию румелийцев), собрали население и раздали ему свыше 50 тысяч фунтов хлеба, слыша бесконечные слова благодарности и видя слезы радости.

Добыча с города была очень немалой, особенно за счёт того, что нашли на складах сарацинских торговцев.

Много было тогда роздано местным жителям. Немало оказалось и уничтожено.

Ковры, шёлк, мешки кофе, набирающего популярность табака, меха, лён, парусина, канаты, котлы, седла, тюки шерсти, мушкеты и сабли от известных мастеров, птицы, редкие кружева, жемчуг, пшеница, керамическая посуда, специи…

Много оказалось шерстяных тканей. Они различались по качеству: от грубой неокрашенной материи до тонкой, плотной камвольной ткани с бархатистым ворсом. Вся высококачественная камвольная ткань оказалась с клеймами английских торговых кампаний, да и вообще она считалась основой английской экономики и экспортировалась по всей Европе. Эти ткани окрашивались в насыщенные цвета, особенно в красный, зеленый, золотой и синий.

Были и шелковые бархатные ткани с вышивкой из серебра с позолотой. Пышные цветочные узоры с изображением граната или артишока, пришедшие в Европу из Дальнего Востока в предыдущем столетии, стали главным мотивом в сарацинских городах-производителях шелка.

Мечети никто не закрывал, и фонтан перед ним работал. Пока войско Лемка находилось в городе, на рыночной площади, и много раз в день смелые турки приходили к фонтану, чтобы умыться перед входом в мечеть на молитву. Единственное что изменилось — теперь уже никто из набирающих в нем воду не уступал место исмаилиту, который собирался омыть в нем ноги перед входом в мечеть. Теперь их заставили ждать своей очереди, чтобы набрать воду, как любого другого человека.

Все рабы, без исключения, оказались выпущены на свободу, одеты и обуты. Многие из них вступили в отряд, опасаясь оставаться здесь, когда узнавали, что ромеи двинутся дальше. Они вступали в отряд, желая и в дальнейшем мстить всем сарацинам. Успело случится несколько инцидентов-расправ рабов и местных жителей над самыми явными своими издевателями.

Они же сделали ромеям вообще, и Лемку в частности подарок.

Они нашли несколько укрывшихся в жилых домах янычар и сипахов. А среди них был и тот, с шестом…

Несмотря на то, что все его желали разорвать на куски на месте, было устроено судебное заседание. Защитника, правда, не нашлось и звучали лишь обвинения, озвученные Евхитом:

— Стоящий перед нами, раб сатаны, осквернил святыню нашего мира — детство. Его проклятые руки осквернены кровью невинных агнцев Божьих. Он, подобно волку, бродил в стаде, выбирая самых слабых и беззащитных. Его сердце, отвергнутое Господом, превратилось в камень, не способный к состраданию. Да пребудет на нем проклятие небес, и да понесет он заслуженное наказание!

Толпа, жаждущая мести, наблюдала с мрачным удовлетворением, как была подготовлена веревка, позже перекинутая через сук. Толпе нравилось, как прежде грозный, наглый и всесильный янычар выглядел теперь. Его глаза, когда-то блестевшие вседозволенности, теперь остекленели от ужаса.

Петлю накинули на шею и несколько крепких мужчин быстро потянули за конец веревки, поднимая тело детоубийцы в воздух.

Рот раскрылся в беззвучном крике, язык вывалился из пересохших губ, словно червь. Глаза вылезли из орбит. Тело дергалось в петле, раскачиваясь. Пальцы связанных за спиной рук пытались тщетно пытались нащупать узлы, в попытке их развязать.

Осознал ли он то, что натворил? Осознал глубину своей ошибки в жизни? Но, в любом случае, было уже слишком поздно.

На этом же дереве повесили еще 12 человек — преступников, мучителей, садистов.

Позже их закопали в одной мусорной яме, связанными бросив лицом вниз, чтобы по местным поверьям после смерти они не беспокоили живых. Сверху накидали камней, чтобы уже не выбрались наверняка.

Гнев, который кипел в Теодоре, все последнее время, практически утих. На его месте появилась пустота. Пустота и усталость. Он знал, что все было сделано все правильно. Погибшие были отомщены. Ромеи восстанавливали справедливость.

Часть добычи в течение дня продали некоторым местным купцам, которые желали подешевле приобрести себе большое множество ценных вещей, тогда как ромеи избавлялись от большинства громоздких и тяжёлых ценностей, поменяв их на серебро и золото. Теодор поступал по старой старой поговорке о том, что сарацин обманывает вас, чтобы продемонстрировать самому себе, насколько он умнее, чем «неверный»; грек обманывает вас, потому что ему нужны ваши деньги; в то время как и турок, и грек заявляют, что болгарин слишком глуп, чтобы мошенничать.поэтому продал скопом всё мелким и немногочисленным болгаро-сербско-македонским купцам.

Многие из них понимали, что всё доставшееся имущество пришло им очень за дешего и если удастся перепродать (главное чтобы румелийцы не прознали и обратно не отобрали), то они разбогатеют. Поэтому от них последовал подарок, в виде роскошного, по меркам Теодора, костюма.

Выполненный в сочетании латинской и ромейской моды, этот костюм для него стал строгой элегантности.

Основой служил кафтан из сукна и плотного бархата тёмно-красного оттенка, вышитый серебряными нитями в узорах, напоминающих древние символы. Ткань блестела в мягком свете, подчеркивая богатство, но не излишество.

Суконные же штаны, были широкими, заправлялись в высокие сапоги из мягкой красной кожи. Сапоги украшали тонкая вышивка и медные пряжки, простые, но изысканные. Они сидели на ноге так, что, как однажды заметила Йованна, фигура Теодора казалась ещё более стройной, а его осанка — ещё более решительной.

На голове красовался фареон из алого войлока, строгий и без лишних украшений, с чёрной шелковой кистью, которая едва заметно двигалась при каждом шаге. Эти цвета, алый и чёрный, символизировали слёзы Мессии и кровь, пролитую на Голгофе. Багровый шрам на щеке Теодора усиливал впечатление, делая его образ пугающим и притягательным одновременно.

В довершение костюма Теодор прилагался кинжал, ножны которого были украшены гранатами, переливающимися кроваво-красными каплями и перчатки из выделанной телячьей кожи (которые при них Лемк так и не одел из-за ожогов рук) Камни перекликались с цветами одежды, создавая завершённый образ человека, чья сила и вера слились воедино.

История знает бесчисленное множество примеров того, как общие испытания, особенно в условиях военного времени или длительных походов, способны сблизить людей и укрепить их связи. Древние рыцари, отправляясь в Крестовые походы, или солдаты, воюющие за свою родину, нередко становились братьями по оружию, готовыми отдать жизнь друг за друга. В таких экстремальных условиях стираются социальные различия, и на первый план выходят человеческие качества: взаимопомощь, сострадание, мужество.

Через долгие недели пути и множество пройденных трудностей многие люди сроднились — офицеры, солдаты и все те, кого иначе называли бы просто людьми походного обоза. Сроднились не по доброй воле, а скорее под гнётом обстоятельств. Иной раз казалось, что ни одна из обычных связей — ни язык, ни вера, ни положение — не могла удержать их вместе, кроме этой дороги, где всем приходилось терпеть одинаково.

Походы и военные кампании — это не просто физические испытания. Общая цель, опасность, которая угрожает всем, создают уникальную атмосферу доверия и единства. Люди учатся полагаться друг на друга, поддерживать друг друга в трудные минуты. Именно в таких условиях закаляются настоящие дружеские и братские связи, которые могут сохраняться на всю жизнь.

Спасти свою жизнь, нанести ущерб врагу, помочь своей Родине, заработать средства на дальнейшую жизнь — вот что двигало вперёд тех, кто шёл в этом большом отряде, или маленьком войске самозваного друнгария, бывшего протодекарха и лагатора Теодора Лемка.

Возвращаясь после долгого отсутствия, Лемк ощущал, как сердце сжимается от тревоги. Что ждет их в Империи? Произошли ли за время их отсутствия какие-то непоправимые события? Доскакал ли гонец? Передал ли он сведения? Смогли ли ими воспользоваться?

Страх перед неизвестностью давил на него, как тяжелый камень, но Лемк старался этого не показывать.

Они выходили весной прошлого года в поход, когда империя уже казалась могущественной. Но потом это предательство Карла Савойского, поражение в битве… Теперь встает вопрос: выдержит ли она новые испытания? Не окажется ли, что за время нашего отсутствия, Империя проиграла полностью и враги стоят у стен Города?

Мысли о том, что Империя находится на грани, слаба и уязвима, были невыносимы. Но отгоняя их, Теодор понимал, что необходимо быть готовым ко всему. Возможно, их ждут тяжелые времена, и отряду придется приложить все силы, чтобы сохранить то, что осталось от былой славы.

Вторая попытка остановить войско Теодора произошла у реки Нестос/Несс (древнее)/Месты (болг.), которая, извиваясь меж зелёных склонов, несла свои воды к острову Тасос. Когда ромеи подошли к переправе у селения Таксот, они обнаружили, что другой берег уже занят врагом. Сарацины прибыли, скорее всего, из Ксанти/Енидже и Кумутзины/Гумульчине. Их было меньше, на взгляд — около полутора тысяч воинов, но местность давала им явное преимущество.

Теодор не мог позволить себе отступление. Было решено установить артиллерию на южном берегу. Разнокалиберные пушки, старые, кое-где потрёпанные и не всегда надёжные, начали свою работу. Выстрелы перекрывали гул реки, густой дым стелился вдоль переправы. Далеко не сразу, одна за другой громоздкие машины выплевывали ядра, разрывая строй врагов. Однако судьба не обошлась без несчастья: два орудия разорвало прямо на позиции, калеча собственных людей. Причина крылась в порохе — кто-то решил, что больше значит лучше. Мастеров не было и всё надо было выяснять методом проб и ошибок.

Несмотря на это, оставшиеся пушки нанесли серьёзный урон. Толпы сарацин на северном берегу, уверенные в своей неприступности, начали отступать, когда ядра врезались в их укрепления, ломая хрупкие заграждения. Ромеи получили возможность перейти реку, но страх перед тем, что каждое достижение требует собственной цены, оставался с ними.

Под прикрытием дыма, ромеи пошли в атаку.

Битва началась с отчаянной схватки за переправу через реку. Турки, выстроившие оборону на высоком берегу, сдерживали натиск ромеев всеми силами. Они плотно обстреливали пулями и стрелами наступающих, но это им не помогло. Они оказались сбиты с подготовленных позиций и стали отступать. Йованна, командовавшая македонянами, заметила, как сарацины начали отступать, и решила, что враг бежит. Это было похоже на возможность, которая выпадает раз в жизни: быстрый удар мог переломить ход боя. Но вместо осторожности она выбрала порыв и, собрав своих людей, бросилась за отступающими, не подозревая, что дальше их ждут подготовленные всадники исмаилитов.

— Йованна, не уходи далеко! — бросил Теодор, оборачиваясь через плечо, ища кого бы послать к ней. — Кто-нибудь, передайте ей мои слова!

Но слова запоздали. Йованна и её люди уже погнались за бегущими сарацинами. А потом, словно из ниоткуда, на них обрушились турецкие всадники. Это была ловушка, простая и жестокая.

Крики, звуки металла, хрип отступающих лошадей — всё смешалось в хаос. Македоняне держались до последнего, но их строй был разорван. Только вовремя подоспевшая помощь спасла остатки отряда от полной гибели. Но поле осталось усеяно телами светловолосых воинов, почти сотня из них так и не встала. Йованна стояла, тяжело дыша, среди немногих выживших, словно не осознавая, что её горячка едва не погубила гораздо больше жизней доверенных ей воинов.

Пленников становилось все больше, хотя никто не отдавал приказа брать их. Среди них попадались и богатые торговцы, и знатные семьи, и настойчивые эллины, убеждающие, что никогда не поднимали оружия против собратьев по вере, но в силу разных причин в это верилось слаба. Но и казнить невиновных (а вдруг) рука не поднималась. В цепях они уже не напоминали своих прежних себя, но их гордость и надежда на спасение всё ещё были заметны.

— Что с ними делать? — хмуро поднял вопрос в очередной раз Мардаит, разглядывая эту пеструю толпу. — Вести их дальше опасно. Сбегут — и нам придется ловить их снова, если не попадут в руки турок, которым вытреплют всё что видели.

Перед Лемком встала дилемма, столь часто возникающая в ходе войн: что делать с пленными? С одной стороны, оставить их на произвол судьбы — значит подвергнуть опасности. С другой стороны, массовая казнь пленных — слишком жестоко, это может негативно сказаться для всех участников позода, оставить кровавый след в истории.

А вести их с собой в длительном походе — непростое дело. Кормить, охранять, обеспечивать им хоть какой-то минимум условий — все это требует серьезных ресурсов. А если они попытаются бежать?

И все же, отпустить их — значит рискнуть жизнью своих солдат и мирных жителей. Между тем, многие из них непростые люди, знающие много секретов и ценные сами по себе — как товар, за который их родственники, да и они сами могут дать хороший откуп.

— Ведём их дальше, Сид. Недолго осталось.

— А знаешь, мы сейчас похожи на Каталонскую кампанию, — сказал Сид Мардаит на привале, нарезая хлеб.

Теодор, сидевший напротив у костра, поднял взгляд и нахмурился.

— С чего так? — спросил он, оглядывая лагерь: грязные палатки, израненные люди, почерневший от копоти котёл. — Мы хоть и находимся в походе, но вряд ли это напоминает что-то столь плохое…

— А кто это вообще такие? — вмешался Ховр, вытаскивая из сумы сыры, вяленое мясо и прочие съестные припасы.

Мардаит усмехнулся.

— Лемк наверняка лучше знает, но кто тут о них не слышал? Оставили после себя память… Называли себя Великой кампанией. Каталонцы Рожера де Флора. Наёмники, воины из Испании. В XIV веке их пригласил император Андроник II сюда, чтобы воевать с сарацинами, помочь сохранить последние малоазиатские владения. Армия, вроде как, приличная была — тяжёлая пехота, кавалерия. Только, понимаешь, в итоге они столько крови выпили у местных, что стали для них хуже турок. В результате, малоазийские ромеи были скорее согласны сотрудничать с исмаилитами, чем с теми, кто нанял этих дьяволов. После войны их невозможно было ни выгнать, ни прокормить. Они захватывали деревни, грабили церкви, продавали всё, что можно было продать.

— И что с ними стало? — поинтересовался Ховр.

— Да что стало? — Стефан усмехнулся. — Сначала их перебили, сколько смогли. Остальные осели где придётся, стали рыскать по чужим землям, как волки. Отряды разбились на мелкие шайки — кто остался в Греции, кто двинулся дальше. А память о них осталась, как о бедствии.

Теодор нахмурился ещё больше, перекатывая в руках кусок хлеба.

— Хочешь сказать, что и мы скоро начнём жить грабежом?

Мардаит не ответил сразу, глядя в огонь. Потом тихо проговорил:

— Сказать тебе честно? Мне кажется, что мы уже начали. И я не уверен, что это хуже того, что нас ждёт в будущем.

Под Фере, у самого берега Марицы, за которой уже начинались отбитые назад земли Империи, войско Теодора обнаружило перед собой турецкий отряд. Турки расположились на пригорке, отчётливо видимые в предзакатном свете: лёгкая кавалерия, пёстро одетая, с сверкающими железными наконечниками копьями и саблями. Пехота, состоящая из секбанов и азапов, выстроилась перед ними в неряшливой, но уверенной линии. Их было не так много, но достаточно, чтобы задержать ромеев, или нанести им существенные потери.

Однако в время шло и ни ромеи, ни сарацины не решились начать битву. Турки, видимо, понимали, что преследовать армию, перешедшую в оборонительное построение, — дело рискованное, особенно так близко к владениям ромейского императора. Теодор же не спешил давать приказ к атаке. Йованна, до сих пор ведущая себя с бесспорной решительностью, молчала после переправы через Несс.

Другие, кто собирался в тесный круг возле Теодора, высказывали общее мнение: битвы лучше избежать. Сражение близко к дому, но это вовсе не облегчало задачу. Напротив, никто не хотел умирать, когда впереди оставалось лишь несколько шагов до родных земель.

— Мы пришли не за славой, а за жизнью, — говорил Рыжеусый. — А жизнь стоит дороже любой победы.

Теодор слушал молча, глядя на вражеский лагерь, словно стараясь разглядеть, что скрыто за этим настороженным затишьем.

На 'ничейной’полосе земли, разделяющей два войска, турки воздвигли лёгкий шатёр. Полотнище его было простым, пыльно-белым, лишь на вершине торчала золоченая пика. Шатёр поставили быстро, дело привычное: четыре человека натянули канаты, вбили колышки, и ткань встала, как будто сама по себе.

Вокруг лагеря ромеев поднялся лёгкий шум. Теодор смотрел на происходящее с прищуром, его лицо было непроницаемо.

— Переговоры? — удивлённо поднял брови Юц.

— Пойду, узнаю.

— А может не стоит?

— Ох, всякое может быть. — Теодор пробежался взглядом по тем, кто был рядом. — Если я не вернусь — за старшего… За старшего Евстафий.

Рыжеусый слегка поклонился, а Мардаит сжал губы.

— Надо только немного подготовиться…

В шатре, натянутом на краю турецкого лагеря, стояла тягостная тишина. Теодор сел напротив бея, сложив руки на столе из тёмного дерева. Вечерний свет заходящего солнца выхватывал его спокойное, почти бесстрастное лицо. Бей напротив, облачённый в пёструю парчу и увешанный золотыми украшениями, пытался скрыть своё недовольство.

Никто не желал друг другу здоровья, не заговаривал о погоде, о семье, об урожае, как это было обычно принято.

— Меня зовут Усман. Ты хочешь переправиться на тот берег, ромей? — спросил он, делая глоток из чаши. Голос его был сух.

— Хочу, — ответил Теодор. — И переправлюсь, с твоего согласия или без него.

Бей поднял бровь, но не ответил. Теодор продолжил:

— У нас есть пушки. Больше мушкетов. Мои люди готовы умереть, но ваш берег станет нашим, если вы решите препятствовать.

— А если не решу? — с притворным равнодушием спросил бей.

— Тогда ты сохранишь своих воинов, свою честь и свою казну, — сказал Теодор и, чуть помедлив, добавил: — А может быть, и обогатишь её.

С этими словами Теодор с усилием поднял с земли и выложил на стол сумку монетами.

Бей внимательно посмотрел на него, потом на мешочек, но всё ещё не выказал согласия.

— Сколько? — тихо спросил он, будто взвешивая в уме предстоящую сделку.

— Столько, чтобы ты не жалел об этом дне, — ответил Теодор. — Достаточно, чтобы твои воины не спрашивали, почему ты отпустил нас.

Наступила пауза. Бей потянулся за чашей, сделал глоток и посмотрел в глаза Теодору.

— Ты человек разумный, ромей. Я приму твои условия.

Он взял мешочек с золотом и поднялся.

— Надеюсь мы больше никогда не встретимся.

— Надеюсь, бей Усман. — ответил Теодор, вставая.

Рукопожатия не было, но слова были сказаны. Уже на следующий день турецкое войско снялось с места и ушло, а ромеи начали переправу.

Переправа через Марицу была делом тяжёлым и долгим. Река, казалось, лениво смотрела на суету ромеев, блестя на солнце гладью воды, что, несмотря на кажущуюся спокойность, могла вмиг потопить невнимательного. Сначала отправили трапезитов — проверить глубину, искать место, где течением можно было бы управиться без потерь. Те вернулись, промокшие, но уверенные: броды есть, хоть и ненадёжные.

(р. Марица)

Начали с того, что перевезли лёгкий обоз и часть людей. Лошади, погрузившись по грудь, неохотно шли вперёд, многие пытались уплыть обратно, но крики погонщиков и хлёсткий треск бичей всё-таки заставляли их двигаться. Многие вещи с телег приходилось переносить вручную. Другие же — надёжней привязывать, чтобы не смыло. Люди работали с утра до самого заката, пока наконец основная часть обоза и скота не оказалась на северном берегу.

Самое сложное было с тяжёлыми повозками, в которых везли пушки и боеприпасы. Их переправляли на плотах, тут же срубленых. Один такой плот всё же перевеонулся, и пришлось извлекать ядра и бочонки с порохом прямо из мутной воды, ругая и судьбу, и косоруких плотников, которые эти плоты строили.

Когда последний человек ступил на твёрдую землю северного берега, уставшие, грязные, но целые, ромеи, не теряя времени, взялись укреплять лагерь. Марица теперь осталась за спиной, а впереди была дорога, ведущая вглубь родных земель.

Люди радовались. Состояние покоя казалось таким близким, что уже казалось настоящим счастьем.

— Эй, старик! Всё ли спокойно в Империи? — крикнул Юц, натянув поводья.

— Да как сказать, господин… — заговорил старик, шаркая босыми ногами по пыльной дороге. Голос его был хриплым, будто от вечной простуды. Он снял потертый колпак, прижал к груди и так и не выпрямился из поклона. — Сарацины, как вы, через реку переправляются, грабят… Молодёжь, кур и коров увозят… А так… рыба, слава Богу, ловится. Это уж хорошо.

— Дурак! — не выдержал Юц. — Про войско расскажи! Были ли победы или поражения за последнее время?

— Ох, это… — старик замялся, почесал шершавую щёку. — Войско императора, говорят, на Дунае воюет. Побеждает, конечно же. Ну, как им не побеждать-то? Оно ведь императорское…

Он хмыкнул, но тут же притих, заметив, как Юц погрозил ему плетью.

— Но подробностей не скажу, не знаю… Старый, не помню ничего.

— Наш анабасис практически завершён, воины, — сказал Теодор. — Осталось лишь встретить комитов императора, рассказать им всё, что мы сделали, а затем найти удобное место и честно поделить всё, что мы заработали.

Лагерь оживился. Кто-то хлопнул соседа по плечу, кто-то, не стесняясь, рассмеялся. Один из болгар:

— Чухте ли, братя? Дележ напред! Те се върнаха живи у дома, което означава, че животът беше успешен! (Слышали, братья? Делёж впереди! Живыми домой вернулись, а значит, жизнь удалась!)

— Не спешите, — перебил всех Мардаит, подходя ближе. Старый друг посмотрел на Теодора. — Посмотрим, что нам скажут комиты. Им ведь всегда есть, что добавить.

— Ох, не каркай, Сид, — вставил Траян — Неужели после всех наших трудов они посмеют отнять нашу долю?

— Не отнимут, так сократят, — хмыкнул Сид. — Знаем мы этих комитов, их жадность всем известна. Глотка бесполезной морской воды не допросишься.

Все зашумели, засвистели, заспорили перебивая друг друга.

Теодор поднял руку, призывая к порядку.

— Не время для подозрений, друзья. Мы доказали свою верность, пролили кровь и не оставили ни одного долга неоплаченным. Империя нуждается в таких, как мы. Я верю, что император оценит наши труды.

— Теодор е во право! — поддержал его один из македонян. — Го направивме невозможното. Нека царската Палата не памети сега! (Теодор прав! Мы сделали невозможное. Пусть теперь императорский дворец вспомнит о нас!)

— Так наградит, что и не унесем. — добавил кто-то сзади.

Среди людей снова раздался смех. Один из латинян, в плотно сидящем болгарском кафтане, взял свою аркебузу и с полушутя заявил:

— Если комиты попытаются оставить нас без добычи, я потребую справедливости — с помощью вот этого.

Шутка вызвала взрыв веселья. Теодор улыбнулся, но не показал виду.

— Хорошо, — сказал он, дождавшись, пока смех уляжется. — Мы заслужили отдых. Отдохнëм чуть-чуть. Наберемся сил.

(Фух, мне тоже набраться сил… Но всё же несколько прод подряд приятно, да?)) — всё благодаря ночным сменам…)- прим.авт.

Ни в этот день, ни на следующий к ним никто не прибыл. Люди посмеивались над расторопностью военных и чиновников, что было на самом деле не слишком смешно. Как они вообще отражали вторжение Дамат-паши? Только когда Юц и Ховр с несколькими людьми отправились в Ипсалу, комиты зашевелились. Вместе с парнями обратно прибыл комит-силенциарий, с весьма удивленным видом. Он попросил подождать воинов еще несколько дней в лагере, обещая в дальнейшем встречу с представителем самого императора. И, конечно, праздник по такому знаменательному событию. Он позадовал вопросы и вскоре умчался обратно в город.

Все восприняли это спокойно, даже с радостью. Как же хотелось расслабиться… Год, проведенный среди врагов, в постоянном напряжении, был очень тяжелым.

Да и подготовиться к празднику требовалось достойно.

Разведали ближайшие селения, в которых наняли женщин чинить себе одежду, а многие принялись за это дело сами (с энтузиазмом, и зачастую плачевным результатом)

Лагерь наполнился оживлением, словно длинный и изнуряющий поход вдруг остался где-то далеко позади. У костров сидели воины, вычищая от пыли, грязи одежду и снаряжение. Один примерял новые сапоги, уверяя товарищей, что такой обуви мог бы позавидовать сам полководец. Другой хвалился ярким камзолом: диковинный узор на ткани заставлял остальных гадать, в каком краю его могли изготовить. Смех раздавался повсюду — кто-то пытался брить товарища, выстругивая комичные проплешины, а кто-то, окунаясь в прохладные воды Марицы, плескался, как малое дитя.

Река бурлила от тел, унося с собой грязь, пот и усталость, накопленные за долгие месяцы пути. Мужчины, один за другим, выходили на берег, с удовольствием чувствуя, как проходит усталостью. Стало видно — где была грязь, а где — загар. На белых телах, словно их никогда не касалось солнце, ярко выделялись части, которые были предоставлены погоде — кисти рук, шеи, лица. Один из воинов накинул на себя слишком длинный плащ и, с важным видом, нарочно копируя чиновника, начал раздавать «приказы», вызвав громкий хохот. Другой, натянув шелковую рубаху, вдруг заявил, что теперь он не меньше, чем богатый купец, и принялся «торговать» выдуманными чудными невидимыми товарами.

В воздухе витало облегчение. Чистая вода, одежда, добыча — всё это будто стирало воспоминания о тяготах похода. Воины чувствовали себя победителями. Пусть впереди их ждали новые испытания, но эти дни были их, вечер людей, которые выжили, выстояли и, хоть на мгновение, вновь почувствовали себя свободными.

Через несколько дней к ним прибыл с небольшим отрядом сопровождающих еще один комит.

Перед Теодором предстал высокий мужчина средних лет, с суровым, замкнутым лицом. И он явно привык отдавать приказы. Его эпилорикон был изрядно потёрт, но носился с гордостью.

— Теодор Лемк, протодекарх? — голос был резким.

— Да, — коротко ответил Теодор, приподняв голову, чтобы взглянуть на говорившего.

— Я Василий Вер, кентарх гарнизона крепости Ипсала. — представился он, чуть прищурившись.

— Вас называют друноарием. Так как вас никто не назначал, ваше звание — протодекарх. — продолжил Василий, резко, словно чеканя слова, — И вам следует подчиняться моим приказам. Вам ясно?

— Нет, — спокойно ответил Теодор, не отводя взгляда.

Повисла тишина, напряжённая, как натянутая струна. Теодор остался стоять ровно, чуть развернув плечи, словно бросая вызов.

— «Нет»? — переспросил Василий, медленно, будто не веря своим ушам.

— Именно так, — подтвердил Теодор. — Моё войско — не часть ваших гарнизонных сил. Мы пришли с другим приказом и с другой целью. Когда будет приказ моего турмарха, хартулария, магистра милиторум, первого стратега или самого басилевса — я тут же стану подчиняться вашим приказам.

Василий нахмурился, его рука чуть дёрнулась, словно собираясь что-то сделать. Но он замер, видимо, осознавая, что перед ним стоит человек, который знает свою цену и не склонен терпеть унижений.

Василий Вер нахмурился, но затем, чуть прищурившись, сделал глубокий вдох. Он был человеком горячим, но не глупым, а Теодор, стоящий перед ним, явно не принадлежал к тем, кто готов подчиниться.

— Хорошо, — наконец произнёс Василий, смягчая голос. — Похоже, вы знаете, чего хотите, протодекарх.

Теодор кивнул, не позволяя себе особо радоваться. Он понимал, что в таких переговорах важна каждая деталь, и малейшая слабость могла обернуться против него.

— Моё предложение таково, — продолжил Василий, спокойнее. — Вы ставите лагерь у города. Ваши люди остаются в лагере, выход в город небольшими партиями, без оружия. Порядок сохраняем вместе. Ваши войска — здесь гости, а значит, ответственность за мир и безопасность ложится на нас обоих.

— Порядок мы поддержим, — ответил Теодор. — Но мои люди отвечают только передо мной.

Василий внимательно посмотрел на него, словно обдумывая каждое слово. Затем медленно кивнул.

— Согласен. Но давайте обойдёмся без лишнего. Пусть держат себя в руках. Мы оба знаем, что у нас достаточно врагов снаружи, чтобы не искать их внутри.

— На том и порешим. — ответил Теодор, протягивая руку.

Рукопожатие было крепким, но недолгим. Василий ещё раз внимательно посмотрел на Теодора, словно пытаясь оценить, стоит ли он доверия. Оба понимали: в сложившихся обстоятельствах мир был лучшим исходом.

Под Ипсалой войско ромеев встретили криками ликования.

Сначала слух о приближении нескольких тысяч вооружённых воинов с обозом, тянувшимся на полверсты, вызвал тревогу. Вообще об отряде узнали заранее, но люди решили, что это очередной набег, может быть, Дамат-паши, хотя отсутствие конницы и нехарактерный порядок колонны вызывали сомнения. При этом, когда когда стало ясно, что это свои, возвращающиеся с богатой добычей и славой, радости не было конца. Мужчины покидали поля и мастерские, спешили взглянуть на героев. Женщины вытаскивали детей из домов, толкали вперёд, чтобы те хотя бы дотронулись до сапога скачущего впереди Лемка — на удачу.

Звуки приветствий перекрывали даже топот сапог:

— Слава победителям! Да здравствуют наши герои!

Девушки причесывались, надевали лучшие платья и выходили на дорогу, надеясь привлечь внимание проходящих воинов. Молодые, крепкие, закалённые битвами — такие могли обеспечить семью, куда надёжнее, чем какой-нибудь деревенский батрак. Толпа раздвигалась, шумела, кричала приветствия, пока воины, шаг за шагом, несли себя с достоинством, словно уже не просто солдаты, а участники триумфального шествия.

Теодор, даже не удерживая Гоплита, который сам знал куда надо идти, оглядывал своих людей. Толпа смотрела на них с восхищением, а ему вдруг стало ясно, как много они значат для этих людей. Разгром сарацин, добыча, добытая в пути, и одержанные победы возвысили его в глазах соратников и простых людей. Но вместе с этим на плечи легло новое бремя. Эта высота, которой он достиг, была шаткой, как вершина дерева. Стоило разжать руки — и он рухнул бы вниз, разбиваясь о камни ответственности и ожиданий.

Шаг за шагом, он двигался сквозь толпу, радуясь и тревожась одновременно.

Из крепости Ипсалы ромеев вышел встречать гарнизон, выставив своих людей в подобие парадного строя. Их попытки придать себе торжественный вид выглядели жалко: серая, потёртая униформа, доспехов почти не было, а у кого были — побитые и помятые, оружие — больше похожее на рухлядь. Лишь знамя Империи, алое и золотое, развевающееся на ветру, придавало хоть какую-то гордость этому сборищу. Сами солдаты стояли неровными рядами, переминались с ноги на ногу, многие украдкой бросали взгляды на наш отряд.

Одобрительный гул пронёсся среди них, когда они увидели людей Теодора. Ромеи шли восемь в ряд, не в ногу, но с таким сильным, уверенным шагом, что земля под ними, казалось, гудела. На плечах поблёскивали аркебузы и мушкеты, пики и алебарды вздымались, как лес. У каждого на поясе что-то да висело: ножи, тесаки, сабли и кинжалы, в сиянии стали, казалось, отражалось солнце. Одежда — яркая, добротная, новенькая — говорила о недавний хорошей добыче. У многих — кольчуги, ещё у больших — шлемы. А сами люди — плечистые, загорелые, обветренные — были воплощением силы. Ни одного слабого или хилого: тех ещё в горах оставили судьба и беспощадный поход. Это были бойцы, закалённые в долгих сражениях, молчаливые, серьёзные, с выражением на лицах, которое не спутать — ветераны, привыкшие к победам и дисциплине.

Кто-то из гарнизона свистнул, кто-то охнул, а кто-то толкнул соседа локтем. Бойцы проходили мимо, гордо неся на себе весь вес славы. И всё, что напоминало о долгом пути, — это только их обветренные лица и взгляд, которым они осматривали мир вокруг.

Местные прониары, комиты наблюдали за шествием людей Теодора с явным неудовольствием. Их взгляды скользили по воинам, по поблескивающим на солнце аркебузам и алебардам, по яркой ткани кафтанов, камзолов и дублетов.

— Слишком уж они гордые.

— Посмотри на них! Выглядят, будто бы они стали полными хозяевами всего вокруг. И что дальше?

Тот ответил с кислыми нотками в голосе:

— Придёт время, и мы напомним им, где они находятся. Сейчас пусть порадуются, но долги перед Империей никто не отменял.

— Почтенные, — раздался шёпот за спинами, едва они прошествовали мимо. — Гляньте, вам лицо вон того ничего не напоминает?

Собеседники чуть наклонились, стараясь лучше рассмотреть указанного.

— Да кто его разберёт, — пробормотал первый, — все они тут друг на друга похожи. Хотя… погоди. Вон тот, молодой? Надо Иоанна. позвать. Он тогда его видел. Если вспомнить его слова — то похож.

Выстроились на очищенной площади перед предместьем. Здесь их встречал эпарх Ипсалы и прибывший из столицы особый чиновник. Его звали Исак Лекапен, и он занимал должность квестора при магистре милитум.

Последний, как стоящий более высоко по должности, произнёс традиционную длинную речь, в которой от имени императора приветствовал и благодарил воинов, которые проделали очень долгий и славный путь.

Чиновник был облачен в длинный кафтан из темно-синего шелка, расшитый золотыми нитями, с узорами, изображающими двуглавых орлов — символ власти и величия империи. Поверх кафтана он носил длинную далматику из пурпурного бархата, отороченную мехом горностая. Широкий пояс, усыпанный драгоценными камнями, выделял его положение и подчеркивал важность фигуры.

На голове чиновника красовалась высокая шапка — скуфий, украшенный золотыми шитьём и небольшими жемчужинами, а ноги были обуты в мягкие кожаные сапоги.

Вообще старый традиционный наряд комита казался тяжеловесным и неудобным, отчего — нелепым, но выглядел торжественно, чего не отнять. Общий вид свидетельствовал о богатстве, резал Теодору взгляд.

Лицо чиновника, загорелое от средиземноморского солнца, было обрамлено густой бородой, подстриженной в классической ромейской манере. Глубоко посаженные глаза, полные мудрости (и наверняка традиционной хитрости) смотрели с показушной добротой, тогда как лицо было холодно (впрочем, умение не показывать свои эмоции считалось одним из лучших умений в течении всей истории государства).

— Теодор, вы славно потрудились, — заговорил Лекапен. Его тон был ласков. — Император, конечно, оценит ваш успех, как только я преподнесу ему доклад о ваших подвигах, если они были. Однако добыча, добытая вами, принадлежат государству. Вам надлежит передать ее казне незамедлительно.

— Вся добыча?

— Вся, конечно. Наше государство находится в моменте, когда каждый нечестивый акче, отнятый у врага и доставленный в казну сможет укрепить древние стены и переломить хребет диаволу, с которым мы сражаемся!

Теодор посмотрел на чиновника, словно на муху, севшую на край кубка.

— Казне? — переспросил он медленно. — Это той самой, которая задолжала нам денежное и продовольственное жалованье за последний год? Той, от которой мы не получали ни порода, ни пуль, ни оружия?

Чиновник не дрогнул, но скривил губы.

— Закон есть закон. Я лишь выполняю волю императора.

Командир усмехнулся.

— Воля императора священна для нас. Император получит свою долю, когда мы начнём делить её между всеми участниками нашего похода.

— С каких пор безродные набрались смелости так разговаривать с доверенными людьми басилевса?

— Высокопочитаемый, — спокойно ответил Теодор, — то, что вы посчитали смелостью, есть не что иное, как уверенностью в своей правоте и силах.

Чиновник прищурился, но остался на месте. Он явно собрался что-то сказать, но их отвлекли. Прибывшие комиты из его свиты что-то зашептали ему на ухо, явно важное, так как удивление и тревога появилась на его важном лице.

Теодор на это мало обращал внимание. Праздник возвращения и встречи для него оказался испорчен.

Обида поселилась в груди Лемка, как осадок в дне кубка с вином. Разве они — его люди, и он сам в особенности — не заслужили большего, чем это формальное и холодное приветствие, требования отдать добычу, заслуженную воинами? Разве эти длинные ряды обветренных и испытанных войной лиц не стоили хоть немного искренней благодарности?

Он ехал обратно вдоль толпу, хмуро разглядывая нарочито важные лица местных комитов и чиновников. Их плоские речи, пустые комплименты и торопливые взгляды выдавали истинное отношение. Не уважение, а скорее опасение. Или зависть? А может, это всё подстроено? Ведь Лекапены умели плести интриги. Может, их холодный приём — это тонкий намёк: ты здесь чужак, Теодор, каким бы героем тебя ни считали твои воины.

Мысли о Лекапенах обжигали недобрым предчувствием. Эта семья имела длинные руки.

Застолье, устроенное для прибывших воинов, обошлось без особой пышности. Длинные деревянные столы, застеленные выцветшими полотнами, были уставлены мисками с хлебом сыром, похлёбками, тушеными овощами, и многочисленной рыбой. На серебро с позолотой или редкие восточные вина надеяться не приходилось, зато были кувшины с местным красным вином и пивом, наполняя воздух терпким ароматом.

Для кого-то этого было бы мало, но на взгляд Лемка всё выглядело добросовестно.

К Теодору и другим его людям то и дело подходили воины из местного гарнизона. Каждый норовил спросить о походе, о битвах и добыче.

— Расскажите, как это было, господин… — просили они и мялись, не зная как к нему обращаться: вроде бы старший десятник, а командует сотнями воинов. Теодор сперва отвечал скупо, почти сухо, но затем оживился, вино и их интерес помогли рассказывать о прошедших событиях. Он говорил о долгих переходах, о схватках, о бандах зейбеков, о том как страдают люди, о том, как умирают товарищи и как добываются победы.

Потом они пили вино, слушали новых людей. Время шло, а круговорот людей и событий и не думал заканчиваться до самого вечера. Ховр, Юц, сербы, болгары, ромеи, Лазарев и Рыжеусый — все толпами перемещались по полю, распивая напитки и распевая хором народные песни.

В горах крутых и на полях,

Где кровь и сталь, где меч блестит,

Бился герой, без страха в глазах,

Смерть за свободу лишь сердцу сладит!

В какой-то момент рядом не оказалось никого, кроме Ховра, который бесцельно крутил в руках веточку. Теодор, ковырялся в маслинах, пил вино, наблюдая за огнём.

— Слушай, Ховр…

— Знаете, — начал вдруг Ховр, — меня на самом деле зовут Георгием.

Теодор поднял бровь, но не отреагировал сразу.

— Георгий, значит, — протянул он. — Хорошее имя. А Ховр.?

— Фамилия.

— Чего раньше не сказал, что мы тебя неправильно зовём?

— Да это не важно, — Ховр махнул рукой, словно отметая разговор. — так тоже нормально. В войске каких только имён не встречается… Артамон, Евстрат-кастрат…

Теодор не удержался от улыбки.

— Знаете, Теодор, чего я хочу? Домой.

— Так теперь можешь. Хоть завтра собирайся и иди.

— Не всё так просто. Дом далеко. — Он махнул рукой в сторону севера. — Где-то там.

У Теодора дома не было. В церковь или храм ему возвращаться не хотелось.

— А вы? — вдруг спросил Ховр. — Чего хотите вы?

— Вернуть друзей. А потом найти корону Маврикия, — отозвался Теодор,

— Зачем? Ну, с друзьями понятно. А корона? — удивился парень.

— Потому что верю, что она может принести покой в империю. — Теодор поднёс руки ближе к теплу огня. — Людям нужен символ, Ховр… Георгий. Ну или мне.

Ховр кивнул, но молчал, раздумывая. Теодор не стал развивать тему. Каждый был погружён в своë.

Вбежал Юц, возбуждённый от вина и, судя по следам на щеках, девушек,:

— Вот ты где! Пойдём, кое-что покажу! Там такое… Тебе понравится!

Теодор не успел никуда уйти, погружённый в свои мысли, когда тихо и уверенно подошли двое. Теодор почти не обратил на них внимания, пока они не оказались рядом с ним.

Первый из них, высокий и с холодным взглядом, кивнул в знак приветствия. Его голос был спокойным, ровным, без тени угрозы:

— Добрый вечер, господин Лемк. Можем мы присесть?

Теодор лишь слегка кивнул в ответ, не изменяя своего выражения. Люди заняли места напротив.

Тут заговорил первый, уже имеющий седые волосы:

— Нас зовут Хрисаф и Игнат. Мы слышали о вашем приключении, господин. Мы не могли не выразить уважение за ваш поход. Многим из нас он известен. Ваша смелость, решимость… трудно не восхищаться. Мы рады, что времена меняются и выходцы из низших сословий сражаются за императора, мало чем уступая выходцам из старых благородных семей. Не будет ли для вас зазорно подружиться с теми, кто ценит это?

Теодор поднял чашу с вином, выпил небольшим глотком, прежде чем ответить.

— Я ценю ваше внимание, господа. — Теодор чуть склонил голову в знак признания. — Благодарю. Однако вся моя заслуга — в том, что выполнял долг.

Второй из вошедших, чуть более молодого возраста, присел на стул рядом и внимательно смотрел на Лемка, не скрывая интереса:

— Мы бы с радостью послушали рассказ о ваших приключениях, господин.

Лемк отпил ещё один глоток вина, медленно и без спешки. Его лицо не выдавало никаких эмоций.

— Простите меня, господа, — сказал он спокойно, — но мне надоели уже слова. О войне и походах говорят сегодня все. Порой даже слишком много. Я не считаю нужным повторять одно и то же.

Мужчины переглянулись. Один из них кивнул:

— Тогда, может быть, хотя бы о ваших товарищах, о командирах отряда? Например, о Ховре. Мы слышали немало о нём. Хотелось бы узнать, что думаете вы.

Лемк повертел чашу в руках, снова приподняв взгляд. Он внимательно посмотрел на прибывших, заметив их пристальный интерес.

— Он хороший воин и отлично послужил империи в прошедший год. Увы, уважаемые, но это всё, что я могу о нём сказать. Расспросите его самого.

— Увы, мы пока этого делать не будем. И всё же вы нам ответите, господин Лемк.

С этими словами перед Теодором лег лист бумаги.

'По воле великого басилевса ромеев с требованием к соблюдению воли Его.

Перед вами встает необходимость поддержки благочестивых и достойных палатинов, что суть близкие к царствующему престолу служители.

Так как судьба нашего великого дома часто требует внимания к каждому, кто служит в числе его слуг, благоволите обратиться с помощью к тем, кто, возможно, в данный момент находит свою службу в трудных обстоятельствах. Каждый подданный должен принять меры, дабы во всем содействовать им в их деле, предоставляя поддержку, сколь это возможно в ваших возможностях'.

И подпись — асикрита (секретаря, ныне главы тайной канцелярии) императора.

Печать с имперскими гербами не оставляла вопросов в подлинности.

— Теперь у вас найдутся силы ответить на наши вопросы?

Вино смочило пересохшее горло Теодора. В голове было пусто и звонко — он впервые держал подобную бумагу в руках.

А прибывшие важные палатины, скрестив руки на груди, начали неторопливо расспрашивали Теодора о событиях похода, постепенно перейдя к разговору о входящих в отряд людях. Постепенно разговор дошёл перешёл до Ховра.

— Что вы знаете об этом молодом человеке? Ховр. Странное прозвище. Откуда он взялся? Когда присоединился к вашему войску?

Лемк, откинувшись на спинку деревянного стула, слегка нахмурился, но ответил спокойно:

— Нечего скрывать, господа. Ховр появился в нашем отряде осенью. Вернее, мы его вытащили из плена. Было тогда накануне одно несчастливое сражение, когда хартуларий Гарид оказался в непростой ситуации… Мы потерпели поражение, нас, кто не погиб, разбросало, многих забрали в плен. Когда мы напали на вражеский оьоз, среди освобождённых пленных был и Ховр.

— Вытащили из плена, значит? — уточнил молодой палатин, поигрывая массивным перстнем на пальце. — И он сразу остался с вами?

— Сразу. Он сам попросился. Он был с другим нашим воином — Юцем. Они познакомились незадолго до пленения. Он был худ, избит, но глаза… — Лемк сделал паузу, словно вспоминая. — Он был готов сражаться, что и доказал дальнейшем не раз.

— Вам не показалось в нём ничего странного? — спросил седовласый палатин, с хитрым взглядом, словно привыкший искать подвох в каждом слове.

— Странного? — Теодор чуть пожал плечами. — Нет. Он всегда был верен. Смелый, находчивый, крепкий. В бою знает своё дело. Я бы не взял его с собой в поход, если бы у меня были сомнения.

Палатины переглянулись. Один из них, седовласый, задал последний вопрос:

— И среди ваших людей он никого не вызывал подозрений?

— Наоборот, — твёрдо ответил Лемк. — Если бы не он, мы потеряли бы ещё больше людей в тех зимних стычках. Ховр знает своё место и дело.

Палатины не стали развивать тему дальше, но их взгляды ясно выдавали, что вопросы к Ходу остались.

— Я не понимаю всех этих расспросов, уважаемые. Если Ховр что-то совершил недостойное — то вы должны сказать мне, и мы вместе разберемся во всех проблемах. Но я уверен, что Георгий Ховр достойный молодой человек.

— Георгий?

— Да, это его имя.

Посланники асикрита переглянулись.

— Мы тоже уверены, что он достойный молодой человек! Примите наши извинения… И мы надеемся, что наш разговор останется между нами.

— Да вы ведь ничего секретного и не спрашивали!

— Тем более.

Они спешно удалились, оставив Теодора в недоумении.

Солнце маняще блестело на монетах, так, словно из серебра струился живой свет. Бочонок, доверху набитый разными монетами, стоял в центре у колченого стола, притягивая всеобщие взгляды. Монеты доставали из него и они лежали грудами, тускло сверкая — чистейшее золото и серебро Фракии, Болгарии, Македонии и сопредельных стран. Акче, талеры, дукаты, флорины, алтуны, динары… Весь мир казался заключённым в этих кусочках металла, которые обещали тепло, пищу, одежду и всё то, что походы и битвы отбирали без остатка.

Солдаты и офицеры один за другим подходили к столу, получая от Евха, как одного из самых грамотных и честных свою долю. Каждый держал в руках свою награду с разной степенью почтительности: кто-то быстро засовывал монеты в суму, словно боялся, что они исчезнут, кто-то пересчитывал на глазах, скрупулёзно, по-деловому, а кто-то сжимал свою долю в кулаке, не веря, что добыча стала реальностью.

Теодор стоял неподалёку вместе со своими командирами и дюжиной ветеранов, которые, как сторожевые псы, следили за процессом. Их лица были спокойны, но взгляды пристальны. Они смотрели не на блеск монет, а на тех, кто их брал. Теодор знал цену дисциплины и не хотел, чтобы с трудом завоёванная добыча стала началом раздоров. Монеты сверкали, как приманка, но порядок — вот что должно было остаться непоколебимым.

Доля императора существенно облегчила бочонки с монетами. И Теодор очень хотел верить, что эти деньги пойдут на выплату жалованья солдатам, на ремонт обветшавших крепостей, на закупку оружия и припасов.

— Прости, друнгарий, опоздал! — подбежал взъерошенный Юц, за которым тащился бледно-серый, но очень довольный, Ховр.

— Хорошо отдохнули?

— Можно сказать что чересчур… Чуть не пропустили самое важное. Как делим добычу?

— По испанским правилам.

— А? Это как? — в один голос удивились юноши.

— Мы делим добычу по чести, хотя для тех же латинян… да и ромеев это звучит так же странно, как сказка про драконов. Прежде всего, мы отдали долю императора — пятую часть. Ему положена только денежная часть.

Остальное делим между теми, кто проливал кровь. Те, кого выбрали командирами получают свою долю за ум, риски и заботу о войске — по три доли. Потом — простые солдаты, им по доле. По две доли тем, кто отличился и с нами с самого начала. Тем, кто присоединился недавно, после Клейдионского ущелья — по половине доли. Да, им достается меньше, но зато это честно заработанное серебро. И если ты спросишь, нет ли у нас воровства или хитростей при дележке, скажу тебе прямо: если кто и захочет урвать лишнее, ему это дорого обойдётся. Ветераны следят за порядком.

— Сколько долей всего?

— Много.

— Мне просто интересно, сколько нас всего…

— 3674 человека на данный момент.

Юц замялся:

— А мы… Эта… Мы сколько получим?

— По три доли.

— Хвала господу! Благодарю!

— Благодарю, друнгарий! — подхватил Ховр.

— Заслужили!

Долю свою они получить не успели, так как спокойствие внезапно нарушилось.

Сначала послышался топот копыт, потом на площадь въехал отряд всадников. Поднятое было оружие оказалось опущено, когда все увидели имперское знамя. Пыль, поднятая их копытами, заволокла поле, и на мгновение всё стихло: воины замерли, повернув головы к неожиданным гостям. Впереди ехал человек в богато украшенном плаще, с мечом, усыпанным драгоценными камнями. Это был Исаак Лекапен, не менее богато одетый, только уже по-дорожному. Он соскочил с коня с изяществом, которому позавидовал бы любой из присутствующих, и, слегка кивнул Теодору:

— Протодекарх Лемк…

— Доля императора уже…

— Да-да, но это сейчас неважно!

— А что…

— Ваши труды и подвиги не остались незамеченными, и вы получите все причитающиеся вам награды, которыми вас наградит наш великий император! Однако цель нашего визита касается не вас.

Затем он повернулся к Ховру, и сдержанно, уважительно произнёс:

— Молодой господин, мы пришли за вами. Ваша дорога теперь ведёт в столицу.

Тишина, наступившая в лагере, казалась почти осязаемой. Теодор нахмурился, взглянув на Ховра. Тот стоял неподвижно, явно ошеломлённый.

— Что это значит? — спросил Теодор, стараясь не выдать своего раздражения. — Почему вы увозите моего человека?

Лекапен вновь склонил голову, его голос остался спокойным:

— Мы обязаны доставить его к тем, кто давно ищет его. Это дело государственной важности. Уверяю вас, с ним будут обращаться с наивысшим почтением.

Ховр, казалось, хотел что-то сказать, но лишь вздохнул, когда один из всадников вручил ему небольшую сумку. Лекапен кивнул, жестом пригласив юношу следовать за ним.

Теодор и его офицеры молчали, недоумение читалось на их лицах. Когда отряд всадников двинулся прочь, оставляя за собой лишь облако пыли, Лемк обернулся к своим друзьям:

— Что это, дьявол меня раздери, было⁈

Но ответа никто не знал.

Он выяснился позже.

Но для начала объяснить ситуацию, сложившуюся в империи.

Говорили, что император Андроник IV за свои долгие годы правления если не превзошёл всех предшественников в умении устранять потенциальных претендентов на трон, то был одним из первых в десятке в этом деле. С помощью венецианцев и прочих заинтересованных лиц он избавился от всех. Одних он запирал в темницах, где они погибали от голода, других казнил под предлогом мятежей, третьих ослепил и оскопил. Традиционные ужасные методы, но их результатом было почти сорок лет относительного мира. Никто в городе не хотел новой гражданской войны, а слабый, но законный император был предпочтительнее хаоса.

Однако судьба сыграла с ним злую шутку. Детей, которые могли бы унаследовать трон, император потерял — младенцы умирали один за другим, оставив его старым, бездетным и, как поговаривали, уже не вполне здравым рассудком. Встал вопрос, кто будет его наследником. Это беспокоило всех: придворную знать, горожан, иностранное купечество, соседних правителей.

Начали искать дальних родственников, углубляясь в генеалогию императорского рода. Династия Гаврасов, из которой происходил нынешний император, оставила след в разных частях разваленной на куски империи. Что говорить — среди них было даже двое святых! Когда-то изначально династия владела Трапезундом, но их выгнали Комнины в XII веке. Гаврасы разошлись по всей империи ромеев и за её пределы: они были теперь в Константинополе, Трапезунде, Таврике (Крыму), Болгарии — везде были их ветви, породнившиеся с правящими домами, а то и сменившие веру. Родство с Палеологами позволило одной из ветвей прийти к власти в XV веке, но остальные ветви в других странах никуда не исчезли.

Оказалось что Ховр тоже принадлежал к этой линии. Его семья, русские бояре Ховрины, вели своё происхождение от Гаврасов — правителей маленького княжества Феодоро в Крыму. Из своего княжества они потом, после войн с кочевниками, перебрались в Москву, к единоверцам. Прошло немало времени, в течении которого они вжились в северное государство, стали занимать высокие посты казначеев. При предыдущем правители Москвы, могучем Иоанне IV часть этой семьи попала под его горячую руку и была казнена. Но они выжили. И потому Ховрины были приглашены в столицу ромеев.

Неизвестно что случилось у мыса Калиакрии — нападение исмаилитских пиратов; казаков; латинских корсаров прибывших на войну с сарацинами, но грабивших всех подряд. Однако корабль подвергся нападению, и спасти удалось немногим. Те, кого удалось спасти, говорили, что видели, как Георгий прыгнул за борт. Но его так и не смогли найти. Гонцы передавали сведения о нем во все новые города, его приметы были розданы всем комитам.

В хаосе войны найти его было, конечно, трудно.

И может бы так и не нашли, если бы отряд Лемка его не подобрал, а потом и привел в пределы границ.

Таким образом, сейчас Георгий, был, возможно, одним из последних, кто мог претендовать на трон древней империи ромеев, Второго Рима. Конечно, если не считать династий Душанов, Цымблаков и ряда других старых семей, породнившихся когда-то с династией Гаврасов. Неудивительно, что его увезли в столицу с таким почётом: басилевсу нужен был наследник, а Георгий подходил по крови.

Эх, если бы это вскрылось раньше и Теодор бы сам его привел в Большой дворец! Какие возможности открывались бы тогда! Ну почему же Ховр им ничего не рассказал, не признался в своем происхождении, черт его дери!

Теодор даже увидел во сне, как он входит в тронный Золотой зал — Хрисотриклиний, и сам басилевс говорит ему благодарность.

А вот Лекапены, когда приведут его во дворец, явно сумеют повернуть всё к своей выгоде. От этого становилось тошно.

И хотя сам Ховр вряд ли осознавал, что ждёт его впереди, Теодор и его соратники поняли одно: их судьба, как и судьба Империи, могла изменится навсегда.

Через какое-то время они получили приказ от военного магистрата помогать Василию Веру охранять границу по реке Марице.

Лемк и его люди разбили лагерь у брода, где сами переправились через реку и где в любую минуту можно было ожидать стычки с румелийскими налетчиками.

Дни тянулись медленно, ожидание неприятностей от врага вперемешку с рутиной изматывало. Они патрулировали берега, укрепляли позиции лагеря, собирали сведения от местных рыбаков и купцов. Но, несмотря на важность задачи, из столицы не поступило ни задолженности в жаловании, ни нового снаряжения.

Интенданты, словно бы забыв про отряд, выдали только устные обещания и один раз прислали гонца с приказом передать артиллерию — пушки забрали и увезли, не предложив ничего взамен. Отряд остался без поддержки, и лишь богатая добыча, захваченная ранее, позволила воинам поддерживать себя в боеспособном состоянии.

Через месяц пришёл новый приказ: отправиться в Адрианополь. Лемк, оставаясь командиром, собрал своих людей. Теодор понимал, что за время службы они стали почти автономной армией, привыкшей к самостоятельности.

Где бы ни проходил их отряд, особенно хорошо их встречали братья-солдаты и командиры невысоких рангов. Эти люди понимали, что с ними не были в игре ни высокие чины, ни политические интриги. Им не требовались громкие слова и пустые обещания. В глазах этих простых людей было только уважение (порой — не без зависти, потому что слухи разносились, приукрашивая все возможные детали), которое невозможно подкупить деньгами или званиями. Они знали, что такое стоять в первых рядах, принимать врага на пику, что такое долгие переходы.

Они приветствовали Лемка не с теми глупыми учтивыми улыбками, которые часто можно было увидеть на чиновников/бюрократов. Нет, эти люди с уважением склоняли головы, потому что знали цену не словам, а поступкам. С ними не нужно было играть в политику, подбирать слова. Было просто понимание и молчаливое признание того, что он вместе пережили и, наверное, ещё переживут.

Недолго находясь в Адрианополе, Теодора позвали к эпарху/префекту города на ужин. Как позже узнал, это было традиционное мероприятие, и среди гостей были офицеры иностранных контингентов и наемников, рыцарь-иоаннит, иностранные купцы.

Этот ужин оказался мероприятием, больше напоминающим спектакль, чем ужин. Возможно это была встреча между «своими» для решения важных вопросов. Гости, собравшиеся в просторной трапезной, представляли собой довольно пеструю мозаику. Среди них были офицеры иностранных контингентов, разнаряженные так, будто они проводили больше времени перед зеркалом, чем в поле; неприветливо смотрящие друг на друга купцы из Генуи и Венеции, щеголявшие дорогими тканями и непринужденным высокомерием; рыцарь-иоаннит весьма строгого вида и прочая подобная публика.

Сначала был ужин. На столах, украшенных канделябрами, стояли блюда, многочисленные и разнообразные блюда: от тушеной баранины в пряностях до восточных сладостей. Среди напитков господствовали коммандария и мальвазия как среди мужчин, так и среди женщин. Теодор ел осторожно, больше наблюдая за окружающими. Знакомых у него здесь не было, и как держаться и какие правила были в ходу не понимал.

На него смотрели как на деревенщину, улыбаясь шептались, и Теодор принимал всё на свой счёт. Он остро воспринимал себя здесь лишним.

После ужина начались танцы. Музыканты, расположившиеся в углу зала, заиграли лёгкую, но сложную мелодию. Мужчины приглашали дам. Фигуры танца, полные поклонов и плавных движений, казались Теодору чем-то совершенно чуждым.

Он, не зная, куда деть себя, отошел к стене, держа в руке бокал вина.

Время от времени к нему подходили гости, как например капитан-неаполитанец пытался рассказать о своих прошлых летних походах против крестьян, ушедших в горы с таким жаром, будто это был настоящий подвиг, а не банальный грабёж. Теодор отвечал сдержанно и вежливо, но ощущал, что в этом обществе ему нечего делать.

Понимал его тут, скорее всего лишь молчаливый иоаннит по имени Жан, с которым они стояли молча (потому как не могли понять речи друг друга) у одной из стен зала приёмов и пили вино.

Его наблюдения прервались, когда к нему подошла одна из дам. Высокая, изящная, с густыми тёмными локонами и взглядом, в котором читалась смесь любопытства и легкого пренебрежения.

— Вы странно одеты, — заметила она, не скрывая лёгкой улыбки.

Теодор мельком взглянул на свой наряд — полурасстегнутая дублет поверх рубахи, широкие штаны с серебряной вышивкой и пояс, с кинжалом в ножнах.

— Это на мне смесь латинской, болгарской и сарацинской одежды. — ответил он сдержанно.

Дама приподняла тонкую бровь.

— Странно это, носить такую одежду. Вы ведь видите, все мужчины носят другую одежду. Вы выглядите диковато.

— Я только с войны, — пояснил Лемк спокойно, почесал шрам на щеке, затем скрестив руки на груди. — И ношу то, что удалось отнять. Заимствовал, что оказалось удобным.

Она тихо засмеялась, словно это было забавной выходкой.

— Сейчас тон в моде задают выходцы из республики святого Марка, — произнесла она с тонкой ноткой превосходства. — Все носят их одежды.

Теодор улыбнулся краем губ, в его голосе прозвучал суховатый сарказм:

— Когда мы будем воевать в Италии, то непременно возьму их одежду.

Дама отпрянула на шаг, не зная, что ответить.

— Знаете, я вас сегодня видела. Вы были на Бычьей площади. Я видела как вы смотрели на тех бедолаг… на площади. Так, нууу… тяжело. Вы очень тяжело смотрели на рабов, — сказала она, глядя на него с любопытством. — Вы плохо к ним относитесь?

Теодор ответил просто:

— К ним — нет, — ответил он. — Мне просто не нравится само рабство.

— Но ведь это… обычай, — осторожно заметила дама. — В империи это всегда было.

— Обычай, который давно пора реформировать, — сухо бросил Теодор. — Раб работает плохо, если его бьют. Он никогда не будет думать о завтрашнем дне, никогда не возьмёт на себя труд защищать свою землю.

Дама нахмурилась, будто пыталась понять, не шутит ли он.

— Почему вы так уверены?

Теодор усмехнулся:

— Потому что мы уже проходили это. Когда-то, после распада империи, выжили только те, у кого были арендаторы — свободные люди, которые работали за долю урожая и могли взять в руки оружие, чтобы защитить себя и своих господ. А рабы… они громили всё вокруг, били в спину и переходили на сторону врагов. Рим пал не только под ударами варваров, но и из-за собственных цепей.

Она молчала, разглядывая его лицо, будто искала в нём ещё одно объяснение.

— Рабы нужны только ленивым хозяевам, — добавил он. — А ленивый хозяин — враг сам себе.

Дама смерила его взглядом с головы до ног и, развернувшись, ушла.

Теодор выдохнул и смахнул невидимый пот — как общаться с благородными дамами он даже представить не мог. Но вроде бы все прошло не так уж плохо.

Вскоре, видя что на него не обращают внимания, тихо ускользнул с этого вечера.

Для того, чтобы известить, а затем и собрать помощников, ушла ещё пара дней. Это были не лучшие из его людей, но те, кто понимал, что Теодор не будет поднимать панику на пустом месте и готовы были ему помочь даже ценой собственной жизни. Для этих людей честь значила больше, чем их собственные жизни, но они знали: если что-то пойдёт не так, никто их не спасёт.

Теодор знал, что малейшая оплошность может превратить их замысел в катастрофу. Людей в округе было немного, и каждый боец был на счету. Ни у кого из старых командиров быстро прибыть не получалось. Лишь Йованна оказалась «под рукой».

На берегу Дуная, в холодном помещении, пахнущем старой соломой и отсыревшим деревом, он объяснял свой план. Бойцы слушали молча, лишь изредка кивая или задавая вопросы. Теодор говорил тихо, но ясно, как будто отдавал команды на поле боя.

Это был не момент для долгих речей или сомнений.

— Тайный предатель, готовый продать провинцию, должен был быть устранён.

Они разбились на группы, чтобы не привлекать внимания, и договорились встретиться в назначенное время на месте — у дворца.

— Мы не можем позволить, чтобы латиняне вновь предали нас, — говорил Теодор своим людям, глядя каждому в глаза, будто хотел пробудить в них ту же ярость, которая бушевала ун его самого. — в том плане Карл Эммануил многому научил нас.

Они стояли довольно тесно, в темном углу склада, где запах влажного дерева смешивался с гарью оставшихся углей. Более трех десятков человек, и несколько сторожей снаружи.

Лица окружающих освещались лишь тусклым светом фонаря.

— Если мы оставим это без внимания, если позволим предателю довести своё дело до конца, то какой был смысл в нашей службе? Какой смысл в тех ранах, что мы получили, и в той крови, что пролили?

Лемк обвёл людей взглядом, прищурившись. Ни один не отвёл глаза.

— Мы должны действовать быстро и решительно, — проговорил он хриплым голосом. — Предатель укрепляет свои позиции. Каждый день промедления приближает нас к гибели. — Мы должны сделать это ради Империи. И ради нас самих.

Его слова вызвали одобрительные возгласы. Воины понимали серьезность ситуации. Они были готовы следовать за своим прежним предводителем куда угодно, даже в самое пекло.

Резиденция дукса возвышалась над городом, как напоминание о старых временах, когда эти земли принадлежали не ромеям, а силистрийцам. Здание исмаилитского паши, с его арками, узорчатыми окнами и куполами, казалось неуместным в окружении старых и грязных улиц, но за последние годы это здание стало символом власти.

И станет символом тайной измены. И наказания.

Поздней ночью резиденцию окружили. Четыре десятка вооруженных людей в чёрных плащах рассредоточились по её периметру. Лестницы, длинные крюки, верёвки — всё было заранее подготовлено.

Их лица были скрыты платками, а оружие залито маслом, чтобы не блестело в лунном свете.

Теодор стоял в тени старого кипариса, прислушиваясь к окружающим звукам. В этом городе даже ночи были полны шорохов: крысы в поисках пищи, ветер, качающий створки плохо закрытых окон, и редкий лай собак. При этом каждый шёпот людей казался громче, чем крик.

— Да тише вы!

Теодор знал, что главное — тишина. Одно неверное движение, один лишний звук, и всё их дело пойдёт прахом. Людей было достаточно, чтобы устроить внезапный штурм, но не так много, чтобы выдержать полноценный бой, если в доме найдутся опытные защитники, или придет подмога со стороны.

Он поднял руку, подавая сигнал. Несколько человек, сгибаясь в три погибели, быстро перебежали к стене, прикрывая друг друга. Затем один за другим начали приставлять лестницы.

Когда лестницы закрепили, первые люди начали подниматься. Теодор держался позади, наблюдая за их движениями, чувствуя напряжение в груди и в животе — смесь напряжения и злости перед дракой.

Если предатель всё ещё здесь, он не уйдёт. Если же они ошиблись… Ну, это уже будет другой разговор.

Лестницы были поставлены быстро и бесшумно, первые люди перебрались через стены без особых проблем. Только в одном месте двора началась возня: двое охранников, выскочивших из дверей, среагировали быстрее, чем ожидалось, но несколько быстрых выпадов клинками стали решением этой проблемы.

— Во ред! Оди напред! (Все хорошо! Вперёд!)

«Странно», — подумал Теодор, наблюдая, как его люди открывают ворота изнутри, впуская оставшихся. Всё это пока было слишком легко для такого важного места.

На удивление всё прошло проще, чем ожидали. Теодор, привыкший к самым нехорошим сценариям, был готов к засадам, узким коридорам, заполненным врагами, и запертым дверям, которые приходилось бы вышибать оружием.

Но реальность оказалась куда более хаотичной и, по правде сказать, удачливой.

— Быстрее, пока они не поняли, что происходит! — бросил он, входя в здание через открытые двери.

Дворец, с его мозаичными полами и стенами, расписанными арабской вязью, выглядел обескураживающе пустым. Изредка раздавались крики, где-то гремело оружие, но на самом деле сопротивление было жалким. Ещё пара коротких схваток в коридорах — и всё.

— Ако отсекогаш било вака, можеби ќе помислите дека борбата е задоволство. (Если бы так всегда было, можно подумать, что воевать — это приятно.) — пробормотала Йованна, отирая кровь с клинка и оглядываясь на Теодора.

— Не расслабляйся. — ответил он македонке, продолжая двигаться вперёд. Несколько слуг, ещё не спящих или вышедших узнать, что за шум во дворце, были под угрозами загнаны в комнаты и связаны. Одному приставили лезвие к глазу.

— Где Конталл⁈

— В. В кка-бинете… — заикались напуганные люди.

— Показывай.

Путь к сердцу резиденции, к кабинету Антона Конталла, оказался свободным.

Кабинет представлял собой просторное помещение с высокими потолками, украшенными резными деревянными кессонами. Стены были выложены темным деревом, а пол покрыт толстыми восточными коврами с замысловатыми узорами. Мягкий свет от масляных ламп, подвешенных на цепях, создавалприглушенную атмосферу.

На стенах — несколько картин в тяжелых позолоченных рамах как дань пришедшей с Запада моде. Среди них можно заметить и несколько полотен с восточными мотивами, возможно доставшихся дуксу в наследство от прежнего хозяина дворца.

В углу комнаты — камин, в котором потрескивал огонь. Рядом с камином стоит низкий столик, на котором расставлены различные курительные принадлежности — трубки, табак, огниво.

В центре комнаты стоял массивный стол из темного дерева, инкрустированный перламутром и слоновой костью. На столе разбросаны бумаги, перья, чернильницы и несколько книг в кожаных переплетах. За столом стоит высокое кресло, обитое бархатом глубокого бордового цвета. На столе всё ещё стояли недопитые кубки вина, а рядом лежал нож, которым дукс, казалось, недавно резал сыр.

Казалось бы, обычный вечер человека, который не ожидает, что его разоблачат.

За столом — двое. Конталл и Русворм.

— Приветсвую вас, господа!

Кипа бумаг на столе, слишком много незавершённых писем и карт привлекли взор Теодора, и следя чтобы дукс ничего не сделал лишнего, он быстро взял первое попавшееся и, бегло прочитав, с усмешкой пробормотал:

— Ну что ж, Йованна, теперь у нас есть чем заняться.

Благородные люди так опешили, что никак не помешало беспардтнрым действиям Лемка. И лишь после Конталл подал голос:

— Какого дьявола тут творится? Кто вас пропустил⁈

— Зачем вам, дукс, было предавать императора? — перебил Теодор вопрос дукса, голос спокойный, но ледяной.

Дукас поднял взгляд, пожав плечами, словно всё это не заслуживало особого внимания.

— Император? Хм… — Он наклонился вперёд, сложив пальцы домиком. — Империя стала слишком велика для него. Слишком сложна. Он стар, и его время проходит. И ведёт он всех не туда, куда следует… Неужели ты этого не видишь?

— А вы видите себя в роли спасителя? Или это место уготовано вашим новым господам? — Теодор бросил бумаги на стол, кивнул на Генриха Кристофа фон Русворма, плохо понимавшим беглую ромейскую речь. — Габсбургам что, мало земель?

Дукс криво усмехнулся, откинувшись на спинку стула.

— Габсбургам всегда мало, — заметил он. — Но мне-то что с того? Моя земля, мои люди. Кто их защитит, если не я?

— Защитит? — Теодор шагнул ближе, сверля дукса взглядом. — От кого? От империи, которую вы клялись служить? Или от собственного предательства, когда всё закончится?

Дукас на мгновение замолчал, словно собираясь с мыслями, а затем поднял руки в жесте притворного смирения.

— Ах, Теодор. Ты слишком прямолинеен для политики. Думаешь, мир делится на предателей и верных слуг? Нет. Он делится на тех, кто успел сделать выбор, и тех, кто ждал слишком долго.

— И ваш выбор — продать всё, что вас окружает, за мешок дукатов? — Теодор наклонился вперёд, понизив голос. — Или за обещания, которые никогда не будут исполнены?

Конталл не ответил, только вновь потянулся к кубку, но рука дрогнула. Вино, наверное, потеряло вкус.

— Я не предатель, — произнес он, его голос был спокоен, почти равнодушен. — Я лишь человек, который видит дальше других. Император слеп, он не замечает, как империя разлагается изнутри. Иноземцы уже протянули свои руки к нашим сокровищам, а он все еще думает о старых порядках. Партии при дворце как и встарь борются за власть, разворовывая заодно казну и придумав вытащить из-за рубежа каких-то дальних наследников, которых тут никто не знает.

— Я же, — он усмехнулся, — я реалист. Я понимаю, что времена изменились. И чтобы выжить, нам нужно приспособиться. А это значит — искать новых союзников. Ты же знаешь, как устроен мир, Теодор. Сила — вот что решает все. А у нас ее больше нет. Так что не стоит винить меня в предательстве. Я всего лишь делаю то, что должен. Лучше пусть мой народ живет под властью императора Запада, чем погибнет. Дух старой империи — это не только стены Города, Большой дворец, В лазерный, Святая София… Все это — лишь внешние формы, а формы могут со временем меняться, если останется дух.

— Я, как преданный своей стране, обязан вас… — начал Теодор Лемк, но договорить не успел.

С противоположной стороны комнаты дверь распахнулась с силой, словно ее выбили сапогом. Двое незнакомцев, не из его отряда, ворвались внутрь. На поясе у них на перевязях висели шпаги, а в руках были пистоли.

Лемк едва успел упасть на колено, чтобы избежать пуль, которые просверлили стену в полу футах о него.

За ними ворвались ещё несколько человек. Русворм и Конталл поспешили выхватить оружие, присоединившись к своим людям.

Против Теодора, который, хотя и страдал ещё от раненой под Петричем ноги, но находился в самом расцвете своих молодых лет, привык к боям. И появление новых врагов его чрезвычайно обозлило, а первую очередь на себя — надо было сразу вязать дукса и генерала! А теперь осталось только драться.

Лемк едва успел отшатнуться, когда первый из них бросился в атаку, целясь прямо в грудь.

— … это что еще за представление? — выдохнул он, ловко уходя от удара.

Шпага одного из нападавших чиркнула по краю его одежды, и Лемк, не теряя времени, атаковал сам, но натолкнулся на умелую защиту.

Первый нападавший сделал выпад, но Лемк сам отбил его клинок, заставив того пошатнуться. Второй, более осторожный, попытался зайти сбоку, но Теодор резко развернулся, перехватив его атаку, выставив лезвие перед собой.

— Умные люди говорят, что в драке важно терпение…— бросил Лемк, скашивая взгляд на дукса, который пока стоял у стены, не вмешиваясь. — Вы же не надеетесь, что вам удастся реализовать свой план?

Дукс не отвечал, но его люди теперь двигались с большей осторожностью, словно понимая, что перед ними вовсе не случайный человее. Лемк сделал шаг вперед, вынуждая одного из них споткнуться о лежащий стул, и его клинок тут же нашел цель углубившись на ладонь между рёбер.

Первый противник рухнул на пол с тяжелым стоном, а второй, заметив это, яростно атаковал. Лемк, не дал ему шанса, кинув левой рукой в голову кувшин со стола, а затем ударом в бок обезвредил и второго.

Сзади ему прилетел скользящий удар, от которого Теодор вынужден был пробежать вперёд, замечая ещё одного противника. Блеснувший клинок врага встретился с его скьявоной с оглушительным звоном. Металл обжег ладонь, и Теодор на мгновение сощурился от боли. Мысль об атаке улетучилась, уступив место холодному расчету. Он отступил на шаг, позволяя противнику обнажить себя, и с молниеносной точностью вонзил клинок в незащищенное горло. Труп безвольно обмяк, и Теодор, не оборачиваясь, двинулся дальше.

Раскрасневшаяся Иованна билась с одним из слуг, нанося многие рубящие удары, ругаясь:

— Кучкин син! (Сукин сын!)

Ещё пара человек Лемка стойко держались и вот-вот должно было подойти подкрепление.

— Итак, дукс, — сказал он, вытирая клинок об одежду одного из нападавших, — мы можем продолжить наш разговор? Или у вас припасены еще гости? А может, они уже бегут прочь, а?

Дукс молчал, его лицо оставалось напряженным. Лемк, сдерживая дыхание, перевел взгляд на поверженных и медленно опустил клинок.

— Преданность, дукс, — продолжил он с холодной усмешкой, — это вещь редкая. Сдавайтесь и молитесь о милости императора.

Дукс вышел вперёд.

— Не надейтесь, что сумеете выбраться отсюда.

Стоя посреди кабинета, он поднял свою шпагу и жестом пригласил Теодора нападать. На его губах играла насмешливая улыбка.

— Думаешь, солдат из низов может победить знатного воина? — произнес он, делая первый выпад.

Теодор уклонился, шагнув в сторону, и вытащил перед собой скьявону — тяжелый клинок, привычный в его руке. Он ничего не ответил, только сосредоточенно наблюдал за дуксом. Тот кружил вокруг, как опытный боец, меряя расстояние и выбирая момент для удара.

Дукс сделал второй выпад — быстро и резко, целя в плечо. Теодор парировал, его скьявона звякнула, отражая тонкое лезвие шпаги. Сила удара заставила дукса слегка отступить.

— Хороший удар для простолюдина, — усмехнулся дукс, и в его голосе уже не было уверенности.

Бой завязался. Шпага дукса была быстрее, её тонкое лезвие металось, как змея, но скьявона Теодора была мощнее. Каждый его удар был точен и рассчитан на то, чтобы пробить защиту. Оружие дукса со звоном скользило по стали, но сам он сохранял хладнокровие, сдерживая натиск.

Они сходились и расходились, кружили по кабинету, стремительно парируя удары. Дукс был старше, более грузен. Теодор прихрамывал.

Шпага дукса наносила удар и прочертила воздух, задела и рукав, и руку Теодора, оставив на ткани темный след. Теодор, не обращая внимания на боль, шагнул вперед, нанося мощный удар сверху.

Дукс отклонился, но чуть замедлился, подустав, и это стало его ошибкой. Теодор сделал выпад, целя в бок. Дукс едва успел поставить шпагу на защиту, но сила удара заставила его пошатнуться.

— Это не дуэль, дукс, — тихо произнес Теодор, обрушивая на него серию ударов. — Это суд.

Дукс попытался снова атаковать, но скьявона Теодора перехватила шпагу, и удар был сбит в сторону. Теодор сделал короткий шаг вперед, нанес прямой удар, и клинок вошел в грудь дукса, прорезая бархат одежды, кожу и мышцы.

Его глаза широко раскрылись, воздух вырвался изо рта хриплым, обрывистым звуком. Теодор молча выдернул клинок, и темная кровь тонкими дрожащими каплями потекла по лезвию, собираясь на кончике крохотным бутоном.

Дукс хрипнул, выронил шпагу и схватился за рану. Мгновение они стояли напротив друг друга, будто застыв в немой сцене. Его колени подкосились, и его лицо ударилось о мраморный пол с влажным, глухим звуком, и из раны вытекла узкая струйка крови.

— Кто бы мог подумать, — прохрипел он. Голос прозвучал тихо, почти удивленно. Он поднял на Теодора взгляд, полный растерянности и какой-то странной обиды. — Солдат…

— Я не Евхит, так бы молитву прочел вам перед смертью.

Теодор отступил на шаг и посмотрел на павшего врага со стекленеющими глазами. Глубоко вздохнул, поднял скьявону в правой руке обвёл взглядом помещение.

Йованна запыхалась, но теснила Русворма, зажав его в угол. Один из войнуков был убит, второй расправился и со своим противником, и с противником первого. В зал прибежали ещё войнуки и это позволило заставить латинянина бросить оружие и связать его.

— Берём бумаги. Найдите мешки. Йованна, обыщи кабинет!

Лемк побежал узнать, как обстоят дела у остальных его людей. В целом было неплохо, пока с улицы не стали прибывать толпы вооружённых виглов, слуг дукса, вооружённых заспанных ополченцев с вкраплениями солдат разных кентархий, друнгарий, турм.

Семь или восемь человек дукса, вместе с друзьями и слугами, бросились в бешеную атаку. Решимость людей Лемка, подкрепленная огнем из окон, заставила людей дукса отступить. Но и Лемку отступать оказалось некуда и пришлось баррикадировать двери и окна.

Этому помогло то, что в оружейных дворца нашли запас пороха и пуль.

— Сдавайтесь, предатели и мерзавцы! — кричали людям Лемка прибывающие.

— От предателей слышим, иноземные подстилки! — отвечали им из окон, отгоняя выстрелами самых смелых.

Теодор, метаясь по дворцу, искал выход и не находил его. Все смотрели на него с увереннлстью, ожидая, что он найдёт выход.

И он нашёл.

— Я сдамся. Но только стратегу Кавасилу. Если вы попытаетесь пойти на штурм, то я выкину вам голову вашего хозяина.

Среди осаждающих дворец нашёлся главный и явно благородный, судя по вооружению и одеяниям. Возможно прониат.

— Где гарантии, что вы не навредите пленникам?

— Моë слово, что с пленниками будут обращаться согласно их положению!

— Покажите нам дукса!

— Нет, пока я не увижу Кавасила!

Прониат попытался ещё поторговаться, но вынужден был уйти ни с чем.

И началось томительное ожидание.

О том, что в город прибылвали крупные силы, было видно. Вокруг стало много одоспешенных людей. Ветераны с тяжёлыми мушкетами постоянно жгли фитили, сарацинские перебежчики на службе ромеев точили сабли и выкрикивали оскорбления. Но и войнуки не отставали.

Теодор понимал, что сдерживает их только опасения за жизнь дукса. Иначе бы их ничего не спасло.

Знаменитый стратег Пётр Кавасил оказался невысоким, упитанным мужчиной.

Когда Лемк передал бумаги, он внимательно изучил их, лишь изредка бросая короткие взгляды на Теодора. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Довольно-таки интересно, — наконец сказал он, складывая одно из писем. — Но ты, гемилохит, нарушил закон. Штурм без приказа, арест без санкции.

— Закон? — Теодор поднял брови. — А что мне было делать? Ждать, пока они продадут провинцию латинянам?

Кавасил посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Ты мог сообщить мне. Теперь твоя дерзость может дорого стоить.

— И сколько друзей дукса находится среди вашего окружения?

Он махнул рукой, и несколько его людей подошли ближе.

— Лемк, ты и твои люди под арестом, — сказал стратег ровно. — До выяснения всех обстоятельств.

— Прекрасно, — усмехнулся Теодор, протягивая клинок эфесом вперёд. — Но, по крайней мере, скажите, что сделаете с этим, — он кивнул на сумку с документами.

— Сделаю то, что должен. — ответил Кавасил.

Теодора вывели под конвоем, но даже тогда он не чувствовал себя побеждённым. В его голове уже выстраивались возможные варианты того, как выйти из этой ситуации с минимальными потерями.

Стены камеры, сложенные из чёрного, грубого камня, казались неподвижной тенью самой смерти. Они были покрыты толстым слоем мха и плесени, и каземат, расположенный ниже уровня моря, год за годом впитывал солёную сырость, ставшую его вечным спутником. Когда паводки захлёстывали город, вода проникала сюда, наполняя пространство зловонием болота, и оставляя после себя гниль

Медлительные мокрицы ползали по стенам и полу, неся свою неспешную, но упорную службу в этом царстве распада. Лёгкий звук капель, падающих с осклизлого потолка, разносился по каменному своду, мерно дробясь в неподвижном, холодном воздухе.

Здесь, в небольшой камере, находился единственный узник в этом подобии подземного склепа.

Он лежал в дальнем углу на грязной, давно истлевшей соломе. Молодой, но уже потрёпанный жизнью человек, его лицо с явным шрамом на щеке контрастировало с телом, исхудавшим и угловатым. Первое впечатление, глядя на него, было таково, что он мёртв, ибо поза его не выражала ничего, кроме равнодушия, свойственного предметам, а не живым существам. На самом деле он думал.

На удивление, дело Теодора рассматривалось не первым. Сперва быстро рассмотрели дела нескольких солдат, которые нарушили свои контракты. В меру тяжести совершенных преступлений (самым тяжелым считалось дезертирство и преступления против церковного имущества, затем утеря оружия и прочие) суд постановил, что кого-то перевести на галеры гребцом (а так как своего флота у империи не было, то это означало — продать на частные корабли). Другим вырвать ноздри и выжечь знак на лбу, чтобы заклеймить их как преступников, что считалось подходящим и достаточным наказанием. А также отработать ещё один срок контракта на новых рудниках с возможностью восстановиться в рядах.

Другим просто ставили на лоб клеймо раскаленным железом, пожизненно лишили места в армии и пенсии.

Все это было проделано без волокиты, сурово и эффективно.

И от такого начала озноб прошёл по коже ожидающего своей очереди Теодора.

В зале Теодор увидел много людей. Он был полон. Простонародья и солдат не было вовсе, хотя можно было ожидать, что хоть кто-то из них захочет взглянуть на этот спектакль. Но, видимо, их сюда и не пустили. Вместо них — лица в одеждах, отливающие золотом, вышитыми плащами и кафтанами, знаками орденов и в широченных набивных штанах-плундрах. Военных по виду оказалось немало, но их присутствие вызывало больше вопросов, чем доверия. Почему они не на войне, в своих частях, если империя нуждается в каждом, кто может держать оружие? Откуда здесь столько офицеров?

Группа знати, как всегда, разделялась на маленькие сообщества. Теодор сразу заметил Георгия Ховра, вернее Ховрина, окруженного своими сторонниками. Их взгляды ловили каждое движение обвиняемого — сочувствующие, не боящиеся ему приветливо кивнуть.

В другой стороне выделялись Исаак Лакапен и его окружение — Франгополы и прочие. Они разговаривали тихо, сдержанно, лишь изредка позволяя себе усмешки, неприязненные и высокомерные взгляды. Впрочем, таких взглядов было большинство.

Но больше всего внимание Лемка привлекали иностранцы, появление которых его удивило. Среди них были лица, которые Теодор знал издалека, а порой только по слухам. Из Неаполя — представитель богатейшего дома Садолето. Рядом — знаменитый иоаннит Кларамонт, рыцарь с бескомпромиссной репутацией, в окружении нескольких братьев ордена. Испанец Алонсо II де ла Куэва (интересно, почему неаполитанец не с ним? Вроде из одного государства) говорил с папским представителем Поссевино — фигура, чье присутствие здесь само по себе было символом.

На противоположной стороне зала расположились голландцы во главе с Корнелиусом Хаге, косившие глазами в сторону испанца и представителя римского главы. Венецианцы, в первую очередь Фредерико Нани, изображали привычный вид — демонстративную скуку. Флорентийцы, валахи с Раду Щербаном, представитель западного императора Джованни Марини. Большинства же не знал вовсе.

Все они смотрели на процесс так, будто это был не суд, а какую-то игра, навроде скачек, в которой каждый пытается угадать, как закончится партия.

— Что, больше развлечений нету в городе? — подумал Теодор, усмехнувшись.

Когда началось рассмотрение дела, первым взял слово прокурор/обвинитель.

Прокурор выдвинул против Теодора обвинения, сыпавшиеся одно за другим, словно удары в бою. Некоторые из них звучали настолько абсурдно, что было трудно удержаться от улыбки, но никто в зале не разделял абсурдности происходящего. К примеру, одно из главных обвинений касалось того, что Теодор освободил рабов на румелийской территории.

— Вы, Теодор Лемк, — прокурор говорил, чеканя каждое слово, — посягнули не просто на чужую собственность, но на священное право, защищенное законами империи. Вы освободили рабов, принадлежавших купцам, которые имеют торговые дела здесь, в столице великой империи! Которые платят налоги нашему государству, имеют торговые дворы, компаньонов и несут на себе бремя торговли, столь важной для благосостояния империи. Кто вы, чтобы решать судьбу их собственности?

Зал загудел, но судья поднял руку, призывая к тишине.

— Это был враг! — ответил Теодор спокойно, но твердо, не скрывая ни усталости, ни раздражения. — Рабы, о которых вы говорите, принадлежали сарацинам. Моим приказом они были освобождены, чтобы лишить врага сил, на которых тот опирается. И, что важнее, чтобы эти люди пришли на нашу сторону, укрепили наши ряды и отомстили за свою неволю.

— Но кто даст гарантию, что вы в дальнейшем не захотите освободить рабов здесь, в нашем государстве? — перебил его прокурор. — Вы однажды переступили черту. Что помешает вам сделать это снова?

Теодор сжал кулаки, но сдержал вспышку гнева.

— Освобождать рабов врагов и освобождать их здесь — разные вещи. — сказал он, глядя прямо в глаза прокурору. — Война требует решений, которые могут показаться жесткими, но в их основе всегда лежит благо империи. Рабы всегда были опасны. Вспомните Цахаса, раба-евнуха, который поднял против империи восстание, переметнулся к сарацинам, захватил Смирну, Фокею и восточные острова — Лесбос, Самос, Хиос и Родос! Который разбил имперский флот под командованием Кастамонита!

— Это не оправдание, — прокурор не отступал. — Закон есть закон. Ваши действия подрывают его основу. Вы — опасный человек, Теодор Лемк. Не потому, что проливаете человеческую кровь, а потому, что ставите себя выше законов, по которым живет империя.

— Это неправда! — скрестил руки на груди, давая понять, что больше ничего добавлять не собирается. Судя по всему, тут был не в том, кто прав, а в том, хотят ли его вообще слушать…

Суд длился час за часом, обвинение за обвинением. Приглашали даму из Адрианополя, которая рассказывала, как Лемк говорил ей, что всех рабов следует отпустить. Прокурор говорил ровным голосом, уверенным и непреклонным. Лемк стоял перед судьями неподвижно, не пытаясь оправдаться — зная, что каждое его слово будет либо перекручено, либо обращено против него.

— Ты отсиживался в горах, пока империя вела войну, — заявил прокурор. — Вместо того чтобы присоединиться к армиям басилевса, ты собирал шайку наемников, чьи действия не подчинялись имперскому уставу. Это — дезертирство, Теодор Лемк.

— В горах я не отсиживался, — отозвался Лемк. Его голос прозвучал твердо, хотя ему приходилось сдерживать негодование. — Мой отряд громил отряды сарацин, уничтожал караваны и захватывал припасы, которые в противном случае были бы использованы против нас. Это война, господа. А война не всегда ведется на равнинах, лицом к лицу.

— Как посмел раздавать звания империи? — загремел другой судья. — Ты ставил своих людей выше тех, кто заслужил свои должности честной службой. И особенно — безродную женщину! Поставить женщину во главе ромейского отряда — это плевок в лицо всему воинскому сословию!

— Её выбрали командиром сами люди. У неё есть недостатки. Однако если бы вы увидели, как она сражалась с сарацинами, вы бы поняли, что ее происхождение или пол не имеют значения.

— Ты платил своим людям больше, чем получают солдаты в армии! — вмешался третий судья. — Финансы империи не могут позволить себе такие траты!

— Я платил им за верность, за их кровь и жизни. И они служили империи не хуже тех, кто сидит здесь и считает монеты в казне.

Судьи зашумели, и один из них резко стукнул ладонью по столу, требуя тишины.

— Ты расправлялся с мирным населением, — снова начал прокурор, вернув себе власть над залом. — В Асенях и других местах. Сарацины или нет — это были поселения, и твои действия лишь усугубили ненависть к ромеям.

— Это были враги, — спокойно ответил Лемк. — Они поддерживали сарацин, давали им приют, еду, оружие. Вы называете это расправами, хотя они таковыми не являлись. Я называю это военными действиями.

— Ты грабил достойных людей, — продолжал прокурор. — Даже императорская доля добычи была ничтожно мала! Мы знаем, что ты захватывал значительные суммы. Где они теперь?

— Все средства пошли на содержание отряда. — парировал Лемк. — Без этих средств мы бы не выстояли. А императорская доля выплачена в тех количествах, сколько согласно закону мы должны были отдать золота.

Судьи продолжали слушать, но казалось, что их взгляды становились все более холодными.

— Ты вел переговоры с беем турок у Марицы. — продолжал прокурор — Что ты ему передавал?

— Я вёл переговоры о том, чтобы переправиться к Ипсале.

— А были ли у тебя права вести переговоры с вражескими военачальниками?

Теодор молчал.

— И последнее, — прокурор окинул зал торжествующим взглядом. — Ты убил благородного Антона Конталла, назначенного великим басилевсом дуксом провинции Мезия. Убил верного слугу империи!

— Антон Конталл изменил империи, — бросил Лемк, подняв голову. — Он предал василевса и вел себя как разбойник. Если бы я не остановил его, это стоило бы империи куда большего. Я передал документы через Петра Кавасила.

Все обернулись на стратега, который находился тут же.

— Документы мною были переданы новому хартуларию Роману Кармиаду.

После этого в зале повисла тишина. Судьи переглянулись. Прокурор склонился к одному из них, что-то шепнул, и тот кивнул.

— Да-да, нами получены документы. Но ещё не ясно, не подделка ли это, чтобы очернить уважаемого человека…

Прокурор продолжил:

— Мой вердикт, на основе изученных доказательств: Теодор Лемк за все преступления…

Он обвел зал взглядом.

— Достоин смерти.

Теодор не изменился в лице. Только слегка сжал губы, словно чтобы не сказать лишнего.

Защитник Теодора Лемка, в отличие от прокурора, говорил негромко, но с ясной уверенностью в каждом слове. Его выступление было сдержанным, без риторических излишеств, словно он апеллировал не к судейской скамье, а к высокопоставленным слушателям, в том числе и тем, кто мог находиться за велумом.

— Теодор Лемк, — начал защитник. — ромей. Не чужестранец, не наемник, пришедший с юга или запада ради наживы. Он один из тех, кто верил в идеалы Империи, кто принял присягу, подписав контракт, и с самого начала служил ей верой и правдой.

Он сделал паузу, чтобы дать судьям время осознать сказанное.

— В годы службы он доказал себя не раз. Он спас командира, рискуя собственной жизнью. Он заслуженно получил звание старшего десятника. А когда основные силы были разгромлены, когда многие отступили или сложили оружие, он собрал отряд из тех, кто не желал сдаваться.

Защитник поднял взгляд на собравшихся, его голос звучал чуть громче:

— Этот отряд нападал на врага в его же тылах, ослабляя сарацин и возвращая надежду тем, кто еще верил в победу. Этот отряд, под командованием Лемка, разбил почти целое войско Дамат-паши, силы которого насчитывали свыше пяти тысяч голов.

— Цифры завышены! — выкрикнул прокурор, но защитник не дрогнул.

— Возможно, — признал он спокойно. — Но факт остается фактом… Дамат-паша был отогнан, отряд ромеев добрался до империи. Теодор Лемк нанес серьезный ущерб султанату, ослабил врага. И не только мечом, но и разумом. Он передал ранее сведения о передвижении крупных сил врага, которые позволили Империи подготовиться к их ударам.

Защитник сделал еще одну паузу, обвел зал взглядом, в котором не было ни страха, ни волнения.

— Он сорвал мятеж Антона Конталла, — продолжил он. — Мятеж, который мог обернуться катастрофой. Конталл, чья измена могла стоить нам земель, с трудом возвращенных Империи. Теодор Лемк действовал не из личной выгоды, не ради обогащения, а как верный гражданин, законопослушный ромей.

Его голос слегка дрогнул.

— Да, у Лемка были ошибки, — признал защитник. — Но кто из нас безупречен? Много ли найдется таких, кто сделал больше для Империи, чем он? Если судить его, то за что? За верность? За решительность? За преданность своему императору?

Он выпрямился, сложив руки за спиной.

— Я утверждаю, что Теодор Лемк достоин награды, а не казни. И если вы, господа судьи, осудите его, вы осудите не только человека, но и саму идею Империи, ту идею, за которую он сражался, проливал кровь и жертвовал всем, что у него было.

В зале повисла тишина, тяжелая, как каменные стены, окружавшие присутствующих.

Теодор стоял неподвижно.

Судьи, сидевшие за высоким резным столом, обменивались взглядами, словно последнее слово еще не было решено.

В зале едва слышались перешептывания, глухие, как шорох сухих листьев, когда суд ушел за велум совещаться.

Для Лемка, прощающегося с жизнью, их отсутствие показалось очень коротким.

Вернувшийся старший судья встал, его голос, ровный и суровый, разрезал тишину.

— Теодор Лемк, — начал он, чуть помедлив, — рассмотрев все доводы обвинения и защиты, суд пришел к следующему решению.

Где-то в углу громко заскрипела портупея, кто-то переступил с ноги на ногу. В зале ожидание было почти осязаемым.

— Множество дел совершено тобой, — продолжил судья, — многие из которых вызывают сомнение и недовольство, но и немало тех, что принесли пользу Империи. В совокупности их суд постановляет: ты не достоин награды, но и смертной казни не достоин.

На миг Лемк задержал дыхание. Значит, его жизнь не оборвется здесь, в этом зале, под пристальными взглядами знати и военных.

Но голос судьи продолжил, как будто ему хотелось вдавить слова глубже, тяжелее.

— Контракт с тобой, Лемк, должен быть разорван. С этого момента ты изгнан с военной службы.

Эти слова словно ударили по воздуху. Лемк медленно поднял голову, глядя прямо на старшего судью. Рядом послышался глухой шепот — кто-то из зрителей поспешно перекрестился.

Судья не отвел взгляда, продолжая:

— Как сказано в военном законе, — он поднял пергамент, чтобы прочесть: — «Стратиоты пусть не занимаются ни земледелием, ни торговлей, ни государственной деятельностью, если они изгнаны с военной службы и лишены преимуществ стратиотов».

Каждое слово звучало четко, словно оно падало в пустой колодец.

Лемк стоял, как окаменевший, но внутри его горели два чувства: облегчение и горечь. Его не казнят, но что теперь делать? Как жить?

Судья опустил пергамент и произнес последнее:

— Ты свободен, Теодор Лемк. Но свобода — твоя единственная награда.

Зал на мгновение будто застыл, а затем наполнился глухим шумом голосов. Судья махнул рукой, и дверь за спиной Лемка открылась. Стражи подошли, чтобы вывести его.

Теодор медленно развернулся. Он не хотел встречаться глазами с толпой, где могли быть те, кто поддерживал его, и те, кто презирал.

А впереди была пустота.

На выходе из дворца Теодора встретила толпа. Много людей. И хотя он ожидал лишь стражу и случайных зевак, тут были люди, которых он давно не видел. Сулиот Федос Зарбас, еще более худой, стоял впереди и улыбался. Траян Лазарев, Йованна Маркова, Юц. Но за ними стояли и другие — младшие офицеры, бойцы, лица которых Теодор знал лишь мельком, но которые успели проявить себя в боях. Их было больше, чем он мог предположить: ромеи-солдаты, выбившиеся с самого дна, но уже носящие знаки отличия за службу. были здесь и те, кто шел с ним от румелийцев из Болгарии. Те, кто не подписал контракт.

Федос шагнул вперед, не дожидаясь приветствий.

— Ну что, друг, — начал он с полуулыбкой, — не ждал нас увидеть? Не могли же мы тебя оставить на растерзание бюрократам?

Слова эти, простые и честные, согрели Теодора больше, чем он готов был признать. Он обвел взглядом этих людей. Кто-то держался уверенно, кто-то сдержанно, но все они были здесь, несмотря на недоброжелательство знати, на риск испортить свое положение.

— Что ж, — тихо ответил Теодор, — рад видеть ваши лица. Даже не знал, что они могут быть для меня такими родными.

Толпа за спинами Федоса зашевелилась, кто-то хмыкнул, скрывая улыбку.

— Многие хотели прибыть. Но их задержали, а многих я отговорил. Например, Сидира Мардаита. У него скоро заканчивается срок контракта, и он сказал, что продлевать его не будет.

Но радость эта была не для всех. Стоило им выйти на улицы города, как стало ясно, что со многими у Теодора окончательно ухудшились. И если раньше многие вельможи просто не замечали Теодора, теперь они не стеснялись показать ему, что они постараются испортить ему жизнь.

В первый же день отдыха Теодор с друзьями встретил задиру, комита-примикатора, с презрительным выражением на лице.

— Лемк, — бросил тот, насмешливо перекладывая руку с эфеса на пояс. — И как тебя земля носит после того, что ты натворил?

Не успел Лемк понять, что эти слова относятся к нему, как Федос, сделал шаг вперед, словно это оскорбление бросили ему лично.

— Кто ты такой, чтобы судить? Если хочешь говорить, то говори со мной. Или клинком объясни, раз слов не хватает.

— Я сам…

— Ты полгода сидел в темнице! Вот отъешься, будешь сам таких затыкать. А пока предоставь это мне!

Задира сделал первый выпад — быстрый и стремительный. Федос отклонился, едва повернув плечо, и сабля противника рассекла пустоту.

— Ты слишком шумен!

Его сабля сверкнула, уходя в дугу. Звон металла наполнил воздух. Комит блокировал удар, но едва успел отступить, как Федос нанес следующий. Лезвия сталкивались так, что искры падали на землю.

Федос двигался грациозно, легко, словно танцуя. Его противник делал резкие шаги, пытаясь загнать его в угол, но сулиот шагал кругами, не давая захватить инициативу.

Наконец, с резким поворотом руки Федос полоснул по предплечью комита, взрезая мышцы, отчего сабля выпала из его рук, с глухим звоном упав на камни.

— «Учись владеть не только оружием, но и головой», — сказал сулиот, опуская свое лезвие. Он посмотрел на толпу. — Никто не смеет оскорблять моего друга. Кто еще хочет попробовать?

Тишина была его ответом.

В одной из множества таверн, расположенных на Месе, Теодор наблюдал за кипящей толпой, наполняющей древние улицы города новой жизнью.

— А что, не слышал? — друзья Теодора пересказывали новости с таким азартом, будто зарабатывали на этом. — Перемирие у нас с румелийцами. На десять лет! Сил воевать ни у кого не осталось, да и золота в казне едва на солдатские сапоги хватает.

— А Михая Храброго в Трансильвании убили, — подхватил другой. — Объединить княжества ему так и не удалось. Зато началась очередная каша — междоусобица, в которой дерутся все, кто может держать оружие. Опытные люди там сейчас на вес золота.

— Фессалия — полный бардак, — добавил третий, смахнув крошки со стола. — Дамат-пашу султан хотел казнить за все его провалы. Но тот, вместо того чтобы покорно сложить голову, поднял мятеж.

Отношения с Веной/Прагой и западной империей значительно ухудшились. Была ли частная инициатива Русворма непонятно. Генерала, по каким-то, ведомым лишь знати причинам освободили, и бывший главнокомандующий союзными войсками убыл прочь.

— Есть сведения о моих пропавших друзьях?

Все пасмурнели.

— Только об Илие. Его тогда при отступлении убили. Мы нашли тех, кто это видел.

— Значит не удалось ему собрать деньги на свадьбу…

— Да многих нет. Дипар погиб, как и Моленар, Янчо Златев, Първан, Ганчо Михов, Чолаков, Добрин, Корст, Енчо, Ангел и многие другие. Пропал без вести Кубяк, Арнауд. А скольким руки и ноги отрезали? Многим. Камиль и Чуботя перебежали к исмаилитам, приняли их веру.

Долго тогда вспоминали тех, кто уже не поднимет кубок вина.

— А у тебя самого какие планы?

— Раньше я хотел стать комитом. Теперь же мне этот путь отрезан. Пока поживу в Городе. Всё же не изгнали прочь. Пока деньги есть, но как надолго не хватит не знаю. Зима впереди, буду думать.

В эту зиму 1602–1603 года у него действительно накопились письма с приглашениями. Приглашали его на службу бояре из Валахии и Молдавии.

Дукс Добруджи из сторонников Ховрина, то есть дружественный партии, приглашал бороться с юрюками и прочими кочевниками в низовьях Дуная, которые мешали торговле.

А ещё была галера в Силистрии. Люди говорили, что она ещё цела. А где-то не так уж далеко закопан клад с оружием. Можно устроить набег на бывшую Вифинию или уйти южнее, пройтись м рейдом по землям бывшей имперской провинции — Киликии, а может и на Левант…

Разговор с одним из доверенных лиц Сордонто, который говорил с ленцой, но его голос был ясен, а слова точны, как удары шпага:

— Неаполь зовет вас, капитан (латиняне как-то дружно начали его так называть). Там жизнь проще, чем в Империи, и платят не так скверно. Посмотрите на этих молодцов. — Он кивнул в сторону группу моряков, лениво развалившихся на скамьях. — Эти ребята недавно выгнали банду Винченцо Грима из окрестностей Капуи. Теперь в их карманах звенит золото!

— И все это ради войны с бандитами? — Теодор поднял бровь.

— Бандиты там — не просто оборванцы с кинжалами, — усмехнулся собеседник. — У них хватит ума и наглости ограбить карету архиепископа и скрыться так, будто их унес сам дьявол. Да и для вас, человека, прошедшего многие сражения, это развлечение, а не война. Будете гонять их по холмам и виноградникам, а не сражаться на смерть за каждый фут земли.

Теодор задумался. Предложение выглядело соблазнительно. Остерии и таверны Неаполя сулили отдых, который бы ему пригодился. Если бы не отдыхал предыдущие месяцы в темнице…

— Вино, жратва, — продолжил полубандит, — комедии в Коррале. А климат, скажу вам, настоящий рай для усталого бойца. Только вот, капитан, если вы не согласитесь, придется позвать кого-нибудь другого. И когда этот «кто-то» станет героем, помните, что шанс был у вас.

Предложений хватало.

Средства были — и не только от добычи. Они честно отдали долю императору из золотых монет. Только решено было не унижать достоинство басилевса и его казначеев презренной медью, потертыми от множества рук серебряными монетами, немногими драгоценными камнями. А еще мешочек с золотыми солидами ждал его. ~4000–5000 венецианских дукат у него сейчас набиралось. Точно Лемк еще не знал.

Надо было что-то делать, что-то решать со своей жизнью. Например, можно было начинать искать корону Маврикия.

Правда от Ховра поступило предложение, когда им удалось увидеться. По виду Георгий был всё тем же смелым парнем, каким его Теодор успел запомнить в боевых делах. Он просил помочь его друзьям в Валахии, которые воевали с одним из возможных наследников на трон Империи, а значит противником Георгия.

Так он нанялся в Валахию на небольшой рейд, где один из бояр тратил свои последние деньги. Теодор заработал на этом немного золота, но попутно встретился с польскими гусарами. Их длинные копья и сверкающие доспехи выглядели внушительно. А вот противопоставить им оказалось почти нечего, кроме мушкетных выстрелов из-за укреплений. Правда и «наследник» Империи в одной из стычек погиб, и даже без помощи отряда скопефтов Лемка.

Война у боярина закончилась, как и золото в его кошельке. Наемники разбежались, кто в ближайшие кабаки, кто в поисках следующего нанимателя. Теодор, не теряя времени, собрал вокруг себя небольшой отряд, снарядил галеры и устроил набег на северную Вифинию, постаравшись выкрасть там один из старых имперских архивов, по пути разграбив окрестности.

Пока другие предавались лишь разговорам о будущем, он помогал Империи, пополнял свои сундуки и собирал сведения.

В начале осени 1604 года Теодор сидел, откинувшись на спинку стула, его ноги покоились на парапете террасы. Перед ним блестело море, на коленях лежала старая книга, а кружка с вином медленно нагревалась в руке. Издалека к нему направлялся человек, чей вид сразу выдавал иноземного дворянина. Всё в нём, от богатой перевязи до манеры поправлять перчатки, словно кричало о происхождении.

— Меня зовут Карл, — начал он, усаживаясь напротив без приглашения и наливая себе кружку критского. — Но я слышал, что это имя вам не по душе. Зовите меня Шарль.

— Шарль, значит… — лениво отозвался Теодор. — А полностью?

— Пока вам это ни о чем не скажет.

— Чем обязан?

— Я слышал о ваших приключениях и хотел бы предложить работу.

— У меня её хватает.

— Позвольте, охота на разбойников, налеты, охрана купцов?

— Чем плохо?

— Рискуете за копейки.

Теодор чуть улыбнулся.

— Не верю, что вы пришли предложить что-то без риска.

— Такие времена, капитан.

— Вот видите.

— Но я заплачу.

— И тут платят.

— Не столько.

Теодор откинул голову назад, разглядывая потолок террасы.

— Заплатите, как швейцарцам?

Шарль скривился.

— Вы всё же не швейцарец.

— Но и швейцарцев тут нет.

— Есть другие.

— Так и обращайтесь к ним.

— Обращусь, — Шарль усмехнулся. — Но вам предложу кое-что получше.

На стол легла увесистый пакет с печатью.

— Патент.

Теодор приподнял бровь, но не дотронулся до бумаги.

— Ваша карьера, признание за рубежом. Если в империи делать нечего, там вас встретят.

— Обманете.

— Нет, слово чести!

— А если ваша затея провалится?

— Патент Мантуи или Монферрата в любом случае ваш.

— Вы знаете, что я не намерен браться за работу, которая навредит моему государству?

— Само собой! Вы мне нужны против наших общих врагов!

Теодор, наконец, взял бумагу и мельком взглянул.

— А ещё знаете, что один из моих дальних предков был Бонифаций Монферратский, король Фессалоник?

Теодор усмехнулся.

— Это вы к чему?

— Просто к слову, капитан. — Шарль поднял кружку. — Решайте.

Шарль встал, пригладил плащ и направился к выходу.

— Подумайте, капитан. У вас хорошие перспективы.

Конец второй книги.

Спасибо всем тем, кто комментировал книгу. Каждому, кто поставил лайк. Отдельная благодарность за награды уважаемым людям — Евгению Капбе, Абдумалику, Anton Melnykov, Valkorion (неоднократно!), Водолазу 007, Владиславу, Максимц Сигулину, msdoz, Костя Рацик, Anton Antonov, Сергею Зыкову, Егору Алексееву, Aleksandr Wallach, S. T. C.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Рубеж веков-2