Когда я возвращаюсь в лагерь со школьниками, мне всегда хочется показать им это место. В противном случае этот барак кажется обычным пустым и чистеньким помещением. Думаю, гиды не придают ему большого значения. Они не понимают.

До того момента мы все еще оставались людьми. Но теперь мы – ничтожества.

Карантинный барак представляет собой три яруса деревянных нар высотой около 1,5 метров – коек. Блочная, надзирающая за нами, грубо делит нас на небольшие группы и выстраивает в шеренгу перед каждой нишей. В моей шеренге восемнадцать женщин. Блочная говорит громко, я не понимаю ее языка, но и жестов достаточно: мы будем спать по шесть человек на ярус.

Поскольку на койке невозможно уместиться вшестером на спине, мы укладываемся валетом, тесно прижавшись и сплетясь друг с другом. Нам полагаются два одеяла, и ничто так не греет мне сердце, как вид этих одеял. Но пора спать, и я в отуплении раздеваюсь. Я снимаю кофту и юбку, чтобы свернуть из них подушку, и остаюсь в одной комбинации. Кто-то ложится в одежде, кто-то нет. Мы три дня не мылись: несколько капель воды в душе не в счет. Грязные ноги какой-то девушки тыкаются мне в лицо, глаза, нос, рот. Но я тут же засыпаю. Я не вспоминаю об отце, брате или племяннике: проваливаюсь в сон без сновидений.

Aufstehen! Подъем! Сигнал на перекличку… Блочная включила свет. Мы только легли, а уже пора вставать. 3:30 утра. У нас три минуты, чтобы схватить свои лохмотья, спуститься с койки, одеться и собраться на улице. Я пытаюсь нащупать одежду.

Блочная проходит перед нашей койкой: я еще не готова. Однако я на втором ярусе, в хорошем месте. Поскольку я пришла последней, то сплю с краю, мне не нужно выбираться, как остальным – ждать тех, кто мешкает. Неожиданно меня обжигает боль. Я не вижу, откуда она исходит, лишь слышу – Schlag! Schlag![7] – и чувствую как палка прохаживается по костям. Меня впервые в жизни бьют. И я последний раз раздеваюсь перед сном. Женщины, работающие в лагере, как это ни печально, имеют право нас наказывать. У них есть власть, и они ею пользуются.

Перекличка длится недолго. Каждая блочная считает только депортированных из своего барака. Сколько нас там? 600? 700? По правде сказать, не имею представления. Мы стоим на улице, выстроившись в шеренгу, напоминая привидения. Стоит ноге заступить за линию, как следует удар. Все места в шеренге должны быть заняты. На перекличке должен откликнуться каждый. Даже больные, даже мертвые. Если одной из нас плохо, мы выносим ее из барака и поддерживаем: она не имеет права сидеть или лежать. Мертвых мы оттаскиваем. С первой умершей в бараке мы обращаемся уважительно, мы поражены ее смертью, с нами это впервые. Мы берем ее за ноги и за руки, одна девушка впереди, вторая сзади; зад мертвой немного свисает к земле. Мы пытаемся положить ее как полагается, с достоинством. После этого у нас больше не будет ни времени, ни уважения к смерти: тела свалены в кучу, руки торчат, головы болтаются. Впервые проснувшись в Биркенау, я увидела груды тряпок в углах хижины. Это были умершие той ночью.

Перекличка окончена, счет сошелся. Требуются добровольцы для доставки «кофе». Барак далеко от кухонь, и добровольцев нет. Ударами прута капо сгоняет в группу двенадцать человек. По четыре на бочку. Бочку нужно держать за металлические ручки: две спереди, по одной заключенной на ручку, и две сзади на одну ручку. Те, кто сзади, должны одной рукой держать ручку, а вторую положить на плечо девушки, которая впереди, чтобы не наступать ей на пятки. Когда мы возвращаемся с кухни, начинается раздача. Девушки подают нам кофе в железной миске или консервной банке, которыми пользовались так долго, что края заржавели. Это напоминает мне мое детство – тогда в некоторых домах не было ни алюминиевых, ни серебряных приборов, и пользовались железными: меня забавляло, как они липли к губам… Нас пятеро в шеренге, пятеро на одну чашку. У нас нет ложки, «слишком шикарно для евреев». Те, у кого большой рот или кто умеет глубоко вдыхать, имеют преимущество. Первая пьет, как ей вздумается, вторая тоже. Начиная с третьей, нужно максимально глубоко вдыхать, чтобы вобрать в себя как можно больше жидкости. В это время последняя в очереди начинает бояться, что ей не достанется ни капли.

Те, кто на карантине, не работают, но старшая по блоку может заявиться в любой момент и отправить на работу. Она находит меня на верхнем ярусе койки: я свесила ноги вниз, по той простой причине, что на средней или на нижней койке их невозможно выпрямить. Я слушаю разговор других девушек, но сама в нем не участвую в силу своей застенчивости. Я могу думать только о брате и отце. Блочная сильно бьет меня по коленям и стягивает на пол. Я падаю, царапая спину о край лежанки. Она приказывает следовать за ней мне, еще нескольким девушкам и одной женщине постарше, лет сорока, которая говорит с марсельским акцентом. В бараке лежат инструменты, блочная указывает на что-то вроде большого подноса с маленьким углублением, с двумя ручками по сторонам – trag[8]. Затем она подводит нас к груде камней. Наша задача: сложить камни в trag и перенести в другое место.

Карантин никак не связан с болезнями, это время для знакомства с лагерной жизнью. Никто ничего не объясняет, не дает тебе инструкций: ты просто учишься тут выживать или умираешь.

Я объединяюсь с той самой уроженкой Марселя, ее зовут Эме. Загрузить здесь, выгрузить там. Полное камней корыто невозможно поднять, поэтому я вынимаю один камень, второй. И так далее. Я не вижу, чтобы кто-либо наблюдал за нами, и кладу все меньше и меньше камней, три или четыре… Вот тогда неожиданно появляется девушка-солдат, которая должна была надзирать за нами на расстоянии. Она говорит по-немецки, и я ничего не понимаю, кроме того, что она разгневана. Мы еще не знаем правил: не смотреть в глаза, никогда не отвечать. Эме возражает ей: «Чего ты хочешь от меня? Я тебя не понимаю, необязательно разговаривать с нами так!». Немка замахивается прикладом и бьет Эме в бровь; открывается рана, затем следует целая серия яростных ударов, пока Эме наконец не падает на землю. Но и после этого немка упорствует, нанося ей сильные удары сапогами в живот, в голову, по ногам, в то время как Эме съеживается в комочек. Я стою позади и способна лишь повторять: Nicht Verstehen! Nicht Verstehen!, «мы не понимаем, мы не понимаем…».

Девушка-солдат успокаивается, поднимает Эме и заставляет нас снова класть камни в корыто. Чтобы убедиться, что мы держим темп, она идет рядом с нами всю дорогу, два, три, четыре раза подряд, пока не устает. Проходит несколько часов, лицо Эме перепачкано засохшей кровью, я не чувствую рук. Когда мы возвращаемся в барак, другие узницы забрасывают нас вопросами: «Что случилось? Что вы сделали? Ты упала?». Я в ужасе говорю: «Мы не должны им отвечать, мы не должны смотреть на них, только подчиняться». Блочная здесь, следит за нами взглядом. Она приближается к Эме, достает платок и осторожно вытирает ей лицо. Ей жаль Эме? Эме хватает ее за руку. Она кладет свой багровый, деформированный ударами палец на твердую и сухую ладонь капо, чертит на ней загадочные фигуры и начинает понемногу издавать нечто наподобие утробных звуков, сопровождая их взглядами и знаками. Она читает будущее блочной! Эме нашла избавление от своего несчастья: она импровизировала как хиромант. Этим она спасалась. С утра я только и способна думать, что о побоях. О руке капо, в которой колотушка хуже дубины. О теле Эме, брошенной умирать. Я решаю стать как можно более незаметной, никогда не бунтовать и со всем соглашаться.

Под пристальным взглядом капо во время перерыва мы усаживаемся в ряд. Утром все стараются быть в очереди среди первых. Наоборот, когда разливают суп, лучше занять очередь в конце: есть небольшой шанс, что тебе достанется кусок чего-нибудь со дна бочки. Но капо тоже ждет. Она внимательно следит и может размешать баланду. Та, кто захочет поменять место в очереди, рискует быть избитой остальными депортированными или, что еще хуже, очутиться в самом конце, когда уже не останется никакой еды. Поэтому лучше стоять там, где стоишь. «Суп», как и «кофе», напоминает грязную воду. Шансы найти в ней что-либо существенное ничтожны. Если в наши миски чудом попадает кусочек картошки, капо вылавливает его пальцами и кладет в ведро, которое держит у бочки, – для себя и своих подруг. Как и в случае с кофе, нас пятеро на одну миску. Поэтому у меня в голове лишь одна мысль: разжиться собственной миской.

Никто не смеет садиться. Мы должны поесть на ногах и быстро, чтобы вернуться к работе. То, что нам поручат, определяется инструментом. Мы никогда не знаем заранее, что будем делать и для чего это нужно. Тот, у кого кирка, будет копать, те, у кого тачка, будут собирать в нее землю, те, у кого лопата, будут ровнять почву, и так далее. Весь день я со своей командой рою канавы разной глубины, обтесываю камни, мощу дороги, укладываю рельсы, которые в мае позволят поездам доставлять депортированных прямо в лагерь. Команды меняются, и мне трудно завести друзей. Впрочем, три или четыре года назад, я осознала, что не помню ничего о девушках Биркенау. Ни лиц, ни имен. Ничего.

Нацисты помешаны на чистоте инструментов и обуви. Мы носим лохмотья, но каждый вечер в 18:00 инструменты должны быть расставлены в бараке в безупречном виде. Сначала я очищаю инструмент от земли и грязи, соскребая их пальцами, затем вытираю о свою одежду, пока они хорошенько не отполируются, и, наконец, вытираю руки, опять же об одежду. Нашу одежду никогда не стирают, ее отправляют на дезинфекцию. Как часто? Раз в месяц или два…

Вечером, возвращаясь в барак, мы проходим перед шеренгой офицеров, наши головы повернуты к ним, но глаза опущены. Это опасный момент. Они стоят справа, а слева находится женский оркестр, играющий жизнерадостные мелодии, отмечающие отправление на работу и возвращение с нее. Военные марши дают нам силы держать темп, даже когда мы утомлены, и безупречно сохранять строй. Если одна из нас пошатывается, нарушает строй или ритм, ее бьют. Проход на глазах у всех закончен, мы снова тащимся в барак на вечернюю перекличку: худший момент дня. Пересчитывают всех узников, то есть весь Биркенау, не только наш барак. Капо, блочная, все те, у кого есть должность, какой бы незначительной она ни была, проводят перекличку и сообщают результаты начальнику лагеря. Сколько нас? 10, 15 тысяч? Приходится начинать все сначала, снова и снова. Измученные, мы часами стоим по стойке смирно, застыв и дрожа. Мне бы хотелось сесть, рухнуть, заснуть, но нет: мы должны бодрствовать и держаться прямо. То же самое касается больных и раненых. Иногда одна из нас падает от усталости или лихорадки, тело ее тяжелеет, как ствол дерева, и чуть не сбивает нас с ног. Скорее, поднимайся! Как только капо проходит, я просовываю свои руки в подмышки девушке, что стоит передо мной, чтобы согреться.

Сошелся ли в конце концов счет? Разве они сами не устают? Этого мы никогда не узнаем.

Возьмите хлебный мякиш, разрежьте на пять частей, и вы получите кусок толщиной в несколько сантиметров: порция на человека. Добавьте небольшой брусочек маргарина. Это и есть ужин каждой из нас, каждый вечер. Для некоторых – очень больных, на пороге смерти, – это максимум того, что они способны проглотить. Для остальных – минимум, на грани выживания. Раз в неделю нам полагается добавка: небольшой кусочек колбасы – по моим воспоминаниям она выглядела как кровяная колбаса, нужно уточнить, так ли это, – или столовая ложка свекольного мармелада. Иногда в нем торчал небольшой кусочек свеклы. Таков был рацион, за исключением тех, чья работа позволяла «организовать». Потому что в лагере не говорят «украсть», вместо этого используют слово «организовать».

Организуют самые находчивые. Вечером по возвращению нас обыскивают наугад – выводят из строя и требуют раздеться. Если из одежды что-то выпадает, человека забивают до смерти, и вот тогда нас могут перевести в другую команду. Естественно, они не могут обыскать весь лагерь. Мы действуем на свой страх и риск. На своем «посту» я ничего не могу организовать. Но через сарафанное радио узнаю о черном рынке, он проходит после переклички, непосредственно перед комендантским часом: это короткое время, когда у нас есть возможность хоть немного принадлежать самим себе. Черный рынок расположен между двумя бараками: те, у кого есть что обменять, держат товар, вытянув руку. «А что ты мне дашь взамен?». Цен нет. Если три человека хотят один и тот же товар, продавщица, естественно, уступает его тому, кто предложит больше. У меня есть что обменять – я не прикоснулась к «добавке». Она кое-чего стоит. Я сразу поняла, что, попробуй я колбасу или мармелад, у меня во рту растеклось бы удовольствие. Именно нечто подобное мне и было нужно, понимаете?

За кусочек колбасы мне удается заполучить миску. Девушка, ее обменявшая, сначала претендует и на мой маргарин. Но нет, мне еще понадобится веревка, чтобы привязывать миску: в противном случае ее, в свою очередь, «организуют». Стоит отвлечься на мгновение, как мимо пройдет какая-нибудь девица и все организует. Сколько я видела депортированных, которые, отправляясь на работу, прятали свои нищенские пожитки, свои жалкие вещицы, и не находили их по возвращении. Так первым прибывшим в лагерь пришла в голову мысль проделывать в мисках дырки, через которые можно вдевать веревку, чтобы привязывать посуду к одежде. В тот вечер, к счастью, мне удалось найти и миску, и веревку, у одной и той же девушки: крайне редко один и тот же человек предлагает сразу два предмета. Она подсказала мне трюк: я привязываю миску на уровне груди.

Я не краду и не делюсь: делиться тут – геройство.

Есть и другой способ улучшить обычный рацион: больница. Говорят, там кормят лучше, чем у нас. Ходят слухи, что у врачей имеется картошка. Но в больнице страшно: там каждый день сортировка. Больница – это смерть. Мы все предпочитаем страдать. Мы идем в больницу, когда больше нет сил, когда не держат ноги и очень плохо. При этом, совсем неизвестно, согласится ли блочная, возьмут ли нас врачи. Они отвечают за количество пациентов: если офицер обнаружит, что больных слишком много, если он почувствует свою власть – немедленно последуют санкции. Но если врач – ваш соотечественник, он может поместить вас в блок для выздоравливающих, где больным раздают «специальное» питание, чтобы поднять на ноги. Вот тут-то мы и можем обменять свою «добавку». Поэтому я иду туда и встаю на заднем дворе больницы, рядом с дверью. Я протягиваю свой товар – маргарин, и ожидаю получить вареный картофель, у меня текут слюнки, но эти ублюдки нацисты так его варят, что остаются одни шкурки. Я обмениваю свою добавку на горсть очисток. Несмотря ни на что, в тот день мне улыбнулась удача: желудок полон.

Вечером первого дня я решаю не съедать свою порцию целиком. Оставляю небольшой кусочек хлеба на завтра. Я сплю на нем: кладу под голову свитер, а под него – хлеб. Когда просыпаюсь, хлеба уже нет. Это должно послужить мне уроком. Но не служит.

Странно, старшеклассники, с которыми я езжу в Освенцим и Биркенау с начала 2000-х годов, и даже младшие ребята 9-10 лет, которым я рассказываю свою историю в школах и которые задают мне вопросы, спрашивают о множестве важных вещей, но никогда – о голоде. В то время как лагерь – это постоянный голод. Я даже думаю, что была одержима голодом.

Школьники никогда не спрашивают: «Что вы ели?».

Какие вопросы они задают? «Вы видели Гитлера?». Также они спрашивают о месячных, иногда прямо перед окончанием нашей встречи: «Как Вы обходились?». Я объясняю, что никак. У очень многих менструации просто не было. Происходило ли это из-за питания? Страха? Гигиенических условий? По прибытии в лагерь у некоторых месячные еще были. Я помню одну девушку, у которой в лагере они пришли впервые. Ее привезли из лионской тюрьмы Мон-Люк. Повторю – мы носили не полосатую форму, а поношенную одежду. В то время все платья, все юбки были на подкладке. Ею эта девушка и воспользовалась. Поначалу и остальные использовали подкладку одежды, чтобы подтираться в туалете.

Я рою канаву. Дождь льет, как из ведра. Земля превратилась в месиво. Я вся в грязи. Мы работаем с Симоной[9], у которой, как и у меня, осталось на голове немного волос. Ливень настолько сильный, что даже капо надоело мокнуть. Поскольку поблизости нет ни солдат, ни барака, она разрешает нам укрыться под пустой сторожевой вышкой, и сама тоже идет в укрытие, чуть поодаль. Я помню, что на земле была расстелена стекловата, должно быть, она очень кололась. Мы с Симоной, насквозь промокнув, ложимся, тесно прижавшись друг к другу в попытке согреться. Мгновение мы лежим так, согреваясь теплом друг друга, и засыпаем. Который час? Дождь прекратился. Капо, имеющая репутацию самой злобной из всех, вытаскивает нас из-под вышки и вдруг приходит в восторг от Симоны: «Ты слишком красива, слишком красива, чтобы ходить в этих лохмотьях, я принесу тебе платье. И ты слишком прекрасна, чтобы оставаться здесь, я найду для тебя лагерь, где тебе будет не так тяжело». Симона отвечает, что не может оставить это место: «Со мной мама и сестра». Я жду, что капо осадит ее, скажет, что это не ее забота, что ей все равно, но нет, капо соглашается: «Хорошо, сможешь взять с собой мать и сестру!». Должно быть, у капо есть какие-то связи.

Капо, как и обещала, вернулась с платьем, которое Симона подарила мне. Почему мне? Я часто задавала себе этот вопрос. Почему она не предложила его своей матери или сестре? Может быть, она пожалела меня? Я была свидетельницей всей этой сцены, но капо не обратила на меня никакого внимания. Это означает, что я некрасива в своих юбке и кофте. Я все время проводила одна в своем углу, у меня не было знакомых, я отправила отца с братом на смерть. И Симона подарила мне платье. Без нее я бы, наверное, совсем упала духом…

А упасть духом означало приблизить свой конец.

Вскоре после этого случая Симона отбыла вместе с матерью и сестрой в другое место. Что касается платья, какова была его судьба? Сколько бы я ни копалась в памяти, ничего не могу вспомнить.

Каждый приказ сопровождается избиениями. Нас постоянно избивают, целыми днями, ни за что. Нас охаживают прутами. Нас толкают, мы падаем на землю, снова поднимаемся. Это продолжается постоянно, настолько, что я теряю чувствительность к боли. Я не знаю, есть ли у меня синяки, я больше не обращаю на них внимания. Я не знаю, страдаю я или нет, я больше об этом не думаю. Но я наблюдаю за своими ранами, которые способны инфицироваться и превратиться в абсцесс. У меня много таких открытых ран. В больницу идти бесполезно. Их первый порыв – отправить тебя обратно, второй – убить. Лучше самой позаботиться о себе. Я быстро учусь. Говорят, что в моче содержится аммиак, что он подсушивает открытые раны; я вспоминаю ту девушку в туалете в свой первый день, и, как и она, писаю на руки, чтобы залечить раны, и прежде всего трещины, как могу.

Однажды меня избивают сильнее обычного. Это мой шанс.

Я в Биркенау уже очень, очень давно. По меньшей мере полгода. В 1942 или 1943 году депортированные, которых не отправили в газовые камеры сразу по прибытии, погибали через два-три месяца. В 1944 году правила немного ослабили, однако непрерывные проверки никуда не исчезли. Требуют раздеваться догола: я привыкла, нагота меня больше не смущает. Для тех, кто что-то «организовал», все кончается очень плохо: предмет падает на пол. Человек тут же исчезает, людей забивают. Но проверки также служат для того, чтобы убедиться, что мы не больны, чтобы следить за нашим состоянием. Солдаты боятся заразиться: вшами, чесоткой.

Каждое воскресенье во второй половине дня проводится проверка. Это означает, что мы должны раздеться догола. Наша одежда, пусть и жалкая, все еще кое-как прикрывает нас. Без одежды мы перестаем быть похожими на людей. От меня остались лишь кожа да кости, но это еще ничего по сравнению с остальными девушками, которые совсем превратились в скелеты. Я все еще способна держаться на ногах. Но они? Как держатся они? Выпирающие кости таза… ужас. Им недолго осталось. Таких называют мусульманками. Я не знаю, почему и откуда пошло это слово, изменившее значение с течением времени?

Если они не умрут тут, если не повалятся на землю мешком, то их отсортируют в следующий раз, признают негодными к работе, а значит, бесполезными в глазах нацистов. В лагерь беспрерывно поступают новые люди – так обновляются трудовые резервы. Мы живем в постоянном страхе этих сортировок: не выгляжу ли я больной? Есть ли у меня раны? Не слишком ли я тощая? Из-за малейшего признака болезни ты можешь оказаться в газовой камере.

Как-то в воскресенье у меня по всему телу начинают идти пятна, но они не чешутся: я пытаюсь объяснить это солдатам, которые считают, что у меня чесотка. Заболеть чесоткой в августе означает смерть. И в сентябре тоже. Мне повезло, сейчас ноябрь, и меня не убивают, а переводят в чесоточный блок, где чем-то обмазывают с головы до ног. Здесь никто не говорит по-французски. После двух-трех дней наблюдения меня решают отправить обратно на работы. Я просто отвратительная грязная «еврейская шлюха», говорят они. Но я не хочу возвращаться. Я впервые не подчиняюсь, я прячусь в бараке, наудачу. Я не являюсь на утреннюю перекличку. А когда вы отсутствуете на перекличке, они идут вас искать. И когда они находят вас…

Я закрываю лицо, пытаясь защитить его от ударов.

Я иду на перекличку, прохожу перед этими господами и стою в последнем ряду, стараясь держаться прямо. Нас слишком много для сегодняшних работ. Бывает, последнего в шеренге возвращают в казарму, но не спать, а ждать вечера, когда придут остальные. Нас пятеро таких ожидающих, как вдруг нас созывают: те, кто не на работе, должны собраться к прибытию поездов. Я, как и все остальные, думаю, что созывают на сортировку. Поначалу не осмеливаюсь двинуться с места, но чуть поодаль вижу француженок, что покрепче меня, и прокрадываюсь к ним. Ночью прибывает поезд с венграми: мы садимся на него после того, как группа военнопленных выгружает вещи венгров и отправляет людей в часть лагеря, прозванную Канадой. Этот тот же поезд, на котором я с семьей приехала несколько месяцев назад.

Куда нас везут?

Мне повезло: два месяца спустя, в январе 1945 года, нацисты, спасаясь от наступления союзников, ушли из Освенцима. В ходе марша смерти[10] от Освенцима до города Водзислав-Сленски – 56 км по морозу пешком – погибли десятки тысяч депортированных, измученных, голодных людей. Жизни тех, кто был уже не в состоянии идти, часто прервали пущенной в них на обочине пулей. Те немногие мои товарищи по несчастью, кто смог вынести это «путешествие» через Польшу и Германию при 20–30 градусах мороза, рассказывали, как обнаруживали своих подруг ранним утром замерзшими насмерть; как раненые брели босиком по обледенелым дорогам; как они делали себе обувь из одеял и бросали эти одеяла, когда те слишком тяжелели от набранной влаги. Множество умерших. Что я могу сказать…

Мне 19 с половиной лет. Я все еще способна держаться на ногах. Я всю дорогу проспала, словно провалившись в черную дыру, и ничего не помню. Далеко ли станция от нового лагеря? Мы пешком пересекаем небольшую деревню. Затем приходим к огромному полю, на котором установлены две палатки. Мы предоставлены сами себе, солдат нет. Вдали на поле я вижу забор из колючей проволоки, а позади него – женщин и детей. Я так давно не видела детей. Подхожу ближе; я думаю о Жильбере, о своем племяннике, и завидую им, этим детям: они не вызывают во мне жалости, ведь они живы. А мой брат превратился в дым.

Несколько лет назад я встретила одного из тех детей из лагеря Берген-Бельзен[11], уже пожилого мужчину. Его рассказ до сих пор болезненно отзывается во мне: в то время он ненавидел свою мать. За что? Немцы выдавали им одну буханку хлеба на четыре дня; чтобы у него был шанс выжить, его мать была вынуждена нормировать хлеб, чтобы ребенок не съел все сразу. Так поступали все матери – делили паек на небольшие порции в надежде продержаться как можно дольше. Но малыш голодал. Ему было лет пять-шесть, хлеб всегда был спрятан высоко, и он просил маму: «Дай мне хлеба, он там, наверху». Она отвечала «нет». Он был слишком мал, чтобы дотянуться, поэтому он втайне проклинал мать. Стиснув зубы, он мечтал, как придут солдаты и убьют ее. Потом ему придется жить с этими воспоминаниями.

Сегодня я смотрю на них, на этих детей, совсем по-другому.

Первая ночь – один нескончаемый вой. Палатка огромная, нас тысячи там, лежащих на мерзлой земле, в темноте. Люди наступают на меня, топчут голову, ноги, живот. У меня уже нет сил на это реагировать, кричать, мы все изранены. Когда, наконец, наступает утро, мы никуда не уходим. Ничего не происходит. Один день, два дня… Одна немка, Анне-Лизе, которая нас сортировала, находит нам барак. Мы можем присоединиться к другим француженкам. Есть такая группа девушек, постарше меня: они вместе учились в школе и были арестованы тоже вместе, в том числе две сестры. Я могла часами слушать, как они беседуют, лежа на нарах, расположенных друг над другом; они так сильно напоминали моих сестер, их разговоры в гостиной, когда они приходили домой со спортивных занятий или танцев, со щеками, раскрасневшимися от счастья. Мы обещаем друг другу, что однажды, если вернемся домой, если переживем все это, мы снова встретимся. На Больших бульварах – или, еще лучше, на Елисейских полях! Мы даже назначаем встречу в кафе «Колизей» – каждую первую среду месяца.

В Берген-Бельзен царит своего рода анархия. Мы не работаем, нас практически не кормят – еще хуже, чем в Биркенау. Солдат недостаточно, чтобы уследить за нами. Расторопным удается ускользнуть и найти какую-нибудь еду. Тем, кто ждет своей очереди, не остается ничего. Я не примыкаю к расторопным, я жду своей очереди – но ждать уже нечего. Последние ломтики хлеба уже разобрали остальные. Сейчас Рождество или Новый год? Я слышу, как рассказывают, что какая-то француженка украла бочку сладкого ячменя, чтобы поделиться со всеми нами. Я вижу, как она, торжествуя и хвастаясь, раздает свою добычу. Ее нетрудно узнать: растрепанные волосы, невысокая, смелая. Ее имя Марселин. Она моложе и смелее меня, я не могу отвести от нее взгляда. Она не сильно изменилась с тех пор, как я впервые увидела ее. Мы следовали по одному и тому же маршруту: Марсель, Дранси, Биркенау, Берген-Бельзен… Знаете, я и сегодня люблю ячмень.

Зима уже наступила, холод пробирает до костей. Нас не бьют, больше нет капо, но все мое тело покрыто ранами. Перед отъездом из Биркенау я заболела: мы ничего не ели, но поголовно страдали расстройством желудка! Чтобы не раздражать соседок по нарам своей тошнотой, я вышла на улицу ночью, хоть это было запрещено. Я присела, где смогла, в темноте, как вдруг услышала приближающийся патруль. В страхе и панике я побежала и бросилась в ров, в черную дыру: я не видела, что она была выстлана колючей проволокой. И затаилась там.

В конце февраля мы узнаем, что бригадирам авиационного завода в Рагуне, что под Лейпцигом, требуются рабочие. Рагун – тоже лагерь[12]. И снова Анне-Лизе играет роль посредника. Эти господа задают нам вопросы и, кажется, поражены тем, как мы выглядим. Я утверждаю, что мастерица на все руки: мы все так говорим. И вот мы уже в поезде. Рагун – это рай. Это именно такой лагерь, какими я их наивно представляла себе в самом начале, в Дранси: завод, а рядом с ним – настоящие бараки, разделенные на комнаты. Там стоят не раскладушки или нары, а самые настоящие кровати: штук десять, в ряд. Есть даже по столу со стулом. Роскошество. И большая печь в коридоре, чтобы отапливать барак. В самом конце – ванная, то есть большой таз с проточной водой. Я читала в книгах, в воспоминаниях очевидцев, что там была горячая вода, но я этого не помню. И, конечно же, никакого мыла, только хлорный порошок.

В Рагуне нам выдают платья в полоску – знаменитые платья в полоску! – а также иголки и ножницы, чтобы мы могли подогнать их под себя. Я чувствую себя элегантной. Затем распределяют хлеб. Мы имеем право на одну буханку каждая, представляете: одна буханка на человека! Некоторые набрасываются на хлеб и пожирают его на моих глазах. Я предпочитаю часть сберечь.

Будущее доказывает, что я была права.

Хлеб на самом деле был выдан на четыре дня, – с утра пятницы до вечера понедельника. В понедельник утром девушки, съевшие весь хлеб по прибытии, были не в силах подняться с постели. Желудки у них пусты. В цеху бригадир объясняет, что нам не разрешено обедать в столовой с другими работниками. «Для евреев столовых не предусмотрено», – объясняет он. Нам не привыкать. «Вы будете питаться вечером, в своих бараках».

Однако нам позволено отдохнуть несколько минут в столовой после того, как отобедают другие рабочие. И некоторые из нас пользуются этим, чтобы обшарить мусорки. Девушки находят в них очистки и кости, которые грызут на глазах у рабочих. Рабочие видят, как мы сражаемся за эти объедки. Как они поступают? На следующий день они прячут небольшие кусочки хлеба под станками, на которых мы работаем. Это большой риск, но они все равно прячут.

На протяжении трех месяцев, с февраля по апрель 1945 года, мы вместе с одной венгеркой помогали старику-немцу красить большие металлические пластины и относить их на верстак. Я выживаю благодаря кускам хлеба, припрятанным рабочими.

Однажды утром нас собирают всех вместе, дневную и ночную смены. Мы должны уехать. На перекличке не хватает двух девушек. Мы ищем их повсюду. Напряжение нарастает. Союзники уже рядом. Солдаты злятся. Их время на исходе. Наконец мы находим пропавших: Марселин и еще одну девушку, ее ровесницу. Они нашли в глубине комнаты большой ящик и спрятались в него, предполагая, что никто не станет их там искать. За это им досталось, судя по ярости солдат. Мы наконец готовы к отъезду. Я помню, что у нас в вагоне было довольно свободно.

Поезд постоянно останавливается, пропуская другие составы. Я слышу, как вдалеке открываются двери, как выходят солдаты. Мы заперты в темноте. Без еды и воды. О нас забыли. Сколько времени прошло? День? Два? Три? Затем поезд снова трогается в путь и снова останавливается. Он пропускает партии оружия и составы с солдатами. И это продолжается, кажется, бесконечность. Мы голодны, испытываем жажду. В вагоне негде помыться, негде справить нужду. Нас заели вши. У меня снова отросли волосы, в том числе на теле. Глаза привыкли к темноте.

Я вижу, как вши скачут с черепа на череп. И когда я провожу рукой по волосам, десятки паразитов падают на мое красивое полосатое платье, под которым у меня все чешется и зудит. В конце концов я снимаю его и выворачиваю наизнанку: швы кишат вшами, на этот раз платяными. Знаете, в чем их отличие? Они белые, тогда как волосяные – черные или серые.

Каждый день кто-то умирает. Некоторые девушки, более сентиментальные, чем я, берут на себя труд оттаскивать мертвых в угол и складывать штабелями. Для меня существует лишь одна мертвая. Моя. Она падает мне на плечо, я ставлю ее прямо, она снова падает, я снова ее поднимаю, ох, как это меня раздражает, как она меня раздражает! Но я охраняю ее, свою мертвую, я бережно приглядываю за ней, я твержу себе, что однажды двери откроют и нам дадут что-нибудь поесть, что угодно. И тогда я скажу: «Нет, моя подруга спит, передайте мне ее пайку!» Вот до чего я дошла. Вот в кого я превратилась.

На седьмой день поезд снова тормозит. Тревога. Я слышу, как солдаты спрыгивают на землю, кричат, пробегают мимо нашего вагона, слышу шум открываемой двери, лязг отодвигаемого засова. Какой-то солдат на бегу приоткрывает дверь и мчится в укрытие. Я даже не могу сказать, день на улице или ночь – вероятно, день. На земле – трава. Достаточно протянуть руку…

Неужто я ползу по земле? Я срываю травинку и подношу ее ко рту.

Я жую траву, с распухшим языком, пока не чувствую, что мой желудок набит. Я хочу пить.

Одна девушка слышит журчание – чуть поодаль сливают воду с локомотива. Мы на четвереньках окружаем машину, чтобы выпить несколько капель с земли. Конец тревоги.

Мы возвращаемся в вагон. К своим мертвецам, своим вшам, своей тьме.

Дальше я помню только, как мы приезжаем. Перед постройками – группы людей.

Никто нас не оскорбляет. Никто не бьет.

С нами ласково разговаривают, на нас глядят. У некоторых глаза блестят от слез.

Как давно никто не смотрел на нас так?

Мы в лагере Терезиенштадт[13], в Чехословакии: его недавно освободила русская армия.

Последняя картинка: две женщины помогают мне идти. Здания каменные. Мне помогают подняться по лестнице, один этаж, два этажа. Открывается дверь: кровати. Я уже видела кровати – на фабрике. На кроватях простыни. Пятьдесят лет я верила, что в Терезиенштадте кровати были застланы простынями. Впоследствии узнала, что это был «образцовый» лагерь, декорации, в которых нацисты принимали комиссию Красного Креста, чтобы доказать, что с депортированными обращались достойно[14].

Доктор ощупывает мои руки, ноги. Мне очень больно, я слышу слово «тиф». Затем в глазах гаснет свет. Я погружаюсь в небытие.

Три недели спустя, май 1945 года. Меня выходили. Как, кто? Я никогда не узнаю. В полузабытьи я узнаю, что во второй половине дня из Терезиенштадта во Францию выезжает грузовик с остатком депортированных, это мой последний шанс: я сажусь в него c еще одной француженкой. По дороге мы останавливаемся переночевать в замке. На дворе поздняя ночь, в замке есть раскладушки. Какая-то женщина взламывает шкаф, чтобы найти для нас простыни; она отрывает кусок ткани и отдает мне, чтобы я сделала из него косынку. Пока я была в больнице, из-за вшей мне снова побрили голову: я помню, что не было сил даже возражать… Ранним утром мы снова садимся в грузовик, который везет нас в аэропорт Пльзень под Прагой. Я никогда не летала самолетом. Это санитарный самолет, без кресел. Мой первый в жизни полет проходит на носилках, без сознания.

И вот я в Лионе, в пункте приема, и снова не помню, как оказалась там. Мне задают вопросы, одни и те же, мне приходится на них отвечать, и это длится бесконечно. Люди, которые опрашивают нас, опасаются, что с нами просочились нацисты или коллаборационисты, и пытаются отыскать в наших рассказах малейшие расхождения. Поэтому мы должны отвечать на вопросы, а они тем временем уведомят наши семьи.

Наши семьи? Какие семьи?

Я родилась 4 февраля 1925 года и была младшей из шести дочерей. Мой отец, уже потерявший сына, любой ценой хотел мальчика. Жильбер родился через семь лет после меня. Но ни один мальчик семьи Черкаски не умер своей смертью. Злой рок. Мой отец торговал плащами, владел небольшим ателье. Моя мать, уроженка Румынии, занималась домашним хозяйством. Мама была умной женщиной, но, к сожалению, неграмотной, она не умела ни читать, ни писать. Представьте себе: в то время кино еще показывали с интертитрами. Я очень злилась на маминых приемных родителей за то, что они не выучили ее. Она же их обожала, говорила, что они прекрасно к ней относились. Мы с сестрами твердили маме, что приемные родители использовали ее как служанку, но так и не смогли ее убедить. Мы жили в Париже, в квартире на улице Жан-Пьера Тимбо, где я не была с 12 лет. У меня все еще сохранилась часть мебели, что принадлежала коллаборационистам, которые занимали квартиру во время войны, пока мы были «там».

Субботними вечерами мама водила нас в общественные душевые. В среду вечером или утром в четверг все тщательно мылись в тазу. Наша жизнь не была роскошной, но мы ни в чем и не нуждались. Мы не посещали синагогу, у матери все равно не было достаточного количества денег, чтобы купить там места. А когда родители пересекались с друзьями на улице, случись им в тот момент говорить на идише, мы тыкали их под ребра: «Говорите по-французски, говорите по-французски!». Мы не хотели выделяться, как люди поступают в наши дни, мы хотели ассимилироваться.

Мне было четырнадцать, когда началась война. Сначала из соображений безопасности отец отправил нас в провинцию. Я вернулась в Париж в середине учебного года и бросила школу, чтобы поступить на курсы машинисток на улице Гавр-Комартен, где училась печатать на «Remington». До 1942 года наша жизнь протекала почти нормально. Сестры работали на рынке Катр-Шемен в Обервилье[15]. Мы занимались спортом. Возлюбленный моей старшей сестры даже познакомил нас с другом, который мог помочь нам вступить в «Racing Club»[16]. Только представьте себе! Мы поклялись всеми богами, что не евреи, и стали учиться гандболу, новой модной игре. Мы проводили показательные матчи в средней и старшей школе. Мне стыдно говорить об этом сейчас, но я была счастлива и беззаботна; такой была моя жизнь в подростковом возрасте.

Такой была бы и вся моя жизнь, если бы не война.

С 1942 года все меняется, моим сестрам запрещают работать. Отец вынужден отказаться от ателье. Дети еще могут посещать школы, но в сад им доступ уже закрыт. Антиеврейские законы множат запреты. Но мы все равно останемся в Париже. Собираемся пройти регистрацию[17]. Мой отец – французский гражданин, он родился в Париже, воевал в Первую мировую войну, он считает, что нам нечего бояться. До тех пор пока мы соблюдаем закон. Итак, мы сдаем властям радио, сдаем велосипеды[18], мама обзаводится карточками на еду, мы делаем все как полагается. Носим желтые звезды. Теперь мы лишены права ходить в бассейн и в кино, но в те дни, когда друзья приглашают меня сходить с ними, я никому ничего не говорю, прячу свою звезду и иду.

Однажды вечером кто-то звонит в нашу дверь, представившись работником префектуры. Этот человек видел, как на нас передали донос. Одна из моих сестер, очень патриотичная, часто прячет людей, что приходят переночевать у нас дома и уходят рано утром. Это не осталось незамеченным. Работник префектуры предупреждает нас: вы евреи, вы коммунисты, вам следует покинуть Париж. Мой отец согласно кивает. В Карро-дю-Тампль[19] есть кафе, которое все знают: там можно заказать фальшивые документы с новыми именами. Мы должны заучить наизусть наши новые биографии. Отец не отпускает нас всех вместе, это слишком опасно, если нас, на нашу беду, поймают. Мы бежим небольшими группами. С сестрами Софи и Люсьен я еду через город Ангулем[20]. Привокзальное кафе находится под контролем полиции, у всех проверяют документы, и нас везут в тюрьму, чтобы удостовериться – наши документы не поддельные. По глупости я сохранила карту «Racing Club» на свое настоящее имя. Большая картонная карточка. Я так горжусь ею, что не могла не взять с собой… Сестры шепчут мне: «Просто попросись пописать и брось ее в воду». Я прошу часового опустить меня в туалет, но он идет со мной и оставляет дверь открытой, и мне не удается выбросить карточку. Я возвращаюсь и со стыдом шепчу: «Не сработало, карточка все еще со мной!». Мы стоим в очереди на допрос, наша очередь почти подошла. Мое сердце бьется быстро-быстро. Помню, что рядом с нами стояла еще какая-то женщина с бутылкой самогона в руке. Мы четверо переглядываемся и, не раздумывая долго, рвем карточку и съедаем ее, запивая самогонкой.

Моя семья… Когда я видела их в последний раз, стояла прекрасная погода, было красиво, словно в начале лета. Это случилось 13 марта 1944 года.

В конце концов нам разрешают уехать, и мы направляемся в свободную от оккупации зону, в Авиньон[21]. Для всех вокруг мы – русские православного вероисповедания. Зато здесь снова можно использовать наши настоящие имена. У некоторых моих сестер есть дети, и мой отец говорит: «Вы не можете просить пятилетнего ребенка, чтоб он отзывался на чужое имя». Мы рассказываем всем, что мама больше не смогла выносить парижский климат, что ей нужно солнце… О чем тут говорить! Все очевидно: целая семья прибыла в город в разгар войны. Оглядываясь назад, я думаю, что нам никто не поверил. Во всяком случае, был тот, кто все понял: этот человек и донес на нас. Мои сестры снова принялись работать на рынках: каждое утро они отправляются на автобусе в Оранж, Кавайон, Карпентру, Арль. Они уезжают с багажом, полным товаров: трикотажных изделий, металлических крышек, всего того, что можно продать. Я слишком юна, чтобы ездить по окрестностям, но я торгую в самом Авиньоне. С утра до вечера, с 1943 по 1944 год, я торгую на рынке у древних крепостных стен.

13 марта 1944 года стоит прекрасная погода. На улице такая красота, что мне не хочется идти домой обедать. В полдень мы бросаем жребий, чтобы определить, кто пойдет первым. Возможно, я готова немного похудеть, но остаться на улице, на солнышке. Вернувшись с обеда, сестра говорит мне: «Ты это зря, там жареная телятина». Что ж, я иду домой! От городских стен до нашей квартиры минут семь-восемь пешком. Я прихожу домой и обнаруживаю в гостиной каких-то мужчин, вижу их спины. Перед ними стоит мой отец, младший брат, которому двенадцать, и мой племянник, четырнадцати лет. Даже сзади я узнаю эти кожаные пальто на незнакомцах – это гестапо. Они отводят отца, брата и племянника (которые все еще в школьных рубашках), на кухню, где заставляют раздеться. Все трое прошли обряд обрезания. Я пытаюсь протестовать, но нас всех сажают в машину.

Моя мама на нижнем этаже, она больна, прикована к постели. Видели ли они ее? Может быть, они не хотят утруждать себя перетаскиванием больной? Вернутся ли они за ней? Нас ждет машина, припаркованная перед домом. На улице стоят мужчины, в одном из которых я узнаю полицейского, что часто бродит по рынку, прохаживаясь туда-сюда около нашего прилавка. Я думала, что он влюбился в одну из нас… воображение рисует мне его – высокий и худой блондин… Возможно, я ошибаюсь. Я тут же говорю себе, что они арестуют моих сестер и вернутся за мамой. Ночь на 14 марта мы проводим в Авиньонской тюрьме, в старой камере, где спим вчетвером. Наутро нас будит охранник: «Собирайтесь!» Нам нечего собирать, у нас нет абсолютно ничего, нас арестовали, в чем мы были.

Мы едем в автобусе, набитом одними евреями. Тут я впервые вижу Марселин с отцом и двумя подругами. Рядом со мной сидит юноша, боец Сопротивления, который показывает мне свои руки: у бедняги обожжены ладони и вырваны ногти.

К счастью, я всего лишь еврейка! Я бы не выдержала пыток. Вот о чем я размышляю, рассматривая пейзаж за окном.

В марсельской тюрьме «Бомет» меня разлучают с отцом, братом и племянником. Это тюрьма под открытым небом, я видела такие только в кино. В крошечной камере – четверо девушек: Марселин, ее двое подруг и я. На мне цепочка и перстень с печаткой, на Марселин тоже какие-то украшения, как и на ее подругах. Мы ищем, куда бы спрятать их перед допросом. Я прячу под тюфяк, а Марселин – в сливной бачок унитаза общей комнаты. Прощайте, драгоценности!

Мы пробудем здесь десять или пятнадцать дней. Мужчины имеют право выходить во двор, мы можем их рассмотреть, забравшись в камере на скамейку.

Я снова встречаюсь со своими на вокзале. Они сцеплены наручниками: брат с отцом, а племянник – с папой Марселин. За вокзалом следят жандармы и немецкая армия. Мы не в наручниках, но нам запрещено подходить к мужчинам. Впереди долгая дорога. На Лионском вокзале[22] нас сажают на автобус до Дранси, куда мы прибываем 31 марта.

В Дранси мне, можно сказать, нравится. У меня нет о нем дурных воспоминаний. Каждое утро я дежурю в наряде по чистке картофеля: мы – группа молодых девушек – поем. Нам подпевают надзиратели, дозорные. Все знают эти песни.

Я все еще верю, что нас отправят в трудовой лагерь. Я, как дурочка, верю в это до последнего. И я не одна такая. И ведь среди нас не только «простые овечки». Есть и интеллектуалы, художники, патриоты. Однако никто, никто не может представить себе всей правды. Я сплю в комнате с Марселин, но мы разные по возрасту: ей всего пятнадцать, а мне девятнадцать… Племянник завел друзей. Мой отец тоже, он даже отыскал двоюродную сестру моей матери, которая замужем за католиком. Я узнала о том, что есть «недепортируемые» категории: смешанные пары, а также, как правило, жены и дети военнопленных. Таких людей отправляют в Берген-Бельзен, концентрационный лагерь, а не в лагеря смерти.

Дранси напоминает маленькую деревню. Иногда вечером, перед комендантским часом, устраиваются посиделки. Среди поступивших встречаются артисты, как тот иллюзионист, что показывает нам фокусы и объясняет, как они работают. За день до нашего отъезда мужчины должны посетить парикмахера. Потому что в Дранси есть даже парикмахер! Мы не знаем, куда едем. Ходят слухи, что в Питчипой[23]. Это означает: в никуда, навсегда. Нам говорят захватить какую-нибудь одежду, но у меня ничего нет. Начальник марсельской тюрьмы подсказал написать семьям, чтобы попросить прислать наши вещи. Я очень хорошо помню, о чем просила в своем письме: крем для загара, бигуди, купальники… я думала о том, что скоро лето! Но я поняла, что в любом случае не собираюсь давать им свой адрес. И отложила ручку. Мне было 19 лет, я еще не слишком хорошо соображала.

Вечером 12 апреля 1944 года объявили об отъезде: мы встречаемся в шесть утра во дворе со своим багажом. У нас есть право захватить по одному одеялу. Мой отец, уже крайне худой, планирует спрятать второе в штаны.

Лион, 30 июня 1945 года. У меня больше нет ни семьи, ни сил. Я не знаю, что мне делать и куда податься. Мне предложили поехать в больницу. Я согласилась. Сижу в приемном покое, на небольшом приступочке, и смотрю на людей, что приносят еду, фрукты, одежду, иногда деньги. Ко мне подходит одна женщина, она, несомненно, покажет мне фотографию, спросит, не знала ли я этого человека, будет умолять: скажите, Вы никогда не пересекались с ним? Его лицо Вам ничего не говорит? Но нет, она смотрит мне прямо в глаза и спрашивает:

– Ты не дочь Черкаски?

– Да!

– Твоя мать и сестры в Париже, они живы, живут в вашей старой квартире.

Я не знаю, кто эта женщина, она не назвала своего имени. Сколько раз сестры просили меня описать ее, а я не смогла. Но меня все еще ждет больница…

Вместе с другими депортированными я сажусь на поезд до Парижа. Лионский вокзал, я хочу домой, но не имею права. Мы должны сначала поехать в отель «Лютеция», нас ждут автобусы. Снова допрос, вопросы за вопросами. Я больше не могу, у меня нет сил, я все еще больна. Я телеграфировала сестрам из Лиона, чтобы сообщить, что я жива, и попросить их забрать меня. Их все еще нет, и тогда я заскакиваю в первый же автобус, который идет к моему дому.

Большие ворота, ведущие к дому, еще распахнуты. Во дворе консьержка восклицает: «Ах, Жильбер!». Это имя до сих пор звучит в моей голове. «Твоя мама ждет тебя!». Она принимает меня за младшего брата, ему было бы 13 с половиной лет. Из-за вшей я обрита наголо. Из-за тифа от меня остались кожа да кости. На мне куртка немецкого солдата, прихваченная в лионском госпитале. Пересекаю двор, поднимаюсь по винтовой лестнице: узкие ступеньки, деревянные перила, все как прежде. Первый этаж, звоню в дверь. Открывает мама: она смотрит на меня. Плачет ли она? Я не знаю. Сама я больше не плачу. Перед войной да, со мной такое случалось за прочтением книг графини де Сегюр[24], или в кино. Теперь я больше не плачу, я немного очерствела.

Я плохо помню эту сцену. Мама укладывает меня на диван. Должно быть, я выгляжу жалко: настоящий мешок с костями. Внезапно она суетливо произносит: «Завтра они сообщат мне новости о папе и Жильбере». Но во мне поднимается и кипит гнев, мои силы на исходе, и я говорю, словно выплевывая слова: «Они не могут сообщить тебе новости о папе и Жильбере, их отравили газом по прибытии в лагерь, их тела сожгли». Бедная мама, я даже сегодня сильно раскаиваюсь в своих словах. Она никогда не жаловалась. Их единственный сын. Жизнь больше не вернулась в нее. Мама умерла вместе с ними.

Одна за другой подходят сестры. Они поехали за мной в отель «Лютеция», но мы разминулись. Когда они приходят, я лежу на диване, укрытая одеялом, и мне почти забавно об этом вспоминать: все они уселись у моих ног. Спрашивают ли они меня о чем-то? Нет. О чем они должны спрашивать человека, который прошел через то, через что прошла я? Они не отпускают никаких комментариев, я даже не знаю, обнимут ли они меня и пойму ли я их. Они говорят лишь: «С тех пор, как ты уехала, вышло много новых песен, вот увидишь». И какой песне они меня учат? «Le petit vin blanc»[25]! Вот они запевают первые ноты, a cappella, все вместе. В нашей семье все очень сильно фальшивят.

Песня «Le petit vin blanc» преследовала меня долгое время. Однажды в дверь Ассоциации депортированных, которую я регулярно посещаю уже несколько лет, зашел мужчина. Он сын депортированных и ищет информацию о лагерях. Отец никогда не рассказывал ему о пребывании там, поэтому он хочет знать: как это было? Он сообщает мне, что его отец написал «Le petit vin blanc». Взамен я рассказываю ему свою историю.

Ночью, когда дома все спят, я иду на кухню и ищу мусорку – небольшую сумку, которую мама часто вешает повыше, на ручку серванта, чтобы мыши не могли достать. Я снимаю ее, кладу на пол и сортирую отходы. То, что еще съедобно, я съедаю, проглатывая до последней шкурки. Втайне от остальных.

Первый визит к врачу, я раздеваюсь. Тело мое леденеет. Я сразу вспоминаю Мусульманок – слишком истощенных для работы депортированных, про которых мы знали, что они будут отобраны при следующей сортировке. Я похожа на них: непропорционально большой таз, лодыжки шире бедер, руки настолько тонкие, что кожа на них морщится и обвисает. Стрелка на весах дрожит, потом останавливается на отметке 26 кг. Мне двадцать лет.

Я буду болеть следующие три года, и меня неотступно будут преследовать мысли о еде.

К счастью, мои сестры больше не обращаются со мной как с депортированной. Они работают на рынках в провинции, выменивают товары у фермеров, и мы ни в чем не нуждаемся. У них множество друзей и подруг, которые заходят к нам, радостные и полные жизни. Я никогда не заговариваю о том, что со мной было. Как подробно рассказать о пережитом там, откуда не вернулись твои близкие? Мои отец и младший брат отравлены газом по прибытии в лагерь. Что касается моего племянника, то я считала его тоже погибшим.

Моя двоюродная сестра, депортированная за год до меня, прошла мимо и сказала: «Я встретила Жожо, с ним все хорошо».

Мой племянник попал в лагерь, но так и не вернулся домой. Бедный мальчик, что же с ним случилось? Участвовал ли он в Марше смерти? Возможно, он там и погиб?

В то время я не испытывала необходимости беседовать ни с семьей, ни с друзьями. И когда люди спрашивают меня, какой была жизнь «там», я отвечаю: «Если однажды у меня появится ребенок и все начнется снова, я задушу его собственными руками». Я говорила это серьезно. Но на черно-белых фотографиях я улыбаюсь. В моде были платки-тюрбаны, и я прятала под ними волосы, снова отрастающие под летним солнцем.

Через неделю-другую после моего возвращения сестры организуют небольшую вечеринку, пригласив целую толпу молодежи. В гостиной стоит большой стол, люди громко разговаривают, бузят, смеются. Короче говоря, стоит шум. Звонок в дверь, я иду открывать. Это Симона и ее сестра Милу. Они запомнили мою фамилию. Как они нашли меня? По телефонному справочнику? У нас имеется телефон, что в то время редкость. Его установили коллаборационисты, занимавшие нашу квартиру. Неважно, главное – Симона и Милу здесь, на лестничной площадке, и я рада их видеть. Я кричу им: «Заходите!» Но они слышат шум, смех… и не смеют войти, отступают в тень. Я не умею обращаться с гостями, и они уходят.

Позже я разыщу Симону через Марселин, которая гораздо более близка к ней. В частности, я помню один обед в большой квартире Симоны в районе Одеон, полной красивых вещиц. Симона – судья, и меня поражает один факт: она наняла только что вышедшую из тюрьмы девушку присматривать за своими тремя сыновьями.

А потом, гораздо позже, она преподнесла мне такой сюрприз: явилась на рынок, где я держу прилавок с трикотажем. Она отпустила водителя и одолжила у Марселин небольшую машину, чтобы ее появление не бросалось в глаза. Представьте себе сцену: я вижу ее прямо перед собой (госпожа Министр!). И я не одна такая, все торговцы отходят от витрин, чтобы посмотреть на Симону, которая пьет кофе. Ах, вот был повод для разговоров между торговцами!

Что Симона сказала, когда я заговорила с ней о платье? Она о нем забыла. Она поступила так интуитивно, этот жест не остался у нее в памяти.

В первую среду месяца, на свой 31-й день рождения, я получаю приглашение пойти в кафе «Колизей» на Елисейских полях. Мы все встречаемся там, нарядно одетые: Жаклин, с которой я познакомилась в Дранси, Марселин с приятельницами, девушки из Берген-Бельзена. Изменились ли мы? Не знаю, я не присматривалась. Но вспоминаю один забавный случай. Я со смехом говорю одной из девушек, которую не видела с лагеря: «Да ты прибавила в весе!». Бог знает почему, но она вручает мне свой ремень, чтобы я его примерила. Я вспоминаю, как обматываю его вокруг талии: он на мне не сходится.

В «Колизее» мы беседуем обо всем на свете, кроме депортации. Теперь же все наоборот, мы только и говорим об этом, даже когда мы не хотим. Прошло время, и воспоминания возвращаются. Иногда – самые разные. Марселин рассказывает мне, что блок 27, где мы ночевали, находился рядом с газовыми камерами. Воображение рисует мне, как поезда прибывают, как с них спрыгивают дети, но я еще не знаю, что они умрут там, совсем близко от меня.

Я заметно прибавляю в весе. Вначале сестры настаивают, чтобы я ходила развлекаться вместе с ними, тащат меня на танцы. Я поправилась, но менструации еще не вернулись, на теле шрамы, множество фурункулов. Я забиваюсь в угол. Сижу на скамейке и не знаю, куда деть глаза, руки… Возможно, потому что я не курю? Девочки зажигают сигареты в ожидании предложения потанцевать, я нахожу это соблазнительным и провокационным. Я восхищаюсь ими. Мои сестры прекрасны, молоды, их приглашают на танец, ведь по одному не танцуют. Сестры учат меня выдерживать взгляды молодых людей, но как только юноши подходят, я опускаю взгляд.

На второй год со мной случается несколько эпизодов депрессии. Доктор советует идти работать: «Общайтесь с людьми, это пойдет Вам на пользу». Сестры вернули свое место на рынке Катр-Шемен в Обервилье, поэтому я нахожу для себя там «клиентов». Продаю галантерею: бюстгальтеры, пояса для чулок, чулки и носки. Я кладу товар в тележку, которую вечером убираю в сарай.

Жизнь без больших радостей и без больших слез.

Обычная, однообразная.

Однако приятная, и она мне подходит.

Так проходят годы. Однажды, в 1952 году, один из торговцев говорит мне: «Слушай, я знаю молодого человека, подходящего тебе!». «Оставь его себе, – отвечаю я, – я вполне способна найти молодого человека сама!». И с этого момента он начинает расточать мне комплименты. Через три месяца мы женимся. Это была настоящая любовь с первого взгляда, которая продлилась сорок лет. Альберт не знал моей истории, а я не знала его. Мне было известно только, что он провел в заключении пять лет, бедолага, пять лет своей молодости…

Я беременна, и муж пугается, увидев, как я несу в руках пакеты, и начинает помогать мне в работе, против чего я протестую изо всех сил. Мы счастливы.

Я обрела шанс вернуться к нормальной жизни и стать очень счастливой. В жизни не нужно быть чрезмерно умным. Если вы слишком умны, слишком много размышляете… Я не размышляю слишком много, события в жизни происходят сами по себе, и я над ними не властна.

Школьники часто спрашивают, виню ли я тех, кто на нас донес. Естественно. Моя сестра думает, что это был солдат, живущий в доме через дорогу, а кузина считает, что это была сиделка моей матери. Не знаю… В тот день, 13 марта 1944 года, коллега предупредил моих сестер на авиньонском рынке, он сказал им, что нас арестовали, папу, Жильбера, моего племянника и меня, и что им ни в коем случае нельзя идти домой. Моя мать и двоюродная сестра всю ночь прятались в одной из комнат.

Мне хотелось бы знать, что произошло на самом деле. Я пыталась задавать вопросы близким… Сегодня я лишь удивляюсь, как тот, кто на нас донес, и кто, несомненно, узнал, где мы оказались, смог с этим жить. Но я всегда знала, с того самого дня, как меня освободили, с того момента, как я физически обрела способность размышлять, что не буду возвращаться к этой истории. Не из чувства стыда, а чтобы не раздражать окружающих.

Мое возвращение домой не прошло незамеченным: все хотели увидеться со мной, но никто не спросил, что я чувствую, через что мне пришлось пройти, люди просто приходили посмотреть на депортированную. И каждый хотел посоветовать выдающегося врача. И булочника с булочками.

Я вспоминала, как мама постоянно рассказывала нам, когда мы были маленькими, о Первой мировой, об обстрелах Парижа из «Большой Берты»[26]. Ужасающий шум, разбитые окна… Как нас раздражали ее рассказы!

Я никогда и ни с кем не обсуждала эту тему, даже с мужем. Я никогда не говорила ни своему сыну, ни кому-либо из внуков: «Ешь! Если бы ты побывал там, где побывала я!».

Я начала рассказывать о том, что пережила, благодаря режиссеру Стивену Спилбергу. После выхода «Списка Шиндлера» он создал специальный фонд и отправил в Европу молодых людей для сбора свидетельств депортированных. Полагаю, их список был предоставлен Сержем Кларсфельдом[27]. Однажды у меня дома раздается звонок. Я отвечаю, что мне нечего сказать. На том конце линии так настаивают, что я сдаюсь: «Ладно, приходите, если можете позволить себе терять время!».

Впервые я вынуждена снова вспоминать о том, что со мной было.

А я такой человек – либо все, либо ничего.

Тогда же, в начале 2000-х, я впервые открыла дверь Союза депортированных Освенцима на авеню Пармантье, недалеко от моего дома. Я вдова, больше не работаю. Встречи проходят каждый четверг: на них приятная атмосфера. Союз организует поездки школьников в Освенцим и Биркенау в сопровождении некогда депортированных. Однажды один из них заболевает и мне задают вопрос, не могла бы я заменить его? Первая реакция – отказаться. Я довольно застенчива, не имею образования… Что я могу рассказать этим школьникам? Я не хожу в музеи, редко бываю в кино, еще реже в театре… Я не могу рассказать ничего особенного. Это не для меня.

04:30 утра: встреча в аэропорту Парижа «Шарль-де-Голль». Пункт назначения – Краков. Я не нервничаю, это не в моем характере. Я здесь – ну и хорошо, я рада. На улице темно. Меня представляют учителям, ученикам. Я для них – необычный человек, депортированный. Это придает мне важность: я с этим никогда не сталкивалась, и мне это нравится. Нам примерно час ехать на автобусе из аэропорта Кракова до лагеря Биркенау, я одним ухом слушаю польских гидов, которые рассказывают старшеклассникам о своей стране, ее истории, географии, словно это имеет какое-то отношение к цели путешествия… И вдруг я слышу: «А теперь слово Вам, Жинетт!». Я закрываю глаза. Не знаю, о чем рассказываю и как долго это длится, но мы уже прибыли, а еще один депортированный, обаятельный мужчина, так и не успел рассказать свою историю.

Я не возвращалась в Биркенау 55 лет. Однако я в мельчайших подробностях все помню. Прибыв на место, испытываю шок: «Нет, – восклицаю я, – тут все не так!». Я представляю себе вонь, представляю, как кругом копошатся люди. Все знают, что этого больше нет. Но для меня есть. Я вижу этот лагерь таким. Переживаю при мысли, каким увидят лагерь посетители, пришедшие сюда в одиночку, без гида… как они смогут увидеть дым, крики, тесноту? Десятки тысяч людей, которые работают, бегут, падают? Ничего этого больше нет. Дорожки начисто выметены, кругом гравий, резиновый коврик, чтобы посетители не ступали по грязи. Но грязи в любом случае больше нет. И ни единой живой души, кроме небольших групп школьников. Бараки отремонтированы, заходишь – и все выглядит безупречно, никто даже не подумал положить на нары манекен.

Я не испытываю никаких чувств.

Я говорю себе, что вернулась сюда впервые, поэтому и ищу глазами то, что тут было, все из-за этого… Но так повторяется каждый раз, я приезжаю «туда», и – ничего, это совершенно обычное место, это не то место. Биркенау превратился в декорации. Тот, кто не знает историю лагеря, может не разглядеть здесь ничего.

Возвращаясь сюда, я всегда говорю школьникам: «Начнем с того, что вы закроете глаза, закрывайте!» И я повторяю им: «Под каждой из ваших ног – по мертвецу».

В течение всего визита я думаю только об одном: узнаю ли я это место? Я пытаюсь узнать. Мне кажется, что я узнаю, но потом оказывается, что нет. Я ничего не узнаю, вообще ничего. У меня два номера блоков, которые Марселин назвала перед отъездом, я их уже не помнила. Карантинный блок, номер 9, и похожий на него, где мы работали, 27-й. Девятый ни о чем мне не говорит, но они все устроены одинаково. Двадцать седьмой: я наконец припоминаю все эти эшелоны. Депортированным в Биркенау запрещалось смотреть на прибывающие поезда. Нам приходилось возвращаться в бараки. Но в конце 1944 года эшелоны стали приходить настолько часто – вагоны и вагоны с депортированными из Венгрии – что вместо работы нам приходилось постоянно возвращаться в бараки. Тогда-то мы их и увидели. Я вижу себя перед своим бараком – я наблюдаю за поездами. Я вижу, как дети спрыгивают вниз. Я думаю: через два часа вы превратитесь в дым.

Марселин была права: 27-й блок недалеко от путей. Но я не знала, что он также располагался рядом с газовыми камерами. Место, где он находился, было замаскировано, и нам запрещали к нему приближаться. Мы видели, как оттуда валил дым. Я думаю, воспоминания о запахе в лагере сохранились у всех депортированных: смесь грязи и сожженной плоти (но мы этого не знали).

В Освенциме все не так. Освенцим – музей. Все эти витрины с массой волос, тоннами обуви, очками, одеждой для малышей… Безусловно, все это производит впечатление. Как много школьников выходит из помещения, потому что им становится дурно? Мне не нравится Освенцим, это скопление предметов, в этом есть какой-то вуайеризм. Мне кажется, все это делается, чтобы произвести сильное впечатление, шокировать. При его посещении я никогда ничего не испытывала.

Еще несколько лет назад можно было различить в массе волос, этих искусственных локонов, очень округлых, пока еще нетронутых временем, цвет: светлые, рыжие, темные, и даже седые. Сегодня все они посерели. Кажется – стоит прикоснуться кончиками пальцев к этой массе, и все это гигантское гнездо превратится в пыль. А что же тогда останется? Не знаю. Я не знаю, как поступят в таком случае. В Освенциме есть комната с чемоданами, на которых можно прочесть имена и возраст владельцев. Если чемоданы принадлежали детям, указана дата рождения. Это тяжелое зрелище – пусть я и не заглядывала туда сама, знаю это ощущение, я через это прошла.

Я возвращаюсь в Освенцим, но я ничего или почти ничего не знаю про это место. С нами педагог из очень известного лицея и президент ассоциации, в которую я вхожу, Рафаэль. Я слышу, как он шепчет: «Она здесь впервые», когда мы со школьниками подходим к реконструированному зданию газовой камеры. Я чувствую на себе его добрый, заботливый взгляд. Польский гид берет слово и объясняет нам, как все происходило. Сначала зондеркоманды[28] говорили депортированным, чтобы не пугать: «Положите свои вещи, напишите на них свои номера». После этого людей заставляли пройти в так называемые душевые и закрывали за ними двери. Далее пускали газ. Польский гид завершает свой рассказ так: «Смерть наступала быстро, в течение двадцати пяти минут».

Двадцати пяти минут? Не может этого быть!

Я надеялась, что, сказав отцу и маленькому брату ехать на грузовиках, я по крайней мере сократила их страдания, понимаете? Я говорила себе, что им не пришлось проходить через все эти зверства. Я думала, что все длилось три или четыре минуты. Я не знала, как все это происходило и долгие годы считала: смерть делала свою работу за три-четыре минуты.

Гид сказала: «Смерть наступала быстро, в течение двадцати пяти минут». В тот момент мне было очень тяжело. А еще больнее было узнать, в каком состоянии находили погибших. Спустя годы после той первой поездки, на 70-летие освобождения Освенцима, выживший участник зондеркоманды рассказал нам: тела цеплялись друг за друга, самые сильные взбирались на самых слабых, держась за стены, думая, что если они заберутся повыше, то выживут. А после того как зондеркоманда выносила трупы, нужно было отмыть пол: смыть кровь, экскременты, оторванные куски кожи… И все это время, все двадцать пять минут, вы должны были подсыпать гранулы с газом и наблюдать… Нет, этого не может быть. Я не могу это слушать. Это бесчеловечно.

Школьникам я повторяю: виной всему ненависть, черная ненависть. Нацисты истребили шесть миллионов евреев. Запомните все то, что показалось вам немыслимым. Если вы услышите от родителей, родственников, друзей расистские или антисемитские высказывания, спросите их, зачем они это говорят. Вы вправе обсудить этот вопрос с ними, убедить в обратном, сказать, что они неправы. Отпускают ли они такие замечания?

В начале 2000-х эти поездки считались чем-то вроде выездов на природу: зимой школьники лепили в лагере снежки. Отныне дети более подготовлены, внимательны, сосредоточены. Они понимают, чтó приехали увидеть.

В своем маленьком уголке в Биркенау я знала о происходящем очень мало. Со временем на встречах и из лекций я узнала о существовании команд, о которых не подозревала. В Биркенау были ворота. Я думала, что за воротами лагерь кончается. Но на самом деле он был разделен на зоны, и в каждой зоне было около десяти бараков. По словам Рафаэля, Биркенау занимал площадь в 325 футбольных полей. Говоря о лагерях, обычно упоминают название «Освенцим», но по сравнению со вторым лагерем комплекса – Биркенау – первый был совсем невелик.

Когда я прибыла в Биркенау в эшелоне 71 с папой и Жильбером, поезд остановился в километре от входа в лагерь, к которому вела дорога, пролегавшая через пепельно-серое поле. В наши дни можно посетить эту остановку – распределительную платформу для евреев. Сейчас вдоль железной дороги построены дома. Я не знаю, как можно было разрешить такое – позволить семьям селиться там, куда были свезены на убой тысячи и тысячи детей. Как можно устанавливать в садиках этих домов турники, качели, горки…

Каждый раз, возвращаясь туда к платформе, я думаю о них – об отце, о Жильбере, моем братике, о племяннике. В последний раз я побывала в Биркенау в 2019 году, через восемьдесят лет после объявления войны, подумав: почти ровно семьдесят пять лет назад я наблюдала, как они сходят с поезда. Мне даже не удалось попрощаться с ними.

Надеюсь, вам хотя бы не кажется, что мой рассказ – это одно большое преувеличение?

Тем, какая я есть сегодня, в свои девяносто четыре года, я обязана этим поездкам, чувствам, которые я там испытываю, и школьникам, которые придут нам на смену, когда нас не станет.

Спасибо им.

Аэрофотоснимок концентрационного лагеря Освенцим, на котором видны Освенцим I и Освенцим II (Биркенау). Мемориальный музей Холокоста, США

Охранники СС идут по платформе прибытия в Освенцим-Биркенау. Мемориальный музей Холокоста, США

Ожидание распределения на платформе в Освенцим-Биркенау. Мемориальный музей Холокоста, США

Еврейские женщины и дети ждут отбора на платформе в Освенциме-Биркенау. Мемориальный музей Холокоста, США

Еврейские мужчины ждут отбора на платформе в Освенцим-Биркенау. Мемориальный музей Холокоста, США

Еврейские женщины и дети, отобранные для смерти в Освенциме-Биркенау, идут к газовым камерам. Мемориальный музей Холокоста, США

Еврейские женщины и дети, отобранные для смерти, идут в очереди к газовым камерам. Май 1944 г. Мемориальный музей Холокоста, США

Ряд печей в одном из крематориев Освенцима. Мемориальный музей Холокоста, США

Женщины-заключенные Освенцима разбирают огромную кучу обуви. Мемориальный музей Холокоста, США

Вид на один из складов в Освенциме, переполненный одеждой, конфискованной у заключенных. Мемориальный музей Холокоста, США

Чемоданы узников Освенцима, найденные после освобождения. Мемориальный музей Холокоста, США

Вид на электрифицированный забор в Освенциме. Надпись на табличке: «Осторожно! Высокое напряжение. Опасно для жизни». Мемориальный музей Холокоста, США

Женщины в казармах недавно освобожденного концентрационного лагеря Освенцим. Кадры из фильма «Освенцим». Режиссер Е. Свилова. 1945 г. Мемориальный музей Холокоста, США

Дети, пережившие Освенцим, одетые в куртки заключенных, стоят за забором из колючей проволоки. Кадры из фильма «Освенцим» Режиссер Е. Свилова. 1945 г. Мемориальный музей Холокоста, США

Одетые во взрослые тюремные куртки дети, выжившие в Освенциме, сопровождаются советскими солдатами через узкий проход между двумя заборами из колючей проволоки. Мемориальный музей Холокоста, США

Вид на стену расстрела рядом с блоком 11 в лагере Освенцим I после освобождения. Мемориальный музей Холокоста, США