Сэдл-Вэлли, штат Нью-Джерси, — это Поселок с большой буквы.

По крайней мере люди, вложившие средства в недвижимость и почувствовавшие тревожные признаки депрессии на Манхаттане, обнаружили его именно таким, когда хлынули осваивать лесные угодья в конце 30-х годов.

Белый, выполненный в виде щита указатель на Вэлли-роуд гласит:

«Добро пожаловать» написано мельче, чем все предыдущие слова, и в действительности Сэдл-Вэлли вовсе не приглашает чужаков, которые любят ради смеха понаблюдать за обитателями Поселка. Две полицейские машины патрулируют дороги в воскресный день.

Характерно, что на указателе на Вэлли-роуд не написано

или хотя бы

а просто

Поселок не признает никаких авторитетов: он сам себе хозяин. Изолированный, надежный, умиротворенный. В начале июля в воскресенье действия одной из патрульных машин Сэдл-Вэлли казались несколько необычными. Белый автомобиль с голубыми полосами курсировал по дорогам чуть быстрее, чем всегда, проносился с одного конца Поселка на другой, бродил по жилой части — впереди, позади и по сторонам просторных, со вкусом спланированных участков.

На эту особенную патрульную машину в этот особенный воскресный день обратили внимание несколько обитателей Сэдл-Вэлли.

Так и должно было быть.

Это было частью плана.

Таннер вышел из лифта и пошел по коридору, устланному толстым ковром, по направлению к своему офису. Двадцать пять минут он просматривал ленту с записью Вудворда. Предчувствия не обманули его, газеты сообщали: Чарли Вудворд выставил заместителя секретаря Эштона, как политическую клячу.

В Вашингтоне будет много рассерженных мужей, подумал он.

— Настоящее шоу, не так ли? — спросила секретарша.

— С глаз долой, как сказал бы мой сын. Я не думаю, что мы можем ожидать много приглашений на ужин в Белый дом. Кто-нибудь звонил?

— Со всего города. Главным образом, поздравления: я оставила список фамилий на вашем столе.

— О’кей. Мне они могут понадобиться. Что-нибудь еще?

— Да, сэр. Из Эф-Си-Си звонили дважды. Мужчина назвался Фассетом.

— Как?

— Мистер Лоренс Фассет.

— Мы всегда имели там дело с Кренстоном.

— Я тоже об этом подумала, но он сказал, что дело безотлагательное.

— Может быть, Госдепартамент собирается арестовать нас еще до захода солнца.

— Я сомневаюсь. Они подождут по крайней мере день или два; тогда это будет иметь меньшую политическую окраску.

— Вам бы лучше было послать его. У Эф-Си-Си все очень срочное. — Таннер вошел в кабинет, сел за стол и пробежал глазами послания, улыбнулся: даже он со своим опытом был поражен.

Загудел сигнал интеркома.

— Мистер Фассет на линии, сэр.

— Спасибо, — Таннер нажал соответствующую кнопку. — Мистер Фассет? Извините, меня не было в офисе, когда вы звонили.

— Именно мне нужно принести вам извинения, — произнес мягкий голос на другом конце линии. — Просто у меня сегодня очень плотный и насыщенный распорядок дня, а вы — первый на очереди.

— Какие проблемы?

— Дело довольно рутинное, но настолько срочное, насколько я могу описать. Бумаги, которые вы нам представили в мае по поводу отдела новостей «Стандард», оказались неполными.

— Что? — Джон вспомнил, как что-то подобное ему говорил Кренстон из Эф-Си-Си несколько недель назад. Он также припомнил, что это было не очень важно. — Что пропущено?

— Две ваших подписи на одном документе. На страницах семнадцать и восемнадцать. И анализ намеченных коммунальных услуг на шестимесячный период, начиная с января.

Джон Таннер теперь вспомнил. Это была вина Кренстона. Страницы семнадцать и восемнадцать исчезли из папки, посланной из Вашингтона к Таннеру на подпись, — с этим вопросом должен был разобраться юридический отдел трансляционной сети, — а заполнение бланка намечаемых коммунальных услуг можно было отложить до следующего месяца, ожидая решения трансляционной сети.

— Проверьте, и вы обнаружите, что ваш мистер Кренстон сам пропустил страницы, о которых вы говорите, а заполнение бланка коммунальных услуг было отложено. Кренстон согласился с этим.

В Вашингтоне наступила короткая пауза. Когда Фассет снова заговорил, его голос потерял часть мягкости, которая была прежде.

— При всем уважении к Кренстону, он не имел полномочий принимать такое решение. Теперь у вас правильная информация. — Это было утверждение.

— Да, действительно. Я вышлю вам все недостающее срочной доставкой.

— Я боюсь, что этого недостаточно. Мы будем просить вас прилететь сегодня к нам.

— Сегодня, подождите минуту. Это что, срочный вызов, не так ли?

— Я не устанавливаю правила, я их только выполняю. Уже два месяца телевещательная сеть «Стандард Мьютьюэл» работает с нарушением свода инструкций Эф-Си-Си. Мы не можем позволить себе оставаться далее в таком положении. Не имеет значения, кто несет ответственность, но это факт. Допущены нарушения. Так давайте разберемся с этим сегодня.

— Хорошо. Но я предупреждаю вас, если все происходящее хоть каким-нибудь образом является инициативой, исходящей из Госдепартамента, я подключу к этому делу наших адвокатов.

— Мне не нравятся ваши инсинуации, и я просто не понимаю, о чем вы говорите.

— Думаю, что понимаете. Шоу Вудворда вчера вечером.

Фассет рассмеялся.

— О, я слышал об этом. «Пост» полностью описал эту историю… Но думаю, вы можете успокоить свое воображение. Я пытался связаться с вами дважды в прошлую пятницу.

— Вы пытались?

— Да.

— Подождите минуту.

Таннер нажал кнопку «держать на линии», а затем «местный».

— Норма? Этот Фассет пытался найти меня в пятницу?

Воцарилась короткая пауза, секретарша проверяла список звонков в пятницу.

— Может быть. Было два звонка из Вашингтона, оператор тридцать шесть из округа Колумбия, просили связаться с вами, если вы вернетесь до четырех. Вы были в студии до пяти тридцати.

— Вы спрашивали, кто звонит?

— Конечно. Мне ответили, что могут подождать до понедельника.

— Спасибо. — Таннер вернулся к разговору с Фассетом. — Вы оставляли номер оператора?

— Оператор номер тридцать шесть, Вашингтон.

— Вы не оставили ни фамилию, ни наименование компании…

— Это было в пятницу. Я хотел уйти пораньше. Вы чувствовали бы себя лучше, если бы я оставил вам срочный вызов, на который вы бы не смогли ответить?

— О’кей, о’кей. Нельзя ли отправить это почтой?

— Мне жаль, мистер Таннер. Я имею в виду, что мне действительно очень жаль. Но у меня инструкции. «Стандард Мьютьюэл» — не маленькая местная телекомпания. Досье следовало бы восстановить еще несколько недель назад… Кстати, — Фассет снова рассмеялся, — поскольку вы решили погулять по минному полю, я бы не хотел быть на вашем месте, если кто-то из бюрократической машины Госдепартамента обнаружит, что ваш проклятый отдел новостей работал в нарушение инструкций… Это не угроза, так как мы тоже виноваты.

Джон Таннер улыбнулся. Фассет был прав. Просрочка была допущена. И нет смысла навлекать на себя бюрократические гонения. Он вздохнул.

— Я успею на одночасовой рейс и буду в Эф-Си-Си в три или в три с небольшим. Где ваш офис?

— Я буду у Кренстона. Возьмите бумаги и не забудьте схемы. Они носят только перспективный характер, поэтому мы не заставим вас жестко придерживаться их.

— Хорошо. Увидимся. — Таннер нажал другую кнопку и набрал домашний номер.

— Да, дорогой.

— Я собираюсь слетать в Вашингтон сегодня днем.

— Какие-нибудь проблемы?

— Нет. «Рутинные, но срочные», так мне объяснили. Одно дело с Эф-Си-Си. Я успею на обратный рейс в семь. Я просто хочу, чтобы ты знала, что я задержусь.

— О’кей, милый. Хочешь я встречу тебя?

— Нет, я возьму такси.

— Уверен?

— Мне будет приятно думать, что «Стандард Мьютьюэл» заплатит двадцать долларов.

— Ты того стоишь. Кстати, я читала рецензии на шоу Вудворда. Это настоящий триумф.

— Именно это я напишу поперек пиджака. Триумф Таннера.

— Я хотела бы, чтобы ты это сделал, — сухо ответила Элис.

Даже в шутках это задевало ее. В действительности у них не было финансовых проблем, но Элис Таннер всегда считала, что ее мужа недооценивают. Это был единственный серьезный камень преткновения между ними. Он никак не мог объяснить, что просить больше от такой корпорации, как «Стандард Мьютьюэл», было равносильно взваливанию на плечи еще больших обязательств перед безликим гигантом.

— Увидимся вечером, Эли.

— Пока. Я люблю тебя.

Как будто бы мысленно соглашаясь с недовольством жены, Таннер откомандировал одну из машин отдела новостей доставить его в аэропорт Ла-Гуардиа к часу. Никто не спорил. Действительно, Таннер был победителем сегодня утром.

В течение следующих сорока пяти минут Таннер связал вместе несколько концов, упущенных администрацией. Последним деловым запросом был звонок в юридический отдел «Стандард Мьютьюэл».

— Мистера Харрисона, пожалуйста… Привет, Энди. Джон Таннер. Я спешу, Энди: мне надо успеть на самолет. Я только хочу выяснить кое-что. Есть у нас что-нибудь на контроле для Эф-Си-Си, о чем я не знал бы? Какие-нибудь проблемы? Я знаю о проекте коммунальных услуг, но Кренстон говорил, что мы можем не спешить с этим… Хорошо, я подожду. — Таннер принялся теребить телефонный шнур, находясь все еще под впечатлением разговора с Фассетом. — Да, Энди, я на проводе… страницы семнадцать и восемнадцать. Подписи… Я понял. Хорошо. Спасибо. Нет, у нас никаких проблем. Еще раз спасибо.

Таннер положил трубку и медленно встал со стула. Харрисон подлил масла в огонь и усилил его смутные подозрения. Все оказалось очень запутанным. Досье для Эф-Си-Си было полным за исключением двух страниц в четвертой и пятой копиях документа. Они были просто дубликатами, не представляющими ни для кого никакого особенного значения, просто ксерокопиями. Тем не менее эти страницы исчезли из папки. Харрисон просто прокомментировал это:

— Я помню, Джон. Я послал тебе докладную записку по этому поводу. Похоже на то, что их умышленно удалили из папки. Не могу, правда, представить себе, зачем…

Этого не мог себе представить и Джон Таннер.

К удивлению Таннера, Эф-Си-Си послало машину к самолету.

Офис Кренстона находился на шестом этаже здания Эф-Си-Си: рано или поздно каждого директора службы новостей главных телевизионных сетей вызывали сюда. Кренстон был профессиональным дипломатом, уважаемым как телекомпаниями, так и постоянно меняющейся администрацией. Поэтому Таннер возмутился неизвестным Лоренсом Фассетом, который позволил себе усомниться в полномочиях Кренстона.

Таннер толчком открыл дверь в приемную Кренстона. Она была пуста. Стол секретарши был чист — ни блокнотов, ни карандашей, никаких бумаг. Из двери офиса Кренстона лился свет. Она была открыта, и Джон мог слышать спокойное гудение кондиционера. Шторы на окнах были опущены, вероятно, из-за яркого летнего солнца. На противоположной стене приемной он увидел тень человека, идущего к двери.

— Добрый день, — сказал человек. Он был на несколько дюймов ниже Таннера, но очень широк в плечах. Светлые, коротко подстриженные волосы, широко расставленные глаза. Он был, вероятно, ровесником Таннера, но гораздо более физически развитым. Даже то, как он стоял, указывало на это.

— Мистер Фассет?

— Да.

— Не хотите ли войти? — Фассет пересек приемную, подошел к входной двери и запер ее на ключ. — Было бы лучше, чтобы нам не мешали.

— Почему? — спросил Таннер, уставившись на него.

— Да, да. Я понимаю, что вы имеете в виду. Вы очень наблюдательны. Входите, пожалуйста. — Фассет прошел впереди Таннера в кабинет Кренстона. Шторы на окнах, выходящих на улицу, были полностью опущены. Стол Кренстона был пуст так же, как и стол его секретарши: только две пепельницы и маленький магнитофон фирмы «Уоленсек» с двумя выносными пультами — один перед стулом Кренстона, другой перед стулом для посетителей на противоположной стороне стола.

— Это что, магнитофон? — спросил директор службы новостей, проходя вслед за Фассетом в кабинет.

— Да, Не хотите ли присесть, пожалуйста?

Джон Таннер остался стоять. Он заговорил с едва сдерживаемым гневом.

— Нет, я не буду садиться. Мне не нравится все это. Ваши методы либо очень необычны, либо слишком очевидны. Если вы намереваетесь записывать на ленту то, что я буду говорить, вы прекрасно понимаете, что я не могу себе позволить этого без присутствия адвокатов телекомпании.

Фассет встал.

— Это дело не связано с Эф-Си-Си. Когда я вам все объясню, вы поймете мои… методы.

— Вам бы лучше объясниться побыстрее, потому что я собираюсь уйти. Мне позвонили из Эф-Си-Си, чтобы я доставил сюда намеченный перечень коммунальных услуг для «Стандард Мьютьюэл», он у меня в дипломате, и подписал две копии из нашей папки, которые пропустили в вашей фирме. Вы совершенно ясно дали мне понять, что будете вместе с Кренстоном, когда я приеду. Вместо этого я нахожу пустой офис… Я бы сказал, что вам лучше хорошо объяснить происходящее, или вы познакомитесь с нашими адвокатами в течение ближайшего часа. И если все это является какого-нибудь рода репрессиями против «Стандард Мьютьюэл», я ославлю вас от побережья до побережья.

— Мне очень жаль… Это всегда нелегко.

— И не могло быть.

— Ну, получайте. Кренстон в отпуске. Мы использовали его имя, потому что вы прежде имели дело именно с ним.

— Вы говорите мне, что умышленно солгали?

— Да. Ключ, мистер Таннер, находится во фразе, которую вы только что произнесли… «Мне позвонили из Эф-Си-Си». Я полагаю, это означает, что я должен представить вам свое удостоверение? — Лоренс Фассет потянулся к нагрудному карману, достал маленькую пластиковую коробочку и положил перед Таннером.

Таннер открыл ее. Верхняя карточка идентифицировала Лоренса С. Фассета как сотрудника Центрального Разведывательного Управления. Другая карточка являлась приоритетным разрешением Фассета на вход в комплекс в Мак-Лине в любое время дня и ночи.

— Что все это значит? Почему я здесь? — Таннер вернул Фассету документы.

— В этом-то и заключается причина появления здесь магнитофона. До того, как я объясню, в чем, собственно, дело, я задам вам ряд вопросов. Существует два пульта управления, каждый из которых может остановить магнитофон. Один здесь у меня, другой — у вас. Если в какой-то момент я задам вопрос, который заденет вас, нажмите кнопку «Стоп». С другой стороны — и снова для вашей же пользы, — если я почувствую, что вы в своем ответе затрагиваете частную информацию, которая лично к вам не относится, я выключу магнитофон.

Фассет включил магнитофон со своего пульта, а затем, перегнувшись через стол, выключил его при помощи пульта Таннера.

— Видите. Довольно просто. Я провел сотни подобных интервью. Вы можете не беспокоиться.

— Все это напоминает предварительный допрос без участия адвокатуры или повестки с вызовом в суд. С какой целью? Если вы думаете, что вам удастся запугать меня, то вы просто сошли с ума.

— Цель состоит в полном и безошибочном установлении вашей личности. И вы абсолютно правы. Если бы в наши намерения входило желание запугать вас, то нам пришлось бы реанимировать методы незабвенного Дж. Эдгара Гувера. Но даже он не смог установить контроль над телевидением.

Таннер посмотрел на человека из ЦРУ, спокойно стоявшего за столом Кренстона. У Фассета была цель. ЦРУ не позволило бы себе использовать такую примитивную тактику по отношению к кому бы то ни было в положении Таннера.

— Что вы имеете в виду под «полным и безошибочным установлением личности»? Вы ведь знаете, кто я?

— Это должно навести вас на определенные мысли о значении информации, с которой я собираюсь вас познакомить. Просто экстраординарная мера предосторожности из-за важности данных… Знаете ли вы, что во время Второй мировой войны один актер, капрал британской армии, выдавал себя за фельдмаршала Монтгомери на встречах на самом высоком уровне в Африке, и даже школьные друзья военачальника не заметили подлога.

Директор службы новостей взял пульт и нажал последовательно кнопки «Пуск» и «Стоп». Магнитофон заработал и остановился. Любопытство Таннера, смешанное со страхом, усилилось. Он сел.

— Начинайте. Только помните, я остановлю ленту и уйду в любое время, когда захочу.

— Я понимаю. Это ваше право, вплоть до определенного момента.

— Что вы имеете в виду? Никаких ограничений, пожалуйста.

— Доверьтесь мне. Вы поймете. — Заверения Фассета, казалось, достигли своей цели.

— Начинайте, — сказал Таннер.

Человек из ЦРУ взял папку из манильской пеньки и раскрыл ее. Затем он включил магнитофон.

— Ваше полное имя — Джон Реймонд Таннер?

— Нет. Мое официальное имя — Джон Таннер. Реймонд — баптистское имя, и оно не зарегистрировано в моем сертификате о рождении.

Фассет улыбнулся.

— Очень хорошо.

— Благодарю.

— В настоящий момент вы проживаете по адресу: 22 Орчард-драйв, Сэдл-Вэлли, штат Нью-Джерси?

— Да.

— Вы родились 21 мая 1924 года в Спрингфилде, штат Иллинойс, от брака Лукаса и Маргарет Таннер?

— Да.

— Ваша семья переехала в Сан-Матео, штат Калифорния, когда вам было семь лет?

— Да.

— Почему?

— Фирма, где работал мой отец, перевела его в Северную Калифорнию. Он был управляющим отдела кадров сети магазинов фирмы. Магазины Брайэнт.

— Так было более удобно?

— По-видимому, да.

— Вы получили образование в системе народных школ Сан-Матео?

— Нет, я перешел на второй год высшего училища в Сан-Матео, и меня перевели в частную школу Винстона на последние два года среднего образования.

— По окончании вы были зачислены в Стэнфордский университет?

— Да.

— Являлись ли вы членом каких-либо обществ или клубов?

— Да. Братство «Альфа-Каппа», общество «Трайлон Ньюз», несколько других, название которых я не могу вспомнить… Клуб любителей фотографии, я думаю, но я вышел из его членов. Работал в университетском журнале, но до определенного момента.

— А что произошло?

Таннер посмотрел на человека из ЦРУ.

— Я категорически возражал против ситуации, сложившейся с американцами японского происхождения. Я имею в виду концентрационные лагеря. Я до сих пор придерживаюсь этих позиций. А у журнала были противоположные взгляды.

Фассет снова улыбнулся.

— Вы прервали свое образование.

— Равно как и большинство других. Меня призвали в армию в конце второго курса.

— Где вы проходили военную подготовку?

— Форт-Беннинг. Джорджия. Пехота.

— Третья армия? Четырнадцатая дивизия?

— Да.

— Вы несли службу на европейском театре военных действий?

— Да.

— Вы дослужились до звания первого лейтенанта?

— Да.

— Вы получили звание после подготовки в рамках системы подготовки командных кадров в Форт-Беннинге?

— Нет. Мне присвоили звание в полевых условиях во Франции.

— Я вижу, вы были награждены несколькими знаками отличия.

— Просто по списку отличившихся в подразделении. Не персонально.

— Вы были госпитализированы на три недели в Сент-Лю. Являлось ли это результатом ранения?

На мгновение Таннер смутился.

— Вы ведь видите, что не являлось. В моем послужном списке нет ордена «Пурпурное сердце», — тихо произнес он.

— Вы не объясните?

— Я выпал из «джипа» по дороге в Сент-Лю. Смещение бедра.

Мужчины рассмеялись.

— Вы были демобилизованы в июле 1945 и вернулись в Стенфорд в следующем сентябре?

— Да… Чтобы предупредить ваш следующий вопрос, я сменил профилирующую дисциплину с Англии на журналистику. Я окончил университет в 1947 как бакалавр гуманитарных наук.

Взгляд Лоренса Фассета задержался на досье, которое лежало перед ним.

— В юношеские годы вы женились на некоей Элис Макколл?

Таннер потянулся к пульту и остановил магнитофон.

— Именно сейчас я, видимо, вынужден буду уйти.

— Успокойтесь, мистер Таннер. Просто идентификация. Мы не разделяем теорию, что вина родителей переносится на дочерей. Вполне достаточно просто «да» или «нет».

Таннер снова включил магнитофон.

— Да.

В этот момент Лоренс Фассет потянулся к пульту и остановил запись. Таннер взглянул на человека из ЦРУ.

— Следующие два запланированных вопроса касаются обстоятельств, которые предшествовали вашему браку. Мне кажется, вы не хотели бы поднимать эту тему?

— Вы совершенно правы.

— Поверьте мне, они абсолютно не важны.

— Если бы вы сказали, что отвечать обязательно, я бы ушел прямо сейчас.

Эли достаточно натерпелась. Таннер не позволил бы никому вновь вытащить на свет личную трагедию жены.

Фассет вновь включил магнитофон.

— Двое детей родилось у вас и Элис Мак… Таннер. Мальчику, Реймонду, сейчас тринадцать, а девочке, Джанет — восемь.

— Моему сыну — двенадцать.

— Его день рождения — послезавтра. Возвратимся немного назад. После окончания университета вашей первой работой была «Сакраменто Дейли Ньюз».

— Репортер. Переписчик, посыльный, кинокритик, составитель рекламы в свободное время.

— Вы работали на «Сакраменто» три с половиной года, затем были зачислены в штат «Лос-Анджелес Таймс»?

— Нет. Я работал в «Сакраменто» в течение… двух с половиной лет. Временно работал в «Сан-Франциско Кроникл» около года, прежде чем получил работу в «Таймс».

— В «Лос-Анджелес Таймс» вы добились заметных успехов как репортер, проводящий расследование…

— Мне повезло. Я полагаю, вы имеете в виду мое участие в операции в порту Сан-Диего?

— Да. Мне кажется, вас представили к Пульцеровской премии.

— Я не получил ее.

— И затем вас назначили в редакторский отдел «Таймс».

— Помощником редактора. Ничего особенного.

— Вы оставались в «Таймс» в течение пяти лет…

— Почти шесть, мне кажется.

— До января 1958, когда вы присоединились к «Стандард Мьютьюэл» в Лос-Анджелесе?

— Верно.

— Вы оставались в отделении Лос-Анджелеса вплоть до марта 1963 года, когда вас перевели в Нью-Йорк. С тех пор вы заметно продвинулись по службе.

— Я пришел на восток как телередактор семичасового выпуска новостей. С тех пор я значительно расширил свои познания в канцелярской работе и научился многому, прежде чем достиг своего нынешнего положения.

— Какого именно?

— Директор службы новостей в «Стандард Мьютьюэл».

Лоренс Фассет закрыл папку и выключил магнитофон. Он откинулся на спинку стула и улыбнулся Джону Таннеру.

— Надеюсь, это не было слишком мучительным, не так ли?

— Что вы имеете в виду?

— Нет, нет… ничего особенного, просто стадия идентификации завершилась. Вы дали мне ответы, ошибочные в пределах, допустимых для успешного прохождения теста.

— Что?

— Все это, — Фассет похлопал по папке, — предназначено для аналитического отдела. Парни с высокими лбами передадут эти данные другим ребятам, обычно почему-то бородатым, которые пропустят ваши ответы через компьютеры. Это естественно, что вы не можете ответить на все вопросы абсолютно точно. Если бы вы смогли, то это означало бы, что вы слишком усердно все заучивал и… Например, вы были сотрудником «Сакраменто Дейли Ньюз» в течение трех лет с точностью почти до одного дня. Не два с половиной и не три с половиной года. Ваша семья переехала в Сан-Матео, когда вам было восемь лет и два месяца, а не семь лет.

— Черт побери, я…

— Честно говоря, даже если бы вы ответили на все вопросы точно, мы все равно считали бы, что экзамен сдан. Но приятно осознавать, что вы — нормальный человек. В вашем случае мы были обязаны записать все на ленту… Теперь, я боюсь, настало время для более суровой части.

— Суровой по сравнению с чем?

— Просто суровой… Я должен вновь включить магнитофон.

Он так и сделал, достав затем из папки одиночный лист бумаги.

— Джон Таннер, я должен вас проинформировать, что сведения, которые я намерен вам сообщить, находятся под грифом «совершенно секретно». Никоим образом эта информация не бросает тень ни на вас, ни на вашу семью, и в этом я готов принести присягу. Передача кому-либо этой информации будет рассматриваться как деяние, направленное против правительства Соединенных Штатов. В связи с этим лица, находящиеся на государственной службе и имеющие доступ к подобной информации, могут преследоваться в судебном порядке в соответствии с Актом о национальной безопасности, статья восемнадцать, раздел семь-девять-три при нарушении требований безопасности… Полностью ли вам ясно то, что я только что сказал?

— Да… Хотя я никак не связан с этим и, следовательно, не подсуден.

— Я отдаю себе в этом отчет. В мои намерения входит поэтапно, в три приема ознакомить вас с определенной секретной информацией. В конце первого и второго этапа вы можете попросить прервать беседу, и нам останется рассчитывать только на вашу порядочность и лояльность по отношению к правительству Соединенных Штатов и просить держать в секрете все, что вы здесь услышали. Однако если вы согласитесь продолжить ознакомление с секретной информацией, вы возьмете на себя ту же ответственность, что и государственные служащие, и можете впоследствии подвергаться преследованию в судебном порядке на основании Акта о национальной безопасности при нарушении вышеупомянутых требований безопасности. Это ясно, мистер Таннер?

— Это ясно. Но пусть я буду проклят, если соглашусь на это. У вас не было никакого права зазывать меня сюда под вымышленным предлогом и диктовать условия, которые делают меня подсудным.

— Я не требую от вас согласия. Если, конечно, вы правильно поняли то, что я сказал.

— Если это угроза, то можете идти к черту с вашей информацией.

— Все, что я делаю, — просто оговариваю условия. Разве это угроза? Разве это нечто большее, чем то, что вы делаете ежедневно при заключении контрактов? Вы можете уйти в любой момент, когда вам нравится, до тех пор, пока вы не дадите мне свое согласие на передачу вам информации о реальных именах и фамилиях. Разве это не логично?

Таннер был вынужден признать, что в действительности все было очень логичным. И его подозрительность теперь должна быть удовлетворена.

— Вы сказали, что в чем бы ни заключалось дело, оно не касается моей семьи? Не касается моей жены? …Или меня?

— Я готов дать в этом присягу и записать ее на ленту, — Фассет обратил внимание, что Таннер поставил «или меня» в самом конце фразы. Он защищал свою жену.

— Начинайте.

Фассет поднялся со стула и подошел к шторам, закрывающим окно.

— Кстати, вам вовсе не обязательно сидеть. В комнате расположены высокочувствительные микрофоны. Миниатюрные, конечно.

— Я посижу.

— Как угодно. Несколько лет назад до нас дошли слухи об операции КГБ, которая могла оказать разрушающее воздействие на экономику США, если не развалить ее полностью. Мы попытались добыть более конкретную информацию об этой операции, проследить ее, но не смогли. Все осталось на уровне слухов. Этот секрет охранялся лучше, чем космическая программа русских.

Затем в 1966 офицер разведки из Восточной Германии стал перебежчиком. Он дал нам первые конкретные очертания операции. Он сообщил, что разведка Восточной Германии поддерживает контакты с агентами на Западе, или с разведывательной сетью, известной как Омега. Через минуту я сообщу вам географическое кодовое название, а, может быть, и нет. Это уже информация из второй части. Право выбора будет предоставлено вам. Омега регулярно поставляла информацию в разведслужбу Восточной Германии. Два вооруженных курьера на самолете переправляли какие-то досье в Москву в обстановке строжайшей секретности.

Деятельность Омеги так же стара, как и сам шпионаж, и чрезвычайно эффективна в наши дни больших корпораций и огромных конгломератов, Омега — это книга Страшного суда.

— Что?

— Книга Страшного суда. Список, содержащий сотни, а теперь, возможно, и тысячи фамилий людей, помеченных чумой. В данном случае, не бубонной, а шантажом. Мужчины и женщины из этих списков — люди, занимающие ключевые посты на самом верху гигантских компаний ведущих отраслей промышленности. Власть, которая может созидать, но которую можно заставить и разрушать. Сорок или пятьдесят человек, действуя как оркестр, повинующийся дирижерской палочке, смогут учинить экономический хаос.

— Я не понимаю. Зачем им это? Кто их может заставить?

— Я же сказал вам. Шантаж. Каждый из этих людей уязвим по одной из тысячи причин: секс, сексуальные расстройства или отклонения, нарушения закона, злоупотребления в бизнесе, жульничество с ценами, махинации на бирже, уклонение от налогов. Книга затрагивает очень много людей, чья репутация, бизнес, профессия, даже их семьи могут быть уничтожены в случае отказа от сотрудничества.

— Это довольно поверхностный взгляд на мир бизнеса, и я вовсе не уверен, что он правильный. Не до такой степени, как вы описываете. Не до экономического хаоса.

— Да? Фонд Крауфорда провел глубокие исследования среди руководства промышленностью Соединенных Штатов в период с 1925 по 1945. До сих пор, спустя двадцать пять лет, результаты все еще остаются секретными. Исследования показали, что в течение этого периода тридцать два процента объединенной финансовой мощи в нашей стране было достигнуто сомнительным, если не сказать, преступным способом. Тридцать два процента!

— Я не верю. Если это правда, то она должна быть обнародована.

— Невозможно. Это будет настоящий кошмар. Суды и деньги не являются безупречной комбинацией… Сегодня мы имеем конгломераты. Раскройте газету за любое число. Переверните финансовые страницы и прочитайте о тех, кто манипулирует всем этим. Посмотрите на спрос и предложение. Это исходная информация для Омеги. Список кандидатов. Ни у кого из них не течет водица вместо крови. Рано или поздно им дадут ничем не обеспеченный заем, долг будет расти, и вроде бы все это временно, и девочки быстро подведут их к необходимости брать новый кредит. Омега только немного покопается в прошлом этих людей и найдет немало мерзости. Это не очень трудно сделать, надо быть только точным. Достаточно точным, чтобы запугать.

Таннер отвел взгляд от блондина, говорившего так убедительно. С такой расслабляющей убежденностью.

— Мне не хотелось бы думать, что вы правы.

Неожиданно Фассет вернулся к столу и выключил магнитофон. Бобины остановились.

— А почему бы и нет? Важна не сама раскрываемая информация, это относительно безвредно, а способ и время, когда это осуществляется. Возьмем, например, вас. Предположим, только предположим, что история, относящаяся к событиям примерно двадцатилетней давности, которые происходили в окрестностях Лос-Анджелеса, будет напечатана в газете Сэдл-Вэлли. Ваши дети ходят там в школу, ваша жена счастливо живет, вращаясь в высшем обществе… Как долго после этого вы сможете жить там?

Таннер подскочил на стуле, перегнулся через стол и в упор поглядел на невысокого человека. От ярости у него задрожали руки. Он заговорил низким, еле слышным голосом.

— Это мерзко!

— Это Омега, мистер Таннер. Успокойтесь, я просто прояснил вам детали. — Фассет включил магнитофон и продолжил, в то время как Таннер бессильно опустился на стул. — Омега существует. И мы подходим к концу… первого этапа.

— Что такое?

Лоренс Фассет уселся за стол. Он потушил сигарету, тогда как Таннер потянулся в карман за пачкой.

— Мы сегодня знаем, что для Омеги существует назначенное время. Дата начала хаоса… Я не скажу вам ничего нового, если признаюсь, что мое ведомство часто обменивается с Советами.

— Это я знал и раньше.

— Один наш на двоих, троих русских — обычное соотношение…

— Я знаю и это.

— Двенадцать месяцев назад на границе с Албанией происходил подобный обмен. Сорок пять дней торговли. Я был тогда там, и вот почему я сегодня здесь. Во время переговоров к нашей команде обратилось несколько сотрудников советского Министерства иностранных дел. Я могу вам охарактеризовать их, назвав «умеренными».

— Я понимаю наших умеренных, они находятся в оппозиции. А с кем в оппозиции находятся советские умеренные?

— Все аналогично. Вместо Пентагона — менее четко выраженный военно-промышленный комплекс. А также сторонники жесткого курса в Президиуме. Милитаристы.

— Я понял.

— Нас информировали, что советские милитаристы наметили контрольную дату для завершающей фазы операции «Омега». В этот день план будет претворен в жизнь. С бессчетными сотнями исполнителей войдут в контакт, им пригрозят полным разрушением благополучия, если только они не подчинятся отданным приказам. Результатом будет обширный финансовый кризис. Крах экономики не является больше чем-то фантастическим… Это реальность. И именно здесь заканчивается первая стадия.

Таннер встал со стула, вытягивая из пачки сигарету. Он принялся расхаживать взад и вперед перед столом.

— И с этой информацией мне позволят выйти отсюда?

— Да.

— Вы много обещаете. Богом клянусь, вы слишком много обещаете!.. Запись продолжается. Продолжайте.

— Очень хорошо. Второй этап. Мы знаем, что Омега создана из индивидуумов, подобных тем, на кого она воздействует. Так и должно быть, иначе контакты никогда не могли бы состояться, а уязвимые места никогда не были бы найдены. В сущности мы приблизительно знаем, что ищем: людей, которые могли внедриться в большие компании, работать либо внутри их, либо на них, которые могли связываться с объектами шантажа. Как я уже упомянул, Омега — это кодовое название сети или группы агентов. Но это также и географическое название, явка для передачи информации. Достоверность информации устанавливается, по-видимому, именно там из-за оперативной секретности. Для географическою кодового названия трудно подобрать точный перевод, но наиболее близкими будут «Ущелье… кожи» или «Козлиная шкура».

— «Ущелье кожи»? — Таннер отложил сигарету.

— Да. Мы узнали об этом три года назад. После восемнадцати месяцев упорных поисков мы сконцентрировались на одиннадцати населенных пунктах нашей страны, как на возможных вариантах местонахождения «Ущелья кожи»…

— Одним из них, стало быть, является Сэдл-Вэлли, штат Нью-Джерси?

— Не забегайте вперед.

— Я прав?

— Мы внедрили агентов в эти населенные пункты, — продолжил человек из ЦРУ, игнорируя вопрос Таннера. — Мы провели проверку тысячи граждан, очень дорогое занятие, и чем больше мы искали, тем более очевидным становился тот факт, что поселок Сэдл-Вэлли и был «Ущельем кожи». Это была кропотливая работа. Меченая вода в определенной местности, анализ частиц пыли и грязи, которые смог соскрести с запечатанного досье офицер-перебежчик из Восточной Германии: тысячи различных версий проверялись и перепроверялись… Но главное — это информация о некоторых обитателях Сэдл-Вэлли, извлеченная в ходе расследования.

— Я думаю, вам лучше перейти к этому вопросу.

— Это зависит от вашего решения, так как я только что завершил второй этап информирования.

Таннер промолчал, и тогда Фассет продолжил:

— Вы в состоянии оказать нам неоценимую помощь. В одной из наиболее деликатных операций в нынешних отношениях СССР — США вы можете сделать то, что никто другой сделать просто не в состоянии. Это можно считать обоюдным призывом к вам, поскольку вы, наверное, поняли это из моего рассказа — умеренные с обеих сторон в настоящий момент работают вместе.

— Пожалуйста, объясните это поподробнее.

— Только фанатики могут поддержать такую безумную идею. В советском Президиуме идет силовая борьба. Умеренные должны победить, ради нашего же спасения. Единственный способ осуществить это заключается в необходимости раскрыть каждую часть Омеги и не дать осуществиться намеченному на определенное время плану.

— Но разве я могу сделать хоть что-нибудь?

— Вы знаете Омегу, мистер Таннер. Вы знаете Омегу очень хорошо.

У Таннера перехватило дыхание. На мгновение ему показалось, что остановилось сердце. Он почувствовал, как кровь прилила к голове, подступила тошнота.

— Я полагаю, это — неслыханное заявление.

— Будь я на вашем месте, я тоже так бы считал.

— Я полагаю, что именно здесь и заканчивается второй этап?.. Негодяй. Сукин сын. — Таннер едва не сорвался на крик.

— Называйте меня как вам угодно. Ударьте меня, если хотите. Я не дам сдачи… Я вам уже говорил, что проходил через подобное и ранее.

Таннер выбрался из-за стола и прижал ладони ко лбу. Он стоял спиной к Фассету, затем резко повернулся.

— Предположим, что вы ошибаетесь, — прошептал он. — Предположим, что вы, проклятые идиоты, сделали еще одну ошибку!

— Нет, не сделали… Мы далеки от мысли, что полностью вычислили Омегу. Однако мы сузили круг подозреваемых. Вы находитесь в уникальном положении.

Таннер подошел к окну и попытался раздвинуть шторы.

— Не трогайте! Оставьте их в покое! — Фассет сорвался со стула, схватил Таннера за запястье одной рукой, а другой снова задернул шторы. Таннер посмотрел агенту прямо в глаза.

— Если я сейчас выйду отсюда, я вынужден буду жить с тем, что вы мне только что рассказали? Не зная наверняка, что этот кто-то не в моем доме, что он не тот, с кем я беседую на улице? Жить с мыслью, что некто мог выстрелить в меня из ружья, если бы я сейчас раздвинул шторы?

— Не надо излишне драматизировать ситуацию. Это просто меры предосторожности.

Таннер вернулся к столу, но садиться не стал.

— Будьте вы прокляты, — тихо сказал он. — Вы же знали, что я не смогу уйти…

— Вы принимаете условия?

— Да, принимаю.

— Я вынужден просить вас подписать это письменное заявление под присягой. — Он вынул лист бумаги из папки и передал Таннеру. Это было краткое изложение сути Акта о национальной безопасности и уголовной ответственности при его нарушении. Документ ссылался на Омегу в неопределенных терминах: вещественное доказательство А, определяемое посредством магнитофонной записи. Таннер расписался и остался стоять, глядя на Фассета.

— Теперь я должен задать вам следующие вопросы. — Фассет раскрыл папку и перевернул последнюю страницу. — Знакомы ли вы с людьми, которых я сейчас назову? Ричард Тремани и его жена Вирджиния… Пожалуйста, отвечайте.

— Да, знаком, — тихо произнес оцепенелый Таннер.

— Джозеф Кардоне, урожденный Джузеппе Амброззио Кардионе, и его жена Элизабет?

— Да, знаком.

— Бернард Остерман и его жена Лейла?

— Да.

— Громче пожалуйста, мистер Таннер.

— Я сказал, да.

— Теперь я должен вам сообщить, что одна, две или все три пары, как установлено нами, являются ядром операции «Омега».

— Вы сошли с ума! Вы ненормальные!

— Нет, мы не сошли с ума… Я говорил вам об обмене на границе с Албанией. Тогда нам сообщили, что Омега, «Ущелье кожи» действует из окрестностей Манхаттана — и это подтвердили наши аналитики. Омега состоит из пар — мужчин и женщин, фанатично преданных милитаристским политическим кругам, поддерживающим политику советской экспансии. Этим парам хорошо платили за их работу. Так вот, ваши хорошие знакомые — Тремани, Кардоне и Остерманы имеют кодированные банковские счета в Цюрихе со вкладами, значительно превышающими любой их доход, внесенный в декларацию.

— Вы не понимаете, что говорите!

— Даже допуская случайное совпадение, мы повторно изучили каждую данную пару, и вас, по нашему мнению, использовали как очень удачную и надежную крышу для Омеги. Вы — газетчик и выше всяких подозрений. Мы считаем, что вовсе не обязательно, чтобы в Омегу входили все три пары. Предположительно, одна или две пары использованы как прикрытие, аналогично вам. Но это спорный вопрос. Доказательство — счета в Швейцарии, профессии, необычные обстоятельства вашей дружбы. Все наводит на определенные мысли.

— Тогда почему же вы отвергли меня? — спросил Таннер, находясь в каком-то оцепенении.

— Ваша жизнь, начиная со дня рождения, была изучена под микроскопом профессионалами. Если мы ошиблись в вас, то просто не имеем права заниматься тем делом, которое выполняем.

Изумленный Таннер с трудом опустился на стул.

— Что вы хотите от меня? Что я должен делать?

— Если наша информация верна, Остерманы вылетают на восток в пятницу и останутся с вами и вашей семьей на весь уикэнд. Это верно?

— Да, так было намечено.

— Ничего не меняйте. Пусть все остается в силе.

— Теперь это невозможно…

— Это единственный способ помочь нам. Всем нам.

— Как?

— До появления Остерманов осталось четыре дня. В течение этого времени наши подозреваемые Остерманы, Тремани и Кардоне получат основания для беспокойства. Каждой паре позвонят по телефону, доставят телеграммы из Цюриха, еще каким-то образом попытаются передать простое послание: Джон Таннер не тот, за кою себя выдает, кем старается казаться. Вы — нечто другое. Возможно, двойной агент, или информатор Политбюро, или даже штатный сотрудник моей фирмы. Информация, которую они получат, выбьет их из колеи, выведет из состояния равновесия…

— И превратит мою семью в мишень. Я не позволю сделать это! Они убьют нас!

— Именно это они и не захотят сделать.

— Почему нет?

— Если они, какая-то одна или все три пары, не входят в Омегу, они сделают одну обычную вещь: сообщат о случившемся в полицию или в ФБР. Тогда мы их исключим из списка подозреваемых. Если же одна или две пары сделают такое заявление, а другие или другая — нет, то мы узнаем, кто же является Омегой.

— И… пред положим, вы правы. Что тогда? Какие вы можете дать гарантии?

— Несколько. Все «защищено от дурака». Я сказал уже вам, что «информация» о вас будет фальшивой. Кем бы не являлась Омега, она задействует свои источники и проверит информацию через Кремль. Наши союзники готовы. Они перехватят запрос. Информация, которую Омега получит обратно из Москвы, будет правдой. Правдой, которая и была известна всем вплоть до сегодняшнего дня. Вы — просто Джон Таннер, директор службы новостей, и не вовлечены никоим образом ни в какую конспиративную работу. Это будет новой ловушкой. Москва информирует того, кто сделает запрос относительно вас, что подозрение пало на другие пары. Они могут быть предателями. Мы разделим их. Мы вызовем конфронтацию и застанем врасплох.

— Все слишком гладко и очень просто.

— Если будут предприняты какие-либо попытки покушения на вашу жизнь или жизнь членов вашей семьи, то вся операция «Омега» будет поставлена под угрозу. Они не захотят рисковать. Слишком большая работа проделана. Я сказал вам, они — фанатики. До даты, намеченной для Омеги, осталось меньше месяца.

— Эти гарантии не выглядят особенно надежными.

— Есть и еще кое-что. Как минимум два вооруженных агента будут приставлены к каждому члену вашей семьи. Круглосуточное наблюдение. Они никогда не будут удаляться от вас на расстояние, превышающее пятьдесят ярдов. В любое время.

— Тогда я уже не сомневаюсь, что вы просто сошли с ума. Вы не знаете Сэдл-Вэлли. Чужих, которые рыскают вокруг, сразу заметят и выставят вон. А мы останемся на бобах.

Фассет улыбнулся.

— В данный момент в Сэдл-Вэлли мы имеем тринадцать человек. Тринадцать. Они — самые заурядные обыватели вашего Поселка.

— Боже правый! — тихо произнес Таннер. — Это — «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый», не так ли?

— Время, в которое мы живем, часто требует этого.

— У меня нет выбора, не так ли? У меня вовсе нет выбора. — Он показал на магнитофон и подписку о неразглашении, которая лежала на столе. — Или меня повесят, разве не так?

— Мне кажется, вы снова слишком драматизируете ситуацию.

— Нет, нет. Я ничего не драматизирую… Я должен в точности исполнять то, что вы от меня потребуете, ведь так? Я должен пройти через это… Единственная альтернатива, которая у меня остается — это возможность исчезнуть… и тогда начнется охота. Охотниками будете вы и, если вы правы, эта ваша Омега.

Фассет в свою очередь посмотрел на Таннера, не пытаясь хитрить. Таннер говорил правду, и они оба знали это.

— Только шесть дней. Шесть дней из такой долгой жизни.

Перелет из аэропорта Даллас в Ньюарк был нереальным. Не то, чтобы он устал, Он был запуган. Мысли метались от одного образа к другому, каждая картинка в его воображении вытесняла предыдущую, как бы наплывая издалека. Здесь был и острый, пронзительный взгляд Лоренса Фассета поверх вращающихся катушек магнитофона, и гудение его голоса, задающего эти бесконечные вопросы, который затем становился все громче и громче и, наконец, превращался в пронзительный крик:

— Омега!

И лица Берни и Лейлы Остерман, Дика и Джинни Тремани, Джо и Бетти Кардоне.

Все было абсурдным! Он добрался до Ньюарка, и неожиданно кошмар отступил, и он вспомнил, как вручал Лоренсу Фассету перечень коммунальных услуг и подписывал исчезнувшие из досье Эф-Си-Си страницы.

Только он знал, что Фассету это было не нужно.

Поездка в течение часа от Ньюарка до Сэдл-Вэлли проходила в полной тишине, водитель такси быстро перестал задавать вопросы пассажиру на заднем сиденье, который курил сигарету за сигаретой и даже не ответил ему, как прошел полет.

Таннер уставился на указатель, выхваченный из темноты фарами. Когда он пропал из виду, в памяти всплыло: «Ущелье Кожи».

Абсурд.

Десять минут спустя такси подрулило к его дому. Он вылез из машины и с отсутствующим видом протянул водителю оговоренную сумму.

— Благодарю, мистер Таннер, — сказал таксист, подавшись вперед, чтобы взять деньги через окно.

— Что? Что вы сказали? — закричал Джон Таннер.

— Я сказал «Благодарю, мистер Таннер».

Таннер пригнулся и, ухватившись за ручку, стал дергать дверцу на себя.

— Как вы узнали мое имя? Отвечайте, откуда вы узнали, как меня зовут?

Водитель видел капли пота, которые выступили на лице пассажира, и его безумный взгляд. Чокнутый, подумал он.

Водитель осторожно переместил руку поближе к полу. Там, под ногами, он всегда держал тонкую свинцовую трубу.

— Послушай, Мак, — его пальцы крепко сжали трубу. — Если ты хочешь, чтобы никто не знал, как тебя зовут, убери указатель со своей лужайки.

Таннер отступил на шаг назад и посмотрел через плечо. На лужайке стоял фонарный столб из кованого железа. Защищенный от непогоды фонарь «молния» свисал на цепи с перекладины. Над фонарем высвечивались слова: ТАННЕРЫ, 22 ОРЧАРД-ДРАЙВ.

Он видел этот фонарь и эти слова тысячи раз. Таннеры, 22 Орчард-драйв. Просто сейчас и это казалось лишенным смысла. Как если бы он никогда не видел их прежде.

— Извини, парень. Я немного перенервничал. Я не люблю летать.

Таннер закрыл дверь как раз в тот момент, когда водитель начал поднимать стекло и отрывисто, грубо произнес:

— Тогда вам нужно ездить на поездах, мистер. Или ходить пешком!

Машина уехала. Таннер повернулся и посмотрел на дом. Дверь открылась, выскочила собака, встречая лаем хозяина. Жена стояла в освещенном холле, и он увидел ее улыбку.

Белый французский телефон с приглушенным голливудским звонком звонил по крайней мере уже пять раз. Лейла сонно подумала, что было глупо ставить его у кровати со стороны Берни. Телефон никогда не будил его, только ее.

Она легонько толкнула мужа локтем под ребро.

— Милый! Берни! Телефон.

— Что? — Остерман открыл глаза, полностью еще не проснувшись. — Телефон? А, проклятый телефон. Разве его можно услышать?

Он потянулся в темноту и ощупью нашел телефонную трубку.

— Да?.. Да, это Бернард Остерман… Междугородный?

Он прикрыл трубку рукой и, приподнявшись, повернулся к жене.

— Который час?

Лейла щелкнула ночником и посмотрела на часы.

— Три тридцать. Боже!

— Вероятно, какой-нибудь негодяй из отдела на Гавайях. Там еще даже не полночь. — Берни снова прижал трубку к уху. — Да, оператор. Я подожду… Это откуда-то издалека, душа моя. Если это Гавайи, они многое могут. Они нужны нам… Да, оператор? Вы не могли бы побыстрее.

— Ты говорил, что хотел посмотреть эти острова, приехав туда не как военный, помнишь?

— Извините… Да, оператор, это Бернард Остерман, черт побери! Да? Да? Спасибо, оператор… Алло? Я едва слышу вас. Алло?.. Да, теперь лучше. Кто это?.. Что? Что вы сказали?.. Кто это? Как вас зовут? Я не понимаю вас. Да, я слышу вас, но не понимаю, о чем… Алло?.. Алло! Подождите минуту! Я сказал, подождите минуту! — Остерман быстро приподнялся и свесил ноги с кровати. Он принялся стучать по рычагу белого французского телефона. — Оператор! Оператор! Проклятая линия замолчала!

— Кто это был? Почему ты подскочил? Что они сказали?

— Он… сукин сын мычал, как бык. Он сказал, он сказал, что нам надо остерегаться… Тана Ниро. Вот, что он сказал. Он удостоверился, что я услышал его слова. Тан Ниро. Дьявол, что это значит?

— Что?

— Тан Ниро! Только это он и повторял!

— Но какой смысл?.. Это были Гавайи? Оператор сказал, откуда был звонок?

Остерман уставился на жену в тусклом свете ночника.

— Да. Это я слышал отчетливо. Звонили из-за океана… Это был Лиссабон. Лиссабон, Португалия.

— Мы не знаем никого в Португалии!

— Лиссабон, Лиссабон, Лиссабон… — Остерман несколько раз сам себе спокойно повторил это слово. — Лиссабон. Нейтральный. Лиссабон был нейтральным.

— Что ты имеешь в виду?

— Тан Ниро…

— Тан… Таннер. Может быть Джон Таннер? Джон Таннер!

— Нейтральный!

— Это Джон Таннер, — тихо сказала Лейла.

— Джонни?.. Что он имел в виду? Почему мы должны остерегаться? Зачем звонить в три тридцать утра?

Лейла села и потянулась за сигаретой.

— У Джонни есть враги. Люди из порта в Сан-Диего все еще охотятся за ним.

— Сан-Диего, конечно же! Но Лиссабон?

— «Дейли Верайети» сообщило на прошлой неделе, что мы собираемся в Нью-Йорк, — продолжила Лейла, глубоко затянувшись, — и, вероятно, остановимся у наших бывших соседей Таннеров.

— Ну и?

— Возможно, нас слишком хорошо разрекламировали. — Она посмотрела на мужа.

— Может быть, мне позвонить Джонни? — Остерман потянулся к телефону.

Лейла схватила его за руку.

— Ты в своем уме?

И Остерман снова лег.

Остерман бесцельно слонялся по сцене, пытаясь отогнать от себя мысли о трижды проклятом телефонном звонке. У него появилось чувство, близкое к мании преследования.

Ни он, ни Лейла не смогли снова заснуть. Они пытались просчитать все возможные варианты, и когда это окончательно измучило их, выяснили, что наиболее важным вопросом является «зачем».

Зачем ему позвонили? Что стояло за этим? Не готовил ли Таннер для кого-то другого публичное разоблачение? Если это было так, то и не надо ничего предпринимать. Ничего не надо предпринимать ему, Берни Остерману.

Таннер никогда не рассказывал о специфике своей работы. Только в общих чертах. На него практически невозможно было воздействовать, когда речь заходила о том, что он считал несправедливым, и поскольку двое мужчин часто спорили о законности игры на бирже, они избегали конкретики.

Берни думал о Таннере, как о крестоносце, нога которого никогда не ступала на грешную землю. В его жизненном опыте не было воспоминаний об отце, возвращающемся домой и объявляющем семье, что с завтрашнего дня у него нет работы. Или о матери, которая не ложится спать до полуночи, и каким-то чудом умудряется заштопать изношенную одежду, чтобы ребенок смог утром пойти в школу. Таннер мог позволить себе многое и отлично делал свое дело. Но были некоторые вещи, которых он никогда не понимал. Именно поэтому Берни не обсуждал с ним проблему Цюриха.

— Эй, Берни! Подожди минутку! — Эд Помфрет, толстяк средних лет, ненадежный продюсер, поймал его во время прогулки.

— Привет, Эдди. Как дела?

— Великолепно. Я пытался застать тебя в офисе. Но девочка сказала, что ты вышел.

— Мне там нечего делать.

— Я получил новости, полагаю, ты тоже получил. Это будет хорошо обработано тобой.

— О?.. Нет, я не получал никаких известий. Над чем нам работать?

— Это что? Шутки? — Помфрет занял слегка оборонительную позицию. Как если бы он был осведомлен, что Остерман считал его человеком второго сорта.

— Никаких шуток. Я был занят здесь на этой неделе. О чем ты говоришь? Кто сообщил тебе эти известия?

— Этот новичок из «Континьюти» позвонил мне сегодня утром. Мне вручили половину из частей сериала «Перехватчик». Он сказал, что ты делаешь четыре беглых пробы. Мне понравилась эта идея.

— Какая идея?

— Сюжет. Три человека разрабатывают большое, темное дело в Швейцарии. Прямо с самого начала это захватило меня.

Остерман остановился и посмотрел на Помфрета.

— Кто наболтал тебе это?

— Наболтал что?

— Нет никаких беглых проб. Никаких сюжетов. Никакого дела. А теперь отвечай, что ты мне пытаешься этим сказать?

— Прекрати меня разыгрывать. Стал бы я шутки шутить с такими могущественными титанами, как ты и Лейла. Из «Континьюти» меня просили позвонить тебе и попросить у тебя весь сценарий!

— Кто звонил тебе?

— Как же его зовут?… Этого новичка, которого «Континьюти» перевела из Нью-Йорка.

— Что?

— Он сказал, что его зовут… Таннер. Именно так. Таннер. Джим Таннер, Джон Таннер…

— Джон Таннер там не работает! Ну, кто велел тебе сказать мне это? — он схватил Помфрета за руку. — Отвечай, сукин сын!

— Убери свои руки! Ты спятил!

Остерман понял свою ошибку: Помфрет — не более чем мальчик-посыльный. Он отпустил продюсера.

— Извини, Эдди. Я извиняюсь… У меня слишком забита голова. Прости меня, пожалуйста. Я — свинья.

— Ладно, ладно. Ты просто перетрудился, вот и все. Ты слишком много работаешь, парень.

— Ты сказал, что этот парень — Таннер — позвонил тебе сегодня утром?

— Где-то часа два назад. Честно говоря, я не знаю его.

— Послушай. Это в некотором роде — розыгрыш. Ты понимаешь, что я имею в виду. Я не собираюсь делать сериал, поверь мне… И забудь об этом, о’кей?

— Шутка?

— Даю тебе слово, о’кей?.. Скажу тебе вот что: они беседовали со мной и Лейлой о некотором проекте здесь. Я буду настаивать, чтобы ты был в нем продюсером, ты как?

— О, спасибо!

— Не стоит. Только пусть эта маленькая шутка останется между нами, хорошо?

Остерман не стал дожидаться благодарных ответов Помфрета. Он быстро вышел на улицу и пошел по направлению к машине. Он должен добраться побыстрее домой, к Лейле.

Массивный человек в форме шофера сидел на переднем сиденье его машины! Когда Берни подошел, он вылез из машины и распахнул для Остермана заднюю дверь.

— Мистер Остерман?

— Кто вы? Что вы делаете в…

— У меня для вас послание.

— Но я ничего не хочу слышать! Я хочу знать, что вы делаете в моей машине!

— Будьте очень осторожны с вашим другом, Джоном Таннером. Следите за тем, что вы говорите ему.

— О чем, ради Бога, вы говорите?

Шофер пожал плечами.

— Я только передал вам послание, мистер Остерман. И теперь, если вы пожелаете, я могу отвезти вас домой.

— Конечно нет! Я не знаю вас! Я ничего не понимаю.

Задняя дверь осторожно захлопнулась.

— Как угодно, сэр. Я только хотел оказать вам любезность.

Отдав честь, он повернулся и ушел.

Берни долго стоял неподвижно, глядя ему вслед.

— У нас какие-нибудь проблемы со счетами в Средиземноморье? — спросил Джо Кардоне.

Его партнер, Сэм Беннет, повернулся на стуле, чтобы убедиться, что дверь офиса закрыта. «Средиземноморье» было их кодовым словом для определенных клиентов, известных как выгодные, но опасные инвесторы.

— Нет, я ничего не знаю, — сказал он. — А что? Ты что-нибудь слышал?

— Ничего конкретного… Возможно вовсе ничего.

— Тогда почему ты так рано вернулся, а?

— Нет, действительно нет. — Кардоне понял, что даже Беннету не стоит объяснять все. Сэм не был частью Цюриха. Но поскольку Сэм настаивал, он продолжил. — Ну, частично. Я провел некоторое время на бирже в Монреале.

— Ну и что ты услышал?

— В министерстве юстиции сформировалась новая тенденция: требовать от фондовых бирж сообщений о всех операциях, которые через них проходят. Каждая сделка на сто тысяч и более, предположительно имеющая отношение к мафии, ставится под наблюдение.

— Ничего нового. Где ты, говоришь, был?

— В Монреале. Я был именно там. Мне не нравится, когда я слышу что-нибудь подобное и нахожусь в восьмистах милях от офиса. И мне было дьявольски трудно отказаться от желания поднять телефонную трубку и спросить партнера, не вызывали кого-нибудь из наших текущих клиентов в большое жюри… Я имею в виду, что нельзя более гарантировать тайну телефонных разговоров.

— Боже правый! — засмеялся Беннет. — У тебя просто разыгралось воображение, не так ли?

— Хотелось бы верить.

— Ты прекрасно знаешь, что я связался бы с тобой, если бы произошло что-нибудь подобное. Ты не прервал бы отпуск только из-за этого. Так что еще случилось?

Кардоне сел за стол и постарался не смотреть партнеру в глаза.

— О’кей. Мне не хочется лгать. Кое-что еще привело меня сюда… Полагаю, что это никак нас не коснется. Ни тебя, ни компании. Если я обнаружу, что это не так, я приду к тебе, хорошо?

Беннет встал со стула и принял увиливания партнера. За все годы совместной работы он понял, что нет смысла задавать лишние вопросы Джо Кардоне. За исключением делового общения с партнером, Кардоне был замкнутым человеком. Он вложил большой капитал в фирму и никогда не просил больше, чем просто долю в бизнесе. Для Беннета это было вполне достаточно.

Сэм подошел к двери и тактично рассмеялся.

— Когда же ты перестанешь бегать от призрака южной окраины Филадельфии?

Кардоне улыбнулся в ответ.

— Когда в клубе банкиров мне перестанут предлагать горячие спагетти.

Беннет закрыл за собой дверь, и Джо вернулся к накопившейся за десять дней почте.

Там не было ничего. Ничего, что имело бы отношение к проблеме Средиземноморья. Ни намека на конфликт с мафией. Тем не менее, что-то произошло за эти десять дней: что-то, что связано с Таннером.

Он поднял телефонную трубку и нажал кнопку, вызывая секретаршу.

— Это все? Не было никаких других посланий?

— Нет, ждут вашего возвращения. Я говорила всем, что вас не будет до конца недели. Некоторые отвечали, что позвонят тогда, другие будут звонить в понедельник.

— Пусть так и будет. Для всех, кто будет звонить, я возвращаюсь в понедельник.

Он положил трубку и открыл второй ящик рабочего стола, в котором держал картотеку. Клиенты Средиземноморья.

Положив небольшой металлический ящик перед собой, он принялся перелистывать карточки. Возможно, какая-либо фамилия напомнит ему забытый факт, который может иметь значение.

Его личный телефон зазвонил. Только Бетти знала этот номер, больше никто.

Джо любил жену, но у нее были, безусловно, гениальные способности беспокоить его по самым тривиальным делам именно тогда, когда он желал, чтобы ему не мешали.

— Да, дорогая?

Молчание.

— В чем дело, моя радость. Мне некогда.

Его жена не отвечала.

Неожиданно Кардоне испугался. Никто, креме Бетти, не знал этот номер.

— Бетти? Ответь мне!

Голос в трубке был спокойным, глубоким и отчетливым.

— Джон Таннер летал вчера в Вашингтон. Мистер Да Винчи очень обеспокоен. Возможно, ваши друзья из Калифорнии предали вас. Они вошли в контакт с Таннером.

Джо Кардоне услышал щелчок, и абонент отключился.

Иисус. О, Иисус! О, Боже! Это были Остерманы. Они предали!

Но зачем? Это не имело смысла! Какая возможная связь могла быть между Цюрихом и довольно далекой мафией. Столько спокойных, беззаботных лет они прожили врозь. А они ли это были? Или кто-то использует другого?

Кардоне попытался успокоиться, но это было невозможно. Он вдруг увидел, что смял ящик.

Что ему делать? С кем ему поговорить?

С самим Таннером? О, Боже, конечно нет!

С Остерманами? Берни Остерманом? Боже, нет! Не сейчас.

С Тремани. С Диком Тремани.

Слишком потрясенный, чтобы спокойно сидеть в кресле пассажира экспресса из Сэдл-Вэлли, Тремани решил ехать в Нью-Йорк на машине.

Прибавив скорость на шоссе номер 5 по пути к мосту Джорджа Вашингтона, он заметил светло-голубой «кадиллак» в зеркале заднего обзора. Когда он перестраивался в левый ряд, обгоняя идущие впереди машины, «кадиллак» проделывал то же самое. Когда он возвращался в правый ряд, втискиваясь в поток, который двигался более медленно, «кадиллак» повторял его маневр — всегда оставляя между собой и Тремани несколько машин.

На мосту он приблизился к парапету и увидел, что «кадиллак», двигаясь по более скоростному ряду, едет теперь параллельно машине Тремани. Он попытался разглядеть, кто водитель.

Это была женщина. Она отвернулась. Все, что он мог видеть — ее затылок. Тем не менее она выглядела смутно знакомой.

«Кадиллак» прибавил скорость, прежде чем он смог разглядеть ее подробнее. Движение блокировало его и лишило возможности следовать за ней, но так и было задумано, водитель не хотел, чтобы его узнали.

Почему? Кто она такая?

Была ли эта женщина Блэкстоуном?

В офисе он обнаружил, что довести что-нибудь серьезное до конца просто невозможно. Он отменил несколько намеченных встреч и принялся снова и снова изучать последние дела по слиянию корпораций, которые он успешно провел через суд. Одно досье особенно заинтересовало его: «Камерон Вуленс». Три фабрики в маленьком городке, штат Массачусетс, принадлежали в течение нескольких поколений семье Камерон. Захвачены изнутри через старшего сына. Шантаж вынудил его продать свою долю акций нью-йоркскому тресту, производящему одежду, который провозгласил, что хочет получить торговый знак Камерон.

Они получили ярлык и закрыли фабрики, городок обанкротился. Тремани представлял это дело в Бостонском суде. В семье Камерон была дочь. Незамужняя женщина около тридцати лет. Упорная и разгневанная.

Водитель «кадиллака» был женщиной. Примерно того же возраста.

Тем не менее, выбирая одну, можно было упустить слишком много других возможностей. Подрядчики по слиянию корпораций знали кого звать, когда с точки зрения закона пахло жареным. Тремани! Он был экспертом. Сорокачетырехлетним волшебником, имеющим в руках новую машину правосудия, сметающим старые юридические концепции с пути взрывающейся экономики конгломератов.

Была ли в светло-голубом «кадиллаке» дочь Камеронов?

Откуда ему знать? Их было так много. Камероны. Смиты из Атланты. Бойтоны из Чикаго. Фергюсоны из Рочестера. Добычей разорителей фирм как раз и становились старые, богатые, изнеженные семьи. Кто среди них мог быть Блэкстоуном?

Тремани встал со стула и бесцельно прошелся по офису. Он не мог больше находиться в заточении, ему надо выйти.

Он размышлял, что скажет Таннер, если он позвонит ему и пригласит на ленч. Как поведет себя? Согласится ли? Не попросит ли отложить ленч? Возможно ли будет, если Таннер согласится, узнать что-нибудь, относящееся к предупреждению Блэкстоуна.

Тремани поднял трубку и набрал номер. Глаза начали дергаться почти болезненно.

Таннер был на совещании. Тремани облегченно вздохнул: то что он делал, было глупо. Он сказал, что ничего передавать не надо и вышел из офиса.

На Пятой авеню прямо перед ним затормозило такси, преграждая ему путь на перекрестке.

— Эй, мистер! — Шофер высунул голову из окна.

Тремани засомневался, к нему ли это относится. Они посмотрели друг на друга.

— Эй, мистер! Тебя зовут Тремани?

— Меня? Да…

— У меня послание для тебя.

— Для меня? А как вы?..

— Я спешу, светофор вот-вот загорится, и я буду вынужден выложить двадцать долларов. Я вот что тебе скажу, иди вперед по Сорок четвертой улице. Просто иди и все, а мистер Блэкстоун встретит тебя.

Тремани положил руку на плечо шоферу.

— Кто тебе это сказал? Кто дал тебе…

— Откуда мне знать? Какой-то псих сидел в моей машине с девяти тридцати утра с включенным счетчиком. У него был бинокль, и он курил толстые сигары.

Надпись «стойте» начала мигать.

— Что он сказал!.. Вот! — Тремани залез в карман и вытащил несколько купюр. Он дал шоферу десять долларов. — Вот, скажите мне, пожалуйста!

— Только то, что я уже сказал, мистер. Он вылез несколько секунд назад, дал мне двадцать долларов, чтобы я передал вам, что надо идти вперед по Сорок четвертой. Вот и все.

— Нет, не все! — Тремани схватил водителя за рубашку.

— Спасибо за десятку. — Шофер оторвал руку Тремани, просигналил, чтобы распугать зевак, и умчался.

Тремани попытался сдержать охватившую его панику. Он попятился на тротуар и укрылся под навесом у магазина, всматриваясь в мужчин, идущих мимо, и пытаясь найти человека с биноклем или толстой сигарой.

Не найдя никого, он начал пробираться от магазина к магазину по направлению к Сорок четвертой улице. Он шел медленно, оглядывая прохожих. Некоторые толкали его, двигаясь в том же направлении, но гораздо быстрее. Другие, шедшие навстречу, замечали странное поведение блондина в дорогом сшитом на заказ костюме и улыбались.

На углу Сорок четвертой улицы Тремани остановился. Несмотря на слабый ветерок и тонкий костюм, он весь покрылся потом. Он понимал, что должен идти обратно. В этом не было ни тени сомнения.

Водитель светло-голубого «кадиллака» не был Блэкстоуном. Это было ясно. Блэкстоун был мужчина с биноклем и толстыми сигарами.

Тогда кем была женщина? Он видел ее раньше. Он знал это!

Он пошел вперед по Сорок четвертой, держась правой стороны. Никто не останавливал его и даже не смотрел в его сторону. Он пересек Парк-авеню по направлению к центральному острову.

Никого.

Тремани вошел в последний квартал. В направлении Ист-Ривер здесь был тупик. Несколько мужчин с «дипломатами» и женщин с коробками из магазинов входили и выходили из домов с навесами над входом. В конце улицы стоял светло-коричневый «мерседес-седан», припаркованный почти посреди улицы, как если бы его остановили ровно посередине в процессе разворота. Радом стоял мужчина в элегантном белом костюме и панаме. Он был чуть ниже, чем Тремани. Даже с тридцати ярдов было видно, как сильно он загорел. Через толстые, широкие защитные очки мужчина смотрел на приближающегося Тремани.

— Мистер… Блэкстоун?

— Мистер Тремани. Мне очень жаль, что вас заставили пройти такой большой путь. Мы должны были удостовериться, что вы — один.

— Почему бы мне не быть одному? — Тремани попытался ввернуть акцент. Это было отработано, но не вполне подходило к северо-восточным штатам.

— Человек, который находится в затруднительном положении, часто и совершенно напрасно ищет компанию.

— И в каком таком затруднительном положении я нахожусь?

— Вы получили мою записку?

— Конечно. Что это все означает?

— Именно то, что сказано в ней. Ваш друг, Таннер, представляет для вас серьезную опасность. И для нас. Мы просто хотели заострить на этом ваше внимание, как и положено поступать настоящим бизнесменам по отношению друг к другу.

— Чьи деловые интересы вы представляете, мистер Блэкстоун? Я допускаю, что Блэкстоун не является вашим настоящим именем, и едва ли могу связать вас с кем-нибудь знакомым.

Мужчина в белом костюме, панаме и темных очках сделал несколько шагов по направлению к «мерседесу».

— Мы предупредили вас. Его друзья из Калифорнии…

— Остерманы?

— Да.

— Моя фирма не ведет дел с Остерманами. Никаких.

— Но вы то ведете, не так ли? — Блэкстоун обогнул капот машины и встал с другой стороны «мерседеса».

— Не стоит так шутить!

— Верьте мне, когда я говорю то, что говорю. — Человек потянулся к ручке двери, но не открыл ее. Он явно выжидал.

— Минуту! Кто вы?

— Блэкстоун, этого будет вполне достаточно.

— Нет! Что вы сказали? Вы не можете…

— Мы можем. Это предостережение. И поскольку вы теперь знаете о нас, следовало бы предоставить вам некоторые доказательства нашего значительного влияния.

— К чему вы клоните? — Тремани оперся руками о капот «мерседеса» и подался к Блэкстоуну.

— У нас появились сомнения, что вы можете сотрудничать с вашим другом Таннером. Именно поэтому мы хотели повидать вас. Это было бы неразумно. В противном случае мы предадим огласке ваш вклад в интересы Остерманов.

— Вы сошли с ума! Зачем мне сотрудничать с Таннером? В чем? Я не понимаю, о чем вы говорите.

Блэкстоун снял темные очки. Глаза были голубыми и проницательными. Тремани мог видеть веснушки вокруг носа и на щеках.

— Если это правда, то вам не о чем беспокоиться.

— Конечно, это правда! Нет ни одной мыслимой причины, чтобы сотрудничать с Таннером хоть в чем-нибудь.

— Это логично. — Блэкстоун открыл дверцу «мерседеса». — Так и поступайте впредь.

— Ради Бога, вы не можете просто так взять и уехать! Я вижу Таннера каждый день. В клубе. В поезде. Как, черт побери, мне себя вести, что говорить?

— На вашем месте я бы действовал так, как если бы ничего не случилось. Как если бы мы никогда не встречались… Он может намекнуть на что-то, попытаться объяснить. Тогда вы узнаете.

Тремани выпрямился и заставил себя успокоиться.

— Ради нашего общего блага, я думаю, вам лучше все-таки рассказать мне, кого вы представляете. Это было бы очень желательно, очень.

— О нет, мистер адвокат. — Короткий смешок сопровождал ответ Блэкстоуна. — Понимаете, мы обратили внимание, что за последние несколько лет вы приобрели некую отчетливо выраженную привычку. Ничего серьезного, но в данный момент следует учитывать и ее.

— Ну и что же это за привычка?

— Иногда вы слишком много пьете.

— Это смешно.

— Я сказал, что на это можно было бы и не обращать внимания. Вы блестяще делаете свое дело. Тем не менее, на этот раз вы можете потерять присущее вам самообладание. Нет, было бы ошибкой взвалить на вас эту тяжелую ношу, особенно, учитывая ваше нынешнее нервозное состояние.

— Не уезжайте. Пожалуйста!..

— Мы свяжемся с вами. Возможно, вы узнаете что-то, что поможет нам. Во всяком случае, мы всегда наблюдали и будем наблюдать с большим интересом за вашей… деятельностью по слиянию компаний.

Тремани вздрогнул.

— А что насчет Остерманов? Вы же собирались рассказать мне что-то о них.

— Если у вас как у юриста есть хоть капля здравого смысла, вы ни слова не скажете Остерманам! Ни одного намека! Если Остерман сотрудничает с Таннером, вы вскоре обнаружите это. Если же нет, то пусть он так и остается в неведении относительно вашей роли в этом деле. — Блэкстоун взобрался на сиденье и включил мотор «мерседеса». — Будьте благоразумны, мистер Тремани. Мы свяжемся с вами.

Тремани попытался собраться с мыслями, он почувствовал, что глаз снова начал дергаться. Слава Богу, что он не смог дозвониться Таннеру! Не будучи подготовленным он мог сказать что-нибудь глупое и опасное.

Был ли Остерман таким чудовищным дураком или ослом, чтобы выболтать правду о Цюрихе Джону Таннеру, не посоветовавшись с ними?

Если это было именно так, следовало бы предупредить Цюрих. Цюрих позаботился бы об Остермане. Они бы распяли его!

Он должен найти Кардоне. Они должны решить, что делать дальше. Он подбежал к телефону на углу.

Бетти сказала ему, что Джо собирался в офис. А теперь секретарша Кардоне ответила, что Джо все еще на отдыхе.

Неужели Кардоне тоже затеял какую-то игру? Подергивание левого глаза почти ослепило Тремани.

Мучаясь бессонницей, Таннер бродил по кабинету, уставившись в серые экраны трех телевизоров. Было что-то мертвенное в их пустоте. Он закурил сигарету и, сев на кушетку, вспомнил инструкции Фассета: оставаться спокойным, благоразумным и ничего не говорить Эли. Последнее распоряжение Фассет повторил несколько раз.

Единственная реальная опасность заключалась в том, что Эли могла случайно сказать что-нибудь не то и не тому человеку. Это было опасно. Опасно для Эли. Но Таннер никогда ничего не утаивал от жены и не был уверен, что сможет сделать это теперь. То, что они всегда были откровенны друг с другом, было самой сильной стороной их брака. Даже когда они ссорились, оружие недосказанных обвинений никогда не использовалось. Элис Макколл достаточно натерпелась этого от своих родителей.

Омега, однако, существенно изменит их жизнь, по крайней мере, в ближайшие шесть дней. Но он вынужден пойти на это, потому что, по словам Фассета, так будет лучше для Эли.

Солнце уже встало. Начинался новый день. Вскоре Кардоне, Тремани и Остерманы попадут под обстрел. Таннер задумался, что они будут делать, как поведут себя. Он все еще надеялся, что все три пары свяжутся с детективами, доказав тем самым, что Фассет ошибался. Тогда кошмар кончится.

Но, возможно, что кошмар еще только начинается. Тогда ему лучше было бы остаться дома. Если Фассет прав, лучше остаться здесь с Эли и детьми. Фассет не сможет заставить его изменить это решение.

Пусть Эли думает, что всему виной — простуда. Он останется с семьей, а в офис можно и позвонить.

«Карманн», взвизгнув покрышками, резко свернул с бульвара Уилшир на Беверли-драйв. Остерман знал, что превышает скорость, установленную для Лос-Анджелеса; это казалось ему абсолютно неважным. Сейчас важно только одно — вернуться побыстрее домой, к Лейле. Они должны серьезно поговорить и решить, что же делать дальше.

Почему выбрали именно их?

Кто предупреждал их? Что скрывалось за этим?

Лейла, вероятно, была права. Таннер был их другом, лучшим из всех друзей, которых они когда-либо знали. Но в дружбе он превыше всего ценил сдержанность. Были вопросы, которых не следовало касаться. Существовала некоторая дистанция, тонкая стеклянная перегородка, которая всегда выстраивалась между Таннером и любым другим человеком. За исключением, конечно, Эли.

А теперь Таннер обладал информацией, которая как-то затрагивала их интересы, что-то значила для него и Лейлы. И частью этого был Цюрих. Но, Боже! Как?

Остерман добрался до подножья Мулхолланд-хилл и быстро взлетел на вершину мимо массивных, стилизованных под старину особняков, заселенные теми, кто сейчас или прежде был на самом верху Голливуда. Некоторые дома, довольно запущенные, были живым свидетельством краха остатков былой экстравагантности.

В районе Мулхолланда скорость ограничивалась тридцатью милями в час. Спидометр Остермана показывал пятьдесят одну. Он вдавил акселератор в пол. Теперь он знает, что делать. Он заберет Лейлу и уедет в Малибу. По пути они из телефонной будки позвонят Тремани и Кардоне.

Рыдающие завывания сирены усилились и неприятно резанули по нервам. Все это казалось абстрактным в этом городе роботов и механизмов. Это было нереальным. Все здесь потеряло смысл. Для него, Берни Остермана.

Но к реальности пришлось вернуться.

— Офицер, я — местный. Остерман. Бернард Остерман, 260, Калиент. Я уверен, что вы знаете мой дом, — он произнес это скорее в утвердительном тоне. Калиент был поистине поразительным местом.

— Извините, мистер Остерман. Ваши права, пожалуйста.

— Но послушайте. Мне позвонили в студию и сообщили, что моей жене плохо. Я думаю, меня можно понять.

— Но не ценой жизни пешеходов. Ваши права.

Остерман протянул полицейскому документы и уставился прямо перед собой, с трудом сдерживая гнев. Полицейский медленно, словно пребывая в летаргическом сне, заполнял прямоугольный бланк квитанции. Закончив всю процедуру, он пришпилил квитанцию металлической скрепкой к правам.

Услышав щелчок, Остерман поднял глаза.

— Вы обязательно должны были портить мои документы?

Полицейский выглядел уставшим, протягивая ему квитанцию.

— Вы можете и вовсе лишиться их, если в течение тридцати дней допустите еще одно нарушение. Я должен научить вас ездить помедленнее. Заплатите десять долларов. — Он вручил квитанцию Берни. — Надеюсь, вашей жене скоро будет лучше.

Офицер вернулся к патрульной машине. Через открытое окно он добавил:

— Не забудьте положить документы снова в бумажник.

Полицейская машина умчалась.

Остерман швырнул квитанцию в машину и повернул ключ зажигания. «Карманн» устремился к спуску с Мулхолланд. Преодолевая отвращение, Берни взглянул на квитанцию на сиденье рядом с ним.

Затем он поглядел на нее снова.

Что-то было с ней не так. Форма была правильной, с трудом читаемые записи, как обычно, вписаны в графы неаккуратно, наезжая на напечатанные слова и разделительные линии, но вид бумаги был какой-то фальшивый. С одной стороны она слишком уж блестела, а с другой — буквы и графы выглядели слишком уж размытыми, нечеткими даже для квитанции Лос-Анджелеса.

Остерман остановил машину. Он взял квитанцию и рассмотрел ее более внимательно. Да, действительно, записи были сделаны традиционно небрежно. Только их вообще никто не вписывал.

Остерман вдруг понял, что лицевая сторона квитанции была просто тонким фотоснимком, приклеенным к более плотному листу бумаги.

Он перевернул лист и увидел, что на обратной стороне что-то написано красным карандашом. Частично послание было закрыто пришпиленными правами. Он отколол права.

Остерман уставился на красные буквы, и ужас отозвался болью в висках.

Дика Тремани не было в пригородном поезде на Сэдл-Вэлли в четыре пятьдесят. Кардоне, сидя в «кадиллаке», громко выругался. Он пытался дозвониться Тремани в офис, но ему сказали, что адвокат рано ушел на ленч. Не было смысла просить Тремани перезвонить ему. Джо решил вернуться в Сэдл-Вэлли и встречать все поезда, начиная с трех тридцати.

Кардоне покинул станцию, повернул налево на перекрестке с Сэдл-роуд и направился на запад. У него было тридцать пять минут до прибытия следующего поезда. Возможно, поездка позволит ему расслабиться. Он уже не мог столько стоять на станции. Если бы кто-нибудь увидел его там, это могло бы вызвать подозрения.

Тремани мог помочь найти ответы на некоторые вопросы. Дик был дьявольски хорошим адвокатом, и он знал все возможные законные ходы, если они конечно вообще были в данной ситуации.

На окраине Сэдл-Вэлли Джо выбрался на длинную дорогу, зажатую между полей. Серебристый «роллс-ройс» обогнал его слева, и Кардоне отметил, что массивный автомобиль двигался слишком быстро, чрезвычайно быстро для узкой проселочной дороги.

Джо проехал еще несколько миль, едва отдавая себе отчет в том, что он просто бездумно несется по открытому пространству между полями. Ему, вероятно, надо было бы развернуться чуть раньше, где-нибудь на фермерских дорогах. Но впереди должен быть протяженный изгиб дороги, где обочины, как ему помнилось, значительно шире. Он развернется там. Настало время возвращаться на станцию.

Он достиг начала поворота, сбавил скорость и приготовился съехать направо на широкую обочину, но не смог этого сделать.

Серебристый «роллс-ройс» стоял на краю дороги под деревьями, не позволяя ему развернуться.

Раздосадованный Кардоне прибавил скорость, проехал несколько ярдов вперед и, поскольку других машин не было видно, с большим трудом сделал разворот.

Снова очутившись на станции, Кардоне посмотрел на часы. Пять девятнадцать, почти пять двадцать. Ожидание становилось просто невыносимым.

За его «кадиллаком» затормозила машина, и Кардоне обернулся.

Это был серебристый «роллс-ройс». Кардоне начал покрываться потом.

Массивный мужчина, примерно на шесть футов выше Джо, вылез из автомобиля и медленно пошел к машине Кардоне. Он был одет в форму шофера.

— Мистер Кардионе?

— Меня зовут Кардоне.

Руки мужчины, которыми он опирался на машину Джо, были огромными. Гораздо больше и толще, чем его собственные.

— О’кей. Как вам будет угодно…

— Вы проехали мимо меня не так давно, не так ли? На Сэдл-роуд.

— Да, сэр, это был я. Я весь день был неподалеку от вас.

Кардоне непроизвольно глотнул воздуха и приподнялся.

— Мне думается, что это довольно странное заявление. Не говоря уже о том, что оно наводит на определенные тревожные мысли.

— Мне искренне жаль…

— Меня не интересуют ваши извинения. Я хочу знать — почему. Почему вы преследуете меня? Я вас не знаю. Мне не нравится, когда за мной следят.

— Никто не собирался следить за вами. Я лишь выполняю то, что мне приказано делать.

— То есть? Что вы хотите этим сказать?

Шофер двинул руками, слегка, как бы пытаясь привлечь внимание к их размеру и скрытой в них огромной силе.

— Мне поручили вручить вам послание и затем удалиться. Я проделал долгий путь. Мой работодатель живет в Мэриленде.

— Что за послание? От кого?

— От мистера Да Винчи, сэр.

— Да Винчи?

— Да, сэр. Я полагаю, что вы сегодня утром слышали о нем.

— Я не знаю никакого вашего Да Винчи… Что за послание?

— Вам не следует доверять мистеру Тремани.

— Что вы такое говорите?

— Только то, что меня просил передать вам мистер Да Винчи, мистер Кардионе.

Кардоне уставился прямо в глаза массивного человека. За тупым выражением лица угадывался несомненный ум.

— Почему вы ждали до этого момента? Ведь вы могли остановить меня несколько часов назад.

— Тогда у меня еще не было инструкций. В машине — радиотелефон. Мне велели войти с вами в контакт только несколько минут назад.

— Кто отдает вам приказы?

— Мистер Да Винчи, сэр…

— Меня не интересует псевдоним. Ну, кто он? — Кардоне с трудом сдерживался. Он задержал дыхание, чтобы успокоиться, и продолжил. — Ты мне сейчас же скажешь, кто такой Да Винчи.

— В послании есть и еще кое-что, — сказал шофер, полностью игнорируя реплику Кардоне. — Мистер Да Винчи просил передать вам, что Тремани мог договориться с Таннером. В этом нет пока еще полной уверенности, но похоже, что это именно так.

— Он… что? О чем он с ним договорился?

— Я не знаю, сэр. Это не мое дело. Меня наняли взять машину и вручить вам послание.

— Я ничего не понял из этого послания! Я абсолютно ничего не понимаю! Какой смысл в этом, если ничего не понятно! — Кардоне чудом удерживал себя в руках.

— Вероятно, последняя часть послания поможет вам, сэр. Мистеру Да Винчи кажется, что было бы неплохо попытаться определить, в какой степени Тремани связан с Таннером. Но вы должны быть очень осторожны. Предельно осторожны. А особенно осторожно нужно вести себя с вашими друзьями из Калифорнии. Это очень важно.

Шофер отвернулся от «кадиллака» и приложил два пальца к козырьку фуражки.

— Подождите минуту! — Кардоне потянулся к ручке двери, но массивный человек в униформе не дал ее открыть.

— Нет, мистер Кардионе. Оставайтесь лучше внутри. Не надо привлекать к себе внимание. Подходит поезд.

— Нет, пожалуйста! Пожалуйста… Я хочу поговорить с Да Винчи! Мы должны поговорить! Как я могу его найти?

— Никак, сэр! — Шофер удерживал дверь без видимых усилий.

— Негодяй! — Кардоне дернул ручку и навалился всем телом на дверь. Она немного подалась, но затем снова со стуком захлопнулась под руками шофера. — Если я выберусь, то разорву тебя на части.

Поезд медленно остановился у платформы. Несколько мужчин вышло, затем резкий звук сигнала отправления пронзил воздух.

Шофер спокойно произнес:

— Его нет в поезде, мистер Кардионе. Он отправился утром в город на машине. Мы знаем и это.

Поезд дернулся и покатил по рельсам набирая ход. Джо уставился на огромного человека, все еще удерживающего дверь. Он уже не мог себя контролировать, но понимал, что стычка не приведет ни к чему хорошему. Шофер отступил на шаг, второй раз небрежно отсалютовал Кардоне и быстро пошел к «роллс-ройсу». Кардоне толкнул дверь машины и вышел на горячую мостовую.

— Привет, Джо! — Это был Амос Нидхэм, пользующийся обычно вторым классом на экспрессе до Сэдл-Вэлли. Вице-президент Ганноверского объединения производителей, председатель комитета по особым поручениям клуба Сэдл-Вэлли. — Вы, ребята с рынка, делаете его все более вялым. А когда становится совсем плохо, отсиживаетесь дома и ждете, пока установится полный штиль, что не так?

— Конечно, конечно, Амос. — Кардоне не мог оторвать глаз от шофера «роллс-ройса», который уже уселся на сиденье и завел машину.

— Это я тебе говорю, — продолжил Амос. — Я не знаю, куда вы, молодые парни, в конце концов заведете нас!.. Ты видел котировку для Дю Понт? Если все полезут в одну и ту же ванную, вода может перелиться через край! Попросили бы комитет нашего треста проконсультировать правление «Оуйджа». К черту ваших выскочек — брокеров.

Нидхэм захихикал и неожиданно замахал своей маленькой ручкой, приказывая водителю «линкольна-континенталь», подъезжающего к железнодорожной станции, остановиться.

— Это — Ральф. Может мне тебя подбросить, Джо?.. Ну, да, конечно же нет. Ты ведь только что вылез из своей машины.

«Линкольн» вполз на платформу, и шофер Амоса Нидхэма собрался выйти.

— Не надо, Ральф. Я сам управлюсь с дверной ручкой. Кстати, Джо… тот «роллс», на который ты смотрел, напомнил мне об одном моем друге, жившем в Мэриленде. Хотя, может быть и нет.

Кардоне резко повернул голову и посмотрел на безобидного банкира.

— Мэриленд? Кто из Мэриленда?

Амос Нидхэм беззаботно-шутливо поглядывал на Кардоне.

— О, я не думаю, что ты знал его. Он умер несколько лет назад… Смешное имя. Бывало мы подшучивали над ним немного… Его звали Цезарь.

Банкир забрался в «линкольн» и закрыл дверь. В конце Стейшен Парквей «роллс-ройс» повернул направо и помчался к главной артерии, ведущей на Манхаттан. Кардоне стоял в зоне ожидания на железнодорожной станции Сэдл-Вэлли, и ему было страшно.

Тремани!

Тремани был заодно с Таннером!

Остерман был с Таннером!

Да Винчи… Цезарь!

Архитекторы войны!

И он, Джузеппе Амброззио Кардоне, был одинок!

О, Христос! Христос! Сын Божий! Дева Мария! Дева Мария, мадонна! Омой мои руки его кровью! Кровью агнца! Иисус! Иисус! Прости мне мои грехи!.. Мария и Иисус! Христос добродетельный! Боже всесвятый!

Что мне делать?

Тремани бродил бесцельно вот уже несколько часов вверх и вниз по знакомым улицам Ист-Сайда. Тем не менее, если бы кто-нибудь остановил его, он не смог бы ответить, где он.

Он был опустошен. Напуган. Блэкстоун сказал все и не прояснил ничего.

И Кардоне лгал. Кому-то. Своей жене или в офисе, это не важно. Важно было то, что Кардоне нельзя найти. Тремани знал, что не успокоится, пока они с Кардоне не обсудят, что же сделал Остерман.

Совершил ли Остерман предательство?

Возможно ли это? Как это могло произойти?

Он пересек Вандербильт-авеню, понимая, что идет по направлению к отелю «Билтмор», совершенно безотчетно, бесцельно.

Хотя все ясно, подумал он. «Билтмор» может вернуть воспоминания о беззаботных временах.

Он прошел через вестибюль, почти желая увидеть какого-нибудь забытого друга юности, и неожиданно столкнулся взглядом с человеком, которого не видел более двадцати пяти лет. Он узнал лицо, ужасно изменившееся с годами: обрюзгшее, как показалось Тремани, покрытое морщинами. Человек вернул его к годам подготовительной школы, но он не мог припомнить его имя.

Двое мужчин неловко пошли навстречу друг другу.

— Дик… Дик Тремани! Дик Тремани, не так ли?

— Да. А ты… Джим?

— Джек! Джек Тоунсенд! Ну как ты, Дик? — Они обменялись рукопожатиями, Тоунсенд с гораздо большим энтузиазмом. — Должно быть прошло двадцать пять, тридцать лет! Ты выглядишь великолепно! Как, черт побери, ты умудряешься бороться с животом? Ограничиваешь себя?

— И ты выглядишь отлично. Нет правда, выглядишь свежим. Я не знал, что ты в Нью-Йорке.

— А я и не живу здесь. Обосновался в Толедо. Сюда попал только на пару дней… Клянусь Богом, я чуть с ума не сошел во время полета. Я не пошел в заказанный «Хилтон», подумал, что лучше снять номер здесь, просто посмотреть, а вдруг увижу кого-нибудь из старой компании. Глупо, да? Но похоже, я не прогадал!

— Забавно. Действительно, забавно. Я подумал о том же самом несколько минут назад.

— Пойдем, выпьем.

Было десять пятнадцать, когда Таннер добрался до офиса. Ему очень не хотелось уходить из дома, но он понимал, что Фассет прав. Он сел и бегло просмотрел накопившуюся почту. Все настаивали на личной встрече. Никто не хотел брать на себя ответственность и принимать решения самостоятельно без его благословения.

Председатели музыкальных отделов корпорации. Духовой оркестр телевещания.

Он поднял трубку и набрал номер Нью-Джерси.

— Привет, Эли?

— О, милый! Ты что-нибудь забыл?

— Нет… Нет. Просто соскучился. Что делаете?

В доме на Орчард-плейс, Сэдл-Вэлли, штат Нью-Джерси Элис Таннер улыбнулась, тронутая вниманием мужа.

— Что я делаю?.. Ну, исполняю приказы повелителя. Наблюдала, как твой сын делает уборку в подвале. И как по приказу великого шаха его дочь тратила отличное жаркое июльское утро на занятия чтением. Что еще могут придумать в Беркли для ребенка в возрасте двенадцати лет?

Таннер уловил в тоне жены недовольные нотки. В детстве лето для нее было самым ужасным, полным одиночества временем года. Поэтому Эли хотела, чтобы у Джанет все было по-другому.

— Ну пусть не перетруждает себя. Пригласи к нам детей.

— Я хотела. Но Нэнси Лумис позвонила и спросила, не отпущу ли я Джанет к ним на ленч…

— Эли… — Таннер перехватил телефон в левую руку. — Мне хотелось бы на несколько дней сделать наши отношения с Лумисами более прохладными…

— А в чем дело?

К счастью, Джон вспомнил кое-что про Джима Лумиса, с которым он ежедневно встречался в вагоне экспресса в восемь двадцать.

— Джим пытается заняться какими-то темными махинациями на бирже. Он склонил большинство парней в поезде принять в этом участие. Если мне удастся избежать встречи с ним в течение следующей недели, я сорвусь у него с крючка.

— А что тебе посоветовал Джо?

— Кардоне ничего об этом не знает. Лумис не хотел, чтобы он знал. Я полагаю, конкуренция фирм.

— Я не вполне понимаю, как то, что Джанет собирается сходить к ним на ленч, хоть как-то связано с…

— Просто лишняя возможность попасть в щекотливое положение. У нас нет таких средств, какие ему нужны.

— Тогда, аминь.

— И… сделай мне одолжение. Будь сегодня рядом с телефоном.

Элис Таннер удивленно посмотрела на трубку, которую держала в руке.

— Зачем?

— Я не могу тебе сейчас всего рассказать, но я жду один очень важный звонок… То, о чем мы с тобой часто говорили…

Элис Таннер сразу же понизила голос и не смогла сдержать улыбку.

— Тебе предлагают новую работу?

— Слушай, возможно мне сегодня позвонят домой, чтобы договориться о встрече за ленчем.

— Ох, Джон! Я так волнуюсь!

— Это… может оказаться интересным предложением. — Неожиданно он почувствовал, что ему больно продолжать разговор с Эли. — Поговорим позднее.

— Дорогой, ты меня так обрадовал. Я сделаю звонок в телефоне погромче. Его будет слышно даже в Нью-Йорке.

— Я перезвоню тебе.

— Но только обещай, что тогда ты мне расскажешь все очень подробно.

Таннер положил трубку. Ложь началась… но зато его семья будет дома.

Он знал, что ему необходимо теперь заняться проблемами «Стандард Мьютьюэл». Фассет предупреждал его. Не должно быть никаких отклонений от обычного поведения. А нормой поведения для директора службы новостей была работа в условиях, близких к экстремальным. Стилем работы Таннера в «Стандард» была способность брать на себя контроль над любой самой тяжелой ситуацией. И если в его деятельности на посту директора службы новостей телевещательной компании иногда и возникала возможность улизнуть от исполнения своих обязанностей, так только не теперь.

Он поднял трубку.

— Норма. Я сейчас зачитаю тебе список тех, кого я хочу увидеть сегодня утром. Скажи всем, что я хочу, чтобы совещания прошли быстро, и не позволяй никому задерживаться у меня более пятнадцати минут, если только я особо не оговорю этого. Было бы хорошо, чтобы все накопившиеся проблемы были изложены в сокращении, не более половины страницы рукописного текста. Обещай мне это. У меня сегодня очень тяжелый день.

Ему не удалось освободиться раньше половины первого. Наконец он закрыл дверь офиса и позвонил жене.

Ответа не было.

Он заставил телефон у себя дома звонить почти две минуты, до тех пор пока паузы между гудками не начали казаться бесконечно длинными.

Нет ответа. Телефон не отвечал. Телефон, звонок которого был установлен на максимальную громкость и который должно было быть слышно даже в Нью-Йорке.

Двенадцать тридцать пять. Эли, видимо, решила, что никто уже не будет звонить между двенадцатью и половиной второго. Ей, вероятно, что-нибудь понадобилось в супермаркете. Или она решила взять детей в клуб, перекусить гамбургерами, или так и не смогла отказать Нэнси Лумис и отправилась вместе с Джанет на ленч. А может быть, пошла в библиотеку: она была заядлым читателем, любившим посидеть летом с книгой у бассейна.

Таннер пытался представить себе, как Эли проделывает все эти вещи. Одно, другое, третье.

Он снова набрал номер, и снова ответа не было. Он позвонил в клуб.

— Извините, мистер Таннер, что заставили вас ждать. Мы обслуживали клиентов снаружи. Миссис Таннер у нас нет.

Лумисы. Ну конечно же, она поехала к Лумисам.

— О, привет Джон. Элис сказала, что у Джанет болит животик. Может быть, она повела ее к врачу.

До восьми минут второго Джон Таннер еще дважды звонил домой. В последний раз он ждал ответа почти пять минут. Затаив дыхание представлял себе, как Эли бежит к телефону, и умолял ответить ему.

Но этого не произошло.

Он снова и снова говорил себе, что действует глупо. Ведь он сам видел патрульную машину, следующую за ними, когда Эли подвозила его до станции. Фассет уверял, что его люди повсюду.

Фассет.

Он схватил трубку и набрал тот специальный номер, который дал ему Фассет. Это был коммутатор Манхаттана.

— Гровер…

«Это еще кто?» — подумал Таннер.

— Алло? Алло?.. Джордж Гровер слушает.

— Меня зовут Джон Таннер. Я пытаюсь найти Лоренса Фассета.

— О, добрый день, мистер Таннер. Что-нибудь случилось? Фассета сейчас нет. Могу ли я чем-нибудь помочь вам?

— Вы работаете с Фассетом?

— Да, сэр.

— Я не могу дозвониться моей жене. Я несколько раз пытался это сделать. Она не отвечает.

— Может быть, она вышла. Не стоит так волноваться. Она под наблюдением.

— Вы уверены?

— Ну, конечно же.

— Я просил ее быть рядом с телефоном. Она думает, что мне должны позвонить и что этот звонок очень важен…

— Я свяжусь с нашими людьми и перезвоню вам. Все прояснится, не волнуйтесь.

Таннер положил трубку, чувствуя себя смущенным. Тем не менее прошло несколько минут, а долгожданного звонка так и не последовало. Он снова набрал номер Фассета, но линия была занята. Он быстро положил трубку, думая что Гровер в данный момент набирает его номер. Наверное, это он. Он сейчас снова попытается дозвониться Таннеру.

Но телефон молчал.

Таннер снял трубку и медленно, осторожно, чтобы быть уверенным, что не ошибся ни в одной цифре, набрал номер.

— Гровер.

— Это Таннер. Мне кажется, вы собирались позвонить мне.

— Извините, мистер Таннер. У нас небольшие трудности. Пока беспокоиться не о чем.

— Что вы имеете в виду под словом «трудности»?

— Мы не можем связаться с нашими оперативниками. Ничего особенного. Трудно ожидать, что они постоянно находятся рядом с рацией. Мы все у них узнаем и сразу же перезвоним вам.

— Меня это уже не устраивает! — Джон Таннер швырнул трубку и вскочил со стула. Вчера вечером Фассет в деталях описывал каждое движение, которое они делали.

Описывал абсолютно точно, даже в тот момент, когда они разговаривали с ним по телефону. А теперь этот Гровер не может связаться ни с одним из оперативников, которые, как предполагалось, должны наблюдать за его семьей. Что там говорил Фассет?

— Мы имеем в Сэдл-Вэлли тринадцать агентов…

И Гровер не может связаться ни с одним из них. Тринадцать человек, и никто не выходит на связь!

Он вышел из кабинета.

— Что-то случилось дома, Норма. Послушай, пожалуйста, мой телефон. Если будет звонить Гровер, скажи ему, что я уехал домой.

— Куда теперь, мистер?

— Прямо. Я покажу вам.

Машина выехала на Орчард-драйв в двух кварталах от его дома. Таннеру казалось, что биение его сердца напоминает удары молота. Он попытался представить себе пикап, который Эли обычно оставляла на дороге. Как только они сделают еще один поворот, он увидит его, если, конечно, пикап стоит на своем обычном месте. Пусть он будет там, и пусть все будет хорошо. О Боже! Пусть все будет хорошо!

Пикапа на дороге не было.

Таннер посмотрел на часы.

Два сорок пять. Без четверти три! А Эли все не было.

— Налево. Дом, крытый дранкой.

— Милое местечко, мистер. Нет, правда милое.

— Быстрее!

Машина подрулила к дорожке, вымощенной плитами. Таннер расплатился и рывком открыл дверцу. Он не стал дожидаться благодарностей шофера по поводу непомерных чаевых.

— Эли! Эли! — Таннер бросился через комнату, которую использовали как прачечную, прямо в гараж.

Никого. Маленький «триумф» стоял на месте.

Тишина.

Тем не менее что-то постороннее все же было. Запах. Легкий тошнотворный запах, который Таннер не мог определить.

— Эли! Эли! — Таннер выбежал на кухню, и его взгляд упал на бассейн. О Боже! Он уставился на поверхность воды и бросился к двери, ведущей на крыльцо. Замок заедал, он не стал с ним возиться и просто выломал защелку, навалившись на дверь всем телом.

Слава Богу! В воде никого не было!

Их щенок терьера поднял голову и потянулся со сна. Собака была привязана к проволочному бегунку и тут же начала лаять, резко истерично потявкивая.

Он поспешил обратно в дом к двери, ведущей в подвал.

— Рей! Джанет! Эли!

Тишина. Только непрекращающийся лай снаружи. Таннер оставил открытой дверь в подвал и побежал к лестнице.

Наверх!

Он поднялся на второй этаж, прыгая через ступеньки. Двери в детские комнаты и комнату для гостей были открыты, в их с Эли спальню — закрыта.

И тогда он вдруг услышал тихую музыку. В радиоприемнике Эли со встроенными часами был установлен автоматический таймер, который включал радио на любой заданный промежуток времени вплоть до часа. При включении радио и он, и Эли всегда пользовались именно таймером и никогда просто кнопкой «Вкл.». Это стало привычкой. Но Эли отсутствовала уже более двух с половиной часов. Значит, кто-то еще включил радио.

Он открыл дверь.

Никого.

Он уже было собрался уйти, чтобы осмотреть оставшиеся комнаты, когда увидел записку, написанную красным карандашом, рядом с приемником-часами.

Он бросился к столику у кровати.

В панике Таннер с трудом вспомнил заброшенный склад. Он находился в глубине леса рядом с редко использующейся отдаленной дорогой.

Что же он наделал? Боже, что же он наделал? Он убьет их! Если так, он убьет Фассета! Убьет Гровера! Всех, кто должен был присматривать за его семьей.

Он выбежал из спальни. Вниз по лестнице. В гараж. Дверца была открыта, и он прыгнул на сиденье «триумфа» и включил зажигание.

Таннер вывернул руль маленькой спортивной машины направо, с дороги, ведущей к дому, и понесся по Орчард-драйв, пытаясь припомнить самый короткий путь на Лессистер-роуд. Он добрался до пруда, который, как он помнил, назывался Лессистер-лейк. Зимой обитатели Сэдл-Вэлли использовали его как каток. Лессистер-роуд находилась на другой стороне, теряясь среди далеко тянущейся рощи и разбросанных тут и там деревьев.

Он вдавил педаль акселератора в пол «триумфа». Сначала он говорил сам с собой, но потом сорвался на крик.

— Эли! Эли! Джанет! Рей!

Дорога петляла. Пятна тени, повороты, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь густую листву. Никаких других машин, никаких признаков жизни.

Неожиданно показался старый, заброшенный склад, и его пикап, наполовину скрытый высокой травой на запущенной стоянке. Таннер ударил по тормозам. Никого не было видно.

Он выпрыгнул из «триумфа» и бросился к пикапу.

То, что он увидел, потрясло его: его разум вышел из под контроля, кошмар стал реальностью. То, что ранее казалось невозможным, — произошло.

На полу у переднего сиденья лежала его жена. Обмякшая, неподвижная. На заднем — маленькая Джанет и сын с опущенными головами.

О Боже! Боже! Это случилось! Глаза наполнились слезами. Его начало трясти.

Он рванул дверцу на себя, и его захлестнула волна запаха. Тошнотворного запаха, который он почувствовал в гараже. Он схватил голову Эли и приподнял ее, боясь собственных ощущений.

— Эли! Эли! Мой Бог! Пожалуйста, Эли!

Она медленно открыла глаза. Зажмурилась. Осознанно, нет — бессознательно. Двинула руками.

— Где… где? Дети! — она в истерике выдавила из себя последнее слово. Ее крик вернул Таннеру возможность соображать… Он бросился к заднему сиденью и наклонился над сыном и дочкой.

Они шевелились. Они были живы! Все были живы!

Эли выбралась из пикапа и опустилась на землю. Джон поднял дочь с заднего сиденья и, держа на руках, вынес из пикапа. Жена снова начала кричать.

— Что случилось? Что случилось?

Элис Таннер заставила себя приподняться.

— Не разговаривай, Эли. Дыши. Дыши так глубоко, как только сможешь. Дети здесь! — Он подошел и положил к ней на колени всхлипывающую Джанет. — Я вытащу Рея.

— Что случилось? Только не говори мне, что ты не…

— Успокойся! Только дыши. Дыши глубже!

Он помог сыну выбраться. Мальчик был слаб, началась рвота. Таннер придерживал его лоб рукой, крепко обняв за талию.

— Джон, ты просто не можешь…

— Походи. Попытайся заставить Джанет идти! Делай, что я тебе говорю!

Покорно, ничего не понимая, Элис Таннер выполняла приказы мужа. Мальчик начал трясти головой в руке Таннера.

— Тебе получше, сынок?

— У!.. Э!.. Где мы? — Он неожиданно испугался.

— Все хорошо. Все хорошо… С вами… все хорошо.

Таннер взглянул на жену. Она поставила Джанет на ноги, поддерживая ее руками. Ребенок громко заплакал. Таннер, видя все это, наполнялся гневом и ненавистью.

Он подошел к пикапу, чтобы посмотреть, на месте ли ключи зажигания.

Их не было.

Он поискал под сиденьями, в отделении для перчаток. Наконец, увидел их. Завернутые в лист белой бумаги и прихваченные сверху эластичными завязками, они были засунуты между сиденьями так глубоко, что едва виднелись.

Дочка начала кричать. Элис Таннер обнимала и успокаивала ее, повторяя снова и скова, что все хорошо.

Удостоверившись, что жена не смотрит на него, Таннер, держа маленький сверток под задним сиденьем, снял эластичный шнурок и развернул бумагу.

Она была пустой.

Он скомкал бумагу и положил в карман. Теперь он объяснит Эли, что произошло. Они уедут. Уедут далеко. Но он не станет говорить ей ничего при детях.

— Залезай в пикап, — ласково сказал Таннер сыну и, подойдя к жене, взял за руку дочь, которая билась в истерике.

— Вытащи ключи из «триумфа», Эли. Мы собираемся домой.

Жена встала перед ним, ее глаза расширились от испуга, слезы бежали по лицу. Она пыталась держать себя в руках, изо всех сил пыталась не сорваться на крик.

— Что случилось? Что произошло с нами?

Рев машины избавил Таннера от необходимости отвечать. Несмотря на ярость, он был даже благодарен. Патрульная машина Сэдл-Вэлли выскочила на площадку рядом со складом и затормозила менее чем в десяти ярдах от них.

Дженкинс и Макдермотт выпрыгнули из автомобиля. Дженкинс держал в руке пистолет.

— Все в порядке? — Он подбежал к Таннеру.

Макдермотт быстро подошел к пикапу и спокойно заговорил с мальчиком, сидевшем в нем.

— Мы нашли записку в вашей спальной. Кстати, мы думаем, что уже обнаружили большую часть вашего имущества.

— Нашего что? — Элис Таннер уставилась на полицейского. — Какого имущества?

— Два телевизора, ювелирные украшения миссис Таннер, серебряная шкатулка, костюмы, немного наличности. Список находится в участке. Мы не знаем, все ли мы нашли. Машину бросили в нескольких кварталах от вашего дома. Может быть, они взяли и другие вещи. Вы должны проверить.

Таннер попросил Эли заняться дочерью и повернулся к офицеру.

— Что за черт? О чем вы говорите?

— Вас ограбили. Ваша жена должно быть вернулась в самом разгаре. Ее и детей усыпили газом в гараже… Работали профессионалы, вне всякого сомнения. Методы настоящих профессионалов…

— Вы лжете, — спокойно произнес Таннер. — Это вовсе не…

— Пожалуйста! — перебил его Дженкинс. — Самое главное сейчас — это ваша жена и дети.

Словно по команде Макдермотт высунулся из пикапа.

— Я должен доставить ребенка в госпиталь! Немедленно!

— О, мой Бог! — Элис Таннер подбежала к машине, крепко прижимая к себе дочь.

— Пусть Макдермотт отвезет их, — сказал Дженкинс.

— Разве я могу теперь доверять вам? Вы солгали мне. В моем доме ничего не пропало. Никаких телевизоров не уносили, никаких признаков ограбления! Зачем эта ложь?

— Сейчас не время. Я отправляю вашу жену и детей с Макдермоттом, — быстро произнес Дженкинс.

— Они поедут со мной!

— Нет, не поедут, — Дженкинс слегка приподнял пистолет.

— Я убью тебя, Дженкинс.

— Тогда кто будет стоять между вами и Омегой? — спросил полицейский спокойно. — Будьте благоразумны. Фассет уже в пути. Он хочет повидать вас.

Фассет расставил на места все декорации «ограбления». Когда Таннер вернулся домой, комнаты были «приведены в порядок», но свидетельства разгрома остались: кресла стояли не на своих привычных местах, коврики лежали не по центру, торшеры были сдвинуты, женские руки никогда бы так не сделали.

Эли рассказала, как ей помогла полиция. Если у нее и были какие-то подозрения, то она умело это скрывала.

Но вообще-то Эли жила в мире насилия, будучи еще ребенком. И присутствие полицейских в ее собственном доме не было для нее чем-то необычным. Она давно уже научилась реагировать на них спокойно.

Таннер, напротив, был неприспособлен к той роли, которую вынужден был играть. Вторую ночь он практически не спал. Он посмотрел на циферблат радиоприемника со встроенными часами. Было три часа утра, а мысли все еще бешено вертелись в голове, сон так и не приходил. Лучше встать, походить по дому, возможно, что-нибудь поесть, почитать, покурить. Сделать хоть что-нибудь, что помогло бы ему отвлечься.

Они с Эли выпили перед сном несколько рюмок бренди — слишком много для Эли: она погрузилась в глубокий сон скорее из-за спиртного, чем из-за переутомления.

Таннер встал с кровати и спустился вниз по лестнице. Он бесцельно бродил по дому, на кухне прикончил остатки мускусной дыни, в коридоре перечитал ненужную почту, просмотрел несколько журналов в гостиной. В конце концов он зашел в гараж. Там все еще чувствовался тошнотворный запах, теперь, правда, едва уловимый, запах газа, который использовали против его жены и детей. Он вернулся в гостиную, забыв выключить свет в гараже.

Загасив последнюю сигарету, он огляделся в поисках новой пачки. Курить не хотелось, но в кабинете должен был лежать блок сигарет. Открыв верхний ящик стола, он услышал шум и поднял глаза.

В окно кабинета постучали, и лучик карманного фонаря начал описывать круги на оконном стекле.

— Это Дженкинс, мистер Таннер, — произнес приглушенный голос. — Подойдите к задней двери.

Напряжение Таннера ослабло, и он кивнул темному силуэту по другую сторону стекла.

— На двери сломана защелка, — объяснил Дженкинс, когда Таннер открыл ему дверь на кухню. — Мы не знаем, когда это случилось.

— Защелку сломал я. А что вы делаете здесь?

— Хотим быть уверенными, что вчерашнее не повторится. Нас четверо. Мы обеспокоены вашими действиями. Внизу везде горит свет, даже в гараже. Что-нибудь произошло? Вам кто-нибудь позвонил?

— Неужели вы не узнаете, если кто-нибудь позвонит мне?

Дженкинс улыбнулся и переступил порог.

— Предполагается, что знаем, и я думаю, вас уведомили об этом. Но надо всегда учитывать возможность механических повреждений.

— Вы правы. Не хотите ли чашечку кофе?

— Только если вы приготовите кофе и для других наших ребят. Они не имеют права оставить свой пост.

— Хорошо. — Таннер наполнил металлический чайник водой. — Ничего, что растворимый?

— Великолепно. Спасибо. — Дженкинс сел за кухонный стол, передвинув большую полицейскую кобуру так, чтобы она не мешала. Он пристально посмотрел на Таннера и затем обвел взглядом комнату.

— Я рад, что именно вы находитесь здесь, и благодарен вам за это. Я понимаю, что вы на службе, и тем не менее…

— Это не совсем наша работа, если быть точным. Нас привлекли к операции.

— Рад слышать это. Вы женаты, у вас есть дети?

— Нет, сэр. Я одинок.

— Мне казалось, что вы женаты.

— Вы, видимо, спутали меня с моим напарником, Макдермоттом.

— О, я припоминаю… Вас перевели к нам, дайте вспомнить… пару лет назад, не так ли?

— Примерно так.

Таннер отвернулся от плиты и посмотрел на Дженкинса.

— Вы один из них?

— Извините, не понял?

— Я спросил, не один ли вы из них. Вчера днем вы использовали ключевое слово «Омега». Значит, вы — один из людей Фассета.

— Меня проинструктировали сказать вам это. Хотя, конечно, я знаком с Фассетом.

— Но вы не просто полицейский из маленького городка, не так ли?

Дженкинс не успел ответить. Снаружи раздался крик. Дженкинс и Таннер слышали подобные крики и раньше. Таннер — во Франции, а Дженкинс — в Индокитае. Крик — предвестник смерти.

Дженкинс рванулся к двери и выскочил наружу, Таннер бросился вслед за ним. Из темноты показались еще два человека.

— Это был Фергюсон! Фергюсон! — они говорили резко, но старались не кричать. Дженкинс обогнул бассейн и побежал к роще за владениями Таннеров. Директор службы новостей споткнулся и бросился вслед за ним.

Изуродованное тело лежало прямо под деревьями. Голова была отделена от туловища, глаза широко раскрыты, как если бы веки раздвинули и удерживали кончиками пальцев.

— Отвернитесь, мистер Таннер! Отвернитесь! Не надо на это смотреть! Не повышайте голос! — Дженкинс схватил оцепеневшего директора службы новостей за плечи, оттесняя его от трупа. Двое других бросились в рощу, вынимая на ходу пистолеты.

Таннер осел на землю, чувствуя такой ужас, которого он не испытывал никогда в жизни.

— Послушайте меня, — прошептал Дженкинс, опустившись на колени рядом с Джоном, который начал судорожно вздрагивать. — Тело, лежащее здесь, не имеет к вам никакого отношения! Существуют определенные правила, определенные символы, значение которых знаем только мы. Этого человека убили для Фассета. Это предназначено для него.

Фассет сказал, что Джон может остаться в четверг дома. Не то, чтобы на это ему должны были дать разрешение: просто ничто не могло вытащить его из дома. Фассет также сказал, что он свяжется с ним утром. Окончательные планы для серьезной защиты семьи Таннера были бы тогда более четкими.

Директор службы новостей натянул штаны цвета хаки, взял кеды, спортивную рубашку и спустился вниз. На кухне посмотрел на часы: без двадцати семь. Дети вряд ли проснутся раньше чем через час-полтора. Эли, если повезет, проспит до половины десятого или до десяти.

Таннер задумался, сколько людей находится снаружи. Фассет сказал, что там будет целая армия, но какая польза от армии, если Омега захочет, чтобы он умер? Какая польза была от армии для того человека на государственной службе в роще в три тридцать утра? Слишком много было возможностей. Слишком много случайностей. Фассет должен понять это теперь. Все зашло слишком далеко. Если нелепые предположения были действительностью, если Остерманы, Кардоне или Тремани являлись частью Омеги, он просто не смог бы их встретить у дверей своего дома так, как будто ничего не случилось. Это абсурд!

Он подошел к двери и тихо вышел из кухни во двор. Он пойдет по направлению к роще, пока не встретит кого-нибудь. Ему нужен Фассет.

— Доброе утро. — Это был Дженкинс с ввалившимися от усталости глазами. Он сидел на земле прямо на краю рощи. Его нельзя было увидеть ни из дома, ни даже от бассейна.

— Хэлло. Вам дадут возможность поспать?

— Меня сменят в восемь. Все нормально. А вы? У вас измученный вид.

— Послушайте, я хочу увидеться с Фассетом. Мне нужно повидать его прежде, чем он спланирует дальнейший ход событий.

Патрульный посмотрел на часы.

— Он собирался позвонить вам после того, как мы сообщим, что вы уже встали. Он не предполагал, что это случится так рано. Может, ему надо сделать еще один звонок. Подождите, и мы узнаем.

Дженкинс углубился в рощу и вернулся с рацией в брезентовом чехле.

— Пойдемте. Нам надо ехать.

— Почему он не может приехать сюда?

— Расслабьтесь. Никто не сможет подобраться к вашему дому. Пойдемте. Вы все увидите сами.

Дженкинс подхватил рацию, повесив ее на плечо, и повел Таннера по недавно протоптанной тропинке в рощу. Через каждые тридцать-сорок футов они встречали людей, стоящих на коленях, сидящих, лежащих на животах и наблюдающих за его домом — невидимых, но всевидящих. При приближении Дженкинса и Таннера к каждому из них оружие вынималось немедленно. Дженкинс отдал рацию патрульному на восточном фланге.

— Вызови Фассета. Скажи ему, что мы уже выехали, — сказал он.

Когда Эли проснулась в четверг в десять пятнадцать утра, первой ее реакцией было еще немного полежать в кровати. Она слышала, как дети о чем-то спорят внизу, а Джон тихо и терпеливо восстанавливает порядок. Она подумала о его мягкости, доброте, заботливом отношении к людям. После стольких лет семейной жизни она не разочаровалась в нем.

Возможно, ее муж был не таким представительным, как Дик Тремани, и не таким сильным, как Джо Кардоне, и не таким остроумным и живым, как Берни Остерман, но она бы не поменялась местами ни с Джинни, ни с Бетти, ни с Лейлой ни за что на свете. Даже если бы все началось снова, она бы ждала Джона Таннера или человека, похожего на него. Именно он был очень редким типом мужчины. Он хотел делиться и делился с ней всем. Как никто другой. Даже Берни, который в этом плане был сравним с Джоном, имел свои секреты, как рассказывала Лейла.

Вначале Элис сомневалась, а не была ли потребность ее мужа делиться просто результатом жалости к ней. Потому что она нуждалась в сострадании: Элис полностью осознавала это, не испытывая к себе ни малейшего чувства снисходительности. Большая часть ее жизни, до того как она встретила Джона Таннера, была растрачена на бегство или на непрекращающийся поиск более надежного убежища. Ее отец, самоучка — чистильщик мирской мерзости, не мог слишком долго оставаться на одном месте. Современный вариант Джона Брауна.

Газетчики повесили на него ярлык… лунатик.

А полиция Лос-Анджелеса в конце концов убила его.

Она вспомнила слова.

Полиция Лос-Анджелеса и агенты Федерального Бюро Расследований, однако, не удосужились определить, что оружием Джейсона Макколла был изогнутый кусок металла, который он называл «мой пугач».

К счастью, Элис была у тети в Пасадене, когда произошло убийство. Она встретила молодого студента факультета журналистики Джона Таннера во время публичного дознания после смерти ее отца. Власти Лос-Анджелеса настояли на публичном дознании. Даже мертвому, ему не давали покоя. Они хотели, чтобы всем стало ясно, что ни при каких обстоятельствах смерть Макколла нельзя рассматривать как убийство.

Хотя, конечно, именно так оно и было.

Молодой журналист, вернувшийся с войны, знал это и назвал все своими именами. И хотя его заявление не имело никакого значения для семьи Макколла, это приблизило его к печальной и запутавшейся девушке, на которой он впоследствии женился.

Элис прервала воспоминания и перекатилась на живот. Все это осталось в прошлом.

Несколькими минутами позже она услышала чужие мужские голоса внизу в коридоре. Она уже вставала, когда дверь открылась и вошел муж. Он улыбнулся и наклонившись легко поцеловал ее в лоб. Он был рассеян и как-то скован.

— Кто это там внизу? — спросила она.

— Телевизионщики. Они перевешивают экраны, кроме того наружная антенная система испортилась. Они должны найти, где повреждение.

— Это означает, что мне надо вставать.

— Да. Мне не хотелось бы, чтобы ты лежала в кровати перед двумя хорошо сложенными парнями в спецодежде.

— Ты однажды тоже носил спецодежду. Помнишь? В юности ты подрабатывал на заправочной станции.

— И когда я приходил домой, помнится мне, эту спецодежду можно было сбросить с поразительной скоростью. Так что, вставай.

Он скован, подумала она; он обманывает сам себя, думая что способен контролировать ситуацию. Он просто пытается успокоить ее, несмотря на огромную тяжесть, которая обрушилась на него. И именно поэтому он остался дома.

В конце концов его можно было понять. После вчерашнего он просто не мог оставить свою семью. Ему хотелось, чтобы сначала все прояснилось.

Такси затормозило прямо перед домом Таннера. Собака выскочила на дорогу, с тявканьем бросаясь вперед и тут же отступая назад, ожидая, что кто-нибудь услышит наконец ее лай и поймет, что приехали гости. Джанет побежала к машине через лужайку перед домом. Дверцы такси распахнулись: Остерманы вышли из машины. У каждого в руках были коробки с подарками, перевязанные разноцветными лентами. Водитель тащил большой чемодан.

Таннер стоял у окна и наблюдал за Остерманами: Берни — в куртке дорогого покроя и светло-голубых брюках; Лейла — в белом костюме с золотой цепочкой на талии, юбка ровно по колено, шляпа с широкими полями прикрывает левую половину лица. Иллюстрация благополучия Калифорнии. Но была здесь и доля вычурности, настоящие деньги пришли к ним лет десять назад.

А не был ли их успех просто фасадом, подумал Таннер, вглядываясь в пару, когда они наклонились, чтобы заключить Джанет в объятия. И не был ли мир сценариев и репетиций, в котором они жили много-много лет, вторичным — хорошей «крышей», как сказал бы Фассет?

Таннер посмотрел на часы. Было две минуты шестого. Остерманы прибыли слишком рано для их первоначального плана. Возможно, они сделали первую ошибку. Или, может быть, они не ожидали, что он уже дома. Он всегда уходил со студии пораньше, когда приезжали Остерманы, но не раньше пяти тридцати. В письме Лейла написала, что они прилетят из Лос-Анджелеса в аэропорт Кеннеди где-то около пяти. Самолет может опоздать с прибытием — это нормально, но Таннеру не приходилось слышать, чтобы он прилетал раньше расписания, это было абсурдным.

Им придется объясниться. Почему бы не поволновать их?

— Джонни! Ради Бога! Мне кажется, я слышала лай щенка. О Боже, Лейла и Берни! Что же ты стоишь? — Эли вышла из кухни.

— О, извини… Я хотел… хотел дать Джанет возможность самой встретить гостей.

— Иди, иди встречай их, глупышка. Я только установлю таймер в духовке и присоединюсь к тебе. — Жена побежала на кухню, а Таннер направился к входной двери. Он уставился на медную ручку и почувствовал себя актером, выходящим на сцену, который знает, что ему придется играть сложную роль. Неуверенность — полная неуверенность в своих возможностях.

Он облизнул губы, вытер лоб тыльной стороной ладони, осторожно повернул ручку и легко толкнул дверь. Другой рукой он открыл защелку и, подняв алюминиевые жалюзи, вышел наружу.

Уикэнд Остерманов начался.

— Добро пожаловать, Станиславские! — закричал он, широко улыбаясь. Это было традиционным приветствием, и Берни считал его очень почетным.

— Джонни! Привет, дорогой! — закричали они в ответ, расплываясь в улыбках. Тем не менее даже с тридцати ярдов Джон Таннер увидел, что их глаза насторожены. Остерманы быстро обшарили его взглядом с ног до головы — быстро, но он успел это заметить. На неуловимое мгновение Берни даже застыл и перестал улыбаться.

Но только на мгновение! А потом между Остерманами, казалось, прочно установилась невысказанная договоренность сдерживать свои эмоции.

— Джонни, мы ужасно рады снова видеть тебя! — Лейла побежала к нему через лужайку.

Джон Таннер заключил Лейлу в объятия и неожиданно поймал себя на том, что отвечает на ее объятия с большим воодушевлением, чем мог себе представить. И он знал причину. Он успешно прошел первый тест, начало уикэнда Остерманов. Он поймал себя на мысли, что, вероятно, Лоренс Фассет был прав: он сможет продержаться до конца.

Будьте самим собой, держите себя естественно, не думайте больше ни о чем.

— Джон, ты выглядишь великолепно, просто великолепно!

— А где Эли, радость моя, почему ты ее прячешь от нас? — Лейла сделала шаг в сторону, дав мужу возможность возложить длинные тонкие руки на плечи Таннера.

— В доме. Кастрюли и сковороды требуют времени. Пойдемте же! Сюда… я возьму эту сумку… Нет, Джанет, милая, ты не сможешь поднять чемодан дяди Берни.

— Не знаю, не знаю. Может быть, и сможет, — рассмеялся Берни. — Он доверху забит полотенцами из «Плаца».

— А причем здесь «Плаца»? — Таннер не смог удержать себя от вопроса. — Я думал, вы только что прилетели?

Остерман бросил на него взгляд.

— Ах, да. Мы прилетели несколько дней назад. Я потом тебе все объясню…

Что-то искусственное было в том, как начался уикэнд, Эли почувствовала это. Возможно, голоса звучали громче, а смех резче, чем обычно.

Обычно, когда появлялись Берни и Лейла, все становились спокойными, подхватывая семейные дела друг друга. Беседы о детях, о продвижении по службе — вот что занимало первые несколько часов. Таннер называл это синдромом Остермана. Берни и Лейла помогали проявиться всему самому лучшему, что было внутри них, заставляя действительно разговаривать друг с другом.

Тем не менее никто не предлагал обсудить какой-то один важный случай. Никто не выпячивал какую-то часть недавнего прошлого. Исключение было сделано для ужасного случая в среду.

С другой стороны, Эли понимала, что она все еще волнуется о муже — волнуется о том, что он остался дома и не пошел на работу, волнуется о его несдержанности, его странном поведении, начиная со среды. Могла ли она думать о ком-нибудь еще.

Другие женщины присоединились к мужьям; Элис должна была закончить уборку. Детей отправили спать. Ей так не хотелось больше слушать разговоры Бетти или Джинни о служанках. Она могла позволить себе иметь служанку. Но не было ее!

У ее отца были служанки. Он называл их «мои последовательницы». «Последовательницы» — это те, кто убирается, подметает, подает и…

Ее мать называла их «прислуга».

Эли прервала свои размышления и подумала, что стоило ей выпить чуть больше и она бы не справилась. Она открыла кран и слегка смочила лицо холодной водой. Через кухонною дверь вошел Джо Кардоне.

— Босс сказал, что если мне хочется выпить, я должен налить себе сам. Нет, нет, не говори мне где. Я бывал здесь и раньше.

— Тогда вперед, Джо. Ты нашел все, что тебе нужно?

— Конечно. Мой любимый джин, прекрасный тоник… Эй, в чем дело? Ты что, плакала?

— С чего бы это мне? Я просто плеснула водой на лицо.

— Но твои щеки все мокрые.

— Вода на лице обычно вызывает именно такой эффект.

Джо поставил бутылку тоника и подошел к ней.

— У тебя и Джонни неприятности?.. Эта среда… о’кей, это было сумасшедшее ограбление. Джонни рассказал мне… но, если бы это было чем-то еще, ты бы дала мне знать, а? Я имею в виду, если бы он затеял игры с акулами, ты бы не скрывала от меня, да?

— Акулами?

— Акулами — ростовщиками. У меня есть клиенты в «Стандарт Мьютьюэл». Так, немного акций. Я знаю эту компанию… Ты и Джонни живете очень хорошо, но шестьдесят тысяч долларов после уплаты налогов теперь уже не так много.

У Элис Таннер перехватило дыхание.

— Джон все делает как надо!

— Это относительно. По моему мнению, Джон сейчас на полпути к неприятностям. Он не сможет победить и вряд ли захочет покинуть свое маленькое королевство, чтобы попытаться найти что-нибудь получше. Это его дело, ваше дело. Но мне бы хотелось, чтобы ты замолвила за меня словечко… Я его друг. И я чист. Абсолютно чист. Если ему что-нибудь нужно, скажи, чтобы он позвонил мне, хорошо?

— Джо, я тронута. Я действительно тронута. Но я не думаю, что это необходимо. Нет.

— Но ты скажешь ему?

— Скажи ему сам. Джон и я заключили договор: мы больше не обсуждаем его доход. Хотя, если честно, я согласна с тобой.

— Тогда у тебя есть проблемы.

— Ты не прав. Твои проблемы могут не быть проблемами для нас.

— Надеюсь, что ты права. Скажи ему и это тоже. — Кардоне быстро вернулся к бару и взял свой бокал. Прежде, чем Эли смогла что-то произнести, он вышел обратно в гостиную.

Джо что-то ей пытался сказать, а она не поняла.

Элис щелкнула выключателем под подоконником в гостиной так, чтобы музыка звучала из колонок, установленных на крыльце. Все были теперь снаружи, рядом с бассейном. Даже ее муж и Дик Тремани наконец выбрались из-за кухонного стола. Они просидели там двадцать минут, и Эли заметила одну странность: они почти не разговаривали.

— Хэлло, грациозная леди! — Голос принадлежал Джо, и Элис почувствовала себя неуютно. Он вошел в холл и предстал перед ней, одетый в плавки. Что-то неприятное было в теле Джо, оно казалось как бы изготовленным по чертежу.

— У тебя нет мороженого, так я позвонил, чтобы нам доставили его на дом.

— В этот час?

— Это же проще, чем если кто-нибудь из нас поедет за ним.

— А кому ты звонил?

— Руди из винной лавки.

— Она же закрыта.

Кардоне подошел к ней, слегка покачиваясь.

— Я поймал его дома, он еще не отправился в кровать… Он сделал мне небольшое одолжение. Я попросил его положить пару упаковок на переднее сиденье «порша» и доставить их мне.

— В этом не было необходимости. Я имею в виду эту доставку.

— Пустяк, но — приятный.

— Ну, как знаешь. — Она пошла по направлению к софе, хотя для этого не было особых причин, кроме как избавиться от насыщенного парами джина дыхания Кардоне. Он последовал за ней.

— Ты подумала над тем, что я тебе сказал?

— Ты очень любезен, но нам не нужна никакая помощь.

— Именно так ответил Джон?

— Именно так он ответил бы.

— Значит, ты не поговорила с ним?

— Нет.

Кардоне осторожно взял ее за руку. Она инстинктивно попыталась высвободиться, но он держал ее крепко, без малейшего признака враждебности, дружески, но тем не менее держал.

— Я, должно быть, немного набрался, но хочу, чтобы ты воспринимала меня серьезно… Мне здорово повезло, это было не так уж трудно, вовсе нет… Честно говоря, я даже чувствую себя немного виноватым, ты знаешь, что я имею в виду? Я восхищаюсь Джонни. Я думаю, что мир принадлежит ему, потому что он вносит свой вклад… Я почти ничего не вношу, только беру. Я никому не причиняю зла, но… Я бы чувствовал себя лучше, если бы ты заставила меня напротив… давать.

Он отпустил ее руку, и поскольку она не ожидала этого, ладонь со шлепком опустилась на талию. Она моментально почувствовала себя растерянной. И сбитой с толку.

— Почему ты так нацелился дать нам что-то? Что натолкнуло тебя на это?

Кардоне тяжело сел на подлокотник кушетки.

— А ты разве сама ничего не слышала? Слухи, сплетни, может быть.

— О нас? О нас и о наших деньгах?

— Типа этого.

— Ну, это не правда. Это просто ложь.

— Тогда давай посмотрим на это иначе. Три года назад, когда и Дик, и Джинни, и Берни, и Лейла отправились вместе с нами покататься на лыжах в Швейцарию, вы с Джонни не захотели поехать. Это так?

Элис мигнула, пытаясь следовать за логикой Джо.

— Да, я помню. Мы подумали, что лучше отвезти детей в Нассау.

— А теперь Джон очень заинтересовался Швейцарией. — Джо слегка покачнулся.

— Я ничего об этом не знаю. Он ничего мне не рассказывал.

— Тогда, если не Швейцария, может быть, речь идет об Италии. Может быть, он интересуется Сицилией, очень любопытное место.

— Я тебя просто не понимаю.

Кардоне встал с подлокотника кушетки и выпрямился.

— Ты и я не такие уж разные люди? Я имею в виду, что тот образ жизни, который мы ведем, не достался нам просто так, разве я не прав?… Мы заслужили это, каждый на свой собственный, черт побери, лад…

— Я думаю, ты только что оскорбил меня.

— Извини, я не хотел тебя обидеть… Я только хотел быть очень честным, а честность начинается с того, кто ты есть… и кем ты был.

— Ты пьян.

— Конечно, пьян. Я пьян и издерган. Паршивая комбинация… Ты поговори с Джоном. Пусть увидится со мной завтра или послезавтра. Ты передай ему, не надо беспокоиться о Швейцарии или Италии, хорошо? Скажи ему, не важно как, что я чист, и мне нравятся люди, которые вносят свой вклад, но не вредят при этом другим… Я за это готов платить.

Кардоне сделал два шага по направлению к Эли и схватил ее левую руку. Мягко, но настойчиво, он поднес ее к губам и, закрыв глаза, поцеловал пальцы. Эли видела такой поцелуй и прежде, в детстве. Она видела, как ее отец фанатично соблюдал этот обряд. Затем Джо повернулся и скрылся в коридоре.

Эли мельком заметила игру света, небольшую тень, изменение освещенности в окне. Она повернула голову. То, что она увидела, моментально превратило ее в кусок льда. Снаружи, на лужайке, не более чем в шести футах от стекла, стояла Бетти Кардоне в белом купальнике, освещенная зеленовато-голубым светом, отражающимся от бассейна.

Бетти видела, что произошло между Элис и ее мужем. Ее глаза подтверждали это.

Жена Джо смотрела через окно жестоко и безжалостно.

Трое мужчин быстро оделись и загрузили мотающегося, аморфного Кардоне на переднее сиденье машины Тремани. Бетти и Джинни разместились на заднем. Таннер не отрывал взгляда от лица Джо, особенно от его глаз, надеясь уловить хоть какие-нибудь признаки протеста. Он не увидел ничего. И все-таки было что-то фальшивое, подумал он. Слишком уж наигранными казались пьяные движения Кардоне. А не использует ли Джо молчание, чтобы посмотреть реакцию других, засомневался Таннер?

Или он воспринимал все в искаженном свете из-за усиливающегося напряжения?

— Черт побери! — воскликнул Тремани. — Я забыл пиджак внутри.

— Я принесу его утром в клуб, — сказал Джон. — Мы встретимся там в одиннадцать.

— Нет, я лучше сам заберу его. Я оставил кое-какие бумаги в кармане: они мне могут понадобиться… Подожди здесь с Берни. Я вернусь через секунду.

Дик вбежал внутрь дома и схватил пиджак, висевший на спинке стула в коридоре. Он взглянул на Лейлу Остерман, которая ожесточенно терла полированную поверхность стола в гостиной.

— Если мне удастся справиться с этими разводами, может быть, у Таннеров останется хоть что-то из мебели в приличном состоянии, — сказала она.

— Где Эли?

— На кухне, — Лейла продолжала тереть столешницу.

Когда Тремани вошел на кухню, Элис наполняла мойку водой.

— Эли?

— О!.. Дик. С Джо все в порядке?

— С Джо все отлично… А как у Джона?

— А разве он не снаружи, вместе с тобой?

— Но я-то здесь.

— Уже поздно. Я слишком устала для шуток.

— Менее всего я расположен к шуткам… Мы были хорошими друзьями, Эли. Ты и Джонни очень много значите для нас, для Джинни и для меня.

— Мы испытываем к вам те же самые чувства, и ты знаешь это.

— Мне казалось, что это именно так. Я действительно верил в это… Послушай меня… — Лицо Тремани вспыхнуло, он быстро, сбивчиво, проглатывая окончания слов, заговорил, его левый глаз начал дергаться, и он не мог контролировать это. — Не надо выносить приговор. Пусть Джон не выносит… свой редакторский приговор, который может принести вред людям, до тех пор, пока не поймет, что они делают и зачем.

— Я не понимаю, что ты…

— Это очень важно, — перебил ее Тремани. — Ему надо попытаться понять. Именно это является той ошибкой, которую я никогда не допускал в своей адвокатской практике. Я всегда пытался понять.

Элис почувствовала в его словах затаенную угрозу.

— Мне кажется, что если тебе и хочется что-то сказать, то лучше самому Джону.

— Я так и сделал, но он не ответил мне. Вот почему я говорю это тебе… Запомни, Эли. Никто и никогда не является полностью тем, кем он кажется окружающим. Хотя некоторые из нас имеют мощные скрытые возможности. Запомни это!

Тремани повернулся и вышел. Секунду спустя Эли услышала, как хлопнула входная дверь. Когда она выглянула в пустой коридор, ей показалось, что поблизости есть еще кто-то. Безошибочно можно было распознать звуки тихих шагов. Кто-то прошел через столовую и стоял теперь рядом с буфетной, за углом, скрытый из виду. Она тихо и медленно зашла под арку коридора. Как только она свернула в маленькую узкую комнату, она увидела Лейлу, неподвижно стоявшую и смотревшую прямо перед собой.

Лейла слышала разговор на кухне. Она судорожно вдохнула воздух, увидев Эли, а затем рассмеялась смехом, в котором не было ни веселья, ни юмора. Она поняла, что ее застали врасплох.

— Я пришла за другой скатертью. — Она положила тряпку для пыли и вышла, не сказав больше ни слова.

Элис стояла в центре буфетной, размышляя, что же за ужасная вещь случилась с ними всеми. Что-то влияло на жизнь каждого в этом доме.

Он стоял у окна спальни. На небе не было луны, только медленно плывущие облака. Он поглядел вниз, на лужайку, на рощу позади нее. И неожиданно засомневался, а не обман ли это зрения. Там, вдалеке мерцал огонек сигареты, едва видимый. Кто-то шел и курил сигарету! Господи! Кто бы это ни был, как он умудрился пройти через посты?

Тогда он пригляделся более пристальнее. Фигура была одета в купальный халат. Остерман. Это был он.

Может быть, Берни увидел что-нибудь? Услышал что-нибудь?

Таннер тихо и быстро подошел к двери спальной и вышел.

— Я думал, что ты не спишь и бродишь по улице, — сказал Берни, сидя на стуле у края бассейна и всматриваясь в воду. — Этот вечер был просто ужасным.

— Я так не считаю.

— Тогда я вынужден предположить, что ты временно утратил слух и зрение. Чуть не дошло до «мокрого» дела. Если бы у нас были ножи, вода в бассейне стала бы теперь красной.

— Твое голливудское воображение иногда переливает через край. — Таннер уселся рядом.

— Я писатель. Я наблюдаю и делаю выводы.

— Я думаю, что ты ошибся, — сказал Таннер. — У Дика бизнес идет не так гладко, как хотелось бы: он сам сказал мне. Джо просто напился. Что из этого?

Остерман обхватил ногами стул и подался чуть вперед.

— Ты ведь сейчас думаешь, а что это он здесь делает. Отвечу: предчувствие, инстинкт. Я подумал, что, может быть, ты должен сам спуститься вниз. Не очень-то было похоже, что тебе хочется спать больше, чем мне.

— Ты заинтриговал меня.

— Хватит шуток. Настало время поговорить.

— О чем?

Остерман встал со стула и подошел к Таннеру. Он прикурил новую сигарету от окурка.

— Что ты хочешь больше всего? Я имею в виду, для себя и своей семьи?

Таннер не мог поверить собственным ушам. Остерман начал с самого банального вступления, какое только можно было представить. Тем не менее он ответил так, как если бы воспринял вопрос серьезно.

— Мир, я полагаю. Мир, пищу, кров, покой. Это ключевые слова.

— У тебя и так есть все это. По крайней мере, в соответствии с твоими текущими потребностями.

— Тогда я действительно не понимаю тебя.

— Разве тебе не приходило в голову, что у тебя не было права выбрать что-то другое? Вся твоя жизнь запрограммирована, ты не задумывался над этим?

— Так заведено во вселенной. Я не возражаю против этого.

— А ты и не можешь возражать. Система не допустит этого. Тебя выдрессировали для какой-то определенной цели, ты приобретаешь жизненный опыт — вот что ты должен делать до конца своей жизни. И никаких споров.

— А что, мне надо было бы быть противным ядерным физиком, а тебе, что еще менее приятно, специалистом по хирургии мозга… — сказал Таннер.

— Ну конечно же, все относительно, я не собираюсь фантазировать. Я просто говорю, что нами управляют силы, которые мы не можем контролировать. Мы достигли века специализации, и это предвестник гибели. Мы живем и работаем внутри заданного пространства, нам не только не позволено пересекать его границы, но даже оглядываться вокруг. И я боюсь, что тебе даже больше, чем мне. По крайней мере, у меня есть некоторая свобода выбора, каким куском чепухи мне заняться. Но тем не менее чепухи… Нас удушили.

— Я принадлежу сам себе. Я не жалуюсь. И если уж я рискую, то это обычно приобретает очень широкую огласку.

— Но у тебя нет дублеров! Ничего! Ты не можешь позволить себе встать и сказать — это мое, я не хочу жить так, как жил раньше! Тебе не позволят ни твои финансовые возможности, ни все это! — Остерман показал рукой на дом Таннера и на его владения. — Ты не сможешь рискнуть, даже если увидишь другое пространство и захочешь перейти в него.

— Возможно я и не смогу… из-за финансового положения. Но кто сможет?

Остерман пододвинул стул и сел. Не спуская глаз с Таннера, он вкрадчиво произнес:

— Есть способ. И хочу тебе помочь. — Он запнулся на мгновение, как если бы подбирал слова, и затем снова заговорил. — Джонни… — Остерман снова остановился. Таннер испугался, что он так и не наберется смелости.

— Продолжай.

— Мне нужны определенные… гарантии: это очень важно! — Остерман заговорил быстро, слова, казалось, наползали друг на друга.

Неожиданно внимание обоих мужчин переключилось на дом. Зажегся свет в спальной Джанет Таннер.

— Что это? — спросил Берни, не заботясь о том, чтобы скрыть свои мрачные предчувствия.

— Просто Джанет. Это ее комната. Мы наконец вдолбили ей в голову, что когда она собирается идти в туалет, ей нужно сначала зажечь свет. Иначе она сметала все на своем пути, и через несколько минут мы с Эли просыпались от грохота.

Вдруг страшный, ужасный крик разорвал воздух. Детский крик.

Таннер бросился вокруг бассейна к двери, ведущей на кухню. Крики не смолкали, и свет зажегся и в остальных спальнях. Берни Остерман повис на плечах у Таннера, когда они подбежали к комнате девочки. Их скорость была настолько высокой, что Эли и Лейла едва только выходили из своих комнат.

Обрушившись всем телом на дверь, Джон открыл ее настежь, и все четверо вбежали в комнату.

Ребенок стоял в центре комнаты над телом терьера Таннеров. Она кричала и не могла остановиться.

Собака лежала в луже крови.

Ее голова была отделена от туловища.

Джон Таннер схватил дочь и выскочил в коридор. Его рассудок отказывался более служить ему. Рядом с маленькой собакой ему почудилось ужасное тело в роще. И жуткие слова человека на стоянке рядом с мотелем Говарда Джонсона:

— Отрезанная голова означает начало бойни.

Он должен установить контроль над ситуацией, должен.

Он видел Эли, которая шептала что-то на ухо Джанет, раскачивая ее взад и вперед. Он как бы вторым зрением видел сына, плачущего в нескольких футах от него, и^; очертания Остермана, который пытался успокоить Реймонда.

И затем он услышал слова Лейлы.

— Я займусь Джанет, Эли. Иди к Джонни.

Таннер подпрыгнул от бешенства.

— Только дотронься до нее и я убью тебя! Ты слышишь меня, я тебя убью!

— Джон! — Эли закричала на него, не веря своим ушам. — Что ты говоришь?

— Она была на этой стороне холла! Как ты не понимаешь? Она была на этой стороне холла!

Остерман бросился к Таннеру и прижал его к стене. Затем он дал ему крепкую пощечину.

— Собака мертва уже несколько часов! Ну, замолчи!

Несколько часов. Не может быть, чтобы несколько часов. Это только что произошло. Включили свет, а голова отделена от туловища. Голова маленькой собачки отрезана… А Лейла была рядом, в комнате для гостей. Она и Берни. Омега! Бойня!

Берни покачал головой.

— Я должен был ударить тебя. Ты немного спятил… Ну, хватит. Соберись. Это ужасно, просто ужасно, я понимаю. У меня у самого дочь.

Таннер попытался сфокусировать сначала глаза, потом мысли. На него смотрели все, даже Реймонд, все еще всхлипывающий в дверях своей комнаты.

— И что, никого нет? — Таннер не мог совладать с собой. Где же были люди Фассета? Боже, где они?

— Кого, дорогой? — Эли обняла его за талию, пытаясь успокоить.

— Да нет, никого.

— Мы здесь. И мы сейчас вызовем полицию. Прямо сейчас! — Берни положил руку Таннера на перила лестницы и, придерживая его, повел вниз.

Таннер посмотрел на худого, сильного человека, который вел его по ступенькам. Неужели Берни не понимает? Он же был Омегой. Его жена была Омегой! Он не мог позвонить в полицию!

— Полиция? Ты хочешь вызвать полицию?

— Естественно хочу. Если это была шутка, то только большая фантазия могла выдумать такое. Я не видел раньше ничего подобного. Ты прав, я хочу вызвать полицию. А ты не хочешь?

— Хочу. Конечно хочу.

Они добрались до гостиной. Остерман принялся командовать.

— Эли, позвони в полицию! Если ты не знаешь номер, позвони на коммутатор! — Затем он вышел на кухню.

Где же люди Фассета?

Элис бросилась к бежевому телефону рядом с софой. Но тут же стало ясно, что ей незачем снимать трубку.

Луч света от фонаря начал описывать круги по окнам и плясать на стене гостиной. Люди Фассета наконец появились. Услышав стук во входную дверь, Таннер вскочил с кушетки и бросился в коридор.

— Мы услышали крики и увидели, что в вашем доме горит свет. У вас все в порядке? — Это был Дженкинс, и он едва мог скрыть свое волнение.

— Вы немного опоздали! — сказал спокойно Таннер. — Вам бы лучше войти! Омега была здесь.

— Успокойтесь. — Дженкинс вошел в коридор вместе с Макдермоттом.

Остерман вышел из кухни.

— Боже! Ну и скорость у вас!

— Обход с двенадцати до восьми, сэр, — сказал Дженкинс. — Увидели, что в доме горит свет, люди бегают. Это необычно в такой час.

— Вы, я вижу, в полной боевой готовности, и мы благодарны…

— Да, сэр. — Дженкинс перебил его и вошел в гостиную. — В чем дело, мистер Таннер? Вы можете сейчас сказать нам, или вам бы хотелось поговорить с нами наедине?

— Здесь не о чем говорить наедине, офицер. — Остерман вошел вслед за полицейским и заговорил прежде, чем Таннер успел ответить. — Там, наверху, в первой комнате направо — собака. Ее убили.

— Да? — Дженкинс был ошеломлен. Он повернулся к Таннеру.

— У нее отрезана голова. Отделена от туловища. Мы не знаем, кто это сделал.

Дженкинс спокойно произнес.

— Я понял… Мы позаботимся об этом.

Он взглянул на напарника, который стоял в коридоре.

— Принеси одеяло для пострадавших, Мак.

— Хорошо. — Макдермотт вышел.

— Могу я воспользоваться вашим телефоном?

— Конечно.

— Мне надо сообщить о случившемся капитану Макаулифу. Я должен позвонить ему домой.

Таннер не понял. Это дело не относится к компетенции полиции. Это была Омега! Что Дженкинс делает? Зачем он звонит Макаулифу? Ему следовало бы связаться с Фассетом! Макаулиф был местным полицейским офицером, возможно, довольно приятным, но занимавшим скорее политический пост. Макаулиф был назначен на эту должность советом Сэдл-Вэлли, а не правительством Соединенных Штатов.

— Вы думаете, это необходимо? В такой час? Я имею в виду, разве капитан…

Дженкинс сухо оборвал Таннера:

— Капитан Макаулиф является шефом полиции. Он сочтет это весьма ненормальным, если я не доложу ему о случившимся незамедлительно.

В тот же момент Таннер все понял. Дженкинс давал ему ключ.

Что бы, где бы и когда бы не случилось — не должно быть отклонений от нормы.

Это было «Ущелье кожи».

Более того, Таннер внезапно понял, что Дженкинс делает этот телефонный звонок ради Бернарда и Лейлы Остерман.

Таннер вместе с женой сидел в гостиной, Остерманы поднялись наверх, полиция отправилась на поиски исчезнувших пар. И Джон, и Эли чувствовали себя не в своей тарелке. Эли, потому что для себя пришла к выводу, кто же убил собаку. Джон, потому что он так и не смог отогнать навязчивые мысли о символе смерти собаки.

— Это был Дик, не так ли? — спросила Элис.

— Дик?

— Он пытался запугать меня. Он пришел на кухню и пытался запугать меня.

— Запугать тебя? — Если это было так, подумал Таннер, почему же люди Фассета не появились раньше. — Когда? Как?

— Когда они собирались уезжать… Я не имею в виду, что он угрожал мне лично, скорее всем нам.

— Что он сказал? — Таннер надеялся, что хоть теперь люди Фассета слушают их. Он это просто так не оставит.

— Он сказал, что тебе не следовало бы выносить приговор… Редакторский приговор.

— Что еще?

— Что некоторые… У некоторых людей гораздо большие скрытые возможности. Вот что он сказал. Что мне следовало бы помнить, что люди не всегда являются тем, кем кажутся… Что у некоторых гораздо большие возможности.

— Он мог иметь в виду что-то другое.

— Там, наверное, замешано ужасно много денег.

— Каких денег? Где?

— Ну, что он и Джо делают вместе с Джимом Лумисом. То дело, в котором ты велел разобраться.

О, Боже, подумал Таннер. Реальность и вымысел. Он почти забыл о своей лжи.

— Много денег, — сказал он мягко, отдавая себе отчет, что ступил на опасный путь. До Эли могло дойти, что одних денег здесь недостаточно. Он постарался предупредить это. — И гораздо больше, чем просто деньги. Их репутация может пострадать.

Элис уставилась на одиноко горящую настольную лампу.

— Там, наверху, ты… ты подумал, что Лейла сделала это, разве не так?

— Я ошибался.

— Но она же была именно на той стороне холла…

— Какая разница. Мы обсудили все с Макаулифом. Он согласился. Большая часть крови засохла, свернулась. Щенок был убит несколько часов назад.

— Я думаю, ты прав. — Эли представила себе Лейлу, прижавшуюся спиной к стене и жадно вслушивающуюся в разговор на кухне.

Часы на каменной полке показывали пять двадцать. Они решили, что будут спать в гостиной перед кабинетом, поближе к детям.

В пять тридцать зазвонил телефон. Макаулиф не нашел ни Тремани, ни Кардоне. Он сказал Таннеру, что решил поместить их фамилии в бюллетень лиц, объявленных к розыску.

— Может быть, они решили поехать в город, в Нью-Йорк, — быстро сказал Таннер. Объявленный розыск мог заставить Омегу уйти в подполье, продлить кошмар. — Некоторые заведения в Сэдл-Вэлли все еще открыты. Дайте им еще немного времени. Ради всего святого, они все-таки мои друзья!

— Не могу с вами согласиться. Ни одно заведение не остается открытым после четырех часов.

— Ну, может быть, они решили отправиться в отель.

— Мы бы уже знали об этом. Отели и госпитали полиция проверяет в первую очередь.

Мысли Таннера бешено кружились.

— А в окрестностях вы искали? Я знаю несколько частных клубов…

— Мы тоже знаем. Все проверено.

Таннер понял, что он должен что-то придумать, что-то, что дало бы возможность Фассету взять ситуацию под контроль. Люди Фассета прослушивали телефонные разговоры, в этом не было и тени сомнения, они же наверняка уже осознали опасность.

— А вы искали в районе старого депо? Рядом с депо на Лессистер-роуд?

— А какого черта им там делать?

— Тогда, в среду, я именно там нашел мою жену и детей. Мне просто подумалось…

Приманка сработала.

— Я перезвоню вам, — сказал Макаулиф. — Проверю и перезвоню.

Когда он повесил телефонную трубку, Элис спросила:

— Ни малейшего признака?

— Нет… Милая, постарайся не волноваться. Я знаю пару местечек — клубов, о которых полиция может и не знать. Я попытаюсь туда дозвониться. Я воспользуюсь телефоном на кухне. Мне не хотелось бы разбудить детей.

Телефон Фассета отозвался мгновенно.

— Это Таннер. Вы знаете, что случилось?

— Да. Это наводит на чертовски интересные размышления. Только не сломайтесь.

— Мне бы хотелось этого меньше всего. Что вы собираетесь делать? Вы же не можете объявить розыск в других штатах.

— Мы знаем. Коль и Дженкинс находятся на связи. Мы успеем перехватить их первыми.

— И что тогда?

— Существует несколько альтернативных ходов. У меня нет времени объяснять. Кроме того, мне нужен телефон. Еще раз спасибо. — Фассет повесил трубку.

— Пытался найти их в двух местах, — сказал Таннер, входя в гостиную. — Неудачно… Давай попробуем немного поспать. Они, вероятно, присоединились к какой-нибудь другой вечеринке. Бог мой, до чего мы дожили.

— И в мыслях этого не было, — сказала Эли.

Оба старались делать вид, что спят. Тикание часов, подобно метроному, действовало гипнотически и раздражающе одновременно. Наконец Таннер понял, что его жена действительно заснула. Он закрыл глаза, чувствуя, как тяжелые веки создали наконец абсолютный мрак в мозгу. Но его слух не отдыхал. В шесть сорок он услышал звук машины. Перед домом. Таннер встал со стула и быстро подошел к окну. По дорожке шел Макаулиф, и он был один. Таннер вышел навстречу.

— Моя жена спит. Мне не хотелось бы будить ее.

— И не нужно, — произнес Макаулиф зловещим тоном. — У меня дело именно к вам.

— Что?

— Кардоне и Тремани одурманили большой дозой эфира. Их бросили в собственной машине на дороге к Лессистер-депо. И теперь я хочу знать, почему вы послали нас именно туда? Как вы догадались?

Таннеру оставалось только молча смотреть на Макаулифа.

— Ваш ответ?

— Я не знаю ничего. Действительно не знаю! Я никогда, до конца своей жизни, не забуду ту среду. И вы бы не смогли забыть, окажись вы на моем месте. Почему-то именно депо пришло мне на память. Я клянусь вам!

— Но это чертовски любопытное совпадение, не так ли?

— Послушайте, если бы я знал, неужели я бы не сказал вам об этом несколько часов назад! Я бы не стал мучить свою жену, наконец. Ради Бога, поверьте мне.

Макаулиф задумчиво посмотрел на него. Таннер продолжал свой натиск:

— Как это случилось? Что они говорят? Где они?

— Они в госпитале на Ридж-Парк. Их вряд ли приведут в сознание раньше, чем завтра утром.

— Но вы же должны поговорить с ними.

Макаулиф сказал, что, по словам Тремани, все четверо проехали по Орчард-драйв менее мили, когда увидели на дороге свет красного фонаря и автомобиль, остановившийся у обочины. Человек махал им рукой, хорошо одетый мужчина, который выглядел подобно любому обитателю Сэдл-Вэлли. Только он был не из Сэдл-Вэлли. Он навещал друзей и возвращался домой в Уэстчестер. В его машине неожиданно забарахлил мотор, и он влип. Тремани предложил подбросить его обратно к дому его друзей. Человек согласился.

Это было последнее, что помнили Тремани, Бетти и Джонни. Что касается Кардоне, так он вообще не помнит ничего.

На полу машины Тремани полиция нашла аэрозольный баллончик без каких-либо пометок. Его детально изучат утром, но Макаулиф не сомневался, что это был эфир.

— Это наверняка связано с прошлой средой, — сказал Таннер.

— Очевидное умозаключение. Или это мог сделать тот, кто хорошо знает окрестности и район, прилегающий к старому депо. Особенно, если этот кто-то читал в газетах или слышал об инциденте в среду.

— Может быть, и так. Их что… тоже ограбили?

— Нет. Не взяли ни денег, ни бумажников, ни украшений. Тремани сказал, что у него исчезли из кармана какие-то бумаги. Он очень расстроился.

— Бумаги? — Таннер припомнил, как адвокат говорил, что он оставил какие-то бумаги в пиджаке. Бумаги, которые могли ему понадобиться. — Он сказал, какие бумаги?

— Нет, прямо не сказал. Он был в истерике — и его речь звучала довольно бессмысленно. Он постоянно повторял название «Цюрих».

У Джона перехватило дыхание, он напряг мускулы живота, стараясь изо всех сил скрыть свое удивление. Это было похоже на Тремани: появиться с зафиксированными на бумаге необходимыми данными, касающимися банковских счетов в Цюрихе. Если бы произошла конфронтация, он был бы вооружен фактами.

Макаулиф заметил реакцию Таннера.

— Цюрих что-нибудь означает для вас?

— Нет, а как это может касаться меня?

— Вы всегда отвечаете вопросом на вопрос?

— Рискуя вас снова обидеть, меня допрашивают официально?

— Конечно, да.

— Тогда нет. Название «Цюрих» ничего мне не говорит. Я не могу себе представить, почему он произнес это слово. Хотя, конечно, его фирма является интернациональной.

Макаулиф даже не пытался скрыть гнев.

— Я не знаю, что происходит, но скажу вам — это чересчур. Я опытный полицейский офицер, и мне придется прибегнуть к таким жестким мерам, которые только можно себе представить. Когда я вступил в эту должность, я дал слово, что очищу город. И я сделаю это.

Он надоел Таннеру.

— Я верю в вас, капитан. Уверен, что вы всегда держите слово. Он повернулся и направился к дому.

Теперь настала пора испытать потрясение и Макаулифу. Подозреваемый уходил прочь, а шеф полиции Сэдл-Вэлли ничего не мог с этим поделать.

Таннер стоял на крыльце и смотрел, как уезжает Макаулиф. На небе немного прояснилось, но солнца не было. Облака низко плыли над землей, и было видно, что собирается дождь.

Не важно. Ничего теперь не важно. Для него все кончилось. Договор между Джоном Таннером и Лоренсом Фассетом можно считать недействительным.

Гарантии Фассета оказались фальшивыми. Омега не заканчивалась на Тремани, Кардоне и Остерманах. Она вышла за пределы участников уикэнда.

Он был вынужден играть, должен был играть по правилам Фассета до тех пор, пока другими игроками были мужчины и женщины, которых он знал.

Но не теперь.

Теперь появился кто-то еще, кто-то, кто смог остановить машину на темной дороге в ранние утренние часы и прибегнуть к террору.

Кто-то, кого он не знал. И это не устраивало его.

Таннер подождал до полудня, прежде, чем решил прогуляться к роще. Остерманы легли отдохнуть около одиннадцати тридцати, и Джон предложил сделать то же самое Эли. Они все измучились. Дети сидели в кабинете и смотрели субботний выпуск мультфильмов.

Он как бы невзначай обошел бассейн, взяв с собой клюшки для игры в гольф. Всем своим видом он пытался доказать, что собирается немного попрактиковаться в постановке удара, в действительности же внимательно наблюдал за окнами на фасаде дома: двумя детскими комнатами и ванной на втором этаже.

Он достиг края рощи и зажег сигарету.

Никто, казалось, не замечал его присутствия. Никого не было видно, тишина окутывала небольшой лес. Таннер тихо произнес:

— Мне бы хотелось встретиться с Фассетом. Пожалуйста, ответьте. Это срочно.

Произнося эти слова, он усердно размахивал клюшкой.

— Я повторяю! Мне срочно нужно поговорить с Фассетом! Кто-нибудь, скажите, где вы!

Никто не ответил.

Таннер повернулся, сымпровизировал очередной удар клюшкой и вошел в рощу. В густых зарослях ему пришлось пустить в ход руки и локти, чтобы пробраться вглубь небольшого леса, к дереву, куда ходил Дженкинс за портативной рацией.

Никого!

Он пошел на север, пиная кусты ногами, ударяя по ним клюшкой, обыскивая заросли. Наконец он добрался до дороги.

Там никого не было! Никто не охранял его дом! Никто не наблюдал за островком!

Никто!

Люди Фассета ушли!

Он бросился прочь от дороги, по опушке рощи, продолжая наблюдать за окнами.

Люди Фассета ушли!

Он пересек лужайку, обогнул бассейн и вбежал на кухню. Внутри он остановился передохнуть у раковины и пустил холодную воду. Он плеснул в лицо водой, затем выпрямился и привалился спиной к стене, пытаясь поймать момент просветления рассудка.

Никого! Никто не охранял его дом. Никто не охранял его жену и детей!

Он выключил воду, затем, подумав, решил оставить ее течь тонкой струей, чтобы заглушить его шаги. Он вышел из кухни, вслушиваясь в смех детей в кабинете. Поднявшись наверх, он тихо повернул ручку двери спальной. Эли лежала поверх одеяла, халат распахнулся, ночная рубашка задралась. Она дышала глубоко, ровно, спокойно. Она спала.

Он закрыл дверь и стал прислушиваться. Из комнаты для гостей не доносилось ни звука. Было тихо.

Он снова вернулся на кухню закрыл дверь и, пройдя под сводом коридора, заглянул в маленькую буфетную, чтобы убедиться, что там тоже никого нет.

Он вернулся к телефону на кухне, и поднял трубку. Он не стал набирать номер.

— Фассет! Если вы или кто-нибудь из ваших людей сейчас на линии, отзовитесь! Прямо сейчас!

Непрерывный гудок. Таннер жадно вслушивался, пытаясь уловить хоть какие-нибудь щелчки.

Ничего.

Он набрал номер мотеля.

— Комнату двадцать два, пожалуйста.

— Извините, сэр. Комната двадцать два свободна.

— Свободна? Вы ошибаетесь! Я говорил с ними в пять часов утра!

— Извините, сэр. Они освободили номер.

Таннер повесил трубку, уставившись на нее, не веря своим глазам.

Номер в Нью-Йорке! Для срочного вызова!

Он схватил телефон, стараясь, чтобы его руки не тряслись.

В трубке щелкнуло и раздался ровный голос автоответчика.

— Номер, по которому вы звоните, не обслуживается. Пожалуйста, сверьтесь с телефонным справочником и наберите правильный номер. С вами говорит автоответчик. Номер, по которому вы звоните…

Джон Таннер закрыл глаза. Это было непостижимо! С Фассетом невозможно было связаться! Люди Фассета исчезли!

Он был один!

Он попытался сосредоточиться. Он должен сосредоточиться. Фассета надо найти! Произошла большая ошибка. Хладнокровный профессионал из ЦРУ со всей своей хитростью и уловками допустил какую-то гигантскую ошибку.

И все люди Фассета ушли. А, может быть, это и не было ошибкой.

Таннер неожиданно вспомнил, что у него тоже есть кое-какие скрытые резервы. В телевизионной компании «Стандарт Мьютьюэл» существовали необходимые выходы практически на все государственные учреждения. Он набрал номер справочной службы Коннектикута и получил номер в Гринвиче Эндрю Харрисона, главы юридического отдела «Стандарт».

— Привет, Эндрю?… Джон Таннер. — Он постарался говорить тоном, в котором не было и тени беспокойства. — Извини, пришлось побеспокоить тебя дома, но только что звонили из Азиатского бюро. Там произошла одна история в Гонконге, которую мне хотелось бы прояснить… Мне бы не хотелось рассказывать тебе это дело сейчас. Я расскажу все в понедельник утром. Может быть, ничего в этом и нет, но мне хотелось бы проверить… Я полагаю, ЦРУ — лучше всего. Это, вроде бы, по их части.

Директор службы новостей зажал телефонную трубку под подбородком и зажег сигарету. Харрисон вскоре сообщил ему номер, и Таннер записал его.

— Это Вирджиния, не так ли?… Огромное спасибо, Энди. Увидимся утром в понедельник.

Он снова набрал номер.

— Центральное разведывательное. Офис мистера Эндрюса. — Это был мужской голос.

— Меня зовут Таннер… Джон Таннер. Директор службы новостей «Стандарт Мьютьюэл» в Нью-Йорке.

— Да, мистер Таннер? Вы звоните мистеру Эндрюсу?

— Да. Да, ему.

— Мне очень жаль, его сегодня нет. Я могу помочь вам?

— По-видимому. Я пытаюсь найти Лоренса Фассета.

— Кого?

— Фассета. Лоренса Фассета. Он из вашего управления. Мне нужно срочно поговорить с ним. Думаю, он в Нью-Йорке.

— Он связан с нашим департаментом?

— Не знаю. Знаю только, что он из Центрального Разведывательного Управления. Я сказал вам, что это срочно? Даже очень срочно. — Таннер начал покрываться испариной. Времени беседовать с клерком не было.

— Хорошо, мистер Таннер. Я проверю наш телефонный справочник и найду его. Не вешайте трубку.

Прошло целых две минуты, прежде чем он вернулся. В его голосе чувствовалось сомнение, но он был очень четким.

— Вы уверены, что сообщили мне фамилию правильно?

— Конечно, уверен.

— Извините, никакого Лоренса Фассета не значится ни в справочнике коммутатора, ни в других.

— Этого не может быть!.. Послушайте, я работаю с Фассетом!.. Дайте мне поговорить с вашим начальником. — Таннер вспомнил, как Фассет и даже Дженкинс вели себя с теми, кто не был «посвящен» в операцию «Омега».

— Мне кажется, вы не понимаете, мистер Таннер. Существует определенная последовательность. Вы разговариваете сейчас с коллегой… подчиненным, если вам угодно. Меня зовут Двайс. Я замещаю мистера Эндрюса.

— Меня не волнует, кто вы! Я говорю вам, это безотлагательное дело! Я думаю, вам лучше было бы связаться с кем-нибудь повыше. Неужели вам не ясно. Это все! А теперь выполняйте! Я подожду!

— Ну, хорошо. Мне потребуется несколько минут…

— Я подожду.

Потребовалось семь минут, целая вечность для Таннера, прежде чем Двайс снова появился на линии.

— Мистер Таннер, я позволил себе проверить ваше собственное положение, поскольку вы, как мне кажется, можете понести ответственность. Однако смею вас заверить, вас ввели в заблуждение. В Центральном Разведывательном Управлении нет Лоренса Фассета. И никогда не было.

Таннер повесил трубку и облокотился на край мойки. Затем он оттолкнулся и бездумно прошел через кухонную дверь на крыльцо внутреннего дворика. Небо было темным. Ветер гнул деревья и поднял рябь на поверхности бассейна. Собирается буря, подумал Таннер, взглянув на облака. Июльская гроза приближалась.

Омега приближалась.

С Фассетом или без Фассета Омега была реальностью. Это Таннер знал наверняка. Она была реальностью, потому что он видел и чувствовал ее мощь, силы, которые она приводила в движение.

Таннер понимал, что связываться с Дженкинсом совершенно бессмысленно. Что сказал Дженкинс в гостиной рано утром?.. Если вы укажете на меня, я буду все отрицать… Если Омега смогла успокоить Фассета, то успокоить Дженкинса было еще проще.

Должна быть какая-то отправная точка, какой-то трамплин, которые позволили бы ему вернуться назад сквозь всю эту ложь. Его ничего не волнует больше, все должно закончиться, а его семья остаться в безопасности. Это больше не его война. Теперь его единственная работа — Эли и дети.

Таннер увидел фигуру Остермана через окно на кухне.

Вот оно! Остерман был для него точкой отправления, началом разрыва с Омегой! Он быстро вошел внутрь.

Лейла сидела за столом, в то время как Берни стоял у плиты и кипятил воду для кофе.

— Мы уезжаем, — сказал Берни. — Наши вещи уже упакованы, я вызову такси по телефону.

— Почему?

— Происходит что-то ужасное, — сказала Лейла, — и это абсолютно не наше дело. Мы пока ни во что не впутаны и не собираемся впутываться.

— Именно об этом я и хотел поговорить с вами. Обоими.

Берни и Лейла обменялись взглядами.

— Начинай, — сказал Берни.

— Не здесь. Снаружи.

— Почему снаружи?

— Я не хочу, чтобы Эли услышала.

— Она спит.

— Я с вами буду говорить только снаружи.

Все трое прошли мимо бассейна на лужайку. Таннер повернулся к ним лицом.

— Вы не должны больше лгать. Ни один из вас. Я просто хочу выйти из игры. Меня больше ничто не волнует. — Он на мгновение запнулся. — Я знаю об Омеге.

— О чем? — спросила Лейла.

— Омега… Омега! — голос Таннера, его шепот, был полон страдания. — Меня это больше не интересует! Да поможет мне Бог, мне все равно!

— О чем ты говоришь? — Берни, глядя в упор на директора службы новостей, сделал шаг по направлению к нему. Таннер отошел назад. — В чем дело?

— Ради Бога, ты можешь не делать этого?

— Не делать что?

— Я сказал тебе! Мне уже все безразлично! Ну, пожалуйста! Пожалуйста! Оставьте Эли и детей в покое. Делайте со мной, что хотите!.. Только оставьте их в покое!

Лейла подошла и положила руку на плечо Таннера.

— Джонни, у тебя истерика. Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Таннер посмотрел на руку Лейлы и начал мигать, потому что глаза наполнились слезами.

— Как ты можешь так поступать? Пожалуйста! Не лги больше. Мне кажется, я этого не вынесу.

— Лгать о чем?

— Ты что, никогда не слышала ни о каких банковских счетах в Швейцарии? В Цюрихе?

Лейла отдернула руку, а Остерман даже не пошевелился. Наконец Берни тихо произнес:

— Да, я слышал о банковских счетах в Цюрихе. Мы завели себе пару счетов.

Лейла посмотрела на мужа.

— Откуда у тебя деньги?

— Мы сделали большие деньги, — осторожно ответил Берни. — Ты знаешь это. Если тебя это успокоит, хотя я не вполне понимаю причину твоих волнений, позвони нашему бухгалтеру. Встреться с Эдом Маркумом. В Калифорнии нет никого лучше… или чище.

Таннер был сбит с толку. Простота ответа Остермана озадачила его: все выглядело очень естественно.

— Кардоне, Тремани. Они тоже завели себе счета в Цюрихе?

— Я думаю, что да. Так поступает пятьдесят процентов людей на побережье, которых я знаю.

— Откуда у них деньги?

— Почему бы тебе самому не спросить их? — Остерман продолжал говорить, не повышая голоса.

— Ты знаешь почему!

— Ты выглядишь дураком, — сказала Лейла. — Как Дик, так и Джо — очень состоятельные люди. А Джо, вероятно, в большей степени, чем любой из нас.

— Но почему в Цюрихе? Что для вас Цюрих?

— Степень свободы, — мягко ответил Берни.

— Именно! Именно это ты пытался запродать мне прошлой ночью! «Что бы тебе хотелось больше всего?» — сказал ты. Это были твои слова!

— В Цюрихе можно сделать много денег, я и не отрицаю этого.

— С Омегой вместе! Вот как ты делаешь деньги, разве не так? Разве не так?

— Я не знаю, что это означает, — сказал Берни с явным испугом.

— Дик и Джо! Они работают на Омегу! Как и ты! «Ущелье кожи»! Информация для Цюриха! Деньги за информацию!

Лейла схватила мужа за руку.

— Телефонные звонки, Берни! Послания.

— Лейла, пожалуйста… Послушай, Джонни. Я клянусь тебе, я не знаю, о чем ты говоришь. Прошлой ночью я предлагал тебе помощь и имел в виду именно это. Существуют инвестиции, которые необходимо сделать: я хотел предложить тебе деньги за инвестиции. Вот и все.

— Не за информацию? Не для Омеги?

Лейла сжала руку мужа, Берни в ответ посмотрел на нее, молча призывая успокоиться. Он снова повернулся к Таннеру.

— Я не могу себе представить, какой такой информацией ты владеешь, что она так нужна мне. Я не знаю никакой Омеги. Я не знаю, что это такое.

— Джо знает! Дик знает! Они оба подходили к Эли и ко мне! Они угрожали нам.

— Тогда я не с ними. Мы не с ними.

— Ох, Боже, Берни, что же произошло… — Лейла не могла более сдерживать себя. Берни потянулся к ней и обнял.

— Чтобы не случилось, мы не имеем к этому никакого отношения… Может быть, тебе лучше рассказать нам все об этом. Может быть, мы сможем помочь тебе.

Таннер посмотрел на них, крепко обнявшихся. Он захотел поверить им. Ему нужны были друзья, он отчаянно нуждался в союзниках. И ведь это были слова Фассета, что не все из них являются Омегой.

— Ты правда не знаешь, а? Ты не знаешь, что такое Омега? Или что означает «Ущелье кожи»?

— Нет, — просто сказала Лейла.

Таннер поверил им. Он должен был поверить им, поскольку это означало, что он больше не одинок. И тогда он рассказал им.

Все.

Когда он закончил, супруги Остерман стояли, молча уставившись на него. Начало моросить, но никто из них не почувствовал дождя. Наконец Берни заговорил.

— И ты подумал, что я говорил о… что мы имеем какое-то отношение к этому? — глаза Берни сузились, он не мог поверить тому, что услышал. — Мой Бог! Это сумасшествие!

— Нет, нет. Это реальность. Я видел это.

— Ты говоришь, Эли не знает? — спросила Лейла.

— Мне сказали не говорить ей, именно это они сказали мне!

— Кто? Кто-то, кого ты не можешь найти даже по телефону? Человек из Вашингтона, о котором ничего не известно? Кто-то, кто накачал тебя ложью о нас?

— Человека убили! Мою семью могли убить в прошлую среду! Кардоне и Тремани отравили газом ночью!

Остерман посмотрел на жену, затем снова на Таннера.

— Если их действительно отравили газом, — сказал он мягко.

— Ты должен все рассказать Элис. — Лейла была очень настойчива. — Ты не можешь больше скрывать все это от нее.

— Я знаю. Я так и сделаю.

— И затем мы должны выбраться отсюда, — сказал Остерман.

— Куда?

— В Вашингтон. Там есть один или два сенатора и пара конгрессменов. Они — наши друзья.

— Берни прав. У нас есть друзья в Вашингтоне.

Мелкий, моросящий дождик грозил превратиться в ливень.

— Давайте пойдем внутрь, — сказала Лейла, мягко тронув Таннера за плечо.

— Подождите! Мы не сможем там говорить. Мы ничего не сможем сказать внутри дома. Он прослушивается.

Берни и Лейла Остерман реагировали так, как если бы им надавали пощечин.

— Везде? — спросил Берни.

— Я не уверен… Я ни в чем больше не уверен.

— Тогда мы не будем говорить внутри дома или включим радио погромче и будем разговаривать шепотом.

Таннер посмотрел на своих друзей. Слава Богу! Слава Богу! Это было началом его путешествия обратно, в нормальный разумный мир.

Менее чем за час июльский шторм дошел и до них. В сообщениях по радио сила ветра оценивалась где-то между семью и десятью баллами: всем судам среднего водоизмещения предписывалось соблюдать меры предосторожности от Гаттераса до Род-Айленда. Сэдл-Вэлли также оказался под угрозой.

Эли проснулась с первым ударом грома, и Джон сказал ей, сквозь громкое звучание радио, что они должны быть готовы уехать вместе с Берни и Лейлой. Он прижал ее к себе и попросил не задавать вопросов и довериться ему.

Детей перевели в гостиную, установив им переносной телевизор перед камином. Эли упаковала два чемодана и отнесла их ко входу в гараж. Лейла отварила яйца и сельдерей с морковью.

Берни сказал, что придется ехать без остановок час или два.

Таннер смотрел на приготовления и мысленно возвращался на четверть века назад.

Эвакуация!

В два тридцать зазвонил телефон. Это был подавленный, истеричный Тремани, который очень фальшиво, как показалось Тремани, пересказал происшедшие события и объяснил, что он и Джинни были слишком потрясены, чтобы прийти на ужин. Субботний ужин, посвященный уикэнду Остерманов.

— Ты должен сказать мне, что происходит! — сказала Элис Таннер мужу. Транзисторный приемник был включен на полную мощность, и она попыталась уменьшить звук. Он перехватил ее руку и притянул ее к себе.

— Доверься мне. Пожалуйста, доверься мне, — прошептал он. — Я все тебе объясню в машине.

— В машине? — Глаза Эли расширились от ужаса, и она прикрыла рот рукой. — О, мой Бог! Так ты хочешь сказать… ты не можешь здесь говорить.

— Доверься мне. — Таннер прошел на кухню и заговорил, объясняясь в основном жестами, с Берни. — Давай грузиться. — Они отправились за чемоданами.

Когда Таннер и Остерман вернулись из гаража, Лейла стояла у окна на кухне и смотрела во двор. Там начинался настоящий ураган.

Зазвонил телефон, и Таннер поднял трубку.

Кардоне был в гневе. Он снова и снова клялся, что разорвет на мелкие-мелкие кусочки сукина сына, который отравил их газом. Он был также полностью сбит с толку и ничего не понимал. Его часы стоили восемьсот долларов, и их не взяли. У него в бумажнике была пара сотен, и они тоже остались целы.

— Полиция сказала, что у Дика украли какие-то бумаги. Что-то о Цюрихе, Швейцария.

Было слышно, как Кардоне судорожно вдохнул воздух, и затем воцарилась тишина. Когда Джо заговорил снова, его едва было слышно.

— Это никак меня не касается!

Затем без всякой связи он выпалил Таннеру, что ему позвонили из Филадельфии и предупредили, что его отец, по-видимому, серьезно болен. Ему и Бетти лучше было бы остаться дома. Возможно, они смогут увидеться в воскресенье. Таннер повесил трубку.

— Эй! — Лейла увидела что-то на лужайке. — Посмотри на эти зонтики. Их вот-вот унесет ветром.

Таннер выглянул из окна над мойкой. Два больших зонтика над столами согнулись под порывом ветра. Материя обтянула тонкие металлические спицы. Еще немного и они порвутся или вывернутся наизнанку.

— Я пойду сложу их. Это займет две минуты.

— Тебе помочь?

— Зачем нам обоим мокнуть.

— Твой плащ в шкафу в холле.

Ветер усилился, дождь превратился в ливень. Таннер прикрыл лицо руками и побежал к дальнему столу. Он залез под хлопающую на ветру материю и, нащупав металлическую защелку, надавил на нее.

Раздался визгливый, дребезжащий звук, и что-то ударилось о поверхность стола, сделанного из кованого железа. Осколки металла разлетелись в разные стороны, досталось и его руке. Еще. Кусочки цемента вылетели из-под ног. Еще один выстрел, на этот раз с другой стороны.

Таннер бросился под металлический стол и пополз к дальнему краю, подальше от траектории пуль.

Выстрелы теперь, казалось, раздавались почти без перерыва, пули ударялись рядом с ним, выбивая осколки металла и камня.

Он начал ползти обратно по траве, но маленькие воронки в мокрой грязи прямо перед ним остановили его. Он схватил стул и держал его перед собой, как если бы он был последней нитью рвущейся веревки, а сам Джон висел бы над глубокой пропастью. Он застыл в панике, ожидая смерть.

— Уходи! Черт побери! Уходи!

Остерман потащил его за собой, дав ему пощечину и с трудом оторвав его руки от стула. Они пригнувшись побежали по направлению к дому. Пули застучали по крыше, крытой дранкой.

— Отойдите! Отойдите от двери! — закричал Берни. Но, либо он упустил момент, либо его жена не обратила никакого внимания на команду мужа. Она открыла дверь, и Берни Остерман втолкнул Джона внутрь, прыгнув после этого прямо на него. Лейла пригнулась под подоконником и захлопнула дверь.

Стрельба прекратилась.

Эли бросилась к мужу и перевернула его на спину, обхватив его голову руками, укачивая его, вздрагивая при виде крови на его обнаженных руках.

— В тебя попали? — прокричал Берни.

— Нет… нет, со мной все в порядке.

— С тобой не все в порядке! О, Боже! Посмотрите на его руки! — Эли попыталась стереть кровь с его руки.

— Лейла, принеси спирт! Йод! Эли, у тебя есть йод?

Элис не могла ответить на вопрос, слезы струились по ее щекам. Лейла схватили ее за плечи и строго закричала:

— Прекрати, Эли! Перестань! Где бинты, антисептика? Джонни нужна помощь!

— Йод, спирт там… в буфетной. Бинты, марля тоже. — Она не дала бы увести себя от мужа. Лейла рванулась в буфетную.

Берни осмотрел руки Таннера.

— Не так уж плохо. Просто куча царапин. Мне кажется, особенно глубоких нет.

Джон посмотрел на Берни, презирая сам себя.

— Ты спас мне жизнь. Я просто не знаю, что сказать.

— Поцелуешь меня в следующий день рождения… Умница, Лейла, хорошая девочка. Дай-ка мне эти дела. — Остерман взял аптечку и принялся из пульверизатора густо наносить йод на руки Таннера. — Эли, позвони в полицию! Держись подальше от окна, но доставь сюда этого жирного мясника, которого вы почему-то называете капитаном.

Элис с большими колебаниями отпустила мужа и пригнувшись добралась до кухонной мойки. Она прижалась к стене и подняла трубку.

— Телефон молчит.

Лейла с шумом выдохнула воздух. Берни бросился к Эли и выхватил трубку.

— Она права.

Джон Таннер перевернулся на живот и оперся руками о кафель кухни. Он был в норме. Он мог двигаться.

— Давайте оценим наше положение, — сказал он медленно.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Берни.

— Пусть женщины остаются на полу… Берни, выключатель находится рядом с телефоном. Приготовься и включи свет, когда я досчитаю до трех.

— Что ты собираешься делать?

— Сделай то, что я сказал.

Таннер подполз к кухонной двери и закрыл ее на засов, стараясь, чтобы его не было видно через окно. Дождь, ветер, периодические раскаты грома были единственными звуками.

— Готов? Я начинаю считать.

— Что он собирается делать? — Эли привстала, но Остерман схватил ее и прижал к полу.

— Ты ведь это тоже знал, Берни, раньше, — сказал Джон. — Наставления для пехоты. Заголовок: «Ночное патрулирование». Не надо ни о чем беспокоиться. Шансы тысяча к одному на моей стороне.

— Ни в одной книге, которую я знал бы…

— Заткнись!.. Один, два, три!

Остерман щелкнул выключателем, и яркий верхний свет залил кухню. Таннер прыгнул по направлению к буфетной.

Это случилось. Сигнал. Знак, что здесь были враги.

Послышался выстрел, стекло разлетелось вдребезги, и пуля врезалась в стену, брызнули осколки пластика. Остерман выключил свет.

На полу Джон Таннер закрыл глаза и тихо произнес:

— Так вот, значит, каково наше положение. Микрофоны были ложью… Все — ложь.

— Нет! Назад! Назад! — закричала Лейла, прежде чем они поняли, что она имеет в виду. Она рванулась через всю кухню в коридор, Эли бросилась вслед за ней.

Дети Таннера не слышали выстрелов снаружи; шум дождя, гром и телевизор заглушили их. Но они услышали последний выстрел, по кухне. Обе женщины сбили их с ног, навалились сверху, прикрывая своими телами.

— Эли, уведи их в столовую! Оставайтесь на полу! — скомандовал Таннер. — Берни, у тебя нет ружья?

— Извини, никогда не имел.

— И я нет. Разве это не смешно! Я всегда не понимал, зачем люди покупают ружья. Это так, черт побери, примитивно.

— Ну и что же нам делать? — Лейла старалась сохранять спокойствие.

— Нам надо выбираться отсюда, — ответил Таннер. — Стреляют из рощи. Тот, кто стреляет, не знает, есть ли у нас оружие или нет. Он не захочет стрелять перед домом… по крайней мере, мне так кажется… По Орчард-драйв машины проезжают довольно часто… Мы погрузимся в пикап и выберемся из этого ада.

— Я открою дверь, — сказал Остерман.

— Ты уже достаточно побыл героем сегодня днем. Теперь моя очередь… Если мы рассчитаем все правильно, у нас не будет проблем. Дверь открывается быстро.

Они вползли в гараж.

Дети лежали в задней части пикапа между чемоданами, скорчившись, но под прикрытием. Лейла и Эли пристроились на полу за передним сиденьем, Остерман был за рулем, а Таннер стоял у двери гаража, готовый поднять ее.

— Ну, давай, заводи! — Он подождет, пока двигатель не наберет полные обороты, затем откроет дверь и прыгнет в пикап. Препятствий не было. Пикапу маленький «триумф» не мешал, и требовался лишь небольшой вираж, чтобы вырулить на подъездную дорогу.

— Ну, давай, Берни! Ради Бога, заводи!

Вместо этого Остерман открыл дверцу и вылез из машины. Он посмотрел на Таннера.

— Не заводится.

Таннер повернул ключ зажигания «триумфа». Двигатель молчал. Остерман открыл капот пикапа и жестом подозвал Джонни. Оба мужчины заглянули в мотор, Таннер держал спичку.

Все провода были перерезаны.

— Дверь открывается снаружи? — спросил Берни.

— Да. Если она только не на засове.

— А она была?

— Нет.

— Мы бы услышали, если бы ее открывали?

— Вероятно нет, из-за дождя.

— Тогда, возможно, этот кто-то еще здесь.

Мужчины посмотрели на дверь маленького туалета.

Она была закрыта. Это было единственное место в гараже, где можно было спрятаться.

— Давай-ка уведем их отсюда, — прошептал Таннер.

Эли, Лейла и дети вернулись в дом. Берни и Джон осмотрели стены гаража в поисках чего-нибудь, что могло служить оружием, Таннер взял заржавленный топор, Остерман — садовые вилы. Оба приблизились к закрытой двери.

Таннер знаками велел Берни открыть дверь. Он ворвался внутрь, держа топор перед собой.

Там было пусто. Но на стене красовалась нарисованная черной краской греческая буква Ω.

Таннер приказал им всем идти в подвал. Эли и Лейла помогли детям спуститься вниз по лестнице, беспомощно пытаясь превратить все происходящее в игру. Таннер остановил Остермана у двери, ведущей на лестницу.

— Давай-ка построим баррикады, о’кей?

— Ты думаешь они попытаются войти?

— Я просто не хочу предоставлять им ни одного шанса.

Мужчины проползли под окнами и пододвинули три тяжелых кресла, одно на другое, а третье сбоку, к входной двери. Затем они подползли к окнам, стараясь не высовываться, и проверили задвинуты ли защелки.

На кухне Таннер взял фонарь и положил его в карман. Вдвоем они подтащили тяжелый стол к задней двери. Таннер передал алюминиевые стулья Остерману, который задвинул их под стол так, чтобы обод спинки одного из стульев блокировал дверную ручку.

— Это не очень здорово, — сказал Берни. — Ты сам посадил нас в заточение. Нам следовало бы подумать, как выбраться отсюда.

— У тебя есть идеи на этот счет?

В тусклом свете Остерман мог видеть лишь контуры тела Таннера, но в его голосе безошибочно чувствовалось отчаяние.

— Нет. У меня нет. Но мы должны попытаться.

— Я знаю. Но в данный момент нам надо принять определенные меры предосторожности… Мы не знаем, что нас ждет. Сколько их и где они.

— Тогда давай закончим это дело.

Мужчины поползли к дальнему концу кухни, мимо буфетной, ко входу в гараж. Наружная дверь гаража теперь была закрыта на засов, но для большей надежности они зафиксировали ручку последним кухонным стулом и поползли обратно в холл. Там они подобрали свое примитивное оружие, топор и садовые вилы, и стали спускаться в подвал.

Ливень барабанил в маленькие прямоугольные окна, выходившие наружу на уровне земли, периодически вспышки молнии освещали стены, сложенные из шлакоблоков.

Таннер заговорил.

— Здесь сухо. Мы в безопасности. Те, снаружи, уже мокрые до нитки, он или они не могут оставаться там всю ночь… Сегодня суббота. Вы знаете, что по выходным полицейские машины несут патрульную службу на дорогах Сэдл-Вэлли. Они увидят, что у нас нет света, и придут сюда.

— А почему они должны делать это? — спросила Эли. — Они просто подумают, что мы отправились поужинать.

— Да, но не после прошлой ночи. Макаулиф ясно дал понять, что он установит за домом наблюдение. Его патрульные машины не смогут разглядеть детали позади дома, через рощу и лужайку, но с улицы им виден наш дом совершенно отчетливо. Они сопоставят… Смотрите.

Таннер взял жену за локоть и подвел ее к окошку, выходящему на уровне земли сбоку от ступенек дорожки, вымощенной булыжником. Дождь ручьем струился по стеклу, и разглядеть что-либо было довольно трудно. Даже уличный фонарь на Орчард-драйв был еле виден. Таннер вынул из кармана фонарик и показал его Остерману.

— Как я сказал Эли, Макаулиф говорил сегодня утром, что будет присматривать за домом. Конечно, он будет. Ему не нужны дополнительные проблемы… Мы будем по очереди дежурить у этого окна. В этом случае глаза не устанут и не смогут выкидывать всякие штуки. Как только кто-то из нас заметит патрульную машину, мы подадим сигнал, размахивая фонарем вверх и вниз. Они увидят его и остановятся.

— Это здорово, — сказал Берни. — Это очень хорошо! Почему, черт побери, ты не посвятил меня в свои планы, когда мы были наверху?

— Я не был уверен. Забавно, но я не мог вспомнить, видно ли с улицы это окно. Я убирался в подвале сотни раз, но никак не мог вспомнить точно. — Он улыбнулся остальным.

— Мне как-то сразу стало лучше, — сказала Лейла, изо всех сил стараясь донести до остальных убежденность Джона.

— Эли, ты первая заступаешь на пост. Каждый по пятнадцать минут. Берни, ты и я будем наблюдать за остальными окнами. Лейла, побудь с Джанет, хорошо?

— Чем я могу помочь, папа? — спросил Реймонд.

Таннер посмотрел на сына, испытывая чувство гордости.

— Ты будешь у окна вместе с мамой. Ты постоянно будешь находиться там. Не пропусти полицейскую машину.

Таннер и Остерман принялись расхаживать между двумя окнами, выходящими на заднюю сторону дома, и одним — на торцевую. Через пятнадцать минут Лейла сменила Эли у фронтального окна. Эли нашла какое-то старое покрывало и умудрилась сделать из него матрац, чтобы Джанет могла прилечь. Мальчик остался у окна вместе с Лейлой и периодически протирал стекло рукой, как если бы его движения могли убрать потоки воды снаружи.

Никто не говорил; шум дождя и порывы ветра, казалось, еще усилились. Настала очередь Берни заступить на дежурство у окна. Когда он принимал фонарь из рук жены, он на мгновение обнял ее.

Пришла и прошла очередь Таннера, и Эли снова заняла свое место. Никто из них не произнес это вслух, но они потеряли последнюю надежду. Если Макаулиф и осуществлял патрулирование в этом районе, сконцентрировав внимание на владениях Таннеров, казалось нелогичным, что полицейские машины ни разу не проехали мимо них в течение часа.

— Есть! Есть, папа! Видишь красные огни?

Таннер, Берни, Лейла бросились к окну. Эли включила фонарь и стала размахивать им вверх и вниз. Патрульная машина сбавила скорость. Она едва двигалась, но тем не менее не останавливалась.

— Дай мне фонарь!

Таннер взял фонарь и упорно начал шарить лучом в темноте до тех пор, пока не смог увидеть сквозь завесу дождя еле заметное тусклое, но безошибочное отражение луча фонаря от белой машины. Затем он быстро поднял луч вверх.

Кто бы ни вел машину, сигнал нельзя было не заметить. Луч света должен был пересечь лобовое окно, ударить шоферу прямо в глаза.

Но патрульная машина так и не остановилась. Она достигла уровня подъездной дороги и проехала мимо.

Таннер выключил фонарь. Ему не хотелось поворачиваться, ему не хотелось видеть лица остальных.

Берни тихо сказал:

— Мне не нравится это.

— Он должен был видеть свет. Он должен был! — Эли обняла сына, который все еще смотрел в окно.

— Не обязательно, — солгал Джон Таннер. — Он мог и не заметить сигнала. Окна его машины могли запотеть, как и наши. Может быть даже больше. Это обычная вещь, которая случается с окнами машины. Он вернется. В следующий раз мы не дадим ему проехать мимо. В следующий раз я выбегу.

— Как? — спросил Берни. — У тебя не будет времени. Мы же сами забаррикадировали входную дверь.

— Я выберусь через окно. — Таннер мысленно оценил размеры окна. Оно было слишком маленьким. Боже, как легко лгать.

— Я смогу пролезть в него, папа! — Мальчик был прав, необходимо послать именно его.

Но он знал, что не сделает этого. Не сможет сделать.

Кто бы ни был в патрульной машине, он видел луч света и не остановился.

— Давайте вернемся к окнам. Лейла, сейчас твоя очередь дежурить. Эли, посмотри Джанет. Мне кажется, она заснула.

Таннер понимал, что он должен заставить их делать хоть что-то, даже если действия были лишены смысла. Если каждый останется наедине с собственными мыслями, начнется паника.

Раздался раскатистый удар грома. Вспышка молнии осветила подвал.

— Джонни! — Остерман прильнул клевому окну, выходящему во двор.

— Иди сюда.

Таннер подбежал к Остерману и посмотрел на улицу. Сквозь плотную завесу дождя он увидел узкий, вертикальный луч света, поднявшийся с земли. Это было на дальнем конце лужайки, за бассейном, ближе к роще. Луч медленно, рывками раскачивался. Затем вспышка молнии высветила очертания человека, который держал фонарь. Кто-то шел по направлению к дому.

— Кому-то очень не хочется свалиться в бассейн, — прошептал Берни.

— В чем дело? — раздался напряженный голос Эли.

— Кто-то идет сюда, — ответил Таннер. — Всем оставаться абсолютно… Может быть… все идет как надо. Может быть, это полиция.

— Или человек, который стрелял в нас! О, Боже!

— Тс-с-с! Тихо.

Лейла отошла от окна и присоединилась к Элис.

— Отойди от окна, Берни. Не высовывайся.

— Он подходит ближе. Он обошел бассейн.

Мужчины отошли назад и встали по бокам окна. Человек, который шел сквозь ливень, был одет в плащ-накидку, на голове капюшон. Приблизившись к дому, он погасил фонарь.

Наверху, прямо над собой, заключенные могли слышать, как кто-то начал дергать дверь, ведущую в кухню, а потом попытался высадить ее плечом. Вскоре грохот прекратился, и, за исключением шторма, воцарилась тишина. Силуэт покинул пространство перед кухонной дверью, и Таннер со своего места мог видеть через окно, как снова зажегся фонарь, и луч света начал шарить вверх и вниз. Затем он исчез за дальним углом дома.

— Берни! — Лейла стояла рядом с Эли и ребенком. — Смотри! Сюда!

Сквозь окно на ее стороне можно было увидеть периодические вспышки другого луча света. Хотя это было довольно далеко, свет был очень ярким и, танцуя, приближался. Кто-то с мощным фонарем в руках бежал по направлению к дому.

Неожиданно свет исчез, и снова остались только дождь, раскаты грома и вспышки молнии. Таннер и Остерман подошли к боковому окну и осторожно выглянули. Они никого не у вид ел и, только дождь, косой от ветра.

Раздался громкий треск наверху, на втором этаже. И затем еще один, более резкий, дерево с размаху ударилось о дерево. Таннер бросился к ступенькам. Он запер дверь подвала, но она была ненадежной: хороший удар сорвал бы ее с петель. Он поднял топор, готовясь встретить любого, кто начнет спускаться по лестнице.

Тишина.

В доме не слышалось ни звука.

Неожиданно Элис Таннер закричала. Большая рука протирала стекло на фронтальном окне. Луч мощного фонаря пронзил темноту. Кто-то сидел на корточках и ощупывал лучом подвал, лицо было скрыто за пеленой ливня.

Таннер бросился к жене и дочери, вытряхивая ребенка из покрывала.

— Назад! Назад к стене!

Стекло разбилось и разлетелось во всех направлениях под ударом ботинка. Удары продолжались. Грязь, стекла и щепки посыпались в подвал. Ливень ворвался в разбитое стекло. Шестеро заключенных сжались у передней стены в то время, как луч света ощупывал пол, противоположную стену и ступеньки.

То, что последовало вслед за этим, парализовало их.

На краю оконной рамы появилось дуло ружья, сопровождая свое появление очередью раздирающих углы выстрелов по полу и противоположной стене.

Тишина. Пыль от шлакоблоков заполнила подвал: свет мощного фонаря изменился, выхватывая из темноты клубящиеся частицы камня. Стрельба возобновилась снова, дикая, бешеная. Старый солдатский опыт подсказал Таннеру, что произошло: второй магазин был вставлен в карабин.

И тут ствол другого ружья выбил стекло в левом окне прямо напротив них. Широкий луч света прошелся по ряду людей, прислонившихся к стене. Таннер увидел, как его жена обняла дочь, прикрывая маленькое хрупкое тело своим собственным, и его рассудок помутился от гнева. Он бросился к окну, размахивая топором, пытаясь нанести удар по разбитому стеклу и по человеку, скорчившемуся за ним. Враг отпрыгнул назад, пули вонзились в потолок прямо над головой Таннера. Сноп света из фронтального окна поймал его и замер. Ну вот и все, подумал Таннер, это конец. В этот момент Берни ударил вилами по стволу ружья, сбивая прицел и отводя выстрелы от Таннера. Директор службы новостей бросился обратно к жене и детям.

— Сюда! — закричал он и потащил их к дальней стене, где подвал смыкался с гаражом. Джанет кричала, не переставая.

Берни схватил жену за запястье и швырнул ее в угол подвала. Лучи света скрестились. Раздались выстрелы, пыль заполнила воздух, стало почти невозможно дышать.

Неожиданно свет из заднего окна исчез, теперь только тот, другой, продолжал свои упорные поиски. Второе ружье меняло позицию. Снова раздался треск и звон разбитого стекла. На сей раз разлетелось окно в дальнем конце подвала. Вспыхнул широкий луч света, совершенно ослепив их. Таннер толкнул жену и сына к другому углу, ближе к ступенькам. Началась стрельба. Джон физически чувствовал вибрацию, когда пули начали вонзаться в стену над ним и вокруг него.

Перекрестный огонь!

Таннер покрепче сжал топор и бросился вперед, прямо сквозь огонь, полностью отдавая себе отчет в том, что одной пули будет достаточно, чтобы оборвать его жизнь. И тем не менее ничто не могло остановить его. Ничто!

Его прыжок завершился сбоку от оконного проема, и он по диагонали ударил топором прямо в окно. Последовал крик нестерпимой боли, брызнула кровь, заливая лицо и руки Таннера.

Ружье во фронтальном окне попыталось поймать Таннера на мушку, но это было невозможно. Пули ударились в пол.

Остерман бросился вперед к оставшемуся ружью, держа вилы у плеча параллельно полу. В последний момент он метнул их в проем разбитого окна, как если бы это был дротик. Крик, стрельба прекратилась.

Таннер облокотился о стену под окном. В свете вспышек молний он смог разглядеть ручейки крови, стекавшие вниз по шлакоблокам.

Он был жив, и это было замечательно.

Он повернулся и подошел к жене и детям. Эли держала все еще кричащую Джанет. Мальчик повернулся лицом к стене и всхлипывал, полностью потеряв над собой контроль.

— Лейла! Господи Исусе! Лейла! — Берни зашелся в истерике, готовясь к самому худшему. — Лейла, где ты?

— Я здесь, — тихо ответила Лейла. — Со мной все в порядке, дорогой.

Таннер нашел Лейлу, прислонившуюся к фронтальной стене. Она не подчинилась тогда его команде отойти к другой стене.

Затем Таннер увидел нечто, потрясшее его измученный разум. На Лейле была большая зеленоватая брошь — раньше он ее не замечал. Теперь же он видел ее абсолютно ясно: она светилась. Она переливалась, подобно радуге, одна из тех модных штучек, которые продают в фешенебельных магазинах. Ее было невозможно не заметить в темноте.

Тусклая вспышка молнии высветила стену рядом с Лейлой. Таннер сначала не был уверен, он подошел поближе, чтобы убедиться: рядом с ней на стене не было ни одного следа от пули.

Джон обнял жену и дочь одной рукой, а другой притянул к себе голову сына, Берни подбежал к Лейле, и они крепко обнялись. Снаружи сквозь разбитые окна ветер донес до них завывание сирены, перекрывающее рев бури.

Они не двигались, они перенесли такое, что просто не укладывалось в их сознании, находилось за гранью человеческих возможностей. Несколько минут спустя послышались голоса и стук в дверь.

— Таннер! Таннер! Откройте!

Он отпустил жену и детей и подошел к разбитому фронтальному окну.

— Мы здесь. Мы здесь, слышите вы — грязные подонки.

Таннер видел этих двух патрульных в поселке тысячу раз, управляющих уличным движением и разъезжающих в машинах с радиотелефонами, но не знал их имен. Их взяли на работу в полицию меньше года назад, и они были моложе Дженкинса и Макдермотта.

Теперь была его очередь атаковать. В безумном гневе он толкнул одного из них и прижал к стене. Его руки оставили кровавые отпечатки на плаще полицейского. Второй патрульный успел проскользнуть мимо и спуститься в подвал к остальным.

— Ради Бога, пустите меня!

— Ты — грязный негодяй! Вонючий подонок! Нас могли… нас убили бы здесь внизу! Всех нас! Мою жену! Моих детей! Почему вы допустили это! Ты ответишь мне и ответишь быстро!

— Черт возьми, пустите меня! Допустили, что? На что отвечать, ради Бога?

— Вы проезжали мимо дома полчаса назад! Вы же видели этот чертов фонарь, вы заметили наш сигнал! И умчались все-таки прочь!

— Вы сошли с ума! Я и Ронни были на северной окраине! Мы получили приказ по рации следовать сюда не более пяти минут назад. Люди по фамилии Сканланы сообщили, что они слышат выстрелы…

— Кто был в другой машине? Я хочу знать, кто был в другой машине!

— Если вы уберете свои чертовы руки от меня, я пойду и принесу график дежурств. Я забыл кто — но я знаю, где они. Они на Эпл-драйв. Там ограбление.

— Кардоне живут на Эпл-драйв!

— Это не дом Кардоне. Я знаю их дом. Это семья Недхэмов. Пожилая пара.

Эли по ступенькам поднялась в холл, держа Джанет на руках. Девочку тошнило, и она судорожно хватала ртом воздух. Эли тихо плакала, качая дочку на руках взад и вперед.

За ними следовал их сын с лицом, грязным от пыли, размытой слезами. Дальше шли Остерманы, Берни держал Лейлу за талию, помогая ей подниматься по ступенькам. Он держал ее так, как если бы никогда больше не собирался отпускать.

Второй патрульный медленно показался в коридоре. Выражение его лица заставило напарника встревожиться.

— Дева Мария, — тихо произнес он. — Там внизу настоящая бойня… Богом клянусь, никогда в жизни не смогу понять, как они уцелели.

— Позвони Макаулифу. Вызови его сюда.

— Линия перерезана, — сказал Таннер, осторожно подводя Эли к кушетке в гостиной.

— Я свяжусь с ним по рации. — Патрульный по имени Ронни пошел к входной двери. — Он не поверит мне, — тихо сказал он.

Оставшийся полицейский пододвинул кресло для Лейлы. Она съежилась в нем и в первый раз начала всхлипывать. Берни наклонился над женой и нежно гладил ее по голове. Реймонд не мог еще оправиться от страха и прижался к отцу, рядом с матерью и сестрой. Он был так напуган, что не мог ничего делать, кроме как молча смотреть в лицо отцу.

Полицейский направился к ступеням, ведущим в подвал. Было видно, что он хотел спуститься вниз не столько из желания посмотреть, что же там произошло, сколько из-за того, что вся сцена в гостиной носила личный характер и не предназначалась для чужих глаз.

Открылась дверь, и вошел второй патрульный.

— Я все рассказал шефу. Он поймал мой сигнал на частоте своей машины. Боже правый, ты бы слышал его. Он выехал.

— Сколько ему потребуется времени? — спросил Таннер с кушетки.

— Не так долго, сэр! Вообще-то он живет в восьми милях от вас, но дороги сейчас размыты ливнем. С другой стороны, по его голосу можно было понять, что он примчится сюда быстрее, чем кто-либо другой.

Эли сидела на краю кровати и слушала рассказ мужа.

Были моменты, когда она сомневалась, в своем ли он уме. Она знала, что людей, подобных ее мужу, большую часть времени работавших под давлением, легко было сломить. Она могла понять побуждения Джона, пытавшегося разложить по полочкам все, что в принципе нельзя было упорядочить. Но то, что он рассказал ей теперь, было выше ее понимания.

— Почему ты согласился? — спросила она.

— Это звучит дико, но меня поймали в ловушку. У меня не было выбора. Я должен был пройти через это.

— Но ты же добровольно согласился! — сказала Эли.

— Нет, не совсем. Как только я позволил Фассету сообщить мне имена, я подписал письменные показания под присягой, что подвело меня под действие Акта о национальной безопасности. И как только я узнал, о ком идет речь, меня подвесили. Фассет знал, что так и будет. Для меня было немыслимо продолжать с ними нормальные отношения. И расплата не заставила себя долго ждать.

— Как ужасно, — тихо сказала Эли.

— Мерзко, это будет лучшим определением.

Он рассказал ей об эпизоде с Джинни и Лейлой около бассейна. И о разговоре с Диком Тремани в гараже. Наконец о том, как Берни начал рассказывать ему нечто, но не закончил из-за криков Джанет, поднявших на ноги почти весь дом.

— Он так и не объяснил тебе, о чем шла речь?

— Он сказал, что его единственной целью было предложить мне деньги за инвестиции. Я предположил тогда, что они оба входили в Омегу… А потом, он спас мне жизнь.

— Нет. Подожди минуту. — Эли села поровнее. — Когда ты вышел складывать зонтики, а мы все смотрели на тебя под дождем… когда началась стрельба, и нас всех охватила паника… Я пыталась броситься к тебе, но Лейла и Берни остановили меня. Я начала кричать и попыталась вырваться. Но Лейла, а не Берни, прижала меня к стене. Неожиданно она посмотрела на Берни и сказала: «Ты можешь идти, Берни! Все хорошо, Берни!..» Я не поняла этого, но она приказывала ему.

— Никакие женщины не пошлют своего мужа под огонь.

— Именно это поразило меня. Я засомневалась, смогла бы я послать тебя ради Берни.

И тогда Таннер рассказал жене про брошь и про стену, на которой не было вмятин от пуль.

— Но они же были в подвале, дорогой. Их же не было снаружи. Они не те, кто стрелял в нас.

Эли запнулась. Воспоминания о том ужасе были еще слишком свежи в памяти. Она не смогла заставить себя продолжать эту тему. Вместо этого она рассказала ему о истерике Джо в гостиной и о том, что Бетти Кардоне видела их через окно.

— Так вот что с нами происходит, — подвел он итог, когда она закончила. — И я не уверен, что будет дальше.

— Но человек, там наверху, сказал тебе, что все кончилось. Он же сказал тебе это.

— Они много чего мне говорили… Но кто? Или все трое?

— Что, кто? — переспросила она.

— Омега. Это должна быть пара. Они действуют попарно… Но Тремани и Кардоне были отравлены эфиром в машине. Их бросили в Лессистер-депо… Или они?…

Таннер засунул руки в карманы и прошелся по комнате. Он подошел к окну, оперся о подоконник и поглядел на лужайку перед домом.

— Снаружи много полицейских. Они до смерти обеспокоены. Я готов поспорить, что они еще не все видели, что творилось в подвале. Я сомневаюсь…

Стекло с грохотом разбилось. Таннера развернуло, и кровь моментально залила его рубашку. Эли закричала, бросилась к мужу, повалившемуся на пол.

Загрохотали выстрелы, но на этот раз не в окно.

Патрульный из коридора стремительно ворвался в комнату и бросился к упавшему Таннеру. Не прошло и трех секунд, как и охранник, дежуривший внизу, вбежал с пистолетом в руке. Снаружи послышались крики. Вошла Лейла, судорожно глотая воздух, и подошла к Эли и у павшему Таннеру.

— Берни! Ради Бога, Берни!

Но Остерман не появился.

— Его надо положить на кровать! — закричал патрульный.

— Пожалуйста, миссис, пустите! Дайте мне положить его на кровать!

Было слышно, как на лестнице закричал Остерман.

— Черт побери, что происходит? — Он вбежал в комнату. — О, Боже! Боже правый!

Сознание снова вернулось к Таннеру, и он огляделся. Рядом с доктором стоял Макаулиф; Эли сидела на кровати, Берни и Лейла стояли в ногах, пытаясь улыбаться, чтобы подбодрить его.

— Вы скоро придете в норму. Ранение поверхностное, — сказал доктор. — Болезненное, но ничего серьезного. Плечевой хрящ, вот и все.

— В меня стреляли?

— В вас стреляли, — согласился Макаулиф.

— Кто?

— Мы этого не знаем. — Макаулиф пытался хоть как-то унять гнев. Было совершенно ясно, что капитан негодовал, потому что его проигнорировали: от него утаили жизненно важную информацию. — И я вот что вам скажу, я намереваюсь допросить каждого из вас, даже если мне на это потребуется целая ночь, чтобы выяснить наконец, что здесь происходит. Вы все уже наделали порядочно глупостей, я не собираюсь больше потакать этому!

— Рана забинтована, — сказал доктор, надевая пиджак. — Вы можете встать, если хотите, только спокойнее, мистер Таннер. Не более чем глубокий порез. И небольшая потеря крови. — Доктор улыбнулся и быстро вышел. У него не было причин задерживаться.

Как только дверь за ним закрылась, Макаулиф сухим, жестким тоном произнес:

— Не угодно ли вам всем подождать внизу, будьте добры? Я хочу остаться с мистером Таннером наедине.

— Капитан, в него только что стреляли, — твердо сказал Берни. — Вы не можете допрашивать его сейчас, я не позволю вам.

— Я офицер полиции и нахожусь при исполнении служебных обязанностей, мне не нужно ваше разрешение. Вы же слышали доктора. Его рана несерьезная.

— Он уже перенес больше чем достаточно! — закричала Эли на Макаулифа.

— Извините, миссис Таннер. Это необходимо. Теперь, будьте так добры…

— Нет, мы не уйдем! — Остерман отошел от жены и приблизился к шефу полиции. — Не его надо сейчас допрашивать. Вас. Все ваши чертовы полицейские силы надо вытащить на ковер… Я бы хотел знать, почему не остановились патрульные машины, а, капитан! Я слышал ваше объяснение, и меня оно не удовлетворило!

— Если вы будете продолжать в таком тоне, мистер Остерман, я вызову полицейского, и мне придется вас посадить.

— Я бы не стал даже пытаться сделать это…

— Не искушай меня! Я имел дело с тебе подобными и раньше! Я работал в Нью-Йорке, пошел, пархатый!

Остерман стал натянутым как струна.

— Что ты сказал?

— Не провоцируй меня! Мое терпение не беспредельно!

— Хватит! — сказал Таннер с кровати. — Я не возражаю, пусть меня допрашивают.

Он стоял в темном подъезде магазина игрушек. До него вдруг дошло, что «мерседес» Сканланов был слишком известен в поселке, а Тремани, Кардоне и, возможно, даже Остерман знали, что Сканланы были его ближайшими соседями. Таннер хотел использовать это обстоятельство. Если бы они предположили, что он воспользовался машиной соседей, то далее логично было бы предположить, что он уже покинул этот район. И охота началась бы по всем правилам. Теперь необходимо только ждать. Ждать до начала третьего и ехать к Лессистер-депо.

Затаиться в центре Поселка, чтобы посмотреть, кто поедет за ним, кто попытается остановить его и предотвратить рандеву. Какая пара? Или, может быть, все три? Теперь Омегу должна охватить паника. Недосказанное — произнесено, покровы таинственности — сорваны.

Теперь Омега попытается остановить его. Если хоть что-нибудь из сказанного Фассетом было правдой, у них не осталось выбора. Необходимо перехватить его прежде, чем он доберется до депо.

Он рассчитывал, что все будет обстоять именно так. Им не удастся остановить его — он был уверен в этом, ему хотелось получить определенные преимущества, узнав, кто же его враг.

Он внимательно наблюдал за улицей. Он видел лишь четверых: пару, выгуливающую дога, человека, вышедшего из бара, и шофера такси, дремавшего на переднем сиденье.

Наконец, Таннер увидел фары приближавшейся с восточной окраины машины. Вскоре он понял, что это был его собственный пикап. Он вжался поглубже в темный подъезд.

За рулем сидела Лейла Остерман. И она была одна.

У Таннера участился пульс. Что же он наделал? Ему и в голову не пришло, что любая из пар в критический момент могла разделиться! Лейла была одна! И теперь ничто не могло помешать Берни Остерману держать его семью в качестве заложников! Остерман обеспечивал защиту, а не охоту. Он обладал свободой передвижения и в любой момент мог оставить владения Таннеров. А в случае необходимости мог забрать Эли и детей с собой!

Лейла остановила пикап перед баром, вышла из машины и быстро подошла к спящему водителю такси. Она растолкала его. Они поговорили совсем немного, Таннер не смог разобрать ни слова. К счастью, вскоре Лейла вошла в бар. Таннер остался в подъезде, нащупывая в кармане десятицентовики и ожидая, когда она выйдет. Ожидание затянулось и было мучительным. Он должен побыстрее добраться до телефона. Он должен позвонить в полицию! Он должен быть уверен, что его семья находится в безопасности!

Наконец она появилась, уселась в пикап и, отъехав пять или шесть кварталов на запад, свернула направо, машина скрылась из виду.

Таннер перебежал улицу, бросился к телефонной будке, опустил монету в щель и быстро набрал номер.

— Алло?

Слава Богу! К телефону подошла Эли!

— Это я.

— Где ты…

— Не важно. Все хорошо… С вами все в порядке? — Он слушал внимательно, пытаясь уловить хоть одну фальшивую нотку.

— Конечно. Мы так волну емся за тебя. Что ты делаешь?

Ее голос звучал естественно. Все действительно было в порядке.

— У меня нет времени. Я хочу…

Она перебила его.

— Лейла отправилась искать тебя. Ты допустил чудовищную ошибку… Мы поговорили. И ты, и я ошибались, дорогой. Очень. Берни волнуется за тебя, и он подумал…

Таннер оборвал ее. Он не мог потратить больше ни секунды, даже на Остермана.

— У меня совершенно нет времени. Оставайся рядом с охранниками. Делай, как я тебе говорю. Они не должны терять тебя из виду, ни на минуту!

Он повесил трубку, прежде чем она успела вставить хоть слово. Ему еще нужно позвонить в полицию. Дорога каждая минута.

— Полицейское управление. Дженкинс слушает.

Итак, один из полицейских Сэдл-Вэлли, посвященный в операцию «Омега», появился. Макаулиф вызвал его.

— Говорит Джон Таннер…

— Господи, где вы были? Мы вас разыскиваем!

— Вам не удастся найти меня. По крайней мере, пока я сам этого не захочу… Теперь, слушайте меня внимательно! В доме двое полицейских — я хочу, чтобы они постоянно оставались с моей женой. Ее ни на секунду нельзя оставлять одну! И детей! Ни на секунду! Никого из них нельзя оставлять наедине с Остерманом!

— Конечно! Мы все знаем! Ну, а теперь, где вы? Не будьте идиотом!

— Я перезвоню вам, позднее. Да, кстати, не пытайтесь отследить телефон. Я ухожу.

Он бросил трубку и открыл дверь, подыскивая более выгодную позицию для наблюдения, чем фасад магазина. Ему будет трудно незаметно выбежать из подъезда. Таннер решил перебежать на другую сторону дороги. Никого не было видно. Шофер такси снова задремал.

Вдруг Таннер услышал рев мотора. Размытый силуэт автомобиля с погашенными фарами несся прямо на него. Он выскочил откуда-то с огромной скоростью, Таннер был его целью. Он бросился к противоположному тротуару, в футе от несущейся машины выскочил на тротуар, пытаясь уклониться от ее.

В тот же самый момент он почувствовал сильный удар по левой ноге, послышался визг покрышек. Таннер упал, сделал кувырок и увидел черный автомобиль, который впритирку пронесся мимо «мерседеса» и умчался вниз по Вэлли-роуд.

Боль в ноге была невыносимой, плечо дергало. Он молил Бога и надеялся, что сможет ходить! Он должен быть способен ходить!

Подбежал водитель такси и склонился над ним.

— О Боже! Что случилось?

— Помогите мне встать, ну же, пожалуйста!

— Конечно! Конечно! С вами все о'кей?… Тот парень, должно быть, здорово перебрал! Боже! Вас чуть было не убили. Может быть, вы хотите, чтобы я вызвал доктора?

— Нет! Не надо! Мне кажется, не надо.

— Но ведь здесь рядом, направо, телефон! Я позвоню в полицию! Они мигом доставят сюда доктора!

— Нет! Не надо! Со мной все в порядке… Только помогите мне немного пройти.

Таннеру было страшно больно, но он обнаружил, что может двигаться. Это было важно. Боль теперь не имела никакого значения. Ничего не имело значения, только Омега. И Омега вышла, чтобы встретиться с ним лицом к лицу!

— Я все-таки позвоню в полицию, — сказал водитель, поддерживая Таннера под локоть. — Этого болвана следовало бы убрать с дороги.

— Нет… Я имею в виду, что не заметил номер. Я не разглядел даже, что это была за машина. Это было бы пустой тратой времени.

— Я так не считаю. Хотя подонок может сам наказать себя, если врежется в дерево.

— Да. Было бы неплохо. — Таннер понял, что дальше сможет идти самостоятельно. Он снова был в форме.

Телефон в такси принялся звонить на всю улицу.

— Это меня… С вами все о'кей?

— Конечно. Спасибо.

— Субботняя ночь. Наверное, это первый и последний вызов, который мне достанется. Я единственный, кто дежурит по ночам в субботу. Да и одной машины слишком много.

Водитель двинулся прочь.

— Удачи, мистер. Вы уверены, что вам не нужен доктор?

— Все нормально. Спасибо.

Он посмотрел, как водитель принимает заказ, и затем услышал его голос, повторяющий вызов.

— Тремани. Шестнадцать, Пичтри. Буду через пять минут, мэм. — Он повесил трубку и увидел, что Таннер наблюдает за ним. — Как бы вам это понравилось? Ей, видите ли, хочется отправиться в мотель рядом с аэропортом Кеннеди. Как вы полагаете, к кому это она направляется?

Таннер удивился. У Тремани было две собственных машины… Неужели Тремани проигнорировал приказ встретиться в Лессистер-депо? Или, зная, что единственное такси в эту субботнюю ночь исчезнет из поселка, Тремани тем самым хотел изолировать Таннера в Сэдл-Вэлли?

Все возможно.

Таннер, прихрамывая, пошел по направлению к аллее, которая начиналась около бара. Оттуда, поскольку аллея вела к муниципальной стоянке, он мог исчезнуть незамеченным в любой момент, когда в этом будет необходимость. Он стоял в аллее и массировал ногу. У него был солидный запас времени, час или что-то около этого. Он сверился с часами. Было двенадцать сорок девять. Еще час, прежде чем надо будет отправляться в депо. Возможно, черная машина вернется. Возможно, будут и другие.

Ему захотелось выкурить сигарету, но он боялся чиркать спичкой. Он мог прикрыть сигарету ладонью, но пламя спички наверняка будет заметно с улицы. Таннер углубился в аллею ярдов на десять и закурил. Вдруг ему показалось, что он что-то услышал. Шаги?

Он осторожно стал пробираться обратно к выходу из аллеи на Вэлли-роуд. В поселке было безлюдно. Только из бара доносились приглушенные звуки. Дверь отворилась, и три человека вышли на улицу: Джим и Нэнси Лумис, а также мужчина, которого Таннер не узнал. Джон печально улыбнулся.

Он, Джон Таннер, уважаемый директор службы новостей «Стандард Мьютьюэл», прятался ночью в темной аллее — весь в грязи, мокрый до нитки, с раненым плечом и огромным кровоподтеком на ноге, доставшимся в подарок от водителя-убийцы, и спокойно наблюдал, как Джим и Нэнси выходят из бара. Джим Лумис. Он не знал, что и его Таннер использовал в операции «Омега» для обмана жены, и никогда не узнает этого.

С западной окраины, со стороны шоссе номер пять, показался автомобиль, двигающийся очень медленно, не более десяти миль в час. Водитель, казалось, искал что-то или кого-то на Вэлли-роуд.

Это был Джо.

Он не уехал в Филадельфию. В Филадельфии не было никакого умирающего отца. Кардоне солгал.

И неудивительно. Таннер вжался спиной в живую изгородь, окаймлявшую аллею, и ему захотелось сделаться маленьким, совсем маленьким. Он вытащил из-за пояса пистолет. Только для обеспечения собственной безопасности. Но если потребуется, он без колебаний убьет Кардоне.

Когда машина была от него в сорока футах, два коротких гудка другого автомобиля, двигающегося навстречу, заставили Кардоне затормозить.

Вторая машина быстро приближалась.

Это был Тремани. Когда он проезжал мимо аллеи, Таннер смог разглядеть выражение паники на его лице.

Адвокат остановился рядом с Кардоне, и двое мужчин заговорили быстро и тихо. Таннер не смог разобрать ни слова, но он видел, что беседа протекает довольно бурно. Тремани сделал разворот, и машины помчались в одну сторону.

Джон расслабился и потянулся всем своим измученным, ноющим телом. Теперь все стало понятным. Все встало на свои места, кроме одного: последнего звена Омеги. Кто был в черном автомобиле? Кто пытался его сбить?

Дальнейшее ожидание стало бессмысленным. Он увидел все, что должен был увидеть. Теперь ему надо добраться до Лессистер-депо, не доезжая нескольких сотен ярдов, и ждать появления Омеги.

Он вышел из аллеи и направился к машине. Вдруг он остановился.

С ней что-то было не так. В тусклом свете фонарей он разглядел, что задняя часть машины просела, и бампер почти касается асфальта. Хромированный бампер находился от тротуара в нескольких дюймах.

Он подбежал к машине и зажег фонарик: оба задних колеса были спущены, и только обод держал вес автомобиля. Он сел на корточки и увидел — шины распороты ножом.

Как? Когда? Он все время был не более чем в двадцати ярдах от автомобиля! Улица была пуста! Никого! Никто не мог подкрасться к «мерседесу» так, чтобы его не заметили!

За исключением тех нескольких мгновений в аллее, когда он прикуривал и старался слиться со стеной, наблюдая за Тремани и Кардоне. Тех секунд, когда ему показалось, что он слышит шаги.

Шины распороли не больше пяти минут назад!

— О, Боже! — подумал Таннер. Борьба еще не закончилась! Омега шла у него по пятам. Зная каждое движение, которое он делал. В любой момент!

Что там Эли начала говорить по телефону? Берни… Что Берни? Он устремился к будке, вытаскивая на ходу последний десятицентовик из кармана. Вытащив пистолет из-за пояса и оглядевшись, он пересек улицу. Тот, кто пропорол шины, мог выжидать, следить.

— Эли?

— Милый, ради Бога, возвращайся домой!

— Еще немного, любимая. Честно, у меня нет проблем. Вовсе нет проблем… Я только хотел задать тебе один вопрос. Это важно.

— Важно только одно, чтобы ты вернулся домой!

— Ты сказала мне прежде, что Берни что-то задумал. Что?

— О… когда ты позвонил в первый раз. Лейла отправилась искать тебя, Берни не хотел оставлять нас одних. Но он волновался, что ты можешь не послушаться ее и, поскольку здесь полиция, он решил найти тебя сам.

— Он взял «триумф»?

— Нет. Он позаимствовал одну из полицейских машин.

— О Боже! — в намерение Таннера не входило выкрикнуть это в трубку, но он не мог сдержаться. Черный автомобиль из ниоткуда!

— Он вернулся?

— Нет. Лейла вернулась. Она думает, что он мог потеряться.

— Я позвоню тебе. — Таннер повесил трубку. Ну, конечно же, «Берни потерялся». У него просто не было времени вернуться. Пока Таннер был в аллее, он прокалывал шины.

Теперь Таннер понял: как угодно, но он должен добраться до Лессистер-депо. Добраться до него и занять удобную позицию, прежде чем кто-нибудь из Омеги сможет остановить его или определить, где он находится.

Лессистер-роуд шла по диагонали на северо-запад, начинаясь примерно в трех милях от центра Сэдл-Вэлли. Депо находилось на одну-две мили дальше. Ему придется идти пешком. Это было все, что он мог сделать.

Он пошел так быстро, как только мог. С каждым новым движением слабость уменьшалась, затем он резко свернул в подъезд магазина. Никто не преследовал его.

Он сделал зигзаг на северо-запад, пока не добрался до окраин городка — там не было никаких дорожек для пешеходов, только огромное пространство луга. Лессистер-роуд была теперь недалеко. Дважды он припадал к земле, когда по дороге проносились машины, но водители не обращали ни на что внимания, их интересовало только шоссе.

Наконец, сквозь густые заросли небольшой рощи за аккуратно подстриженным газоном, не отличавшимся от его собственного, он выбрался на Лессистер-роуд.

На дороге, изрытой колдобинами и покрытой пятнами мазута, он свернул налево. Начиналась заключительная часть путешествия. По его расчетам, оставалось пройти не более мили. Он мог добраться до депо за пятнадцать минут, если выдержит нога. Если же нет, он пойдет медленнее, но все равно доберется туда. Часы показывали сорок одну минуту второго. Время еще было.

Омега не должна была появиться так рано. Она не могла себе этого позволить. Она — или точнее они — не знали, что их там ожидало.

Таннер прихрамывая шел вдоль дороги. Он обнаружил, что чувствует себя лучше, держа пистолет Сканланов в руке. Позади он увидел отблеск света. Свет фар в трех или четырех сотнях ярдов от него. Он пересек дорогу, бросился под прикрытие деревьев, обрамлявших ее, и лег на грязную, мокрую землю.

Машина, тот же самый черный автомобиль, сбивший его на Вэлли-роуд, проехала мимо на небольшой скорости. Он не смог разглядеть водителя, отсутствие дорожных фонарей делало это невозможным.

Когда она скрылась из виду, Таннер вернулся на дорогу. Сначала он предполагал идти вдоль дороги под прикрытием деревьев, но понял, что выиграет много времени, двигаясь по ровному шоссе. Хромая, он пошел по дороге.

Действительно ли этот черный автомобиль принадлежал одному из полицейских, который нес дежурство на Орчард-драйв, двадцать два. Был ли шофером писатель по фамилии Остерман?

Он прошел почти полмили, когда огни появились снова, на этот раз перед ним. Бросившись в кусты, Таннер молил Бога, чтобы его не заметили. Лежа, он снял пистолет с предохранителя.

Автомобиль приближался на огромной скорости. Кто бы им ни управлял, он помчался назад, чтобы найти кого-то.

Найти его?

Или Лейлу Остерман?

Или чтобы связаться с Кардоне, у которого не умирал в Филадельфии отец. Или с Тремани, который передумал ехать в мотель рядом с аэропортом Кеннеди.

Таннер встал и пошел дальше, ноги не слушались его, пистолет, казалось, налился свинцом.

Миновав изгиб дороги, он подошел к депо. Одинокий покосившийся уличный фонарь освещал полуразрушенный станционный дом. Старая штукатурка осыпалась, огромные сорняки проросли тут и там сквозь трещины в деревянных стенках, что придавало дому еще более зловещий вид. Небольшие безобразно искривленные деревца высовывались из-под фундамента.

Не было ни ветра, ни дождя, никаких звуков, кроме ритмичного падения капель воды с тысячи ветвей и листьев — последнего напоминания о прошедшей буре.

Он стоял на краю запущенной, заросшей стоянки для машин, пытаясь выбрать удобную позицию. Было почти два часа. Пора найти укромное место. Само строение! Возможно ему следует забраться внутрь. Он направился к станционному дому по щебню и сорной траве.

Ослепительный свет ударил в глаза, и он рефлекторно бросился вперед. Он перекатился через раненое плечо, но не почувствовал боли. Мощный луч света ощупывал землю, выстрелы эхом гремели в пустынном районе. Пули с глухим звуком врезались рядом с ним и со свистом проносились над головой. Он продолжал перекатываться снова и снова, зная, что одна из пуль попала в его левую руку.

Он достиг края просевшей гравийной площадки и, подняв пистолет, выстрелил в направлении слепящего света. Фонарь разбился, раздался крик. Таннер продолжал нажимать на курок до тех пор, пока не кончились патроны. Он попытался залезть в карман за второй обоймой и обнаружил, что не может двигать левой рукой.

Снова воцарилась тишина. Он положил пистолет и неуклюже вытащил обойму правой рукой. Перевернувшись на спину и держа горячий ствол зубами, зарядил пистолет, обжигая себе губы.

Ему хотелось, чтобы враг сделал первое движение. Чтобы он издал хоть какой-нибудь звук. Но ничего не произошло.

Он медленно поднялся, готовый нажать на курок при малейшем шорохе в траве. Его левая рука теперь висела как плеть.

Ничего. Таннер снова стал пробираться к двери депо, держа пистолет наготове, осторожно ощупывая ногой землю перед каждым шагом, чтобы не споткнуться и не упасть. Он добрался до дощатой двери, понимая, что, скорее всего, не сможет выломать ее. Большая часть его тела была неработоспособной. У него осталось совсем немного сил.

Все же он уперся в дверь спиной, и она слегка подалась, громко заскрипев при этом. Посмотрев через плечо, Таннер увидел, что дверь приоткрылась не более чем на три-четыре дюйма. Древние петли были изъедены ржавчиной. Он с размаху ударил правым плечом в край двери, и она широко открылась, опрокидывая его в темноту, на прогнивший пол депо.

Он лежал не двигаясь несколько секунд. Верхняя петля двери была сорвана, и через образовавшийся проем тусклый уличный фонарь освещал помещение. Через дыры в крыше пробивался еще более слабый свет.

Неожиданно Таннер услышал скрип позади себя. Звук шагов по рассохшемуся полу было трудно спутать с чем-либо еще. Он попытался перевернуться и подняться. Слишком поздно. Что-то ударило его по затылку. Он почувствовал, что теряет сознание, но в последнюю минуту успел заметить ногу. Забинтованную ногу.

Он лежал, скорчившись на прогнившем полу, темнота подступала к нему. Повернув голову, Таннер посмотрел врагу прямо в лицо. Он знал, что нашел Омегу.

Это был Лоренс Фассет.

Таннер не знал, как долго он был без сознания. Пять минут? Час? Он не мог выяснить это. Он не мог взглянуть на часы: левая рука не слушалась. Он лежал, уткнувшись лицом в растрескавшийся шершавый пол полуразрушенного станционного сооружения, ощущая, как медленно сочится кровь из раненой руки. Голова раскалывалась от нестерпимой боли.

Фассет.

Фальсификатор.

Омега.

Он лежал на полу, и разрозненные обрывки прошлых разговоров всплывали в его памяти.

«…мы соберемся вместе… нашим женам следовало бы познакомиться…»

Но жена Лоренса Фассета погибла в Восточном Берлине. Ее убили там. Именно этот факт поразил Таннера, и он внял просьбам Фассета. Было еще кое-что. Что-то, имевшее отношение к программе Вудворда… передаче о деятельности ЦРУ год назад.

«…я был тогда в Штатах. Я видел эту передачу».

Не мог он быть тогда в Штатах. В Вашингтоне Фассет сказал, что год назад был на границе с Албанией, «…сорок пять дней торговли». На оперативной работе. Именно поэтому на него и возложили обязанность войти в контакт и привлечь к сотрудничеству Джона Таннера, надежного, проверенного директора службы новостей «Стандард Мьютьюэл», жителя некоего населенного пункта. «Ущелье Кожи».

Были и другие противоречия — не такие, может быть, вопиющие, но, тем не менее, противоречия. Теперь он не сможет ни с кем поделиться своим открытием. Его жизнь подходила к концу здесь, в развалинах Лессистер-депо.

Он повернул голову и увидел Фассета, стоявшего над ним.

— Мы должны выразить вам огромную благодарность. Если ваш выстрел был так хорош, как мне показалось, то вы своими руками создали великолепный образ мученика-героя. Мертвого героя. Даже если он только ранен, ему все равно придется умереть… Да, он — один из нас и вынужден будет признать, что, жертвуя собой, внесет неоценимый вклад в общее дело. Видите, я сказал вам правду. Мы — фанатики. Мы обязаны быть фанатиками.

— И что потом?

— Подождем остальных. Один или двое ваших друзей вот-вот появятся. Это будет конец. Все закончится для них, и, я боюсь, для вас тоже. Вашингтон получит наконец долгожданную Омегу, а офицер-оперативник по имени Фассет получит повышение по службе. Если они и дальше будут такими неосторожными, возможно, вскоре я стану директором оперативного отдела.

— Предатель. — Таннер нащупал что-то в темноте под правой рукой. Это был незакрепленный обломок половой доски около двух футов длиной и шириной около дюйма. Он неловко, морщась от боли, сел, подтягивая обломок поближе к себе.

— Нив коей мере. Перебежчик. Но не предатель. Давайте не будем углубляться в дискуссии на эту тему. Вы не поймете или не примете мою точку зрения. Достаточно будет сказать, что, по-моему мнению, предателем являетесь вы. Посмотрите вокруг себя…

Таннер размахнулся и изо всех сил обрушил доску на забинтованную ногу Фассета. Из-под марли сразу же брызнула кровь. Таннер бросился вперед, ударив Фассета в пах и отчаянно пытаясь перехватить его руку с пистолетом. От невыносимой боли Фассет закричал. Таннер поймал запястье агента правой рукой, левая рука директора службы новостей так и не двигалась. Он прижал Фассета спиной к стене и со всей силы ударил коленом по его раненой ноге. Еще раз. Еще. И еще.

Вывернув Фассету руку, он смог наконец выбить у него пистолет. Оружие скользнуло по полу к освещенному тусклым светом дверному проему. Крики Фассета разорвали тишину полуразрушенного строения, но после очередного удара он стал медленно сползать по стене.

Джон рванулся к пистолету, схватил его и крепко сжал в руке. Затем он медленно встал, чувствуя, как боль отозвалась во всем теле, кровь струилась по левой руке.

Казалось, Фассет вот-вот потеряет сознание. Он сидел, привалившись к стене спиной, судорожно хватая ртом воздух. Таннер решил оставить его в живых. Хоть кто-то из Омеги должен остаться в живых. Он вспомнил подвал, Эли и детей, тщательно прицелился и два раза нажал на курок: один — в окровавленную массу, которая раньше была ногой Фассета, другой — в коленную чашечку здоровой ноги.

Опираясь на стену и прихрамывая, он пошел к двери. Закусив губу от нестерпимой боли, посмотрел на часы: два тридцать семь. Семь минут прошло со времени аудиенции, назначенной для Омеги.

Собственно, никто больше и не придет. Половина Омеги лежала в агонии внутри депо, другая часть — снаружи, в высокой мокрой траве, за площадкой для стоянки машин.

Он не знал, кто лежал там.

Тремани?

Кардоне?

Остерман?

Таннер оторвал часть рукава и попытался перевязать раненую руку. Ему бы только остановить кровь, хоть немного остановить кровь. Если это удастся, возможно, он сможет добраться до стоянки, где лежит вторая половина Омеги. Но ничего не получилось, и он, потеряв равновесие, упал на спину, на пол депо. Он мало чем отличался теперь от Фассета. Вскоре их жизни угаснут прямо здесь. Внутри старого депо.

Послышалась сирена. Таннер не знал, было ли это игрой его воображения, бредом или реальностью. Было ли это наяву?

Сирена, рев машин, и немного погодя визг покрышек по гравию и мокрой земле.

Таннер приподнялся на локте. Он изо всех сил попытался встать — хотя бы на колени, даже это было бы хорошо. Он смог бы доползти на коленях. До двери.

Лучи фонарей пробивались сквозь щели от сломанных и вывалившихся досок. Один луч замер на входе. Затем раздался голос, усиленный мегафоном.

— Полиция! Нас сопровождают агенты ФБР! Если у вас есть оружие, бросьте его в дверь! Выходите с поднятыми руками!.. Если Таннер у вас и вы рассчитываете использовать его как заложника, освободите его немедленно! Вы окружены! Вам не удастся уйти!

Таннер пополз на коленях к двери, пытаясь произнести хоть слово. Голос зазвучал снова.

— Повторяем! Бросьте ваше оружие…

Таннер услышал другие голоса:

— Сюда! Дайте свет! Зажгите фары! Здесь, в траве!

Кто-то нашел половину Омеги.

— Таннер! Джон Таннер! Вы внутри!?

Таннер добрался до дверного проема и привалился к косяку, ослепленный светом фонарей.

— Вот он! Боже, посмотрите на него!

Таннер упал лицом вперед. Дженкинс бросился к нему.

Воскресный полдень в Поселке Сэдл-Вэлли, штат Нью-Джерси. Две патрульные машины курсировали вверх и вниз по улицам как обычно, двигаясь с обычной для патрулирования скоростью, лениво сворачивая на затененные улицы. Водители улыбались детям и приветливо махали рукой обитателям Поселка, занимавшимся обычными воскресными делами. Сумки для гольфа и теннисные ракетки виднелись и в иностранных автомобилях с откидным верхом, и в блестящих пикапах. Солнце светило ярко, деревья и лужайки, казалось, блестели, умытые июльской бурей.

Сэдл-Вэлли проснулся, приготовившись к прекрасному воскресному дню. Крутились диски телефонов, составлялись планы, прозвучало несколько извинений за некорректное поведение накануне вечером. Над ними смеялись — что за черт, вчерашний вечер был субботним. В Сэдл-Вэлли за субботние вечера прощали быстро.

Новейшая модель темно-голубого «седана» с белыми полосами по бокам свернула на дорожку, ведущую к дому Таннеров. Внутри дома Джон Таннер встал с кушетки и, превозмогая, боль подошел к окну. Верхняя часть его груди и вся левая рука были забинтованы. То же самое было и с его левой ногой, от бедра до лодыжки.

Таннер посмотрел в окно на двух мужчин, которые шли по дорожке. В одном он узнал патрульного Дженкинса, но только со второй попытки. Дженкинс снял свою полицейскую форму и выглядел как типичный обитатель Сэдл-Вэлли — банкир или управляющий рекламным отделом крупной фирмы.

Второго человека Таннер не знал. Он никогда не видел его прежде.

— Они уже здесь, — крикнул он.

Вышла Эли и застыла в коридоре. Она была одета по-будничному в джинсы и рубашку, но выражение в ее глазах было торжественным.

— Мне кажется, мы подгадали все как надо, чтобы покончить с этим. Няня ушла вместе с Джанет, Рей в клубе… Думаю, Берни и Лейла уже в аэропорту.

— Если только они сделали все вовремя. Заявления, бумаги, которые надо подписать. Дик действует как адвокат для всех них.

Зазвонил звонок, и Эли подошла к двери.

— Сядь, милый. Ходить можно, но только понемногу, как сказал доктор.

— О’кей.

Вошел Дженкинс и с ним незнакомый человек. Элис принесла кофе, все четверо уселись друг против друга: Таннеры на кушетке, Дженкинс и мужчина, которого он представил как Гровера, в креслах.

— Вы именно тот, с кем я разговаривал в Нью-Йорке, не так ли? — спросил Джон.

— Да, именно так. Я из Управления. Между прочим, равно как и Дженкинс. Он был в Сэдл-Вэлли резидентом ЦРУ в течение этих полутора лет.

— Вы весьма убедительно исполняли роль полицейского, мистер Дженкинс, — сказала Эли.

— Это было не трудно. Милое местечко, приятные люди.

— А я-то думал, что это — «Ущелье». — Враждебность Таннера была очевидной. Настало время для объяснений. Он требовал их.

— Ну, это тоже, конечно, — мягко добавил Дженкинс.

— Тогда нам лучше поговорить именно об этом.

— Ну хорошо, — сказал Гровер. — Я суммирую все в нескольких словах. «Разъединить и уничтожить». Таков был девиз Фассета. Девиз Омеги.

— Значит, Фассет действительно существовал. Я имею в виду, что это его настоящее имя.

— Естественно. В течение десяти лет Лоренс Фассет был одним из самых лучших оперативников Управления. Превосходный послужной список, образованный. И затем с ним произошло это.

— Он продался.

— Все отнюдь не так просто, — сказал Дженкинс. — Давайте лучше скажем так: его убеждения изменились. И изменились кардинальным образом — он стал врагом.

— И вы не знали об этом?

Гровер заколебался, прежде чем ответить. Он, как казалось, подыскивал менее болезненные слова. Он едва заметно кивнул головой.

— Мы знали… Мы выясняли это постепенно, в течение нескольких лет. Перебежчиков такого калибра, как Фассет, никогда нельзя разоблачить за один вечер. Это медленный процесс, состоящий из ряда действий, несколько противоречащих нашим обычным требованиям. Рано или поздно проявляется суть происходящего. И когда это происходит, большую часть событий вы уже контролируете… Что собственно мы и делали.

— Но это кажется мне очень опасным и запутанным.

— Опасным, да, но в действительности не слишком запутанным. Фассетом манипулировали. Точно так же, как он манипулировал вами и вашими друзьями. Его ввели в операцию «Омега» после того, как он подтвердил свои полномочия. Он обладал блестящими способностями, а ситуация являлась взрывоопасной… Определенные законы шпионажа являются фундаментальными. Мы с высокой степенью вероятности предположили, что враги возложили на Фассета ответственность держать Омегу неприкосновенной, не позволить разрушить ее. Он был и основной обороняющей, и атакующей силой одновременно. Стратегия была продумана исключительно хорошо, помяните мое слово. Вы начинаете понимать?

— Да. — Ответ Таннера едва можно было разобрать.

— «Разъединить и уничтожить». Омега существовала. «Ущельем Кожи» являлся Сэдл-Вэлли. Проверка выявила счета в швейцарских банках у Кардоне и Тремани. Когда всплыл Остерман, выяснилось, что он тоже имеет счет в Цюрихе. Для Фассета обстоятельства складывались как нельзя лучше. Он установил, что все три пары связаны друг с другом и замешаны в некоторой незаконной или по, крайней мере, весьма сомнительной деятельности в Швейцарии.

— Цюрих. Вот почему слово «Цюрих» заставило их всех так нервничать, а Кардоне просто приводило в состояние невменяемости.

— У него были на то очень веские причины. У него и у Тремани. Один — совладелец весьма подозрительной брокерской конторы, имеющей финансовые связи с мафией; а другой — адвокат в фирме, выполняющей поручения совершенно неэтичных маклеров по образованию корпораций. Тремани был в этом настоящим специалистом. Разоблачение могло закончиться для них полным крахом. Меньше всего терял Остерман, но и для него, как работающего на средства массовой информации, обвинение могло иметь весьма неприятные последствия. Вы ведь знаете лучше нас, телекомпании весьма щепетильны.

— Да, — сказал Таннер снова с отсутствующим выражением.

— Если бы в течение уикэнда Фассету удалось бы посеять между тремя парами полное недоверие и вражду, да так, что они принялись бы швырять обвинения друг другу в лицо, следующим шагом было бы насилие. Как только представился бы удобный случай. Настоящая Омега намеревалась убить, по крайней мере, две пары, и Фассет тогда представил бы нам подставную Омегу. Кто бы стал сомневаться в Фассете? А люди были бы мертвы. Блестящий план.

Таннер встал, пересилив боль, с кушетки и хромая подошел к камину. Со злостью он стукнул кулаком по каминной полке.

— Я очень рад, что вы сидите здесь и делаете такие профессиональные заключения. — Он повернулся к ним лицом. — Вы не имели права, не имели права! Мою жену, моих детей чуть было не убили! Где же были ваши люди? Что случилось со всем этим высокочувствительным оборудованием, изготовленным самыми крупными корпорациями в мире? Кто слушал эти электронные… штучки, которые, как вы меня уверяли, будут установлены по всему дому? Где вы все были? Нас бросили умирать в подвале!

Гровер и Дженкинс не прерывали его. Они восприняли враждебность Таннера с пониманием. Подобное случалось с ними и раньше. Наконец Гровер заговорил спокойно и размеренно, что резко отличалось от гневного выступления Таннера.

— В операциях, подобных этой, такие ошибки, — а если быть честным, одна большая ошибка — случаются. Избежать ее было практически невозможно, вы и сами это поймете, если посмотрите на это дело с позиций здравого смысла.

— Какая ошибка?

В разговор вмешался Дженкинс.

— Мне бы хотелось самому ответить на этот вопрос… Это моя ошибка. Я был старшим офицером в «Ущелье» и единственным, кто знал об измене Фассета. Единственным. В субботу днем Макдермотт сообщил, что Коль раскопал какую-то сверхважную информацию и должен немедленно встретиться со мной. Я не проверил это по каналам Вашингтона, у меня не было никаких подозрений. Я просто принял все как есть и помчался в Нью-Йорк… Я подумал, что Коль или кто-то здесь в «Ущелье» раскрыл, кем в действительности был Фассет. Если это было так, то из Вашингтона должны были передать полностью обновленные инструкции…

— Мы были готовы к этому, — перебил его Гровер. — Альтернативные планы были готовы заменить действующие.

— Я добрался до Нью-Йорка, поднялся в гостиничный номер… Коля там не было. Он просто-напросто пошел пообедать. Он оставил название ресторана, и я бросился туда. Все это потребовало времени: такси, пробки на дорогах. Я не мог воспользоваться телефоном: все разговоры записывались, и Фассет мог подслушать их. Наконец, я добрался до Коля. Тот не понимал, о чем я говорю. Он ничего не просил передать мне.

Дженкинс остановился, даже простой пересказ тех событий разгневал его, и он почувствовал смущение.

— В этом и заключалась ваша ошибка? — спросила Эли.

— Да. Фассет выиграл время, в котором он так нуждался. Я сам, своими руками, помог ему в этом.

— Но разве Фассет не рисковал слишком многим? Разве он не загонял сам себя в ловушку? Ведь Коль признался, что не отправлял вам послания.

— Он просчитал риск. Он учел фактор времени. Коль постоянно поддерживал связь с «Ущельем», подобное послание, особенно отправленное через вторые руки, можно было фальсифицировать довольно легко, а отследить практически невозможно. Тот факт, что я с легкостью клюнул на эту приманку и, бросив все, поехал в Нью-Йорк, мог навести Фассета на определенные мысли. Скорее всего меня должны были убрать.

— Но это не объясняет, почему была снята охрана. То, что вы собрались в Нью-Йорк, не объясняет, почему их здесь не было.

— Мы сказали вам, что Фассет обладал блестящим умом, — вступил в разговор Гровер. — Когда мы расскажем вам, почему ушла охрана, почему на несколько миль вокруг не было ни одного патруля, вы поймете, как он был умен… Он систематически подсовывал всем людям, охранявшим ваши владения, информацию, что вы и были Омегой. Человек, которого они охраняют, рискуя жизнью, в действительности был врагом.

— Что?

— Ну подумайте сами. Вас должны были убить, и никто не смог бы опровергнуть это.

— Почему же они поверили?

— Электронные «жучки». Они прекратили функционировать. Один за другим они прекращали передавать сигналы. Следовательно, вы устранили их.

— Но это не я! Я не знал, где их разместили! Я до сих пор не знаю!

— В принципе это уже абсолютно не важно, — сказал Дженкинс. — Передающие устройства имели ограниченный рабочий ресурс. Что-то около тридцати шести-сорока восьми часов. Не больше. Прошлой ночью вам показали один из них. То же самое случилось и с остальными. Кислота постепенно разъедала защитные пластины, пока не добралась до передающего устройства… Но все оперативники, дежурившие рядом с вашим домом, знали только одно: электроника переставала функционировать. И тогда Фассет объявил им, что совершил ошибку. Вы были Омегой, а он не вычислил вас. Мне рассказали, что он проделал это очень эффектно. Это было впечатляющим и даже пугающим зрелищем, когда Фассет, непогрешимый Фассет вынужден был признать, что допустил огромную ошибку. Он снял патрули, а затем вместе с Макаулифом вышел на охоту, которая должна была завершиться вашим убийством. Их шансы на успех были очень высоки, потому что меня убрали со сцены, и остановить их было некому.

— Вы знали о Макаулифе?

— Нет, — ответил Дженкинс. — Он не входил в список подозреваемых. Его «крыша» была просто гениальной. Полицейский-фанатик из маленького городка, ветеран полиции Нью-Йорка, пропитанный правыми убеждениями до кончиков ногтей. Честно говоря, первой уликой, заставившей нас задуматься о его возможном соучастии, было ваше заявление, что полицейская машина проехала мимо вашего дома и не остановилась, несмотря на поданный из подвала сигнал. Ни одна из патрульных машин не могла находиться рядом с вашим домом, Макаулиф убедительно доказал это. Но, как нам стало известно, он постоянно возил с собой в багажнике машины красный сигнальный фонарь. Простое приспособление с магнитом позволяло легко устанавливать его на крыше машины. Он описывал круги вокруг вашего дома, пытаясь выманить вас наружу… И наконец, после событий той ужасной ночи еще два обстоятельства привлекли наше внимание. Во-первых, Макаулифа почему-то разыскали по радиотелефону, установленному у него в машине. Не по домашнему номеру. Во-вторых, некоторая особенность его поведения, которая подтверждалась абсолютно всеми, кто нес службу в ту ночь: он постоянно держал руку у живота, объясняя это очередным приступом язвы желудка. Но в медицинской карте Макаулифа не было никакого упоминания о язве. Логично было предположить, что он был ранен. Так оно и оказалось. Его «язва» была глубокой раной в животе. Благодаря усилиям мистера Остермана.

Таннер потянулся за сигаретой. Эли дала ему прикурить.

— Кто убил человека в роще?

— Макаулиф. И вы абсолютно не виноваты в случившемся. Макаулиф все равно убил бы его, независимо от того, встали бы вы в ту ночь и зажгли свет по всему дому или нет. Он также отравил газом вашу семью в прошлую среду. Он использовал средство, применяемое полицией для разгона демонстрантов.

— А собака? В спальне дочери?

— Фассет, — ответил Гровер. — В час сорок пять вам привезли заказанные кубики льда, их оставили на крыльце. Фассет быстро увидел возможность посеять еще большую панику, просто подошел, взял их и вошел в дом. Вы все были рядом с бассейном. Как только Фассет вошел в дом, он получил возможность маневрировать, не забывайте, Фассет — профессионал. Теперь для всех остальных он стал просто человеком, доставившим вам на дом заказанные кубики льда. Если бы вы увидели его, он объяснил бы, что это — дополнительные меры предосторожности. Мне кажется, у вас не возникло бы никаких подозрений. И совершенно очевидно, что именно Фассет был тем человеком на дороге, который отравил газом семейства Кардоне и Тремани.

— Все было рассчитано и направлено на то, чтобы держать всех нас в постоянном напряжении. Не дать панике прекратиться ни на минуту. Заставить моего мужа подозревать каждого из них. — Эли уставилась на Таннера и тихо продолжила: — Господи, что же мы наделали? Что же мы наговорили им?

— Несколько раз мне казалось, что тот или другой… или другая… вот-вот проговорятся, выдадут себя. Я был уверен в этом.

— Естественно, вы с нетерпением ждали этого момента. Взаимоотношения в вашем доме в течении уикэнда были очень натянутыми. Фассет рассчитывал именно на это. — Гровер посмотрел на Дженкинса. — Конечно, вы же должны были заметить, что все они были напряжены. Они имели очень веские причины вести себя именно так. Не будем обращать внимания на, так сказать, личную, профессиональную вину каждого из них.

— Цюрих?

— Совершенно верно. Он и предопределил их дальнейшее поведение. Кардоне вовсе не собирался ехать к «умирающему» отцу в Филадельфию прошлой ночью. Он позвонил своему партнеру, Беннету, и назначил ему встречу. Он не хотел обсуждать свои проблемы по телефону, подозревая, что его домашний телефон прослушивают. Но Кардоне был не так уж далеко от семьи. Он встретился с партнером за ужином в ресторане на шоссе номер пять… Кардоне рассказал Беннету о своих махинациях со счетами в Цюрихе и предложил ему прекратить деловые отношения и произвести полный расчет. Он полагал, что дав свидетельские показания в Министерстве юстиции, он сможет обеспечить себе определенный иммунитет от возможного судебного преследования.

— Тремани сказал, что сегодня утром он уезжает из Сэдл-Вэлли…

— «Люфтганза». Рейс на Цюрих. Он — хороший адвокат и знает толк в улаживании конфликтов подобного рода. Тремани хочет посмотреть, что еще можно спасти.

— Значит, они оба, независимо друг от друга, бросили Берни в беде?

— У мистера и миссис Остерман свои планы. Некое агентство в Париже готово взять на себя финансирование их проектов. Остерманам достаточно телеграммой подтвердить свое принципиальное согласие.

Таннер встал с кушетки и, припадая на ногу, подошел к окну, выходящему во двор. Он не был уверен, что ему хочется и дальше выслушивать все это. Его уже тошнило от этих разоблачений. Оказалось, что все замешаны в каких-то сомнительных делишках. Он вспомнил слова Фассета: «Все развивается по спирали, мистер Таннер. В наше время никто уже не живет под глубоким наркозом».

Он медленно повернулся к сотрудникам ЦРУ.

— Есть и еще кое-какие вопросы.

— Мы никогда не сможем ответить вам на все вопросы, — сказал Дженкинс. — Неважно, что мы рассказали вам уже довольно много, еще очень долго вас будут мучить разные вопросы. Вы вдруг задумаетесь над тем, что сейчас кажется несущественным, найдете какие-то противоречия, которые посеют в вас новые сомнения. Снова и снова перед вами встанут вопросы… Все очень сложно. То, что случилось с вами, было слишком субъективным, слишком личным. Пять дней вы жили на износ, спали мало или вообще не спали. Кстати сказать, Фассет учитывал и это обстоятельство.

— Я не об этом. Я имел в виду сугубо физические вещи… На Лейле в ту ночь была брошь, светившаяся в темноте. Вокруг нее на стене не было ни одной отметки от пуль… Ее муж прошлой ночью куда-то исчез в то время, когда я был в Поселке. Кто-то пропорол мне шины и пытался меня задавить… Рандеву в Лессистер-депо было моей идеей. Как узнал об этом Фассет? Кто ему рассказал?.. Почему вы так уверены? Вы же не подозревали Макаулифа? Так откуда же вы знаете, что никто из них не… — Джон Таннер внезапно остановился, осознав, что он чуть было не произнес. Он взглянул на Дженкинса, пристально смотревшего на него.

Дженкинс сказал правду. Вопросы не исчезли, слишком уж личный характер носила любая неточность.

Гровер подался вперед.

— В свое время на все вопросы будут найдены ответы, а ваши, кстати сказать, не самые сложные из них. Фассет и Макаулиф действовали в одной команде. Фассет не снял подслушивание с домов Тремани и Кардоне, когда выехал из мотеля, а просто перенес его на другое место. Он легко мог передать Макаулифу по рации, что вас необходимо убрать. Когда Макаулиф сообщил ему, что потерпел неудачу, он отправился к депо. Сменить машину не составило проблемы, пропороть шину — легче легкого… Брошь миссис Остерман? Случайное совпадение. Нетронутая стена? Просто месторасположение миссис Остерман, как я это понимаю, делало прямой огонь невозможным.

— «Мог», «случайное совпадение»… О Боже! — Таннер вернулся к софе и неловко сел. Он взял Эли за руку.

— Подождите минуту, — произнес он, и снова в его голосе послышалась тревога. — Кое-что случилось на кухне, вчера днем…

— Мы знаем, — мягко перебил его Дженкинс. — Ваша жена рассказала нам все.

Эли посмотрела на Джона и кивнула, ее глаза были печальны.

— Ваши друзья, Остерманы — замечательные люди, — продолжил Дженкинс. — Миссис Остерман увидела, что ее муж хочет, должен выйти и помочь вам. Он не мог просто так стоять и смотреть, как вас убивают… Они очень привязаны друг к другу. Она давала ему разрешение рискнуть своей жизнью ради вас.

Джон Таннер закрыл глаза.

— Не надо всю жизнь корить себя за это, — сказал Дженкинс.

Таннер посмотрел на Дженкинса и все понял.

Гровер встал. Это было сигналом для Дженкинса, который все понял и сделал то же самое.

— Нам надо идти. Нам не хотелось бы переутомлять вас. Впереди у нас еще много времени. Мы — ваши вечные должники… Да, кстати. Это принадлежит вам. — Гровер полез в карман и вытащил конверт.

— Что это?

— Подписка под присягой, которую вы дали Фассету. Ваше соглашение с Омегой. Вам придется поверить мне на слово, что магнитофонная лента с записью вашего разговора с Фассетом будет похоронена в наших архивах. Потеряна лет этак на тысячу. Ради обеих стран.

— Я понял… И последнее. — Таннер запнулся, пугаясь собственного вопроса.

— Что?

— Кто из них позвонил вам? Кто сообщил вам о Лессистер-депо?

— Они сделали это все вместе. Они снова собрались все вместе в вашем доме и решили позвонить в полицию.

— Даже так?

— Да, именно так. Вот в этом и заключается ирония судьбы, мистер Таннер, — сказал Дженкинс. — Если бы они сделали это чуть раньше, ничего бы вообще не случилось. Но только в эту, последнюю ночь они собрались вместе и рассказали друг другу правду.

Сэдл-Вэлли был полон слухов. В тусклом свете бара «Вилладж-Паб» мужчины собирались небольшими группами и тихо разговаривали. В клубе пары сидели вокруг бассейна и обсуждали странные слухи — Кардоне отправились на продолжительный отдых, и никто не знал куда: у него в фирме, как сказал кто-то, были какие-то неприятности. Ричард Тремани пил больше, чем обычно, хотя и «обычно» пил слишком много. О Тремани ходили также и другие слухи: служанка от них ушла, и теперь их дом превратился в жалкое подобие того, что было раньше, сад, гордость Вирджинии, зарос сорной травой.

Но вскоре разговоры прекратились. Ничто не могло поколебать жизнерадостность Сэдл-Вэлли. Люди потихоньку перестали расспрашивать друг друга о Кардоне и Тремани. В действительности оба они никогда не входили в круг этих людей, а их друзей едва ли можно было назвать желанными в Клубе. На слишком пристальное внимание к их судьбе просто не было времени. Слишком много нужно было успеть сделать. Летом в Сэдл-Вэлли было восхитительно. А почему бы и нет?

Изолированный, спокойный, умиротворенный.

Но Джон Таннер знал, что другого уикэнда Остерманов не будет.

Разъединить и уничтожить.

Омега, несмотря ни на что, победила!