В январе 1558 года началась Ливонская война между Русским государством и Ливонской «конфедерацией». В этот конфликт в скором времени оказались втянуты соседи несчастной Ливонии, и совместными действиями участники войны перекроили политическую карту Восточной Европы, заложив тем самым основы новых войн и противоречий. Любопытно то, что современники этой войны о ней и не знали – правда, это совершенно не мешало им воевать. Попробуем разобраться, что же произошло больше четырех с половиной столетий назад и какие события накрепко завязали «ливонский узел» в Восточной Европе.

В Вавельском королевском замке в Кракове выставлена на всеобщее обозрение картина знаменитого польского художника Яна Матейко ««Hołd pruski» – «Прусская дань», изображающая событие, произошедшее 10 апреля 1525 года. В этот день на главной площади Кракова бывший магистр Тевтонского ордена, а на тот момент герцог Пруссии надменный Альбрехт Гогенцоллерн, преклонил колена перед королем Польши и великим князем литовским Сигизмундом I Старым, принеся ему вассальную присягу.

Герцог Пруссии Альбрехт Гогенцоллерн

Прусский черный орел признал верховенство польского белого орла. Казалось, закончилась многовековая борьба между Польшей и Тевтонским орденом. Не помогли Альбрехту ни союз с московским государем Василием III, ни поддержка императора Священной Римской империи и римской курии – после поражения в 1410 году под Грюнвальдом величие и слава Тевтонского ордена больше не вернулись.

Последняя попытка отстоять независимость и суверенность Ордена, предпринятая великим магистром Альбрехтом в 1519–1521 годах (польская «Wojna pruska») не увенчалась успехом, и магистр решил спасти то, что осталось, пойдя по пути, начертанному отцом Реформации Мартином Лютером. «Приватизировав» прусские владения Ордена и объявив себя правителем новоявленного Прусского герцогства, Альбрехт Гогенцоллерн 8 апреля 1525 года подписал в Кракове мирный договор с Сигизмундом. Согласно условиям документа, польская корона признавала новый статус Пруссии и ее правителя, а взамен герцог приносил вассальную присягу. Эта церемония и состоялась спустя пару дней после подписания договора.

Я. Матейко. «Прусская присяга», фрагмент

Спустя чуть больше чем три с половиной столетия Ян Матейко напомнил полякам, государство которых к тому времени оказалось разделено между Австро-Венгрией (наследницей Священной Римской империи), Германией (наследницей Пруссии) и Россией (преемницей Московского государства), об этом событии.

Но какое отношение, спросите вы, имеет это событие, запечатленное кистью великого польского художника, к Ливонии и к «ливонскому узлу»? Да и, собственно говоря, что это за «ливонский узел»?

Для начала вспомним, что 460 лет назад, в январе 1558 года от Рождества Христова (а по московскому летоисчислению – в 7066 году от Сотворения Мира) русские полки, посланные мановением руки царя и великого князя Иоанна Васильевича, прозванного Грозным, вторглись в пределы Ливонии и подвергли опустошению земли Дерптского епископства и прилегающие к нему владения Ливонского ордена. По традиции считается, что это вторжение послужило началом так называемой Ливонской войны 1558–1583 годов. Война же эта под пером позднейших историков превратилась в чуть ли не решающее, центральное событие всего долгого царствования Ивана Грозного, неудача в котором имела роковые последствия и для самой династии московских Калитичей, и для Русского государства.

Впрочем, так ли это? И снова читатель удивится: разве можно сомневаться в том, что четвертьвековая Ливонская война имела столь значимые последствия? Ведь об этом все знают, этой войне посвящено множество научных трудов, она вписана в скрижали военной истории и на страницы учебников. Ан нет, все не так просто, как может показаться на первый взгляд, все далеко не так однозначно и прямолинейно.

Начнем с того, что в летописях и хрониках той поры нет такого понятия, как «Ливонская война». Точнее, оно есть, но в него вкладывается совершенно другой смысл – под нею подразумевают лишь события 1558–1561 годов. В те годы русские войска разгромили противостоявшие им силы Ливонской «конфедерации» (состоявшей из владений собственно Ливонского ордена, Рижского архиепископства и епископств Дерптского, Эзель-Викского и Курляндского), заняли часть ее территории (северо-восточную часть с Нарвой и территорию Дерптского епископства – «отчину» Ивана Грозного, ибо Дерпт вырос на месте основанного еще князем Ярославом Мудрым города Юрьева) и положили конец истории «старой» Ливонии.

Но этот военный конфликт был не первым и не последним в цепочке войн, которые полыхали в Восточной и Северо-Восточной Европе во второй половине XVI века. В 1555–1557 годах Русское государство воевало со Швецией, и, между прочим, шведский король Густав Васа развязал эту войну, рассчитывая на помощь и поддержку Ливонского ордена. Правда, ее он так и не получил. Мнившие себя хитрыми ливонцы в последний момент передумали, но если они и рассчитывали отсидеться в стороне, то глубоко заблуждались. Уже в 1556 году в самой Ливонии вспыхнула так называемая «война коадъюторов», ставшая результатом глубоких и застарелых противоречий в политической верхушке «конфедерации». Польский король Сигизмунд II, наследник Сигизмунда I, с подачи того самого прусского герцога Альбрехта увидел в ней прекрасную возможность подчинить себе еще и Ливонию и вмешался в этот конфликт, навязав ливонцам в 1557 году Позвольские соглашения.

Сигизмунд I Старый

Эти соглашения положили конец «войне коадъюторов» и явно сместили баланс сил и интересов в регионе в пользу Польши – и, естественно, Великого княжества Литовского, соединенного с Польшей личной унией. Фактически Сигизмунд сделал первый шаг на пути, который в конечном итоге привел к разделу Ливонии между ее соседями – Польшей (с 1569 года Речью Посполитой), Данией, Швецией и Россией. Этот шаг Сигизмунда ускорил вмешательство России в ливонские дела, результатом чего и стала, собственно, Ливонская война, о которой было сказано чуть выше. С другой стороны, вторжение России в Ливонию ускорило начало Полоцкой войны 1561–1570 годов между Русским государством и Великим княжеством Литовским. Эта война стала частью 200-летнего конфликта, в котором призом для победителя должно было стать доминирование в Восточной Европе и Прибалтике.

В 1563 году прорвался давно назревавший «нарыв» в отношениях между Швецией, с одной стороны, и Данией и Ганзой – союзом северогерманских городов. Вспыхнула так называемая Первая Северная война 1563–1570 годов. Не успела она закончиться, как снова обострились отношения между Москвой и Стокгольмом. Начиная с 1573 года в северной и северо-западной Ливонии (Эстляндии) практически непрерывно шли с переменным успехом боевые действия между русскими и шведскими войсками. Завершились они спустя десять лет, в 1583 году. Истощенная в многолетних войнах на нескольких фронтах, внешних и внутренних, Россия была вынуждена уступить захваченную шведами Нарву и ряд пограничных городов и волостей на северо-западе.

Этот русско-шведский конфликт развивался на фоне продолжавшегося противостояния Русского государства и возникшего в результате Люблинской унии государства Польско-Литовского, Речи Посполитой. Развязывая войну в 1561 году, Сигизмунд II, вероятно, рассчитывал, что ослабленная войной с крымскими татарами и серьезными внутренними проблемами Москва не сможет бороться на равных с Великим княжеством Литовским. Однако он сильно просчитался.

В начале 60-х годов XVI столетия Русское государство находилось на подъеме. Иван Грозный принял вызов, нанеся зимой 1562–1563 годов удар по Полоцку. Падение Полоцка продемонстрировало urbi et orbi мощь и величие Москвы, а Сигизмунд наглядно убедился в своем бессилии. Нет, конечно, со взятием Полоцка война не закончилась, и литовцам, действовавшим при помощи поляков, удалось даже одержать несколько тактических успехов – неимоверно раздутых польско-литовской пропагандой по установившемуся еще со времен Первой Смоленской 1512–1522 годов войны обычаю. Однако эти победы могли лишь чуть подсластить горечь неудач и скрасить понимание того, что в борьбе один на один у Вильно шансов против Москвы нет.

Хитрый же и коварный крымский хан Девлет-Гирей I, который был как будто союзником Сигизмунда, вовсе не торопился проливать кровь за своего литовского «брата». Он предпочитал вести свою игру и поднимать ставки в «крымском аукционе» – кто больше даст «поминков» за его участие или неучастие в русско-литовских разборках. В общем, потрясенное до основания здание литовской государственности дало трещину, которая грозила привести к разрушению всего строения. Литовские магнаты, скрепя сердце, были вынуждены пойти на заключение унии. А уния эта, по существу, поставила точку в существовании Великого княжества Литовского как субъекта восточноевропейской политики – Литва стала младшим партнером, а фактически вассалом-подручником Польши.

Ливония на карте из атласа Абрахама Ортелия. 1573 г.

Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Объединение двух государств на более прочной основе способствовало тому, что конфликт с Москвой, ранее бывший делом преимущественно Великого княжества Литовского, теперь стал делом и Польши. И надо же было такому случиться, что в ходе очередной королевской «элекции» магнатерия Речи Посполитой после долгих колебаний выбрала новым королем трансильванского князя Стефана Батория, энергичного и умелого военачальника. В 1578 году Баторий начал очередную в серии русско-польско-литовских конфликтов войну – Московскую (или Баториеву), которая продлилась до 1582 года и завершилась утратой Россией всех своих завоеваний в предыдущий период и в Ливонии, и в Великом княжестве Литовском.

Но на этом первый этап борьбы за Ливонское наследство (так, по нашему мнению, стоит называть всю эту цепочку взаимосвязанных конфликтов) не закончился. Пока два титана – Россия и Речь Посполитая – выясняли отношения, шведы прибрали к рукам Нарву и ряд пограничных русских уездов. Возмущенный этим Иван Грозный вознамерился взять реванш. Увы, ему этого сделать не довелось: в разгар подготовки к новой войне он умер. Дело царя продолжили его сын Федор и фактически правивший от его имени «лорд-протектор» и будущий государь Борис Годунов. В 1589 году началась, а в 1595 году закончилась очередная, третья и последняя в этом столетии, русско-шведская война. По ее итогам шведам удалось удержать Нарву в своих руках, но Россия вернула утраченные было по итогам Плюсского перемирия 1583 года земли.

Подведем предварительный итог. Ливонская война 1558–1583 годов на самом деле изобретение историков Нового времени. Современники этой войны о ней и не знали. Зато они прекрасно знали о целой серии войн, продолжавшихся 40 лет, с 1555 по 1595 год. Они составили первый акт драмы, которую можно было бы по праву назвать войной (или, точнее, войнами) за Ливонское наследство. В этом сорокалетнем конфликте самым причудливым образом переплелись политические, экономические, культурные, религиозные противоречия, раздиравшие Европу (и Восточную в том числе) на рубеже позднего Средневековья и раннего Нового времени. Эти противоречия образовали настолько запутанный узел, отягощенный к тому же массой предрассудков всех мастей, что он не распутан и по сей день, продолжая оставаться предметом жарких научных дискуссий и споров.

Рига. Гравюра из Космографии С. Мюнстера 1568 г.

Завязываться этот узел начал еще в конце XII столетия, когда в Прибалтике появились сперва немецкие миссионеры, а затем немецкие купцы и колонисты. В 1201 году был основан город Рига, ставший резиденцией католического епископа и оплотом немецкой экспансии в Прибалтике. А для защиты католической веры и колонистов в следующем году был учрежден орден «Братьев Христова воинства» (Fratres Militiae Christi), который после поражения от литовцев в 1236 году стал провинцией Тевтонского ордена, сохранив внутреннюю автономию. Его-то мы и знаем под названием Ливонского ордена.

Успешная немецкая экспансия – меньше чем за четверть века немцы вытеснили из Прибалтики полоцких князей и новгородцев, после чего попытались было продвинуться дальше к востоку – была остановлена в начале 1240-х годов князем Александром Невским. Тем не менее сохранялась напряженность в отношениях между Ливонской «конфедерацией» (раздираемой изнутри противоречиями между Орденом, ливонским епископатом и бюргерством Риги, Ревеля и Дерпта, вошедших к концу XIII века в Ганзейский союз), с одной стороны, и Псковом и Новгородом – с другой. Однако на русско-ливонском пограничье надолго установилась некая «стабильность». Нельзя, конечно, сказать, что на «фронтире» было совсем уж мирно. Взаимные наезды и набеги, предпринимаемые местными военачальниками, «охочими» людьми и просто крестьянами, спорившими из-за богатых охотничьих и рыболовецких угодий, бортей, пастбищ и свободных земель, были обыденностью. Временами эта «малая» война перерастала в большую, как это было, к примеру, в 1406–1409 годах.

Впрочем, эти малые и большие конфликты не вели к коренному изменению ситуации ни на пограничье, ни внутри треугольника Псков-Ливония-Новгород. Несмотря на имевшиеся политические, экономические и культурные противоречия, стороны старались найти компромисс, который не вредил бы главному – взаимовыгодной торговле. И Ливония, и Псков с Новгородом богатели, выступая в роли посредников в торговле между Ганзой и Русью, а если и воевали, так для того, чтобы обеспечить себе более выгодные условия.

Во второй половине XV века ситуация начала изменяться. Орденские государства стали слабеть и приходить в упадок, и мы видели, чем это закончилось для сильнейшего из них – Прусского. На грани распада находилось и соединенное в результате Кальмарской унии датско-шведско-норвежское королевство. В начале XVI века оно окончательно развалилось, и этот распад, сопровождавшийся немалой кровью, заложил основы будущего датско-шведского противостояния на Балтике. Энергичный король Швеции Густав I Васа, освободившись от датской зависимости, положил, что называется, глаз на Ливонию – ну или хотя бы на ее северную часть. Король мечтал о том, что он сам, а не ливонские торгаши, станет посредником в торговле России с Западом и будет иметь с этого немалый доход от взимания пошлин – хороший источник для пополнения пустой шведской казны в преддверии неизбежной войны с датчанами и расплаты с ганзейцами, в свое время спонсировавшими борьбу Густава против датчан.

Густав I Васа. Король Швеции

Немаловажным фактором, сыгравшим свою далеко не последнюю роль в печальной судьбе старой Ливонии, стал упадок Ганзы. Теснимая конкурентами, прежде всего торговцами и мореходами из Нидерландов, она постепенно начала утрачивать свое господство на

Балтике – не только торговое, но прежде всего военно-политическое. Ослабление Ганзы было вызвано не в последнюю очередь тем, что центр экономической жизни Европы сместился на северо-запад, в бассейн Северного моря и прилегающих к нему регионов.

Это имело чрезвычайно важные последствия: с переносом центра из жаркого и солнечного Средиземноморья на холодный и туманный северо-запад Европы здесь стала формироваться новая «мир-экономика». Востоку Европы в ней отводилась роль сырьевого, аграрного придатка. Растущая экономика северо-западной Европы требовала все больше хлеба, мяса, шерсти, сала, льна, пеньки, смолы, леса, металлов, и торговля этими товарами начала приносить все большую выгоду. И совсем не случайно во второй половине XV – начале XVI века обострилось противостояние Польши и Тевтонского ордена.

Победив Орден и получив широкий доступ к Балтике, Польша постепенно превратилась в один из важнейших источников сельскохозяйственных товаров и сырья для северо-западной Европы. С началом XVI века экспансия польских Ягеллонов на Балканах постепенно угасла, и их помыслы стали обращаться на север. Подчинение Пруссии не только дало им в руки выход к Балтике, но и позволило включиться в формирующуюся новую экономическую систему на правах поставщика хлеба и других сельскохозяйственных товаров. Вслед за Польшей подтягивалось и Великое княжество Литовское, магнатерия которого, равно как и шляхта, также хотела вкусить своей доли «пирога».

Рижский архиепископ Вильгельм Гогенцоллерн

Ливония, с ее развитым сельским хозяйством, богатыми городами и отлаженной системой торговых связей, была неплохим прибавлением к Пруссии. Еще в 1526 году прусский герцог Альбрехт предложил было своему сюзерену, Сигизмунду I, поделить Ливонию с московитами. Тогда эта идея не нашла поддержки у польского короля – хотя сам по себе замысел прибрать к рукам Ливонию в Польше начал обсуждаться еще с 1422 года. Однако прусский герцог в этом акте был заинтересован уже хотя бы потому, что в таком случае он мог бы опереться на польском сейме на поддержку ливонского дворянства. Поэтому он раз за разом поднимал этот вопрос в переписке сперва с Сигизмундом Старым, а потом и с его сыном и преемником Сигизмундом II. Наконец, капля по капле, но вода подточила камень. Осенью 1552 года Альбрехт встретился с польским королем и договорился о том, что разработает соответствующий план «инкорпорации» Ливонии в состав польско-литовского государства.

Прошло еще три года, прежде чем подвернулся удобный случай. Брат Альбрехта Вильгельм, архиепископ рижский, согласился сделать своим заместителем и преемником-коадъютором юного Кристофа Мекленбургского, брата тамошнего герцога Иоанна Альбрехта. Орден был категорически против, но в поддержку Кристофа неожиданно выступил Сигизмунд II, «вспомнивший» о том, что еще в XIV веке король Польши Казимир Великий был пожалован императором Священной Римской империи Карлом IV титулом «протектора» Рижского архиепископства. Альбрехт Прусский, стоявший за спиной Сигизмунда, мог с удовлетворением потирать руки – Польша и Литва, неважно, порознь или вместе, втягивались в ливонские дела, а отсюда было уже недалеко и до воплощения старого замысла «инкорпорации».

Вспыхнувшая в 1556 году «война коадъюторов» ускорила развитие событий. Условия Позвольского мира и «секретных протоколов» к нему, чрезвычайно выгодные для Сигизмунда, усилили зависимость Ливонской «конфедерации» от польско-литовского государства. Однако, заключив Позвольские соглашения, Сигизмунд II и орденский магистр фон Фюрстенберг, сами того не желая, открыли «ящик Пандоры». Августовский «блицкриг» Сигизмунда, вынудивший Орден подчиниться одной только военной демонстрацией, показал всю слабость Ливонской «конфедерации». Это не могли не отметить в Москве, где вот уже несколько лет пристально наблюдали за развитием событий в этом, казалось бы, богом забытом уголке мира.

Предпосылки московского участия в борьбе за ливонское наследство имеют не менее долгую и не менее – если не более – яркую историю, чем участие в конфликте польско-литовской стороны. Рост напряженности на псковско-ливонском пограничье, а также экономические интересы московских торговцев на западном направлении обострили отношения между Ливонией и Московским государством. В 1501 году противники наконец взялись за оружие.

Московские великие князья давно рассматривали и Псков, и Новгород как свои «отчины», но до поры до времени были вынуждены ограничиваться лишь тем, что тамошняя правящая элита формально признавала их суверенные права как великих князей. Слишком много было проблем у московских Калитичей, слишком тяжело и трудно «собирались» русские земли под их руку. Да и внутри московского дома все было не так гладко: междоусобица между Василием Васильевичем, внуком Дмитрия Донского, и его дядей Юрием (и его сыновьями Юрьевичами – Василием и Дмитрием), длившаяся четверть века, принесла немало бед и надолго приостановила процессы пресловутой «централизации».

Польский план Пскова, 1581 г.

Однако нет худа без добра. Противостояние между Василием и Юрьевичами позволило явственно увидеть, кто есть кто. Победивший в схватке Василий II, «перебрав людишек» и укрепив свою власть, обратил взор на северо-запад. В 1456 году он победил Новгород в молниеносной войне, а его сын довел начатое отцом дело до конца. В 1478 году Новгород признал Ивана III своим господином и отказался от внешних атрибутов независимости, сохранив внутреннюю автономию, а в определенной степени – и внешнеполитическую.

В схожем положении оказался и Псков. Правда, в отличие от Новгорода он, как верный союзник Москвы в борьбе с новгородцами, дольше сохранял (хотя бы внешне) свою независимость. Хитрые псковичи нашли способ, как обратить растущую зависимость от Москвы себе на пользу. На протяжении всего XV века напряженность на границе Пскова с его ливонскими соседями непрерывно нарастала. Псковские мужики, сплоченные и хорошо организованные, пользовались тем, что псковско-ливонская граница не была четко демаркирована, и явочным порядком осваивали спорные земли и угодья: рубили лес, ловили рыбу, пахали землю, оттесняя местных хуторян и мызников. За мужиками шел сам Псков, воздвигая на спорных территориях зримые знаки своего присутствия – крепости и церкви. Агрессивные действия псковичей и ответная реакция ливонцев не раз приводили к военным конфликтам, нападениям ливонских ратей на псковские земли и ответным походам псковичей на «немцев».

Именно тогда, в годы этих войн, сложилось понятие пресловутой «юрьевской дани», которую, впрочем, обе стороны конфликта трактовали по-разному. Долгое время эта борьба шла с переменным успехом, хотя чаще перевес оказывался на стороне псковичей. Перевес этот, правда, был довольно хрупок. Чтобы закрепить за собой доминирующее положение на псковско-ливонском «фронтире» и обеспечить себе возможность дальнейшей успешной колонизации и расширения своих владений, Псков решил привлечь к разрешению этих споров Москву.

Вторжение ливонских войск в Псковскую землю. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Москва не могла отказать в этом Пскову: его верность нуждалась в поощрении, и долг сюзерена обязывал вести себя соответствующим образом по отношению к своим верным вассалам. Московская поддержка обеспечила псковичам перевес в «состязании» за спорные угодья и земли с ливонцами. Так, прибытие в 1474 году многочисленной рати великого князя («князеи единых 22», не считая государева двора и служилых татар) под началом князя Данилы Холмского обусловило стремительное завершение конфликта между псковичами и ливонцами. Мир был заключен «на всей воли псковской».

Однако не только необходимость поддержать Псков обусловила вмешательство Москвы в ливонские дела. Свой интерес был и у Новгорода. Иван III, подозревая (судя по всему, не без оснований) новгородскую элиту в нелояльности, на всякий случай, от греха подальше переселил множество бояр и купцов новгородских поближе к себе, в московские земли, а на их место перевел своих детей боярских и московских купцов. Эта перемена вместе с изменением политического статуса Новгорода, ставшего теперь окончательно государевой «отчиной», совпала по времени с кризисом русско-ганзейской торговли, первые признаки которого обозначились еще в первой половине XV века.

А. Васнецов «Новгородский торг»

Московские купцы, сменившие новгородских на рынке, действовали более жестко и напористо. Не связанные почтением к прежней «старине», они требовали большего, чем вынужденно довольствовались новгородцы. Великий князь поддержал «своих» купцов, рассчитывая на их содействие (прежде всего финансовое) в требованиях пересмотра условий торговли с ганзейцами: например, соблюдения более жестких и четких требований к качеству поставляемых товаров и трактовке меры и веса. В те времена торговцы немало выигрывали за счет того, что в разных городах и регионах разница в одних и тех же мерах веса была порой весьма и весьма значительна. Ну а про поговорку «не обманешь – не продашь» и вовсе напоминать не стоит, ибо, к примеру, сами ганзейские «мудрецы» были обеспокоены тем, что попытки нажиться на продаже недоброкачественных товаров не лучшим образом сказываются на репутации Ганзы.

Новгородским купцам сложно было добиться выполнения этих требований – но не пришедшим им на смену москвичам, за спиной которых к тому же стоял великий князь. Московские «гости», не связанные «стариной», активно искали пути торговли с Западом в обход Ганзы, привечая конкурентов ганзейцев – тех же нидерландцев. Также активнее, чем их предшественники, они использовали новые формы и методы торговли, равно как и старались предложить своим иностранным контрагентам более широкий набор товаров. Традиционные мех и воск стали оттесняться на второй план кожей, пенькой, смолой, дегтем, льном и иными сельскохозяйственными товарами.

Любопытный момент. В начале 1490-х годов в ходе переговоров между Иваном III и императором Священной Римской империи Максимилианом I императорский посол Г. фон Турн предложил московиту от имени своего господина принять под покровительство оба ордена: и Тевтонский в Пруссии, и Ливонский. Правда, оба магистра отказались от такой возможности. Но сам факт того, что в Вене одно время рассматривали такую возможность, весьма примечателен.

Русский корабль в Белом море.

Гравюра из Записок о Московии С. Герберштейна

Одним словом, появление в конце XV столетия в Прибалтике нового игрока с большими амбициями и большими же возможностями, совпавшее по времени с изменениями в традиционных, складывавшихся веками политических, экономических и иных раскладах, обусловило неизбежность трансформации буферной, возникшей на стыке культур и цивилизаций, зоны, каковой являлись «старая» Ливония и ее ближайшие соседи. Естественно, что это не могло не привести к обострению политической обстановки и возникновению конфликтов более серьезных, нежели прежние войны. Молодое Русское государство могло предъявить своим «партнерам» более веские аргументы, чем Псков и Новгород, пусть даже и объединенные.

Русский купец.

Гравюра из «Записок о Московии» С. Герберштейна

В 1490-х годах в отношениях Москвы и Ливонии, а также других участников «балтийского» «концерта» постепенно нарастала напряженность. В 1494 году волевым решением Иван приказал закрыть Немецкий двор в Новгороде и арестовать находившихся там ганзейских купцов и их имущество. В ответ ганзейцы и ливонцы закрутили очередной виток торговых санкций против московита. Под запрет попадали не только оружие и доспех, порох и его компоненты, но и цветные металлы, проволока, лошади, конская сбруя и еще много чего из того, что сегодня назвали бы товарами «двойного назначения». Впрочем, запрет только сыграл на руку контрабандистам с обеих сторон.

Затем вспыхнула Русско-шведская война 14951497 годов. Наконец, в 1501 году началась война между Ливонской «конфедерацией» и Русским государством.

Эта война, длившаяся до 1503 года, проходила одновременно с очередной русско-литовской войной. Во многом это предопределило ее достаточно благоприятный для Ливонской «конфедерации» исход. Иван III, для которого «литовский» «фронт» был главным, не мог уделить «ливонскому» «фронту» должного внимания, и боевые действия на нем шли с переменным успехом.

В кампанию 1501 года русское войско потерпело неудачу на реке Серице, в результате чего ливонская рать бомбардировала и взяла псковский «пригород» Остров. Однако не прошло и нескольких недель, как другая русская рать опустошила восточную и северовосточную Ливонию и разгромила ливонцев под Гельмедом. Главными событиями следующей кампании стали сентябрьский поход ливонского магистра В. фон Плеттенберга на Псков, оказавшийся неудачным, и последовавшее за ним сражение у озера Смолин, которое не принесло успеха ни одной из сторон. Правда, поле боя осталось за немцами, что по обычаям той эпохи означало их победу.

В итоге ни одна из сторон не сумела в полной мере удовлетворить свои претензии к «партнеру». Оппоненты удовольствовались компромиссным по своей сути договором, не разрешившим раз и навсегда накопившиеся к тому времени немалые проблемы. Этот договор установил и срок перемирия между сторонами – 6 лет.

Битва русских с ливонцами на р. Серице. Миниатюра из Лицевого летописного свода

В 1509 году перемирие было продлено еще на 14 лет. В текст нового соглашения вошло положение о разрыве заключенного в 1501 году литовско-ливонского договора, острием своим направленного против Москвы, и обязательство ливонских ландсгерров не заключать его и впредь.

Кстати, стоит отметить, что договор (точнее, три договора) заключался не от имени великого князя, а от имени Пскова и Новгорода. В Москве полагали, что великому князю «невместно» напрямую контактировать с ливонскими ландсгеррами – не по «чину» им такая честь. А вот с государевыми наместниками – в самый раз, благо и наместники были непростые, но весьма и весьма сановитые люди. По словам Ивана Грозного, «на нашей отчине, на великом Новегороде, сидят наши бояре и намесники извечных прироженных великих государей дети и внучата, а иные Ординских. царей дети, и иные Полские короны и великого княжства Литовского братья, а иные великих княжеств Тверского и Резанского и Суздалского и иных великих государств прироженцы и внучата, а не простые люди…».

Договор продлялся в 1521 (тогда ливонские послы даже приезжали в Москву, правда, не в самый удачный момент – как раз Мухаммед-Гирей I разбил русские полки под Коломной и подступил к русской столице, вызвав там немалую панику и хаос, так что послам пришлось спешно бежать к Твери вслед за великим князем), 1531 и 1535 годах. Все эти соглашения так или иначе, но продолжали традицию, заложенную договором 1503 года, между тем как ситуация в Прибалтике постепенно менялась.

Русское купечество, от крупного до мелкого, в последнее десятилетие правления Василия III со все возраставшей активностью проникало на ливонские и иные рынки. Создавалось впечатление, что предпринимательской горячкой и страстью к обогащению охвачены все, от мала до велика, да так, что даже митрополит Даниил с горечью порицал свою паству. «Всяк ленится учитися художеству, – печаловался он, – вси бегают рукоделия, вси щапять торговании, вси поношают земледелателем». И отнюдь не редкостью стали случаи, когда русские торговцы подвергались насилию в ливонских землях. Если бы дело ограничивалось изъятием под разными предлогами товаров, неисполнением обязательств или банальным грабежом – порой под угрозой находилась и сама жизнь купца. Ливонские же власти разводили руками: а что мы можем поделать, людей не хватает, законодательство несовершенно, преступник бежал в другой город или землю и т. д. И хотя далеко не всегда такое отношение было следствием некоего злого умысла со стороны ливонцев, тем не менее, горючий материал постепенно накапливался.

Приезд немецких послов к великому князю.

Миниатюра из Лицевого летописного свода

Не стоит забывать и о том, что режим торговых санкций и препоны в торговле с русскими определенными видами товаров то ослабевали, то усиливались вновь, полностью фактически не прекращаясь. А Россия, увы, в то время была все же бедной страной и нуждалась в поставках стратегического сырья из-за рубежа – тех же цветных металлов (меди, олова, свинца, а также золота и особенно серебра – месторождений такого рода не было тогда на Руси), серы и селитры, без которых нельзя изготовить порох (не говоря уже о поставках и самого пороха), оружия (и не столько доспехов, сколько оружия огнестрельного).

Конечно, частично эту проблему решала торговля контрабандная, одинаково выгодная торговцам по обе стороны границы. Но в Москве внимательно читали донесения наместников псковских и новгородских и записывали компромат в отдельный столбец – до поры до времени, когда настанет пора выкатить «немцам» солидный перечень всяческих «обид», чинимых православным подданным русского государя и государской же чести в ливонских землях.

Масла в огонь и без того не слишком ровных отношений между Русским государством и Ливонской «конфедерацией» подлил инцидент с саксонцем Гансом Шлитте. Пронырливый немецкий авантюрист (есть предположение, что он был тайным агентом богатейшего и могущественнейшего торгового и банкирского дома Фуггеров) заручился рекомендательными письмами от прусского герцога Альбрехта (весьма любопытно, как ему удалось заполучить рекомендации от пруссака), в 1546 году Шлитте объявился при дворе юного Ивана IV. Спустя год он уже добился аудиенции у императора Священной Римской империи Карла V и получил у того разрешение вербовать в Европе специалистов, в том числе и военных (в имперских архивах даже сохранился проект вербовки и отправки на московскую службу целого регимента немецких ландскнехтов), для дальнейшей отправки их в Россию. Также он настоял на снятии торгового эмбарго – надо полагать, император пошел на это в предвкушении присоединения Москвы к антиосманской коалиции, о чем как будто писал к императору московский великий князь.

Стоит вспомнить, что в 1545 году Москва начала войну с Казанью. Можно было предполагать, что не за горами и большая война с Крымом, который давно уже проявлял недовольство попытками Москвы восстановить свой контроль над Казанью. А за спиной Крыма маячила фигура Великого Турка. При такой мрачной перспективе иностранные «розмыслы», «литцы» и «градоемцы», не говоря уже о потоке стратегического сырья и оружия с Запада, Москве были бы ой как не лишни.

Увы, этот просвет в хмуром небе просуществовал недолго. Действия императора вызвали серьезнейшую обеспокоенность и в Ливонии, и в Польше с Великим княжеством Литовским. Орденский магистр И. фон дер Рекке и король Польши Сигизмунд II единодушно, в одних и тех же выражениях, заклинали императора отменить свое решение и приложили немалые усилия для этого. Кстати, вряд ли случайным было появление именно в это время знаменитых «Записок о Московии» С. Герберштейна. В отличие от большей части предыдущих писаний о таинственной Московии, «Записки» были выдержаны в явно неблагожелательном по отношению к Москве духе. А в Польше как раз в 1547–1548 годах обсуждался вопрос об «инкорпорации» Ливонии в состав Короны. В общем, миссия Шлитте закончилась неудачей (подробнее о ней будет сказано дальше).

Русские полки опустошают Ливонию.

Миниатюра из Лицевого летописного свода

Когда в 1550 году возобновились переговоры о продлении перемирия между Ливонией и Новгородом и Псковом, естественно, что Москва властно и в чрезвычайно резких выражениях вмешалась в их ход. «Благоверный царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии положил был гнев на честнаго князя Вифленского, и на арцыбископа, и на всю их землю», – услышали от посланцев великого князя изумленные ливонские послы, – поскольку последние не только в пограничных и торговых делах допускали «неисправления», но и «людей служилых и всяких мастеров из Литвы и из замория не пропущали». В довершение всего московиты потребовали от ливонских владетелей-ландсгерров «служилых людей и всяких мастеров всяких земель, отколе хто ни поедет, пропущати в благовернаго царя рускаго державу без всякого задержанья» и «исправленья» в прочих прегрешениях, в том числе и в невыплате некоей «дани и старых залогов». В противном случае ливонцам можно было не ждать продления перемирия – со всеми вытекающим отсюда печальными последствиями.

На «исправленье» «немцам» был дан год. Перепуганный магистр отправил императору «слезницу»-«суппликацию» с жалобами на угрозы московита и аргументами в пользу того, что нельзя идти этому варвару, новому турку, на уступки, иначе всем нам от него не будет покоя. Однако императору было не до ливонских проблем – своих хватало. Единственное, что он мог сделать, так это дать свое согласие на заключение польско-ливонского союза при условии, что он сохранит верховный сюзеренитет над своей имперской провинцией. Похоже, что это его согласие стало результатом зондажа со стороны герцога Альбрехта, который после встречи с Сигизмундом в 1552 году начал строить планы по «инкорпорации».

Московские воины. Гравюра из Записок о Московии С. Герберштейна

К счастью (или к несчастью?), в 1551 году Москва не стала напоминать ливонским ландсгеррам о своем обещании – увязшему в войне с казанцами Ивану IV было не до того. Обмен эмиссарами не привел к результату, и по факту с 1552 года Москва и Ливония оказались в состоянии необъявленной войны. Переговоры возобновились лишь в 1554 году, когда миновал казанский кризис. Ливонские послы были крайне неприятно удивлены той настойчивостью, с которой главные переговорщики с русской стороны, дьяк И. Висковатый и окольничий А. Адашев, требовали от них пресловутой «юрьевской» дани, угрожая, что в противном случае их государь сам за ней придет.

Выхода у послов не было: в Ливонии давно уже решили, что после казанцев у московита они следующие на очереди. Послы нехотя согласились включить в текст грамоты пункт о дани. Но здесь они попытались схитрить. Если в русском варианте документа было прописано, что ливонцы обязуются собрать дань за все годы и выплатить ее в 1557 году, то в ливонском этот пассаж звучал несколько иначе: ландсгерры должны провести «розыск» о дани. Это означало, что вопрос о выплатах откладывается.

Впрочем, Висковатый и Адашев то ли не стали обращать внимания на эту деталь, то ли решили, что ливонцы тем самым сами себе роют яму. Так вольно же им, пускай роют – через три года мы их и спросим, но уже по новым расценкам. Во всяком случае, именно так можно истолковать реакцию новгородского посланника Келаря Терпигорева, когда он получил от дерптского епископа ратификационную грамоту. «Вынув грамоту из-за пазухи, – писал ливонский хронист, – передал (Терпигорев) своему служителю, велев завернуть ее в шелковую ткань и положить в обитый сукном ящик, при чем сказал: «Смотри, береги и ухаживай за этим теленком, чтобы он вырос велик и разжирел!»

Так или иначе, но довольные своей «хитростью» ливонские послы (как же, обманули глупых московитов!) отъехали домой, а Висковатый с Адашевым отправились на доклад к Ивану. Великий князь в это время вместе со своими боярами как раз вынашивал планы подчинения Астрахани и заключения антикрымского договора с Ногайской Ордой. Выслушав своих переговорщиков, Иван, вероятно, сказал им что-то вроде «Быть по сему» и занялся более важными на тот момент делами.

До рокового 1557 года осталось совсем немного времени.

Говоря о ливонском вопросе, нельзя не коснуться торговой проблемы. Торговый путь через Литву для московских купцов работал с перебоями из-за регулярных русско-литовских войн, «окно в Европу» в невском устье хотя и существовало, однако же было скорее небольшой форточкой, и в итоге оставалась Ливония, через которую новгородские и псковские купцы по проторенным путям торговали с той же Ганзой. Но и здесь не все было гладко. В знаменитом отчете Ричарда Ченслера о путешествии в варварскую Московию в 1550-х годах есть любопытный пассаж: «Я могу сравнить русских с молодым конем, который не знает своей силы и позволяет малому ребенку управлять собою и вести себя на уздечке, несмотря на всю свою великую силу; а ведь если бы этот конь сознавал ее, то с ним не справился бы ни ребенок, ни взрослый человек…». Судя по всему, этот тезис имел весьма широкое хождение в тогдашней Европе – во всяком случае, в той ее части, которая более или менее тесно соприкасалась с молодым Русским государством. Непредсказуемый и опасный Московит сильно беспокоил своих западных соседей, прежде всего Ливонскую «конфедерацию» и Ганзейский союз. Первым инструментом, чтобы укоротить этого непонятного «другого», стала торговля, а точнее – запреты на нее.

Московия, как писал современник Ченслера, французский гугенот Губерт Ланге, именно та держава, которой суждено расти в будущем в Европе. Очень многим это не нравилось. За несколько столетий там сложился собственный уютный мирок со своими скелетами в шкафу. А тут на Востоке появилась некая новая сила с неясными намерениями, но с большими претензиями. Достаточно вспомнить ответ Ивана III имперскому посланнику рыцарю Н. Поппелю на предложение принять королевскую корону от императора: «А что если нам говорил о королевстве, если нам любо от цесаря хотети, королем поставлену быти по своей земле, и мы Божиею милостию Государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога, как наши прародители, так и мы, а просим Бога, чтобы нам дал Бог и нашим детям и до века в том быти, как есмя ныне Государи на своей земле, а поставление, как есмя наперед сего не хотели ни от кого, так и ныне не хотим…».

Эта таинственность и неясность вкупе с претензиями пугали. И стоило ли в таком случае делиться с московитами тем сокровенным «знанием» в разных его формах, что сделало европейцев могущественными? Ответ напрашивался сам собой – тем более что для европейцев московиты хотя и были христианами (в 1620 году некий А. Притц защитил в университете Упсалы в присутствии короля Швеции Густава Адольфа диссертацию на тему «Являются ли Московиты христианами», дав утвердительный ответ на этот вопрос – да, являются), но христианами неправильными, схизматиками. И когда, к примеру, в 1215 году папа Иннокентий III, призывая христиан к новому крестовому походу, провел через IV Латеранский собор запрет на поставки в мусульманский Египет оружия, железа и дерева для постройки судов, то спустя 14 лет Григорий IX разразился целой серией писем, обращенных к епископам Риги, Любека и Линчепинга, с требованием воспрепятствовать торговле с русскими до тех пор, пока (надо полагать, что речь шла в данном случае о новгородцах) те не перестанут нападать на новообращенных в римскую веру финнов. Любопытно, что в список запрещенных к торговле товаров попали оружие, кони, суда и продовольствие.

Иван Грозный принимает английского посла Ричарда Ченслера

Таким образом, русских по факту уравняли в «правах» с врагами веры Христовой – сарацинами. Почему? Ответ на этот вопрос достаточно прост. По мнению папской курии, русские препятствовали евангелизации Финляндии и разоряли «поле Христово». И этот запрет должен был действовать до тех пор, пока русские не прекратят своих враждебных действий против новых христиан.

Модель политических и торговых отношений, заданная римской курией в момент обострения отношений между Русской землей и католической Respublica Christiana в 1220-1230-х годах, оказалась на редкость живучей. В XIV–XV веках Новгороду и Пскову неоднократно приходилось сталкиваться с разного рода ограничениями в торговле с Ганзой и Ливонией, которые накладывали «партнеры». Во многом это было связано с тем фактом, что влияние Ганзы и ее младших партнеров, ливонских городов, строилось на том, что ей удалось в значительной степени монополизировать торговлю с Новгородом и выстроить на этой монополии здание своего могущества на Балтике. Немецкий историк К. Фридланд так прямо и писал: «Ганза – это Новгород». Условия этой торговли диктовали ганзейцы, и, естественно, они были выгодны прежде всего для них, тогда как новгородцы были вынуждены мириться с явно неравноправным своим положением в сложившейся системе.

Охота и бортничество в новгородских лесах.

Резные панели скамьи из собора Святого Николая в Штральзунде, между 1360 и 1370-м годами

Само собой, все это не могло не порождать постоянных трений между Новгородом, Ганзой и ливонцами, которые регулярно приводили к торговым войнам и взаимным санкциям и эмбарго на торговлю вообще или отдельными товарами в частности. При этом Ганза и Ливония всегда рассматривали оружие и коней, а зачастую также цветные металлы и изделия из них как стратегический товар, и запрет на продажу их русским действовал практически непрерывно. Правда, он столь же непрерывно нарушался, так как контрабандная торговля сулила слишком большие барыши, чтобы от нее можно было так просто отказаться.

Ситуация в регионе начала меняться во второй половине XV века, в особенности в последней его четверти. В уютном европейском мирке, отношения внутри которого выстраивались столетиями, неожиданно появилась могущественная третья сила. Нетрудно догадаться, что речь идет о Русском государстве, о Московии, которая неожиданно, как чертик из табакерки, вдруг появилась на политическом горизонте Европы и сразу заявила о своих великодержавных претензиях и амбициях.

Для Ливонии и ганзейцев явление Москвы стало неприятным сюрпризом. Политический вес Московии, подкрепленный ее немалым военным потенциалом – в чем мог убедиться Ливонский орден в серии конфликтов 1460-х – начала 1480-х годов, в особенности зимой 1481 года, – предполагал, что если раньше они имели дело по отдельности с Псковом и Новгородом (которые, к тому же, далеко не всегда выступали единым фронтом против «немцев»), то теперь и ганзейцам, и ливонцам придется столкнуться с более серьезным противником совершенно другой весовой категории.

Это не могло не вызвать растущих опасений в правящей верхушке Ливонской «конфедерации». Начался поиск решений, способных снизить уровень внезапно возникшей пресловутой «Rusche gefahr», «русской угрозы» — мотив, который как раз в эти десятилетия родился в переписке ливонских ландсгерров и гебитигеров («окружных начальников») с внешнеполитическими партнерами Ливонской «конфедерации». При этом орденские должностные лица делали упор на позиционирование себя как истинных защитников христианской веры и христианского мира, тогда как русских они стремились – и не без успеха – представить перед императором, римской курией и другими участниками большой политической игры на северо-западе Европы как «неверных схизматиков» и чуть ли не язычников. Во всяком случае, пришедших на смену язычникам.

Ганзейские купцы и корабли. Миниатюра конца XV в.

Мотив этот звучал в переписке ливонских ландсгерров еще в первой половине XV века, но сейчас ливонские власти (и в особенности орденские – для них появление «врага на Востоке» было воистину даром судьбы, ведь теперь у них снова появлялся утраченный было с крещением туземцев смысл жизни!) начали использовать его все активнее и активнее. Но как избыть эту угрозу с Востока? Хорошо бы, конечно, добиться объявления папой нового крестового похода, как это уже было на заре немецкой колонизации Прибалтики. Такое намерение магистр Ордена Бернхард фон дер Борх высказал летом 1473 года. Но крестовый поход – мероприятие весьма затратное и трудноорганизуемое, а пока он то ли будет, то ли нет, нет ли какого иного способа ослабить Московита, не дать ему усилиться и стать смертельной угрозой для Ливонии?

Ответ на этот вопрос напрашивался сам собой. Уязвимые места русских немцам были хорошо известны. Например, та же нехватка, а точнее, практически полное отсутствие цветных металлов – а ведь их значение в условиях «пороховой революции» неизмеримо возросло: как без меди и олова лить пушки, а без свинца стрелять из аркебуз? И это не говоря уже о серебре! Способы давления на русских были не то чтобы отработаны (а контрабанда на что?), но известны. И вот в конце 1492 года по приказу Ивана III была возведена напротив Нарвы крепость Ивангород, а условия торговли «немцев» в Новгороде были ужесточены. В это же время в Ливонии всерьез задумались над тем, чтобы начать против московитов очередной виток торговой войны.

Эта торговая война в конечном итоге вылилась в первую попытку со стороны ливонских и ганзейских властей установить торговую блокаду Русского государства – не Новгорода и Пскова, как это не раз уже бывало прежде, но именно Русского государства.

Началось все с того, что ревельские ратманы объявили о своем желании наложить эмбарго на торговлю с русскими купцами и в самом Ревеле, и в орденской Нарве. В ответ на этот недружелюбный шаг наместники Ивана III в Новгороде усилили давление на немецких купцов, и столь излюбленная «немцами» торговая «старина» оказалась под угрозой. Ревельские ратманы, предчувствуя нехорошее, попытались заручиться поддержкой Ганзы, отправив зимой 1493–1494 годов своего посланника И. Геллинкхузена в Любек.

Ганзейские «мудрецы», выслушав «слезницу»-суп-пликацию ревельца, сочли опасения партнеров вполне обоснованными и решили по весне созвать очередной ганзетаг, чтобы, обсудив сложившееся положение, принять, как бы сейчас выразились, «консолидированное» решение об ответных мерах против русской угрозы.

Такой ганзетаг состоялся в мае 1494 года в Бремене. Делегаты от ганзейских городов решили, что послы, которые должны были быть отправлены из Ревеля в Москву, будут выступать от имени всех ганзейских городов. А чтобы их голос был лучше услышан в русской столице, собравшиеся в Бремене ганзейские «лутчие люди» одобрили ввод ограничений на торговлю с русскими городами вплоть до тех пор, пока ситуация не разрешится к лучшему. Судя по всему, именно тогда и был введен запрет на ввоз в Русскую землю цветных металлов и изделий из них, а также тех товаров, которые сегодня причислили бы к «товарам двойного назначения». То, что ввоз оружия и коней был под запретом, подразумевалось само собой.

Означенное посольство выехало летом 1494 года и осенью прибыло в Москву, где в начале октября его принял Иван III. Однако миссия не имела успеха. Видимо, пока делегаты шли, царь принял окончательное решение закрыть Немецкий двор в Новгороде, арестовать находившихся там немецких купцов, приказчиков и учеников и конфисковать товары в тамошнем пакгаузе.

Закрытие Немецкого двора в Новгороде по приказу Ивана III. Миниатюра из Лицевого свода

6 ноября 1494 года приставы великокняжеских наместников в Новгороде под предводительством присланных специально для этой цели из Москвы дьяков Василия Жука и Данилы Мамырева явились на новгородский Немецкий двор «поимати гостей немецких колыванцов, да и товар их, переписав, привести в Москву». За многие обиды и поругания, что чинили немцы послам великого князя, его людям и новгородским «гостям», велено было от имени великого князя немецких купцов и их помощников «в тюрму всадити», а «товар их спровадити к Москве, и дворы их в Новгороде старые и божници (…) отняти». Эти действия сопровождались концентрацией русских войск в приграничной зоне, что не осталось незамеченным на «той» стороне. Кризис вступил в решающую стадию.

Действия Ивана III – непонятно почему, ведь не в первый же раз в ответ на утеснения, чинимые купцам, власти с обеих сторон прибегали к конфискациям товаров и арестам «гостей» – привели ливонские власти в замешательство. То, что позиция русского царя по отношению к Ливонии изменилась в худшую сторону, было очевидно уже в конце лета – начале осени 1494 года, когда с русско-ливонского пограничья начали поступать сведения о передвижениях русских войск. В начале сентября новый магистр Ливонского ордена Вальтер фон Плеттенберг отписывал своему начальнику, магистру Тевтонского ордена Иоганну фон Тифену, что русские намерены напасть на Ливонию и причинить вред христианству. Тифен высказал сожаление по этому поводу и в свою очередь сообщил об агрессивных намерениях русских в Рим, а также попытался привлечь к делу оказания помощи Ливонии и Ливонскому ордену главу имперского отделения Тевтонского ордена А. фон Грумбаха. Заслуживает внимания один пассаж из послания Тифена Грумбаху, в котором магистр отмечал, что из-за действий нескольких скверных немецких мастеров-оружейников, перебежавших на сторону

Московита, русские получили в свое распоряжение невиданные прежде военные машины и осадные приспособления, в том числе и колоссальных размеров пушку, в три раза превышавшую по размером все то, что было известно прежде (уж не о «Павлине» Паоло Де Боссо, отлитом на московском Пушечном дворе в 1488 году, идет речь?), и что по этой причине могущество московитов значительно выросло.

Этот фрагмент послания магистра любопытен подчеркиванием той роли, которую, по мнению Тифена, сыграли в усилении военной мощи русских переманенные на службу к великому князю в Москве некие немецкие оружейники. Отсюда напрашивались и соответствующий вывод, и предложения, как ослабить Московита и не дать ему возможности нанести вред всему христианству: надо не допускать к нему мастеров и материалы, которые могли бы усилить великого князя.

Действия ганзейских властей развивались примерно в этом же русле. Получив известие о закрытии Немецкого двора в Новгороде и аресте находившихся там немецких купцов, любекские ратманы весной 1495 года созвали съезд северогерманских ганзейских городов, на котором было принято решение приостановить всякую торговлю с русскими и рекомендовать сделать то же Данцигу и ливонским городам. Запрет на торговлю с Русской землей, введенный бременским ганзетагом 1494 года, был, таким образом, подтвержден. Этот запрет должен был действовать до тех пор, пока не будут выпущены на волю арестованные купцы и возвращены конфискованные товары.

Ганзейский корабль, XV в., гравюра

Обращает на себя внимание тот факт, что под запрет попала не только продажа русским соли, но и в первую очередь цветных металлов и изделий из них. Так, в августе 1495 года дерптские ратманы отписывали в Ревель, что дерптским купцам запрещено продавать русским медь, свинец, посуду, изготовленную из них, а также проволоку и прочие подобные товары, которые могли бы причинить вред христианству. Вне запрета оставалась продажа олова, и ратманы просили разъяснений на этот счет: можно ли им торговать или же олово тоже попадает под запрет?

Поскольку дело с освобождением арестованных купцов не двигалось с места, запрет на продажу цветных металлов и изделий из них держался и в последующие годы. В декабре 1498 года все те же дерптские ратманы сообщали в Ревель, что продажа русским меди, старой или новой, а также металлической посуды (надо полагать, той, что сделана была из меди), свинца, селитры, серы (без того и другого нельзя сделать порох), железной проволоки (которая, несомненно, необходима при изготовлении кольчатых доспехов), пушек, лат и кольчуг, лошадей и прочих военных материалов по-прежнему запрещена.

Нетрудно заметить, что на этот раз список запрещенных к торговле товаров «двойного назначения» (а не только оружия) расширился. Справедливости ради отметим, что олово, латунный лом, котлы, противни и латунная проволока под запрет не попали. Пожалуй, этот список можно полагать едва ли не самым полным перечнем запретных товаров, который включает в себя как те, что в принципе не могли быть проданы русским (кони и оружие), так и те, что продавались, но, что называется, со скрипом и при первых же признаках кризиса в отношениях между Русской землей, Ливонией и Ганзой попадали под эмбарго – цветные металлы, изделия из них, а также необходимые для изготовления пороха селитра и сера.

Дальнейшее охлаждение отношений между Москвой и Ливонией способствовало продолжению торговой войны и сохранению эмбарго. Летом 1498 года очередной ливонский ландтаг снова рассмотрел вопрос о торговле с русскими и вынес решение не продавать русским медь и изделия из меди, а также свинец. Осенью следующего года «лутчие» ливонские мужи, собравшись на собрание-штедтетаг, поразмыслили и порешили следующее. Медь в любом виде (даже медные котлы, старые или новые) и металлическая посуда (буквально «горшки, старые или новые»), свинец, железная проволока, кольчатые и вообще любые доспехи, само собой, пушки и огнестрельное оружие, а также арбалеты, не могут быть проданы русским. Естественно, сера и селитра также попали под запрет. Отдельным пунктом был прописан и запрет на вывоз коней.

В январе 1501 года на заседании ливонского ландтага, который собрался накануне объявления уже не торговой, а настоящей, «горячей» войны Московиту, в список перечисленных на прежних ландтагах запрещенных к продаже товаров дополнительно был внесен еще и порох.

Итак, в ходе торговой войны, вызванной обострением русско-ливонских и русскоганзейских отношений в первой половине 1490-х годов, список товаров, которые не могут ни в каком виде быть проданы русским, окончательно сформировался. Сюда попало как собственно оружие и кони (причем оружие любое, в том числе и доспехи, и огнестрельное), так и материалы и готовые изделия, которые могли быть использованы в оружейном производстве: медь и свинец в болванках, посуда из них, железная проволока, сера и селитра – то, что необходимо для производства огнестрельного оружия и боеприпасов для него, а также доспехов.

Казалось бы, эмбарго на эти стратегические товары, с учетом того, что западный канал их поставок являлся главным, должен был нанести Москве непоправимый урон и вынудить ее умерить свои амбиции. Но не тут-то было. Иван III, его бояре и дьяки приложили немало усилий для того, чтобы, как бы выразились сегодня, «диверсифицировать» торговлю этими товарами и материалами. Завязавшиеся в 1490-х годах дружественные отношения с Данией в немалой степени поспособствовали тому, что установленная решением ганзетагов и ливонских ландтагов блокада России оказалась дырявой. Не случайно ливонские мужи совета на ландтаге в июле 1498 года с сожалением отмечали, что если у Московита дела с датчанами пойдут хорошо, то он без проблем получит нужное ему количество меди. Очевидно, что датский канал – причем, стоит отметить, прямой, так как в конце XV века уже функционировала русская гавань в устье Невы, не говоря уж об Ивангороде, – позволял компенсировать сложности с поставками стратегического сырья и, что самое главное, оружия и мастеров с Запада. Тем самым главная цель, ради которой ливонские власти и Ганза вводили эмбарго на торговлю с Россией, не достигалась.

Однако не стоит забывать и о том, что при гарантированном высоком проценте прибыли нет такого преступления, на которое не пошел бы капитал. Так и в этом случае. Жадность и стремление к наживе не останавливали ливонских и ганзейских купцов в торговле запретными товарами с московитами. Торговая «старина», столь милая сердцу ганзейцев и их ливонских партнеров, в XV веке постепенно размывалась – и не только с русской стороны, но и со стороны самих немцев. Изменение характера торговли, расширение ассортимента продаваемых и покупаемых товаров способствовали развитию так называемой «необычной», то есть противоречившей «старине», торговле. Она осуществлялась полулегально, но во все возраставших масштабах (ибо приносила неплохой доход), вовлекая в свой оборот растущее число людей по обе стороны границы. Оборотной стороной «необычной» торговли стала торговля контрабандная, бороться с которой власти по обе стороны границы и не могли, а в определенном смысле не очень-то и хотели.

Свою роль в срыве блокады сыграли и противоречия внутри самой Ливонской «конфедерации» и Ганзы. Ревель, стремясь добиться освобождения своих оказавшихся в московском заточении бюргеров, прилагал большие усилия для того, чтобы усложнить ведение торговли с русскими. А его конкуренты – Рига, Дерпт и в особенности Нарва (орденский город, который не был членом Ганзы, а потому формально запреты на торговлю с русскими его не касались) – напротив, только рады были тому, что с рынка ушел их главный соперник. В итоге Ревель, чтобы не разориться окончательно, так как после введения эмбарго его торговые обороты сократились в разы, сам был вынужден принять участие в «необычной» торговле. В 1500 году, когда отношения между Москвой и Ливонией явно шли к войне, он даже выступил против намерения магистра запретить нарвскую торговлю с русскими.

Да и сами ганзейцы не клали себе охулки на руку: запреты запретами, но прибыль и барыши – дело святое. Вот и выходит, что в ходе русско-ливонской войны 1501–1503 годов в руки орденских войск попали образцы произведенного в Германии огнестрельного оружия, которые не могли иным образом оказаться в Русской земле, кроме как при посредничестве и участии ганзейских купцов. Одним словом, эмбарго и торговая блокада не дали тех результатов, на которые рассчитывали ганзейцы и ливонцы.

Торговая война на рубеже XV–XVI веков между Москвой, Ливонией и Ганзой разгорелась из-за стремления Москвы пересмотреть, помимо всего прочего, устоявшиеся веками условия торговли в Восточной Балтике. Этот конфликт стал первым эпизодом в наметившейся на Западе тенденции рассматривать Московию как потенциального нового «Турка», врага христианства и всего цивилизованного (то есть западноевропейского католического) мира. До поры до времени рост антирусских настроений сдерживался надеждами Рима и его партнеров на то, что Москва согласится признать верховенство папы и императора и войдет в состав антиосманской христианской лиги – а Великий Турок в конце XV – начале XVI века рассматривался в Европе как реальная и необоримая угроза.

В 1503 году война между Ливонской «конфедерацией» и Русским государством, давно назревавшая и начавшаяся в 1501 году, наконец-то закончилась. В полный рост встал вопрос о нормализации торговых отношений между Русской землей и Ливонией, а также стоявшей за ее спиной Ганзой. Вопрос стоял тем более остро, что в годы войны торговля де-факто, несмотря на запреты, не прекращалась ни на один день – только теперь она, на радость шведам, осуществлялась через Выборг, который с преогромным удовольствием взял на себя роль посредника в этой коммерции.

Однако быстро вернуться к довоенному состоянию дел не получилось. Москва твердо стояла на своем: сперва расторжение литовско-ливонского союза, возмещение ущерба, понесенного русскими купцами из-за враждебных действий ливонских властей, и создание режима благоприятствования в торговле Руси с Ганзой и ливонцами – а уж потом все остальное. Ливонцы же и ганзейцы упирали на восстановление торговой «старины», что никак не устраивало Москву. В итоге переговоры зашли в тупик.

Карта Балтики. Олаус Магнус, 1539 г.

Москва отнюдь не торопилась идти на уступки. Что с того, что решения ливонских ландтагов и ганзетагов соблюдались, если все необходимое везли в русский Ивангород и в устье Невы шведские и датские «гости». И не только они: сами же ливонцы и ганзейцы все активнее и активнее принимали участие в этих перевозках. К тому же с завершением русско-литовской войны появилась возможность поставок стратегического сырья через Литву и Польшу. И это не говоря о том, что на русско-ливонском пограничье процветала контрабандная торговля. В общем, не сумев договориться, стороны молчаливо решили закрыть глаза на возобновление торговли явочным порядком.

Достичь взаимопонимания удалось лишь в 1509 году, когда после трудных переговоров были наконец подписаны три соглашения: между Новгородом и Ливонской «конфедерацией», между Псковом и опять же Ливонской «конфедерацией» и между Псковом и Дерптским епископством. В этих документах немалое место отводилось урегулированию торговых отношений и проблем, которые возникали в ходе разрешения торговых споров (кстати, в дерптско-псковском договоре снова упоминается пресловутая «юрьевская дань»).

Соглашения заложили основы русско-ливонских отношений на последующие без малого четыре десятка лет. Правда, судя по всему, запрет на вывоз определенных видов товаров – например, серы, меди, свинца, котлов – из Ливонии в Московию продолжал действовать. Однако это эмбарго только способствовало развитию контрабандной торговли и росту барышей выборгских купцов, с радостью выступавших в роли посредников в снабжении московитов этими важными товарами. В общем, несмотря на отдельные облачка, торговля и контрабанда процветали, принося немалые барыши партнерам по обе стороны границы.

В погоне за длинным рублем и талером все больше и больше людей как в русских, так и в ливонских градах и весях бросали традиционные промыслы и занятия и ударялись во все тяжкие, рассчитывая в одночасье разбогатеть. 1530-1540-е годы стали эпохой коммерческой лихорадки, временем больших возможностей и своего рода «золотым веком» и для Ливонии, и для русских городов Северо-Запада.

Все хорошее имеет свойство рано или поздно заканчиваться. Подошла к концу и коммерческая лихорадка по обе стороны русско-ливонского рубежа. Конец этот был связан с большой политикой и «большой игрой» в Восточной и Юго-Восточной Европе. На рубеже 1530-1540-х годов в Москве и Казани произошли внутриполитические перемены, имевшие далеко идущие последствия.

Сперва в Казани «староказанскую» «партию», ориентировавшуюся на поддержание более или менее мирных отношений с Москвой, победила «партия» «новоказанская», сделавшая ставку на Крым и на конфронтацию с Москвой. Вслед за этим в русской столице в ходе борьбы боярских кланов за власть верх одержала «партия войны». Посчитав продолжение прежней политики по отношению к Казани (когда дипломатическое давление подкреплялось военными акциями) бесперспективным, она сделала ставку на военные методы разрешения «казанского» вопроса: благо казанцы, заняв откровенно враждебную позицию по отношению к России и совершая раз за разом набеги на русскую «казанскую украину», приложили немало усилий для раздувания пламени войны. В 1545 году юный государь Иван IV и его окружение, подогреваемое воинственными проповедями митрополита Макария и его единомышленников, начали войну с Казанью. Никто тогда и не подозревал, что эта война затянется на долгих семь лет и приведет к коренной перестройке всей системы внешнеполитических отношений в Восточной Европе.

За спиной Казани стоял Крым. Воинственный крымский «царь» Сахиб-Гирей уже ходил походом на Москву в 1541 году, посчитав, что русские готовятся обидеть его родственника, «царя» казанского. Ввязавшись с ним в войну, в Москве не могли не учитывать, что активизация русской экспансии в Поволжье может вызвать недовольство в Стамбуле. Османский султан полагал себя верховным покровителем всех мусульман и мог вмешаться в этот конфликт, тем более что и Крым, и Казань числились его вассалами. Так или иначе, но вероятность большой войны была очень высока. Впрочем, так оно и случилось в 1552 году, когда началась растянувшаяся на четверть века русско-крымская «Война двух царей». Потребности Русского государства в стратегическом сырье и специалистах, военных и технических, знатоках артиллерийского дела и градоимства, неизбежно должны были возрасти. И когда в 1546 году в Москве объявился с рекомендательными письмами от прусского герцога Альбрехта ловкий саксонский авантюрист Ганс Шлитте, то это вряд ли было случайностью. Не исключено, что Шлитте был агентом немецкого банкирского дома Фуггеров, и если это так, то тогда пронырливость и вхожесть Шлитте в самые влиятельные дома Европы вовсе не выглядит неожиданной.

Войско Сахиб-Гирея у Зарайска, 1541 год.

Миниатюра из Лицевого свода

О чем и с кем беседовал Шлитте в Москве, что он предложил хитрым и себе на уме московским боярам и дипломатам – тайна велика есть, но его миссия в русскую столицу увенчалась успехом. Осенью следующего года Шлитте уже находился в Аугсбурге и с удивительной легкостью получил аудиенцию у императора Священной Римской империи и короля Испании Карла V. Император был очарован шустрым саксонцем (и, надо полагать, видом верительных грамот от самого московитского государя) и открывающимися перспективами продолжения борьбы с Великим Турком в связи с присоединением Московита к антитурецкой коалиции. Поэтому в январе 1548 года он разрешил Шлитте набрать специалистов, в том числе и военных – оружейников, инженеров и т. д., а также восстановить в полном объеме торговлю оружием и стратегическими материалами с русскими.

Известия о том, что Шлитте от имени Московита вел успешные переговоры с императором и добился от него весьма выгодных для русского государя преференций, вызвали нешуточные опасения и в Ливонии, и в Польше с Литвой. Единодушно, чуть ли не слово в слово, король Польши и великий князь литовский Сигизмунд II и ливонский магистр Иоганн фон дер Рекке выступили против такого решения императора. К этому хору возмущенных голосов присоединился и король Швеции Густав Васа, который в октябре 1548 года писал рижскому архиепископу Вильгельму, что не стоит давать Московиту возможности ознакомиться с новинками западноевропейского военного дела и, само собой, не нужно пропускать в Россию мастеров-артиллеристов и вообще военных людей. Надо полагать, что это послание шведского короля было связано с дошедшими до него известиями о миссии Шлитте.

Кстати, Сигизмунд II в 1553 году инструктировал своих послов, отправлявшихся в Рим: мол, передайте папе, что московиты никогда не станут католиками, не стоит на это надеяться, и вообще, пока они слабы и неучены, в особенности в морском деле. Но не дай Бог, чтобы они научились мореходству – вот тогда они станут еще могущественнее, чем когда бы то ни было, к великому огорчению всего христианского народа!

Магистр, задействовав все свои связи, 12 октября 1549 года сумел-таки добиться отмены императорского решения и установления запрета на импорт в Россию стратегического сырья, оружия, военных технологий и, само собой, воспрещения въезда в Московию специалистов. Кстати, судя по всему, свою роль в перемене настроений императора сыграл и бывший имперский посол в России во времена Василия III, отца Ивана IV, Сигизмунд Герберштейн. Как раз в 1549 году вышло первое издание его «Записок о Московии», достаточно ярко живописующих нравы московитов и их государя. Вряд ли такое совпадение было случайным.

Нетрудно догадаться, как к этому отнеслись в Москве. Когда в 1550 году ливонские посланники прибыли на переговоры о продлении мира, их встретили более чем неласково. Изумленные послы услышали, что «благоверный царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии положил был гнев на честнаго князя Вифленского, и на арцыбископа, и на всю их землю», поскольку последние не только в пограничных и торговых делах допускали «неисправления», но и «людей служилых и всяких мастеров из Литвы и из замория не пропущали». От послов потребовали также, чтобы те донесли до ливонских владетелей-ландсгерров требование московского государя, чтобы те «служилых людей и всяких мастеров всяких земель, отколе хто ни поедет, пропущати в благовернаго царя рускаго державу без всякого задержанья». В противном случае Москва угрожала принять соответствующие меры и пустить в дело последний довод королей. Еще бы: препятствуя закупкам сырья, оружия и приезду специалистов, де-факто магистр выступил союзником казанского «царя», а значит, и врагом Ивана IV.

Перепуганный магистр немедля отправил к императору слезницу-суппликацию. Он сообщал своему сюзерену, что великий князь Московский, угрожая войной, потребовал от него, магистра, обеспечить свободу торговли всякими товарами, в том числе серебром, медью, свинцом и оловом, а также открыть свободный и беспрепятственный проезд служилых и мастеровых людей из Литвы и Германии в Московию. По мнению магистра, выполнить эти условия решительно невозможно, ибо и без того могущество и сила Московита чрезвычайно велики и наводят страх на всех граничащих с ним королей и великих князей христианского имени. Если Московит захватит Ливонию и закрепится на берегах Балтики, то все другие близлежащие земли – Литва, Польша, Пруссия и Швеция – также быстро попадут под его власть. Чтобы избежать этого печального развития событий, довольно будет не снабжать Московита оружием и всякими военными материалами, ведь если он не будет получать военных товаров, у него не будет навыков и опыта их применения.

Проливаемые магистром слезы возымели нужное действие. Император согласился с его доводами: раз такое дело, то пускай все останется как есть, и Московиту не достанется то, что сможет его усилить и нанести ущерб интересам христианского мира.

Сигизмунд Герберштейн в русском одеянии, пожалованном ему Василием III

В Москве приняли к сведению позицию магистра, и когда в 1554 году переговоры о продлении мира возобновились, то московские дипломаты выкатили ливонским послам список претензий. Среди прочих в списке числились непропуск в Россию «из заморья людей служилых и всяких мастеров» и препятствия, чинимые ливонскими властями русским купцам, покупавшим и доставлявшим на русский рынок товары, нужные для ведения войны. По итогам переговоров ливонцы были вынуждены согласиться с требованиями русских, и в договорах было черным по белому прописано, что русским купцам дозволяется «торговати (…) своими товары на золото, на серебро, и на мед, и на олово, и на свинец, и на сукна, и на всякие иные товары без вывета, опричь одных пансырей». Само собой, ливонцы обязались «служилых людей и всяких мастеров всяких земель, отколе хто ни поедет, пропущати в благоверного царя русского державу без всякого задержанья». Стоит заметить, что перечень товаров, которые Иван IV полагал нужными пропускать в Россию «без вывета», практически дословно совпадает с тем списком, что был изложен в суппликации фон дер Рекке, обращенной к императору. Сроку на «исправленье» ливонцам в Москве дали три года.

К сожалению, хотя договоры и были заключены, но выполнять прописанные в них условия перемирия ливонская сторона не собиралась, а если и собиралась, то не в полной мере и со всякими проволочками. В заготовленной в Посольском приказе грамоте об объявлении войны Ливонской «конфедерации», датированной ноябрем 1557 года, было сказано, что обещались-де ливонские послы и ливонские же ландсгерры крест целовали на том, что, помимо всего прочего, разрешено будет русским купцам «торговати с ливонскими людми и с заморцы всякими тавары без вывета на всякои товар». Кроме того, ливонцы крест целовали на том, говорилось в грамоте, что и «которые люди служилые заморцы всяких земель к нам ни поедут служити, и тех к нам пропускати безо всяких зацепок и задержания».

А нужда в специалистах была высока – до такой степени, что Иван Грозный предписывал в феврале 1556 года новгородским дьякам сыскивать у детей боярских, возвращающихся с победой со шведского «фронта», «немецких полоняников», которые «умеют делати руду серебряную, и серебряное дело, и золотное, и медяное, и оловянное и всякое». Он велел тем детям боярским ехать с полоняниками на Москву, где их, детей боярских, за таких специалистов, если они «годны будут к нашему делу», пожалуют «нашим государским жалованьем».

Увы, продолжали составители разметной грамоты, прошло три года, «и по се время в тех во всех делех никоторого есте исправленья к нам (царю Ивану Васильевичу), и к нашим наместникам (новгородским и псковским, в ведении которых находились шведские, ливонские и ганзейские дела) не учинили». Ну а раз так, то быть войне.

Предпринятая ливонцами в конце 1557 года попытка договориться миром успеха не имела – даже несмотря на то, что ливонские послы пошли на неслыханную прежде уступку (которой, собственно говоря, Иван Грозный от них особо и не требовал). Они согласились на свободную торговлю оружием: пускай бы, мол, «купцы государя великого князя получали разрешение доставлять в Ливонию любые товары без исключения – воск, сало и т. д., и покупать панцири, а также торговать с иноземцами по старине».

Однако было уже слишком поздно. В Москве решили, что ливонцы в принципе недоговороспособны, слова не держат, а в чем поклянутся – непременно солгут. Чтобы наставить их на путь истинный, нужно ударить кулаком по столу. В январе 1558 года русские полки перешли русско-ливонскую границу, и началась Ливонская война. А с началом войны в полный рост встал вопрос о том, как и чем остановить агрессию Московита против маленькой и беззащитной Ливонии.

Между тем еще 10 мая 1557 года Лондон покинули четыре английских торговых судна. На головном корабле, «Примроуз», вместе с начальником экспедиции генерал-капитаном Энтони Дженкинсоном плыл домой русский посол Осип Непея, везший в Россию не только подарки Ивану Грозному от королевы Марии. На борту английских «купцов» в таинственную Московию отправились, кроме аптекаря, бочаров и канатных дел мастеров, еще и bombardarum magistris et pixidum (то есть артиллерийские специалисты и пушки) вместе с необходимым оборудованием для изготовления артиллерийских орудий. Кроме того, судя по обвинениям, которые предъявили польские власти одному из английских негоциантов, Томасу Олкоку, прибывшему в Россию вместе с Непеей и Дженкинсоном и затем попробовавшего вернуться в Англию через Данциг, в трюмах английских «купцов» в Россию были доставлены также доспехи, мечи, иная военная амуниция и снаряжение, а также медь и прочие военные материалы.

И еще один любопытный аспект этой торговой экспедиции. Инструкция, составленная для капитанов каравана, подчеркивала, что «с особой осторожностью следует смотреть, чтобы в Вардехусе не произошло измены, нападения или опасности, чтоб какой-либо вред не был нанесен нашим кораблям какими-нибудь королями, государями или компаниями, которым не нравится наша новооткрытая торговля с Россией и которые хотят помешать и препятствовать ей. Об этом было сказано немало хвастливых слов, и это требует еще большей осмотрительности и внимания…».

Открывая морские ворота для английских купцов, Иван Грозный пошел по пути, проторенному его дедом Иваном III, который также, встретив упорное сопротивление ганзейцев, завязал торговые контакты с датчанами. Но что получилось в итоге у Ивана IV? Об этом и пойдет речь дальше…

В 1554 году очередной раунд русско-ливонских переговоров закончился согласием ливонцев на требования Москвы. Среди них была и выплата пресловутой «юрьевской дани» за все предыдущие годы – с той лишь поправкой, что, по мнению ливонской стороны, нужно было не «собрать» дань, а «сыскать» ее. После долгих дебатов и обсуждений ландсгерры утвердили договор с «протестацией», подразумевая под ней свое право подать иск о признании обязательства выплаты дани в имперский суд. Никто из ливонских дипломатов, похоже, не обратил внимания на фразу, которую произнес посланец Московита Келарь Терпигорев: «Какое дело моему государю до императора? Давайте сюда грамоту: не хотите платить дань моему государю, так он возьмет ее у вас сам!». Иван Грозный свое царское слово на ветер не бросал: если уж пообещал сам явиться за данью – значит, так тому и быть. Ливонцы же посчитали дело сделанным и предались своим прежним развлечениям, проводя время «в травле и охоте, в игре в кости и других играх, в катанье верхом и разъездах с одного пира на другой, с одних знатных крестин на другие, с одного вака (вак или гак – земельное владение) на другой, с одной ярмарки на другую». Между тем время, отведенное ливонцам московским государем «для исправленья», близилось к концу.

В марте 1557 года очередное ливонское посольство прибыло в Москву со своими грамотами и ответом насчет проведенного «разыскания», но без денег. «Розыск» в ливонских архивах дал вполне ожидаемый результат: никаких грамот с обязательствами платить некую дань московиту найдено не было. Разгневанный Иван «послом у собя быти не велел и отпустил их бездельно с Москвы». Вслед за этим Иван наказал строжайшим образом воспретить поездки русских купцов в Ливонию и послал окольничего князя Д.С. Шестунова, П.П. Головина и дьяка И. Выродкова «на Нерове ниже Иванягорода на устье на морском город поставить для корабленаго пристанища». Новая пристань должна была, по замыслу царя и его советников, перехватить поток грузов, притекавших в орденскую Нарву, и направить этот поток в русские владения.

Ливонские ландсгерры никак не отреагировали на эти грозные предзнаменования. Очевидно, все их помыслы в то время были связаны с продолжавшимся внутренним конфликтом и непростыми отношениями с Сигизмундом II. К исходу лета 1557 года ситуация обострилась настолько, что дело едва не дошло до полноценной войны: польский король не только сосредоточил на границе с Ливонией свои войска, к которым намеревался присоединиться и герцог Альбрехт, но и заготовил грамоту с объявлением войны Ливонской «конфедерации». Понятно, что в этих условиях было не до «юрьевской» дани и угроз московита – пожар вот-вот должен был вспыхнуть в другом углу, и надо было тушить в первую очередь его.

Когда же в середине сентября подписанием соглашения в Позволе конфликт с Польшей благополучно – относительно, конечно, – разрешился, ливонские ландсгерры и сословия решили вернуться к московской проблеме. Любопытно, что собравшиеся в Риге представители ливонских сословий изъявили согласие выплатить Сигизмунду II затребованные им 60 тысяч талеров в счет возмещения военных расходов польской короны. Значит, ливонцы имели «заначку», которой могли пожертвовать ради замирения с тем или иным грозным соседом. А если они были готовы заплатить Сигизмунду, то почему у них не нашлось решимости сделать то же самое и в отношении Ивана? Ведь на том же ландтаге решено было остаток собранных для удовлетворения сигизмундовых претензий средств отдать московиту. Добропорядочные немцы намеревались это сделать в январе 1558 года. Так или иначе, но, выразив сожаление, что из-за одного слова («собрать» и «сыскать») возникла такая большая проблема, ливонские ландсгерры решили отправить к Ивану новое посольство.

Ливонские послы ни с чем возвращаются домой из Москвы мимо русских войск. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Это посольство прибыло в Москву в конце 1557 года, чтобы не мытьем, так катаньем уговорить московитов пойти на снижение суммы затребованной дани и прочих выплат. Поняв, очевидно, что большего вытрясти с «немцев» не получится, Иван согласился, однако заявил, что он желает получить деньги здесь и сейчас. Впрочем, можно и завтра – он согласен подождать еще день, вечером деньги – утром договор. И тут А. Адашев и И. Висковатый, которые вели от имени царя переговоры, услышали от послов, что у них нет с собой оговоренной суммы. Московские дипломаты не поверили своим ушам, и Адашев на всякий случай переспросил:

«Так у вас и вправду при себе ничего нет?» Фогт епископа Дерпта Герман Мельхиор Гроттхузен на это отвечал: «Нет. Ваши милости должны принять во внимание, что мы, отправляясь в столь долгий путь, не взяли с собой ничего, кроме как на оплату продовольствия».

Узнав о том, что прибывшие от дерптского епископа и магистра послы не привезли собой денег и намерены торговаться о времени и месте передачи затребованной суммы, Иван, по словам имперского дипломата И. Гофмана, «разгневался на них и в великой ярости стал рвать на себе одежду и сказал обоим посольствам, не считают ли они его за дурака». Перепуганные послы попробовали было занять денег у московских «гостей», торговавших с Ливонией и не заинтересованных в прекращении торговли из-за войны, – они и так уже понесли убытки из-за введенного Иваном запрета на торговые поездки к «немцам». Однако взбешенный поведением ливонских ландсгерров, водивших его за нос столько времени (отметим, что вряд ли Ивану не было известно об условиях Позвольского мира и решении рижского ландтага), царь запретил кредитовать незадачливых послов и велел Гроттхузену со товарищи немедленно убираться из Москвы.

На прощальном обеде ливонцев усадили за стол и подали им пустые блюда, после чего «безделных» послов и их свиту буквально взашей вытолкали с занимаемого ими двора в Москве. Несолоно хлебавши, послы отправились в дальнюю дорогу. По пути с ливонцами, обгоняя их караван, следовали казавшиеся нескончаемыми колонны русских войск: конные дети боярские и татары, стрельцы и казаки на санях, обоз и артиллерия-наряд. До вторжения русских войск в Ливонию оставались считаные дни.

К организации похода на непонятливых ливонских «немцев» за «их неправды» в Москве отнеслись серьезно. Посланная рать должна была продемонстрировать магистру и прочим ландсгеррам и мужам Ливонии, да и не им одним, что царь не шутит и что в его силах вообще стереть «землю Ливоньскую», обратив ее в прах и пепел. Летопись передает подробную роспись рати, явно заимствованную из разрядных записей, которые велись в Разрядном приказе.

«Царь и великий князь отпустил ратию на маистра Ливонскаго и на всю землю Ливоньскую за то, что целовали крест государю дань принести по гривне с человека с Юрьевской области и в ыных земьских делех да не исправили по перемирным грамотам на в чом и дани не привези и, на чом целовали, в том в всем солгали».

И за ту их ложь и неисправление воевать «Ливоньскую землю» отправились «в болшем полку царь Шигалей (Шах-Али, незадачливый казанский «царь»), а бояр и воевод князь Михайло Васильевич Глиньской да Данило Романович (царские родственники – брат матери Ивана и царский шурин), да Черкаскые князи Сибок з братиею».

Это Большой полк, а «в передовом полку царевич Тахтамыш (еще одна наизнатнейшая персона – чисто-кровнейший Чингизид из рода астраханских «царей», двоюродный брат Шах-Али и кандидат на крымский стол), а бояр и воевод Иван Васильевич Шереметев Болшой да Олексей Данилович Басманов (два героя битвы при Судьбищах), да Черкаские князи князь Иван Маашик з братьею; да в передовом же полку Данило Адашев (брат всесильного в то время временщика Алексея Адашева), а с ним Казаньские люди ис Казани и из Свияги и из Чебоксар, и Черемиса и новокрещены».

В полку правой руки, согласно росписи, был «царевич Кайбула (еще один астраханский «царевич», как и Шах-Али и Тохтамыш – потомок того самого Ахмата «царя», приходившего на Угру в 1480 году), а воевод боярин князь Василей Семенович Серебряной да околничей Иван Василиевич Шереметев Меншой; да в правой же руке князь Юрья Репнин, а с ним Городецкие люди, сеит и князи и мурзы; а в левой руке воевод боярин князь Петр Семенович Серебряной да Михайло Петров сын Головин; а в сторожевом полку воевод князь Ондрей Михайлович Курьбской да Петр Петров».

Перечитывая эту роспись, невольно хочется воскликнуть: великой честью почтил Иоанн Васильевич «маистра» и всю «землю Ливоньскую»! «Царь», два «царевича», царский дядя и царский же шурин, брат могущественнейшего временщика, – и это не считая многих горских князей и собственно русских воевод, прославленных во многих походах и боях. Под ними «ходили» 38 сотенных голов (13 – в Большом полку, 8 – в полку Правой руки, 7 – в полку Левой руки, по 5 – в Передовом и Сторожевом полках), командовавших детьми боярскими новгородскими и псковскими и «московскых городов выбором многие». Татары «ходили» под началом собственных командиров, а те находились под контролем русских «комиссаров». Помимо этого, в состав рати вошли два стрелецких приказа – голов Тимофея Тетерина и Григория Кафтырева. Очевидно, не обошлось без казаков и сборных с Новгорода и Пскова пищальников. По аналогии с другими походами той эпохи можно оценить численность русской рати примерно в 10–12 тысяч «сабель» и «пищалей», не считая «кошевыхлюдей», которых было не меньше 4–5 тысяч человек.

Любопытно сравнить эти примерные цифры с теми данными, которые содержатся в ливонских источниках. Ливонские хронисты по старой доброй традиции изрядно преувеличили размер царской рати. Иоганн Реннер писал, к примеру, о 65 тысячах московитов, Франц Ниенштедт – о 40 тысячах. В переписке же орденских должностных лиц друг с другом цифры приводились иные, существенно меньшие. Орденские комтуры и фогты доносили, а допросы пленных подтверждали их сообщения, что московитов было от 21 до 33 тысяч бойцов, в том числе тысяча аркебузиров-schutzen, по большей части конных. Всадники, многие окольчуженные, были вооружены копьями, луками и саблями. А вот тяжелой артиллерии у московитов не было: с ними находилось всего лишь три дюжины «telhakenn», или «röre», – тяжелых мушкетов-гаковниц, легких орудий либо же фальконетов.

Иван Грозный отправляет рать на Ливонию.

Миниатюра из Лицевого летописного свода

Если отбросить заведомо преувеличенные сведения из ливонских хроник, то в орденской переписке сведения о численности русской рати если и были завышены, то не слишком сильно. Особенно если учесть, что у страха глаза велики, а государевым ратникам перед походом строго-настрого наказывалось в случае пленения сообщать неприятелю, что «нам, молодым людем, ведати о нем (московском войске) нелзе», но известно им, что «войско московское велико».

Задача, которую Иван Грозный поставил перед своими стратилатами и воинниками, прямо вытекала из максимы «война есть продолжение политики иными средствами». Если не удалось добиться своей цели в ходе переговоров, значит надо менять способы ее достижения. Да и в конце концов, раз государь обещал сам явиться за затребованной и обещанной данью, надо исполнить свое слово, а заодно и показать всем, в том числе великому князю литовскому и королю польскому Сигизмунду II, да и шведскому королю Густаву тоже, что с московским государем шутки плохи.

Чтобы ливонцы прочувствовали на своей шкуре, что худой мир лучше доброй ссоры, «царь» Шах-Али и государевы воеводы должны были, вступив в ливонские пределы, «роспустить войну». За многие десятилетия «общения» с татарами русские хорошо усвоили эту манеру ведения войны. Ее суть можно представить себе, к примеру, из описания, оставленного польским послом М. Броневским, дважды ездившим в Крым с посланиями от короля Стефана Батория: «Когда Хан достигнет с войском крепости, города, деревни, села, или вообще обитаемых мест, то оставив при себе князей, мурз и первых придворных, а также лучшую часть войска из храбрейших и надежнейших, числом около 10 или 15 тысяч, для осады крепости, или для защиты лагеря, остальную часть армии, состоящую также из нескольких тысяч, вместе с калгою, прочими мурзами и солтанами, отправляет вперед. Это войско, разделившись на отряды, из которых каждым командуют лучшие и способнейшие военачальники, рассевается и растягивается в длину и в ширину верст на десять (1 верста равна 1,07 км. – Прим. Прим. авт.) и более. Смотря по взаимному между собою соглашению, они в течение семи или восьми, а наименее трех или четырех дней рассыпаются отрядами по разным местам и предавая все мечу и огню, грабя и захватывая добычу, возвращаются в лагерь. Если к назначенному для сбора дню какой-либо из отрядов не возвратится, то, не ожидая их, вся армия с необыкновенною быстротою снимается с лагеря и двигается далее».

Все это время высланные вперед татарские сторожи внимательно наблюдают за реакцией неприятеля на вторжение. Если «неприятельское войско не двигается против Хана, тогда он, разделив на отряды несколько тысяч лучших и еще не утомленных всадников, отправляет их в места еще неопустошенные». Повторив это действие несколько раз и дав своему войску вдоволь поживиться в неприятельских владениях, хан отдавал приказ поворачивать домой. Поход завершался. Оставалось только дойти до дома и поделить взятую добычу.

В соответствии с этой моделью и собирались действовать русские воеводы. Манеру их действий ливонские хронисты, изрядно подзабывшие за долгие годы мира, что такое настоящая война, описывали тремя словами, кратко и емко: «brennen, morden und rauben» – «жечь, убивать и грабить». Осады и кровопролитные штурмы городов и замков в их задачу не входили, если только не получалось взять их внезапно, «изгоном».

Русские полки опустошают Ливонию.

Миниатюра из Лицевого летописного свода

Как отмечал ливонский хронист Б. Рюссов, «московит (Иван Грозный) начал эту войну не с намерением покорить города, крепости или земли ливонцев; он хотел только доказать им, что он не шутит, и хотел заставить их сдержать обещание, и запретил также своему военному начальнику осаждать какую-либо крепость». Об этом же писал позднее и участник похода князь Андрей Курбский. По его словам, воеводам было наказано «не градов и мест добывати, но землю их (ливонцев) воевати».

В общем, выпуская своих «железных псов», Иван убивал сразу нескольких зайцев: его воинники могли удовлетворить страсть к славе, пополнить свои торока и переметные сумы ливонскими «животами» и нахватать пленников, которых можно было потом продать или отправить работать в свои поместья. Новые казанские подданные «белого царя» не только могли наравне с русскими служилыми людьми изрядно поживиться в новых «охотничьих угодьях», но и направить свою буйную энергию не на борьбу с новым властелином, а на его врагов. А ливонские ландсгерры должны были убедиться в том, что не исполнять свои обещания грозному царю чревато весьма неприятными последствиями.

Первыми убедились в серьезности намерений государевых служилых людей жители Псковщины. Неизвестный псковский книжник с сожалением писал в своей летописи, что «князь Михайло (Глинский) людьми своими, едоучи дорогою, сильно грабил своих, и на рубежи люди его деревни Псковъские земли грабили и животы секли, да и дворы жгли христианьския». И если уж на родной земле ратники не особенно церемонились, «силно имая» у поселян провиант и фураж, то тогда стоит ли удивляться тому, что, перейдя границу, они дали волю своим привычкам? «Как только перешли они (русские) границу, – писал потом Ф. Ниенштедт, – сейчас засверкали топоры и сабли, стали они рубить и женщин, и мужчин, и скот, сожгли все дворы и крестьянские хаты и прошли знатную часть Ливонии, опустошая по дороге все».

Русские войска разоряют окрестности Дерпта-Юрьева. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Исполняя государев наказ, 22 (в других источниках – 25) января 1558 года Шах-Али и князь М.В. Глинский со товарищи в четырех местах пересекли русско-ливонскую границу на псковском направлении (очевидно, отсюда и разница в датах) и, разделившись, приступили к выполнению поставленной задачи. Основные силы во главе с князем Глинским и «царем» Шах-Али двинулись на северо-запад, на Дерпт-Юрьев, обходя Чудское озеро.

Другая часть сил была отряжена на запад и юго-запад. Этой «лехкой» ратью командовали князья В.И. Барбашин и Ю.П. Репнин, а также Д.Ф. Адашев. Помимо татар, «черкас пятигорских» и некоторого числа русских детей боярских, в нее вошли посаженные на-конь или сани стрельцы стрелецкого головы Т. Тетерина, а также казаки. Им отводилась роль огневой поддержки действий легкой русской и татарской конницы на тот случай, если вдруг им доведется встретиться с противодействием ливонских войск.

Действия этой «лехкой» рати увенчались полным успехом. Составитель официальной государевой летописи писал потом, что «князь Василеи и князь Юрьи и Данило воевали десять ден», и «у Нового городка (Нейгаузена) и у Керекепи (Кирумпэ) и у городка Ялыста (Мариенбурга) да у городка у Курслова (Зоммерпалена) да у Бабия городка (Улцена) посады пожгли и людеи побили многих и полону бесчислено множество поимали». За десять дней служилые люди Барбашина, Репнина и Адашева опустошили местность «подле Литовскои рубеж, вдоль на полтораста верст, а поперег на сто верст».

Впрочем, стоит ли удивляться той скорости, с которой действовали русские и татары, – и те, и другие изрядно поднаторели в такого рода «малой» войне. Подвергнув разорению владения Ордена и рижского архиепископа, они приковали к себе внимание магистра В. фон Фюрстенберга и архиепископа Вильгельма и не позволили им оказать помощь епископу Дерпта Герману. На его, главного виновника конфликта, земли и обрушился основной удар русского войска.

Русские наносят поражение войскам дерптского епископа.

Миниатюра из Лицевого летописного свода

Пока «лехкая» рать опустошала земли рижского архиепископа и Ордена, Шах-Али и князь Глинский со своими людьми огненным валом прокатились по южной части Дерптского епископства и подступили к самому Дерпту. Со стен города епископ Герман и его канцлер Юрген Гольтшюр, давший совет не платить дань, а подать «протестацию» в имперский суд, могли воочию наблюдать за последствиями своих действий. Огненное зарево ночью и дымные столбы днем, толпы беженцев, со своим скарбом и скотом стекавшихся в надежде на спасение к городским воротам, лучше всяких слов свидетельствовали о правоте Якоба Краббе, доброго дерптского бюргера, выступившего в роли толмача на переговорах с Келарем Терпигоревым. Тогда он произнес слова, которые привели в уныние епископа и его совет: «Почтенные господа, если мы печатью закрепим дань великому князю, то значит, с женами и детьми попадем в совершенное рабство. Да и можете ли вы одобрить подобную дань? А все-таки ее надо принять и выплачивать, потому что иначе земля наша будет опустошена и выжжена. Великий князь уже давно снаряжает для этого великую силу; это знаю я наверно».

Увы, теперь уже было слишком поздно. Колесо войны, в пламени и дыму катившееся по ливонской земле, нельзя было остановить. Попытки воспрепятствовать действиям русских полков не имели успеха: слабые ливонские отряды неизменно терпели поражения в стычках с русскими, как это было, к примеру, под самим Дерптом или 4 февраля под городком Фалькенау (русские называли его Муков). Оставалось только надеяться, что московиты, вдоволь насытившись, покинут Ливонию и уйдут в свои пределы.

Тем временем русские полки «сошлися с царем и с воеводами под Юрьевом дал бог здорово». Суровая зима («зима была тогды гола без снегоу с Рожества христова, и ход был конем ноужно грудовато») не была для них помехой. В течение трех дней соединенная русская рать беспощадно опустошала дерптскую округу. Затем, переправившись через реку Эмбах (современная Эмайыги в Эстонии), войска двинулись дальше к северу, «направо к морю». Как писал летописец, воеводы «воину послали по Ризской дороге и по Колыванской и воевали до Риги за пятьдесят верст, а до Колывани (Тевеля) за тридцать». Рассылаемые же воеводами во все стороны мобильные отряды делали то, что им было приказано – brennen, morden, rauben und todschlagenn.

Примером действий одного из таких отрядов может служить экспедиция под Лаис. Получив от пленников известия о том, что под ним «большая збеж», воеводы «под Лаюс город посылали голов стрелецких Тимофея Тетерина да Григория Кафтырева, а с ними их сотцкие с стрельцы, да голов с детми боярскими Михаила Чеглокова да Семенку Вешнякова да Федора Ускова и Татар и Черкас и Мордву». 5 февраля 1558 года «головы под город пришли, – писал русский летописец, – а посад пожгли и побили многих людеи, убили болши трех тысяч, а поимали множество полону и жеребцов и всякие рухледи».

За время двухнедельного рейда, по словам историка А.И. Филюшкина, было сожжено и разграблено около 4 тысяч дворов, сел и мыз – практически без сопротивления с ливонской стороны. Ландсгерры оказались не в силах быстро мобилизовать свои силы и попытаться отбросить агрессоров обратно в его пределы.

В середине февраля 1558 года русское войско пересекло границу южнее Нарвы, переправившись через Нарову по Козьему броду «выше города Ругодива». Потери царского войска, по словам русского летописца, были минимальны: «а государевых людеи убили под Курсловом в воротех Ивана Ивановича Клепика Шеина да в загонех и ыных местех пяти сынов боярских да стрелцов десять человек да трех татаринов да боярских человек с пятнадцать, а иные люди дал бог здорово».

Возращение царской рати домой с победой из Ливонии.

Миниатюра из Лицевого летописного свода

Вернувшись в Псков, Шах-Али, по словам Б. Рюссова, направил епископу Герману письмо, в котором писал: «Так как ливонцы не сдержали своего клятвенного обещания царю всея России, но обманули его, то царь всея России был принужден идти на них войною; эту войну они сами, ливонцы, навлекли на страну своей несправедливостью. Если же они впредь хотят, чтобы их страна была цела и невредима, то тотчас же должны отправить посольство с обещанными деньгами к великому князю. Когда прибудет посольство, тогда он будет ходатайствовать с другими князьями и воеводами за ливонцев, чтобы в Ливонии более не проливалось человеческой крови».

Первый акт ливонской драмы был сыгран, занавес опустился. За кулисами началась подготовка ко второму акту.

В современной западной историографии существует концепция, согласно которой раннемодерные государства (а Россия Ивана Грозного, вне всякого сомнения, может быть отнесена к таковым) являлись (по сравнению с современными) достаточно рыхлыми и слабо консолидированными – «лоскутными» (composite states). Сшитые, что называется, на живую нитку и представляющие собой конгломерат территорий и регионов, различающихся по уровню своего развития и свято хранящих память о своей «старине», эти государства были основаны не только и не столько на насилии, но и на компромиссе между верховной властью и местными провинциальными элитами. Компромисс этот заключался, в частности, и в том, что верховная власть допускала эти элиты к участию в управлении государством (хотя бы и на местном уровне), гарантируя им в обмен на лояльность сохранение прежних привилегий и «вольностей». Русское государство в этом отношении мало чем отличалось от своих европейских современников, и в его составе были области, которые, как отмечал отечественный историк М.М. Кром, «в обмен на лояльность пользовались в течение определенного времени значительной автономией».

Псков и Новгород (а отчасти, судя по всему, и весь Северо-Запад, в том числе и Тверь), по мнению многих российских исследователей, как раз относились к числу таких территорий, сохранивших значительную внутреннюю (и не только) автономию. Сохранение этой «особости» Северо-Запада было обусловлено целым рядом объективных причин. Здесь и известная экономическая обособленность Новгорода и Пскова от остальной Русской земли («Низа»), обусловленная с одной стороны, давними торговыми (и в определенной степени политическим и культурными) связями региона с Западом (через Ливонию и посредством Ганзы), а с другой стороны – неразвитостью инфраструктуры, которая прочно бы связывала «Низ» и Новгород в единый экономический организм. Другая причина – это аналогичная обособленность новгородской служилой корпорации, а также новгородских «гостей» и дома св. Софии, которые к тому же к середине XVI века прочно срослись с новгородской же бюрократией.

До поры до времени эта обособленность вполне устраивала равно и новгородских служилых людей, и «гостей», и «освященный чин», поскольку гарантировала им при невмешательстве московских властей известную степень свободы во внутриновгородских делах. При этом они имели все основания требовать внимания к своим нуждам в обмен на свою лояльность, угрожая в противном случае неповиновением (как это было в дни мятежа Андрея Старицкого или во время дворцового переворота в январе 1542 года). Однако со 2-й четверти XVI века новгородская элита стала испытывать все нарастающие трудности. Служилых людей все более и более волновал земельный вопрос, ибо четко обозначилась тенденция к сокращению числа как крупных, так и средних поместий, при одновременном росте числа мелких и мельчайших поместий, компенсировать же падающие доходы с земли за счет службы не представлялось возможным из-за все той же обособленности – путь «наверх», возможность сделать карьеру при царском дворе для выходцев из Новгорода были затруднены. Сложные времена переживали и новгородские «гости» вместе с домом св. Софии, столкнувшиеся с последствиями шедшей полным ходом экономической трансформации, о которой шла речь прежде.

В этой связи отметим три важных, на наш взгляд, момента. Еще раз подчеркнем, что структура русского экспорта изменяется. Вместо традиционных со времен Средневековья мехов и воска на первые позиции начинают выходить такие товары, как зерно, сало, кожа, лес, лен, пенька и т. п. подобные товары массового спроса. Спрос на них со стороны западных негоциантов растет, тогда как Новгород и Псков самостоятельно не могли полностью удовлетворить его. Второй был обусловлен расширением круга лиц, вовлеченных в торговую деятельность. Третий же был связан с тем, что проигрывая соревнование конкурентам (тем же голландцам и англичанам), ганзейцы были готовы пойти на любые шаги, которые позволили бы им сохранить монополию в торговле с Русским государством, которая гарантировала бы поддержание уровня доходности «русской» торговли на должном уровне – вплоть до проекта оккупации Ливонии (а через нее проходила немалая часть грузопотока из России на Запад в 1-й половине XVI века) или проекта же установления блокады северного пути в Россию вокруг Норвегии (и, кстати, не было ли связано молниеносное развитие нарвского кризиса весной 1558 года и взятие Нарвы русскими войсками с этими планами?). Добавим к этому очередную торговую войну между Ливонией и Русским государством в начале 50-х годов XVI века, и станет очевидным, что новгородские же и псковские купцы, неся растущие убытки в меняющихся условиях, требовали поддержки со стороны Москвы.

Не вмешаться в этой ситуации в развитие событий в регионе московские власти не могли, рискуя в противном случае утратить лояльность местных элит со всеми вытекающими отсюда последствиями. В конце концов, хотя Иван Грозный отнюдь не был сторонником смешивания «дела государева» и «дела земского», политики и торговли, однако без активного содействия и участия новгородской и псковской элит верховная власть не могла успешно реализовывать свои функции, связанные с «делом государевым». И мы можем наблюдать, как Москва активнее и активнее вмешивается в «дела новгородские». Так, упоминавшийся нами неоднократно прежде А.И. Филюшкин отмечал, что с конца XV века зона столкновения интересов Москвы и Вильно постепенно смещалась в северо-западном направлении, превратив Полочанщину в объект русских территориальных притязаний в ходе Полоцкой войны 1562–1570 годов. Этот «дрейф», равно как и участие Москвы в начавшемся во 2-й половине 50-х годов XVI века разделе «ливонского наследства» был результатом вынужденного поворота верховной власти лицом к нуждам новгородской служилой корпорации.

Не могли Иван IV и его бояре не принять во внимание и интересы новгородских гостей и «лутчих людей», заинтересованныхкак минимум в сохранении уровня рентабельности торговли на прежнем, докризисном уровне вопреки создаваемым ливонцами и ганзейцами препонам.

Все вместе взятое это привело к тому, что Москва решила напрямую вмешаться в интриги вокруг ливонского наследства, будучи не готовой к этому шагу. Отсюда и упоминавшаяся нами прежде двойственная, непоследовательная политика Ивана Грозного в этом вопросе в годы Ливонской войны, и его нежелание идти ва-банк, до конца – по большей части от этого выигрывали новгородцы и псковичи, а вот в чем был выигрыш Москвы – вот тут все было очень и очень туманно. Но начавшаяся война имела свою логику, которая подчиняла себе все остальное, и вне зависимости от того, хотел ли Иван ввязываться в этот конфликт по полной, как говорится, программе, или нет, но сделать это ему все-таки пришлось, и очень скоро. Об этом и пойдет речь дальше.

Взятие государевыми полками в мае 1558 года Ругодива-Нарвы стало переломным моментом в истории Ливонской войны 1558–1561 годов. Зимний 1558 года «наезд» рати под водительством бывшего казанского «царя» Шах-Али и князя М.В. Глинского на владения дерптского епископа Германа, по существу, был не более чем расширенной и увеличенной версией обычных взаимных «наездов» на русско-ливонском «фронтире», которыми промышляли по старой доброй традиции местные «резвецы» с обеих сторон многие десятилетия. Но со взятием Нарвы все переменилось. Нельзя не согласиться с мнением отечественного историка А.И. Филюшкина, отметившего, что тогда, в мае 1558 года, «перед Иваном Грозным открылись новые волнующие перспективы. Он осознал, что, захватив города, порты и крепости Ливонии, он получит гораздо больше, чем какую-то дань».

В самом деле, зачем торить новый торговый путь через устье Невы, добиваться всеми правдами и неправдами согласия жадных и скупых ганзейских купцов на открытие здесь «стапеля», строить в местных комариных болотах и лесах гавань, город и крепость для их охраны, укладывая сотнями в могилу посошных мужиков, тратить деньги, которых и так в казне было немного, когда можно взять и сесть уже на все готовое? Игра стоила свеч, решили в Москве. И с этого момента началась эскалация конфликта, которая привела спустя пару лет к фактической ликвидации Ливонской «конфедерации» и ее первому разделу между заинтересованными сторонами. Но все это еще было впереди. Пока же вернемся в конец зимы 1558 года.

Орденский форпост на русско-ливонской границе город-крепость Нарва был заложен датчанами еще в XIII веке, а затем продан Ордену вместе со всеми остальными датскими владениями в северной части Эстляндии. Пограничное положение Нарвы обусловило и ее особый статус: крепость была своего рода воротами и в то же время местом пересечения торговых маршрутов. Ее значение особенно возросло со второй половины XV века. В это время в русско-ливонских торговых отношениях полным ходом шла «коммерческая революция», главным и наиболее характерным признаком которой стал переход к индивидуальной торговой деятельности и расширение сферы кредитных операций и маклерства. Это существенно расходилось с устоявшейся со времен Средневековья торговой практикой. Купцы и маклеры-посредники с обеих сторон на свой страх и риск все более и более активно стали заниматься тем, что в ливонских и ганзейских документах того времени получило любопытное наименование «ungewonlicke kopenschopp» – «необычная торговля».

Нарва и Ивангород

Необычность ее заключалась не только в том, что изменялся характер и ассортимент товаров, которые готовы были продавать «немцам» русские купцы и торговцы: меха и воск утрачивали свой доминирующий статус в перечне русских экспортных товаров, а вот кожи, сало, лен, пенька, смола, поташ, напротив, выходили на первое место. Нет, суть в том, что к торговле такими товарами массового спроса в надежде на растущую прибыль обращались те, кто раньше ею и не помышлял заниматься: не только горожане, но и средние и мелкие землевладельцы и даже крестьяне, на что сетовал, как уже было отмечено выше, митрополит Даниил.

Расширялась и география мест, где осуществлялась такая торговля: не только оговоренные прежде «стапели», где торговали исстари, но и всякие необычные места – малые города и городки, деревни и села, а хоть даже и на берегу реки или прямо с борта судов. Если принять во внимание регулярные торговые санкции, которые вводили ганзейцы и ливонские города против русских, то «необычная торговля» приобрела вдобавок ко всему и четкий криминальный или полукриминальный окрас. Контрабанда, конечно, рискованное дело, но зато она приносит хороший барыш.

Нарва, которая долгое время считалась своего рода «русскими воротами» Ревеля, в этой «необычной торговле» играла далеко не последнюю и все возрастающую роль. Дело в том, что Нарва не входила в Ганзу, и запреты и ограничения на торговлю с русскими ее не касались. Зато они касались Ревеля. И добрые нарвские бюргеры не могли устоять перед искушением воспользоваться такой блестящей возможностью поправить свои дела. Нарва стала одним из каналов, через который запрещенные к продаже русским оружие, кони и цветные металлы попадали в Русскую землю, невзирая на все запреты.

Заинтересованность в развитии такого рода торговли не могла не породить среди нарвских «лутчих людей» промосковской «партии». Она готова была идти на определенные уступки московитам ради сохранения чрезвычайно выгодной посреднической роли города. Однако подчиненность Нарвы орденскому руководству так или иначе втягивала ее в орбиту большой политики Ордена. А в этой политике с конца XV века мотив «Rusche gefahr», «русской угрозы», играл далеко не последнюю роль. Отсюда и предпринимаемые раз за разом шаги орденских властей, нацеленные на прекращение нарвской «необычной торговли». Тем более что на этом настаивали те же ревельские ратманы, которым очень не нравилось, что нарвитяне перебивали у них барыши.

Москву такое положение, естественно, не устраивало, и она также раз за разом предпринимала попытки перенаправить торговый поток мимо Нарвы прямиком в русские гавани. И вот в 1531 году у стен Ивангорода – русской крепости, стоявшей на восточном берегу Наровы, как раз напротив Нарвы – пришвартовался амстердамский «купец», шхипер которого имел на руках императорский паспорт и разрешение на торговлю. Голландец нашел ивангородскую пристань весьма удобной и пообещал явиться сюда вновь, и не один. Это его намерение вызвало серьезную обеспокоенность и в Нарве, и в Ревеле.

Дальше – больше. В апреле 1536 года из Нарвы сообщали в Ревель, что Московит намерен поручить некоему итальянскому архитектору выстроить крепость в самом узком месте Наровы с тем, чтобы взять под контроль вход в реку, а в Ивангороде уже строится новое здание таможни. К тому же из-за наложенного запрета на вывоз в Россию меди и свинца Московит воспретил торговать с немцами салом, пенькой и коноплей. Этим немедленно воспользовались шведские купцы, которые, по словам добрых нарвских бюргеров, во множестве повезли в Ивангород медь и свинец, обменивая их здесь на русские лен и пеньку. Да и сами ревельцы, жаловались нарвские ратманы, нечисты на руку: сквозь пальцы смотрят на то, как русские и ревельские контрабандисты чуть ли не в открытую, невзирая на очередной запрет, из гавани Ревеля вывозят в больших количествах серу, свинец и медь и доставляют их и в Ивангород, и в русскую гавань в устье Невы.

В последующие годы ситуация на русско-ливонском пограничье оставалась неустойчивой. Кратковременные периоды улучшения отношений сменялись новым обострением. С конца 1540-х годов тучи сгущались все сильнее и сильнее. Нараставший кризис в отношениях между Ливонской конфедерацией и Москвой, четко обозначившийся во второй половине 1550-х годов, не мог не отразиться и на ситуации, складывавшейся вокруг Нарвы.

Недружелюбная, мягко говоря, политика ливонских властей по отношению к Москве, серьезно задевавшая ее торговые и иные интересы в регионе, сперва привела к тому, что Иван IV и Боярская дума в апреле 1557 года приняли решение «на Нерове, ниже Иваня города на устье на морском город поставити для корабленого пристанища», одновременно приказав, чтобы «в Новегороде, и во Пскове и на Иване городе, чтобы нихто в Немцы не ездил ни с каким товаром». Разрядная книга уточнила потом эти сведения: город и пристань ставились в десяти верстах (почти 11 км) от Ивангорода «на море для бусного приходу заморских людей». В июле того же года работы завершились. Опыт быстрого возведения крепостей у русских был накоплен к тому времени немалый, да и руководил постройкой новой государевой крепости и «пристанища корабленого» дьяк Иван Выродков – тот самый, который несколькими годами ранее возводил Свияжск на ближних подступах к Казани

Ивангородские воеводы жалуются Ивану Грозному на враждебные действия нарвитян. Миниатюра из Лицевого свода

.

За этим шагом последовал следующий. В начале 1558 года Иван IV не только направил рать под началом бывшего казанского «царя» Шах-Али (Шигалея), князя М.В. Глинского и Д.Р. Юрьева опустошать земли Дерптского епископства, но и наказал окольничему князю Д.С. Шестунову, который полгода назад охранял строительство крепости в устье Наровы, со своими людьми из гарнизона Ивангорода и местными «резвецами», «охочими торонщиками», осуществить набег на орденские земли к северу от Чудского озера. Исполняя царский наказ, в январе 1558 года князь под занавес своего пребывания в Ивангороде «все те (нарвские) места повоевал и повыжег».

Нарвский фогт Э. фон Шнелленберг не оставил без последствий «наезд» князя Шестунова и его «торонщиков». В качестве ответной меры он приказал обстрелять Ивангород из нарвской артиллерии. Увы, лучше бы он этого не делал. Нарвская артиллерия состояла из малокалиберных орудий. Судя по списку трофеев, взятых потом в Нарве русскими, самыми мощными пушками были 5-6-фунтовые quarter slangen – «четвертьшланги», длинноствольные орудия. Нанести серьезный урон Ивангороду они не могли, но вот разозлить русского медведя – вполне.

Так и вышло. Правда, не сразу: ивангородские воеводы, памятуя о том, что между магистром и Иваном Грозным идет переписка насчет заключения мирного соглашения, не стали торопиться с ответом, но послали в Москву гонца с вопросом – что делать?. Царь и бояре, посовещавшись, решили для пущего вразумления «немцев» ударить кулаком по столу. Воеводам было предписано, собрав ратных людей из Изборска, Красного и Вышгорода, отправить их в новый набег. Кстати говоря, он оказался успешным: воеводы четыре дня гуляли по ливонским волостям, вдоволь ополонившись и разжившись «животами», а под занавес наголову побили попытавшийся встать у них на пути ливонский отряд, взяв пленных и четыре пушки. А в Ивангород отправился артиллерийский эксперт, участник казанских экспедиций 1549–1550 и 1552 годов Шестак Воронин.

Ивангородская артиллерия бомбардирует Нарву. Миниатюра из Лицевого свода

С собою дьяк привез царскую грамоту с разрешением отвечать неприятелю «изо всего наряду».

Русская артиллерия уже тогда считалась одной из лучших в Европе. Когда ивангородские пушкари начали обстреливать Нарву изо всех калибров, добрые нарвские бюргеры держались недолго и спустя несколько дней, 17 марта 1558 года, запросили прекращения огня и перемирия. Государевы воеводы согласились с их предложением и дали им сроку две недели, пригрозив, что в противном случае они снова начнут обстрел города.

Гауптман ландкснехтов. Гравюра Й. Аммана, начало 60-х гг. XVI в.

Нарвские ратманы, довольные тем, что им удалось обмануть простодушных русских варваров, решили использовать передышку для усиления обороны своего города и стали бомбардировать Ревель просьбами срочно прислать в Нарву солдат и пушки вдобавок к тем, что уже были отправлены в самом начале кризиса. Собственных сил нарвского фогства (150 всадников) и 60 аркебузиров-hakenschutten во главе с гауптманом Вольфом фон Штрассбургом было явно недостаточно для того, чтобы противостоять русским в случае необходимости. Впрочем, Ревель пообещал отправить в Нарву почти две сотни всадников и еще три десятка кнехтов – больше у него у самого не было. Ревельский комтур Франц фон Зигенхофен предложил ревельским ратманам срочно купить пару корабельных орудий, schiffern grosse stuck, с тем, чтобы отправить их в Нарву вместе со всадниками и кнехтами.

Пока вокруг Нарвы шли дипломатические (и не очень) маневры, ливонский ландтаг, напуганный решимостью Московита, думал и гадал, что делать с требованием Москвы выплатить пресловутую «юрьевскую дань» и стоит ли предпринять поход на Ивангород для спасения Нарвы от обстрелов. Ревельские ратманы, кстати, были против такого шага: по их мнению, какой смысл в этой экспедиции, если в русскую гавань в устье Наровы приходят купцы из Брабанта, Англии, Шотландии, Дании и Голландии? В конечном итоге решено было все же попробовать решить дело миром, не доводя до большой войны. В Москву отправился гонец с просьбой от магистра, рижского архиепископа, дерптского епископа и ото «всей земли» «унять рать» и дать «опасную» грамоту посольству Ливонской «конфедерации». Такая грамота была дана, равно как и указание на время прекратить боевые действия на пограничье.

Казалось бы, конфликт исчерпан. Ливонцы признали свою неправоту и как будто готовы были удовлетворить требования Ивана, война вроде бы пошла на убыль и можно было рассчитывать на прекращение кровопролития. Да не тут то было. Ситуация вокруг Нарвы внезапно обострилась. Сегодня уже и не понять, кто виноват в том, что костер войны вспыхнул снова, кто подбросил дровишек и плеснул масла на тлевшие угли.

Как обычно бывает в таких случаях, стороны обвиняли друг друга в нарушении перемирия. Любопытная деталь: ивангородские воеводы отписывали в Москву, что с первого дня перемирия из Нарвы время от времени продолжали постреливать по Ивангороду и многих людей побили. На претензии же относительно нарушения перемирия нарвские ратманы отвечали, что они тут вовсе и не при чем, а во всем виноват нарвский «князец», фогт Шелленберг, по чьему приказу и палили пушки.

Терпение Ивана Грозного и без того уже находилось на пределе: союз с ногайским бием Исмаилом против Крыма все никак не складывался, отношения с Литвой также выстраивались неидеальные, а война с Крымом была далека от завершения. В ответ на воеводскую отписку, что, мол, ругодивцы перемирие нарушают, из наряду по Ивангороду палят и людей побивают, Иван повелел воеводам «стреляти изо всего наряду по Ругодиву».

Получив царский приказ как раз под истечение срока заключенного 17 марта перемирия, ивангородские воеводы не заставили себя долго ждать. 1 апреля 1558 года они возобновили обстрел Нарвы – города и замка. «И стреляли неделю (ливонский хронист И. Реннер называет другую цифру – девять дней) изо всего наряду, – пересказывал потом воеводскую «отписку» неизвестный русский летописец в официальной версии истории царствования Ивана Грозного, – ис прямого бою (обычных пищалей) из верхнево (навесным огнем, используя мортиры) каменными ядры и вогнеными, и нужу им (нарвитянам) учинили великую и людей побили многых».

Ивангород и нарвский замок

О том, что новая русская бомбардировка оказалась для добрых нарвских бюргеров весьма и весьма «нужной», говорят и ливонские источники. Уже на следующий день после возобновления канонады нарвские ратманы отписывали магистру, что русские ведут постоянный обстрел города и замка, не останавливаясь ни на час, днем и ночью, из полушлангов, фальконетов и серпентин (halbe schlangen, falkonetten und serpentine – орудий калибром от 12 до 2–3 фунтов), а также из мортир (тех самых «верховых пушек» – morseren), метавших большие и малые ядра, свинцовые и каменные. Некоторые из них весили, в пересчете на русский вес, пуд с четвертью (около 20,5 кг). Надо полагать, что в данном случае речь шла как раз именно о мортирах.

В канун Пасхи, которая пришлась в том году на 10 апреля, бомбардировка достигла апогея. Й. Реннер писал в своей хронике, что 7–8 апреля на Нарву падало по 300 «большихядер» (grote kugeln).

Нарвские ратманы бьют челом Ивану Грозному.

Миниатюра из Лицевого свода

Одним лишь обстрелом Нарвы русские воеводы не ограничились. Выполняя наказ Ивана Грозного, они блокировали Нарву со стороны моря и беспрестанно посылали отряды на левый берег Наровы, чтобы опустошить окрестности города. Очень скоро Нарва стала испытывать нехватку провианта и фуража. По всеобщему тогдашнему мнению, немецкие ландскнехты были, конечно, хорошими солдатами, но не на пустой желудок. Вдобавок ко всему в нарвской казне было пусто, и платить жалование наемникам было нечем. После долгих споров в нарвской ратуше промосковская «партия» одолела своих оппонентов. По сообщению русского книжника, который писал свою летопись, явно имея перед глазами воеводские отписки, в «Великую субботу (9 апреля) выехали к ним (ивангородским воеводам) ругодивские посадники (бургомистр И. Крумгаузен и ратманы) и били челом воеводам, чтоб им государь милость показал, вины им отдал и взял в свое имя», а «за князьца (то есть за Шнелленберга) оне не стоят, воровал к своей голове, а от маистра они и ото всей земли Ливоньской отстали».

В самом деле, жившим с посредничества в торговле между русскими и ливонскими купцами нарвитянам совсем не улыбалось быть вконец разоренными, а то и убитыми. Помощи же от их господина, магистра В. фон Фюрстенберга, все не было и не было. Ратманы решили, что в сложившейся ситуации возобновить переговоры с русскими и послать посольство в Москву на предмет обсуждения условий перехода под высокую руку Московита будет наилучшим выходом.

Итак, быстро договорившись об условиях прекращения огня, дав заложников в знак своих добрых намерений, нарвитяне отправили в Москву посольство во главе с бургомистром И. Крумгаузеном. Выбор Крумгаузена в качестве главы посольства вряд ли был случайным. Нарвский бургомистр являлся другом и торговым компаньоном знаменитого протопопа Сильвестра и его сына Анфима, «большого» государева дьяка, весьма, кстати, удачливого коммерсанта и одновременно таможенного чиновника в Смоленске. Одним словом, можно было рассчитывать, что Крумгаузен (судя по всему, именно он и был главой промосковской «партии» в нарвской ратуше), используя свои связи, сумеет добиться для Нарвы мягких условий замирения и особых преференций. А может, чем черт не шутит, и статуса русского «стапеля»? В общем, стоило рискнуть.

Получив весть от ивангородских воевод, что ругодивцы бьют челом государю и желают принять его подданство, в Москве, надо полагать, вздохнули с облегчением. Проблема как будто разрешилась – и малой кровью. Однако, памятуя о коварстве «немцев», Иван Грозный и бояре решили, что пускать дело на самотек не стоит: доверяй, как говорится, но проверяй.

На всякий случай московиты решили отправить в Ивангород с чрезвычайными полномочиями воевод боярина А.Д. Басманова (того самого Басманова, который отличился в битве с татарами при Судьбищах в 1555 году, будущего видного опричника) и Д.Ф. Адашева, брата могущественного временщика Алексея Адашева. Им были подчинены «дети боарские ноугородцы Вотцкие пятины» и 500 московских стрельцов под началом голов А. Кашкарова и Т. Тетерина, опытных и обстрелянных командиров. На всякий случай в Ивангород были также переведены со своими служилыми людьми гдовский воевода А.М. Бутурлин и И.Ш. Замыцкой из Неровского городка – того самого, надо полагать, что был воздвигнут годом ранее Иваном Выродковым.

На церемонии «отпуска» воевод Басманов получил из рук Ивана Грозного наказ, в котором ему предписывалось «быти в Ругодивех, а солжут (нарвцы), и им (воеводам) велел делом своим и земским промышляти, сколько милосердый Бог поможет». С этим напутствием воевода с товарищем-заместителем и стрельцами отправился в путь.

Задачу пред Басмановым Иван Грозный поставил, что и говорить, нетривиальную. Нарва была хоть и устаревшей, но все же сильной крепостью. Рассчитывать и дальше на пассивность магистра Ордена было бы слишком самоуверенным шагом. Безучастное взирание на то, как русские бомбардируют Нарву, а то и вовсе берут ее штурмом, могло иметь печальные последствия для В. фон Фюрстенберга, ибо его положение как главы Ордена было весьма шатким.

Силы же Басманова были не так уж и велики. Точных цифр у нас нет, но если принять во внимание уже названных выше 500 стрельцов Кашкарова и Тетерина и примерно 700–800 детей боярских Водской пятины с их послужильцами, а это еще 300–400 человек как минимум, то в распоряжении Басманова могло оказаться примерно 1,5 тыс. «сабель и пищалей». Негусто, что и говорить, ратных людей имел в подчинении герой Судьбищ. Их хватило бы для несения гарнизонной службы в отдавшемся под власть русского государя Ругодиве, но вот для правильной осады и штурма – едва ли.

В Москве, конечно, могли догадываться, что Ливонская «конфедерация» и Орден как главная ее ударная сила с военной точки зрения являлись «бумажным тигром». Но это были не более чем предположения, строить на которых план кампании было делом опасным.

Присяга нарвских бюргеров на верность Ивану Грозному. Миниатюра из Лицевого свода

Так в чем же дело? Можно лишь предположить, что, принимая решение отправить Басманова со столь небольшими силами, в Москве понадеялись, что Крумгаузен и протопоп Сильвестр, влиятельная персона при царском дворе, состоят в хороших отношениях, и переговоры о принятии нарвитянами русского подданства пройдут без сучка без задоринки. Появление же отряда Басманова должно было сыграть роль того самого Бреннова меча, который в последний момент мог перевесить чашу весов в сторону промосковской «партии», придав ее аргументам большую убедительность, чем прежде. В любом случае Басманову пришлось бы рассчитывать не столько на силу, сколько на опыт и умение, искушенность в ратном деле – а этого добра и у него, и у его людей, в особенности стрельцов, было предостаточно. Чего не скажешь об «оппонентах» из Нарвского замка.

Иван Грозный отправляет А. Басманова и Д. Адашева в Ивангород. Миниатюра из Лицевого свода

В начале мая 1558 года, если верить Й. Реннеру, гарнизон Нарвы насчитывал 300 наемников-кнехтов и 150 всадников – тех самых полтораста орденских ленников и их слуг, которые должны были встать под знамена нарвского фогта в случае боевых действий. И если часть кнехтов еще могла располагать определенным военным опытом, полученным в войнах с турками и на завершающем этапе Итальянских войн, то этого никак не скажешь об орденских ленниках. Со времен Ивана III и магистра В. фон Плеттенберга, то есть дольше полустолетия, Ливония не знала большой войны. Этот долгий мир не самым лучшим образом сказался на боевом духе орденских вассалов и на их готовности стойко переносить тяготы войны.

Стоит обратить внимание на один любопытный момент. Анализ разрядных записей за весну 1558 года оставляет четкое ощущение некоей поспешности, импровизации с организацией и отправкой под Нарву экспедиции Басманова. В официальной разрядной книге сперва следует роспись воевод «украинных» городов, затем роспись «береговых» воевод (что и немудрено, памятуя о том, что война с Крымом шла полным ходом), потом размещена роспись воевод, что ходили в Ливонию зимой 1558 года, роспись городовых воевод по «немецкой» «украине» и городов «низовых» (то есть в Поволжье) и только после этого – краткая роспись басмановской «посылки» «по иванегородцким вестем для ругодевского дела».

Нарва. Замок Германа и башня Длинный Герман. 2015 г.

В Москве не были готовы к столь радикальному повороту событий и надеялись, что военной демонстрации в январе – феврале 1558 года будет вполне достаточно, чтобы «ифлянтские» «немцы» поняли, что худой мир лучше доброй ссоры. Нарвский казус застал Москву врасплох, и там начали импровизировать, скрести по сусекам, собирая ратных людей везде, где только можно. Свободных сил после росписи наряда сил по «берегу» и на «Низу» не было, а «сила псковская» и «сила новгородская» только что вернулись из пусть и победного, но утомительного похода на Ливонию и нуждались в отдыхе и времени, чтобы привести себя в порядок для новой кампании.

Увы, расчеты Москвы на мирное разрешение конфликта не оправдались. Когда Басманов и Адашев прибыли под Нарву и отправили туда посланца с тем, чтобы «сказати государьское жалованье» ругодивцам, им ответствовали, что никаких послов в Москву из Нарвы не отправляли и что добрые нарвские бюргеры и не помышляли о том, чтобы отпасть от магистра. Очевидно, пока Крумгаузен отсутствовал, а ивангородская артиллерия перестала метать в Нарву пудовые каменные ядра, власть в городе переменилась, равно как и симпатии горожан.

Сказать, что воеводы были раздосадованы – не сказать ничего. Опытный Басманов прекрасно понимал, что может последовать за отказом нарвитян открыть ворота перед государевыми воеводами. Однако и приказ царя «делом своим и земским промышляти, сколько милосердый Бог поможет» никто не отменял. Поразмыслив, Басманов пришел к выводу, что перемена в настроениях ругодивцев вызвана, вполне вероятно, вестями о подходе орденского войска. А раз так, то нужно быть готовыми к такому повороту событий. Чтобы предупредить действия неприятеля и не быть застигнутым врасплох, Басманов отправил за Нарову «сторожи за Ругодивом по Колываньской дороге» (и, судя по всему, не только на эту дорогу, но и на другие тоже, полностью перекрыв сообщения Нарвы с внешним миром) наблюдать за действиями противника.

Русские ратники обстреливают Нарвскую цитадель. Миниатюра из Лицевого свода

Предусмотрительность опытного воеводы оказалась совсем не лишней. Как писал русский летописец, отправив послов к Ивану IV, ругодивцы «к маистру тотъчас послали, чтобы их не выдал». И магистр, под которым шаталось кресло, откликнулся на очередной призыв о помощи: «прислал князьца Колываньского, да другого Вельянского», а с ними ратных людей, конных 1 тыс. да пеших 700 «с пищалми» да с нарядом. Потому, по словам книжника, «ругодивцы промеж собою и крест целовали, что им царю и великому князю не здатца». Действуя по приказу магистра, феллинский комтур-«князец» Г. Кеттлер – главный враг Фюрстенберга, метивший на его место, – собрал под своим началом небольшую рать. По данным И. Реннера, она насчитывала около 800 человек, в том числе 500 конных (впрочем, похоже, хронист несколько приуменьшил силы Кеттлера). Комтур подступил к Нарве и 20 апреля разбил лагерь в четырех милях от города (примерно в 30 км, на расстоянии обычного дневного перехода).

Орденское войско идет к Нарве. Миниатюра из Лицевого свода

Тем временем в Нарве сложилась крайне неприятная ситуация. Наемные кнехты нарвского гарнизона находились на грани бунта из-за хронической невыплаты жалованья. Запасы продовольствия и фуража были на исходе: сказывались результаты русской блокады – Басманов со товарищи окружил город плотной завесой и фактически лишил Нарву подвоза. Чтобы спасти то, что еще можно было спасти, ратманы порешили конфисковать хранившиеся в городских пакгаузах товары на общую сумму в 8 тыс. марок и дополнительно обложить всех торговцев и домовладельцев Нарвы 10-пфенниговым налогом, чтобы расплатиться с наемниками.

Кеттлер, которому было известно о критическом положении Нарвы, решил провести в город подкрепления и обоз с провиантом. В ночь на 1 мая 1558 года отряд рижских и ревельских кнехтов во главе с гауптманами В. фон Зингехофом и В. фон Штрассбургом в сопровождении полусотни всадников попытались пройти в Нарву. В ночном бою со «сторожами» отряд сумел прорваться в город, однако обоз был утрачен и разграблен русскими. К тому же 29 кнехтов погибли, десять попали в плен, а еще больше – получили ранения. Не преуспев ночью, Кеттлер решил попытать счастья днем. И вновь безуспешно. Сперва немецкие всадники обратили в бегство русские «сторожи». Но, как оказалось, это бегство было притворным. Отступая, русские навели немцев на засаду стрельцов. Последовавшая за этим стычка снова окончилась победой русских: «Бог милосердие свое показал: побили немец многих и гоняли пять верст по самой Ругодив, а взяли у них тритцати трох человек».

На радостях, что в город пришла подмога, нарвские ратманы заявили посланцам Басманова, что они окончательно отказываются от каких-либо прежних договоренностей. Раздосадованный воевода (ну ведь солгали немцы, как пить дать солгали!) приказал возобновить обстрел Нарвы. 11 мая в городе вспыхнул сильный пожар, о причине которого ливонский хронист Ф. Ниенштедт писал следующее: якобы случился «в доме одного цирюльника, именем Кордта Фолькена, пожар и скоро распространился повсюду, потому что дома и крыши были деревянные». Ну а русский книжник предложил иную версию случившегося: «варил немчин пиво да исколол Николы Чюдотворца образ да тем огонь подгнечал, и сшел пламень и пожег всех домы».

Неважно, небрежность ли Фолькена или же оскорбление, нанесенное Николе Чудотворцу люторствующим немцем-иконоборцем, стали причиной большого пожара (зарево было видно даже в лагере Кеттлера), но он сыграл на руку русским воеводам. Увидев, что пламя охватило большую часть нарвского форштадта, русские дети боярские и стрельцы, не иначе как опасаясь, что богатая добыча, которую они намеревались взять в городе, вот-вот сгорит в огне, ринулись на штурм. Московиты, по словам Ниенштедта, «переправились на лодках и плотах, подобно рою пчел, на другую сторону, взобрались на стены и, так как нельзя же было в одно и то же время и пожар тушить и врага отражать, то жители и убежали в замок, а город предоставили неприятелю». Любопытно, что и князь А. Курбский описывает штурм практически в тех же выражениях.

Русские ратники штурмуют Нарву.

Миниатюра из Лицевого свода

Несколько иначе выглядел штурм согласно присланной в Москву воеводской отписке. Басманов, заметив начавшийся в городе пожар, послал в Нарву парламентеров, которым наказал напомнить бюргерам, «на чом били челом государю, чтобы на том слове стояли и государю добили челом; и их в город пустили». Услышав отказ выполнить прежние обещания, Басманов повел своих людей на штурм: «в Рузкие ворота велели приступати головам стрелецким Тимофею да Ондрею (Тетерину и Кашкарову) с стрельцы, а в Колываньскые воевода Иван Ондреевич Бутурлин да с ним головы з детми з боярьскими». Стрельцы Тетерина и Кашкарова сломили сопротивление неприятеля: «приспеша стрельцы русские с стратилаты их, тако же и стрел множество от наших вкупе с ручничною стрельбою пущаемо на них (на немцев). Абие втиснуша их (немцев) во вышеград (замок)». Открыв Русские ворота, они впустили в город Басманова и Адашева с отборными сотнями поместной конницы. Тем самым исход битвы был решен. Когда же через Ревельские ворота в Нарву ворвались люди Бутурлина, остатки нарвского гарнизона и бюргеры с семьями укрылись в Вышгороде. Здесь, в нарвской цитадели, за ее укреплениями они надеялись отсидеться до подхода Кеттлера с его людьми.

Так или иначе, но, заняв форштадт, русские служилые люди потушили пожар (как писал Ниенштедт, «чтобы тем легче можно было овладеть замком, который хотя с наружной стороны и был довольно сильно укреплен, но со стороны к городу был не так хорошо защищен») и начали готовиться к штурму замка. Взятые с бою пушки были развернуты в сторону замка и присоединили свой голос к реву ивангородской артиллерии. Под грохот канонады один из ивангородских воевод, П.П. Заболоцкий, слывший немецким «доброхотом», обратился к «немцам» с предложением сложить оружие. Он пообещал тем, кто не желает быть подданным русского государя, отпустить их восвояси со всеми «животами» и семьями. Тем же, кто решит остаться, – компенсировать ущерб, отстроить дома и прочее. Ответом на его предложение, согласно сообщению пережившего штурм и короткую осаду Нарвского замка В. фон Зингехофа, стали слова: «Отдают только яблоки и ягоды, но никак не господские и княжеские дома».

Русская пехота и конница вступают в Нарву.

Миниатюра из Лицевого свода

Красивые слова, но очень скоро, надо полагать, бравый гауптман пожалел о том, что произнес их. Небольшой замок был переполнен напуганными горожанами и их семьями. Еще несколько сот нарвитян укрылись в замковом рву. Два орудия в башне «Длинный Герман», которые были в распоряжении Зингехофа, вышли из строя: одно разорвалось при первом же выстреле, а другое этим взрывом было сброшено с лафета. Пороха в замковом цейхгаузе нашлось всего ничего – лишь на полчаса стрельбы. В кладовых было пусто: чуть-чуть пива и ржаной муки, лишь масла и сала было достаточно. Вечером 11 мая к воротам Вышгорода подошел нарвский бюргер Бартольд Вестерманн, выступивший посредником в переговорах между русскими воеводами и запершимся в цитадели гарнизоном, и предложил капитулировать. На этот раз предложение Басманова было услышано, и «прислали немцы бити челом, чтобы воеводы пожаловали их, князьца выпустили и с прибылными людми».

А.А. Блинков. «Взятие Нарвы русскими войсками 11 мая 1558 года»

Переговоры длились недолго. Вскоре соглашение было достигнуто. Русский книжник писал, что по договоренности царские «воеводы князьца и немец выпустили, а Вышегород и Ругодив Божиим милосердием и царя и великого князя государя нашего у Бога прошением и правдою его взяли, и с всем нарядом и с пушками и с пищальми и з животы с немецкыми; а черные люди добили все челом и правду государю дали, что им быти в холопех у царя и у великого князя и у его детей вовеки». Согласно Лебедевской летописи, в Нарве было взято «пушек болших и менших 230». Й. Реннер, напротив, уполовинил эту цифру, но зато подробно расписал, какие именно пушки взяли русские: 3 falkunen и 2 falkeneten из Риги и собственно нарвских 3 quarter slangen, 3 falkunen, 28 kleine stocke, 42 dobbeide haken и 36 teelnaken — итого 117 пушек и всяких haken-гаковниц.

Остатки нарвского гарнизона и беженцы утром 12 мая явились в лагерь Кеттлера и сообщили ему пренеприятнейшее известие: Нарва в руках русских. Новость застала комтура врасплох. Еще бы, ведь накануне, узнав о пожаре в Нарве, он приказал выступать в поход. Однако, как вспоминал потом секретарь Кеттлера и его историограф С. Хеннинг, никто не сдвинулся с места. Предводители харриенского и вирландского рыцарства заподозрили в нарвских вестях некую русскую стратагему и, наученные горьким уроком 2 мая, добились отмены приказа. Подождем, пока ситуация прояснится, прежде чем опрометчиво кидаться вперед – так, не иначе, говорили они Кеттлеру – а то ведь стоит нам покинуть укрепленный лагерь, и русские сразу же нападут на нас с тыла. А тут еще вернулся высланный было вперед авангард, сообщивший, что на холме Германсберг у самой Нарвы их встретил гонец из города с вестью, что пожар потушен и опасность миновала. Все вздохнули с облегчением – тревога оказалась ложной.

Капитуляция Нарвы. Миниатюра из Лицевого свода

Увы, радость была преждевременной. Из сбивчивых рассказов беженцев и рапорта В. фон Зингехофа картина случившегося в Нарве 11 мая более или менее прояснилась. По словам гауптмана, пожар начался между 8 и 9 часами утра 11 мая. Добрые нарвские бюргеры, вместо того чтобы тушить его, похватали наскоро семьи и ценные вещи и побежали в замок. Он же поспешил вывести своих людей из замка. Роту кнехтов он послал занять позиции в районе западных Вирландских ворот (русские Колыванские ворота), а две роты аркебузиров перекрыли мост и восточные Водяные (Русские) ворота. Остальные кнехты построились на базарной площади в готовности двинуться туда, где неприятель начнет штурм. Русские же тем временем начали забрасывать город каменными и зажигательными ядрами (некоторые из них весили 100 кг и более), препятствуя борьбе с пожаром. В итоге кнехты, не выдержав жара, побросали свои места на стенах и вместе с нарвскими всадниками-reitern, которые, кстати, отказались выполнять приказания Зингехофа, отступили в замок.

Хаос и анархия, царившие в замке, отсутствие необходимых для обороны средств и припасов, паника, охватившая нарвских бюргеров, и, самое главное, отсутствие каких-либо вестей от Кеттлера – все это и обусловило в конце концов решение капитулировать. Замок был сдан, и утром 12 мая русские заняли всю Нарву целиком. В Ливонской войне произошел коренной поворот.

«Нарвское взятье» в мае 1558 года и последовавший за ним «замкопад» в Восточной Ливонии, а также капитуляция Дерпта с последующим включением территории Дерптского епископства в состав Русского государства – все эти события обозначили новый этап в развитии ливонского конфликта. Похоже, в Москве решили взять в свои руки и старинную юрьевскую «отчину», и часть торговой инфраструктуры в Северо-Восточной Ливонии – Нарву и Дерпт, издавна богатевших на посреднической торговле между Западом и Россией. Но об этом подробнее чуть дальше, а пока несколько слов о том, как развивалась торговля через Нарву – Narvafahrt, или «нарвское плавание»…

Как показало дальнейшее развитие событий, Иван Грозный счел, что на этом он своих целей в начавшейся войне достиг, и тем решил ограничиться, вплоть до 1577 года. Однако его «партнеры», не говоря уже о самих ливонцах, так не думали. Та легкость, с которой русские рати вдоль и поперек прошлись по Ливонии, и бессилие ливонских ландсгерров противопоставить что-либо более или менее равноценное могущественному Московиту, всерьез напугали и встревожили соседей Ливонии.

Император Священной Римской империи Фердинанд I

Фердинанд I, император Священной Римской империи и сюзерен Ливонии, принял у себя посланного коадъютором и будущим магистром Ливонского ордена Г. Кеттлером С. Хеннинга. Кеттлер в своем послании императору говорил о желательности установления запрета на поставки в Россию оружия и военных материалов, в том числе и на английских кораблях. По итогам этого визита Фердинанд I написал датскому и шведскому королям. Напуганный ливонским посланцем, император живописал чуть ли не апокалиптическую картину того, как Московит, завоевав Ливонию, будет стремиться стать господином Балтики, а добившись этого, попытается двинуть свои тьмочисленные полчища и дальше на запад, добравшись в конце концов и до Пруссии, и даже до самой Дании, не говоря уже о Швеции. Потому, продолжал свою нашептанную Хеннингом мысль император, необходимо совместными усилиями положить конец агрессии Московита и защитить Ливонию, этот передовой форпост цивилизованного мира, от нашествия варваров с Востока.

Вторгшись в Ливонию и оккупировав ее восточную часть, Московит нарушил некий установленный веками порядок и «старину». С этим были согласны все: и в Вене, и в Любеке, главном ганзейском городе, и в Стокгольме, и в Кракове, и в Копенгагене, и, естественно, в самой Ливонии. Но как заставить его отказаться от своих агрессивных планов по завоеванию всей Ливонии и обретению господства на море? Ливонские ландсгерры молили о скорой помощи – само собой, в первую очередь военной (ну и денег бы не помешало). Но вот как раз именно с этим и возникли проблемы. Датский и шведский короли не торопились развязывать кошелек, набирать ландскнехтов и рейтаров и вооружать флот. Уж не потому ли, что оба лелеяли тайную надежду поиметь свою долю ливонского наследства после того, как Московит сделает всю грязную работу?

Любек в конце XVI в. Гравюра Г. Брауна и Ф. Хогенберга

Не очень-то торопились с оказанием действенной помощи разоряемой и опустошаемой Ливонии и ганзейцы. К примеру, ревельские ратманы жаловались магистру Ливонского ордена, что купцы из Данцига, Ростока, Висмара, Любека и Гамбурга, не говоря уже об антверпенцах и амстердамцах, везут этим русским варварам соль, селедку, полотно и другие дефицитные товары. Впрочем, а чему, собственно, удивляться? Как писал английский публицист Т. Даннинг, капитал, конечно, боязлив по натуре и не любит шума, но еще больше он не любит малой прибыли и тем более ее отсутствия.

«Но раз имеется в наличии достаточная прибыль, капитал становится смелым. Обеспечьте 10 %, и капитал согласен на всякое применение, при 20 % он становится оживленным, при 50 % положительно готов сломать себе голову, при 100 % он попирает все человеческие законы, при 300 % нет такого преступления, на которое он не рискнул бы, хотя бы под страхом виселицы».

В общем, под шумок ганзейские города решили провернуть выгодное дельце, пока их ливонским конкурентам не до торговли.

Ревель, первая половина XVII в.

Феллин пал, старый магистр Фюрстенберг оказался в русском плену, армия Ордена была разгромлена, преемник Фюрстенберга Кеттлер не мог что-либо изменить, Рига и Ревель жили только потому, что Московит отложил их на десерт. Лишь в октябре 1560 года, фактически под занавес ливонской трагедии, в Шпайере собралось очередное представительное собрание имперских «лутчихлюдей». Обсуждая вопрос: чем и как помочь Ливонии, депутаты заслушали письма от ливонских ландсгерров. Магистр Ордена, живописуя зверства московитов, обвинял в этом еще и купцов – да тех же любчан. Они, мол, не имея ни стыда, ни совести, поставляют московитам через захваченную Нарву пушки, порох (kraut), свинец (lot), селитру (salpeter), серу (schwebell), оружие (wafen), доспехи (wahren) и прочую военную амуницию (aller Krigsmunition), не говоря уже о провианте, в том числе сельди (hering), соли (saltz) и других необходимых товарах. Тем самым они только усиливали страдания ливонского народа. Что же делать в таком случае? – вопрошал магистр и давал ответ: нужно воспретить торговлю с московитами через Нарву, положить конец рейсам по реке, а вместе с этим – и поставкам оружия и военных материалов в Россию.

Магистра поддержал мекленбургский герцог Иоанн Альбрехт, приложивший свою руку к тому, чтобы заварилась вся эта ливонская каша – ведь незадачливый коадъютор рижского архиепископа Кристоф был его младшим братом. Герцог также считал, что нужно прекратить торговлю с Россией через Нарву и установить эмбарго на поставки московитам оружия, военных материалов и продовольствия и уж тем более ратных людей. На это, кстати, жаловались ливонские ландсгерры императору и имперским князьям: через ганзейские города, в особенности через Любек, в Московию постоянно ехали и ехали опытные в военном деле специалисты. В своем послании депутатам герцог упомянул и о желании Московита стать еще и царем морским: в 1559 году по Германии поползли слухи о том, что при посредстве англичан Иван Грозный намерен построить на Балтике свой флот, а также завоевать господство в регионе.

Взаимные усилия ливонских ландсгерров и мекленбургского герцога, а также некоторых других заинтересованных персон, возымели, наконец, действие. 26 ноября 1560 года император обнародовал указ о запрете поставок в Россию любого оружия: доспехов (wöhr), лат (harnisch), мушкетов (hacken), кольчуг (pantzer), пороха, свинца (pley), серы и прочей подобной военной амуниции (khriegs munition) под угрозой сурового наказания. Кроме того, возбранялись также поставки и провианта (прежде всего соли и сельди) – одним словом, всего, что могло как-то усилить военную мощь Московита.

Вслед за императорским указом последовало и итоговое заключение-рейхсабшид Шпайерского собрания. 26 декабря 1560 года оно приняло целую программу противодействия московскому царю. Сюда входило, помимо всего прочего, и предложение поддержать императорский мандат о запрете торговли с московитами военной амуницией и провиантом.

Итак, решение было принято. Московита следовало примерно наказать, чтобы другим было неповадно. Все было бы хорошо, если бы не одно «но». В игре участвовало слишком много игроков, и не только германских.

Стевен ван дер Мелен. «Портрет королевы Елизаветы». 1563 г.

Нужно было договориться со всеми заинтересованными сторонами-«потентатами», чтобы они присоединились добровольно, из чувства христианской солидарности к благородному делу оказания помощи страдающему ливонскому народу. А вот с этим-то как раз и начались проблемы, ибо все участники «большой игры» вокруг русской торговли преследовали в ней свой интерес и идти на уступки ради того, чтобы оказать христианскую услугу конкуренту, не очень-то и торопились.

Взять, к примеру, Англию, которую многие в Германии, да и не только в ней, полагали едва ли не главным «виновником» успехов Московита в Ливонии. Весной 1561 года гамбургские ратманы писали королеве Елизавете, что по их приказу задержаны английские купцы, шедшие в русскую Нарву, в трюмах которых находились пушки, прочие орудия и военная амуниция. Кельнские магистраты сообщали ей, что, по имеющимся у них сведениям, английские негоцианты, несмотря на введенное эмбарго, везли русским аркебузы и прочее оружие. Сам император в мае того же года обратился к королеве с посланием. Он отмечал, что в то время, когда Московит опустошает имперскую провинцию, ее купцы поставляют в Россию оружие, ядра, порох, серу и селитру, свинец, железо, соль и сельдь, ткани, и это не говоря уже о том, что через Англию в Россию продолжают приезжать сведущие в военном деле специалисты. Елизавета, конечно же, отрицала все эти обвинения, но шила в мешке не утаишь: английские «торговые мужи», преследуя свой коммерческий интерес, продолжали вести дела с Московитом, а королева де-факто покрывала их.

Но если бы только одни англичане или фламандцы с шотландцами, датчанами и французами поступали таким образом. Не успел император обнародовать свой указ о наложении эмбарго, как ему донесли, что Любек продолжает торговать с русскими (и с ливонцами), поставляя им всякие товары, в том числе и военного назначения. Как же так, – отписывал Фердинанд любекским ратманам, – сколько уже говорено о том, чтобы не поставлять Московиту оружие, селитру и прочее – и что же? Воз и ныне там. А Московит тем временем, получая от Любека то, что ему нужно, усилился до такой степени, что минувшим летом, то есть в феллинскую кампанию 1560 года, захватил лучшую часть Ливонии. Негоже так поступать перед лицом столь агрессивного поведения тирана, – заключал император и требовал от Любека прекратить богопротивную торговлю, угрожая в противном случае санкциями по отношению уже к самому Любеку.

Данциг в начале XVII в.

Однако добропорядочных любекских бюргеров грозная отповедь Фердинанда нисколько не напугала и не убедила переменить свое отношение к торговле с московитами. Они заявили, что прекращение торговли с русскими приведет лишь к тому, что обширный русский рынок захватят иностранцы. И так уже через Ригу, Ревель и в особенности Выборг и Нарву они везли и везли в Россию товары. Если добрые немецкие купцы начнут исполнять императорский указ, то они просто-напросто разорятся, ибо все их благосостояние покоится на торговле с Россией. Более того, на ганзе-таге летом 1559 года представители Любека и Данцига обвинили ревельцев, громче всех выступавших за запрет на торговлю с русскими, в том, что прося помощи от Московита, они между тем продолжают торговать с ним через Выборг. Более того, они препятствовали другим ганзейским купцам делать то же самое, высылая в море каперов для перехвата шедших в Финский залив конкурентов. Только в октябре 1559 года ревельские каперы захватили 16 тяжело груженных любекских судов, шедших в Нарву. Естественно, что такие действия отнюдь не добавляли любви к ревельцам со стороны любчан и других купцов, пострадавших от их действий.

Собственно говоря, с конца 1550-х годов проблема торгового эмбарго, наложенного на Московию из-за ее нападения на Ливонию, оказалась теснейшим образом связана с борьбой между ливонскими городами, прежде всего Ревелем, шведами, датчанами и ганзейцами с одной стороны, а с другой – англичанами и фламандцами. Конкуренты состязались за возможность торговать на обширном и сулившем немалые прибыли русском рынке. Ганзейцы стремились сохранить свою старинную торговую монополию ревельцы – не допустить, чтобы кто бы то ни было торговал с русскими мимо них. Шведы в лице сперва короля Густава, а потом его сына Эрика страстно желали замкнуть все торговые потоки в Русскую землю на себя, сделав Выборг главным центром-стапелем торговли России с Западом. С начала 1560-х годов, когда Ревель перешел под владычество шведов, интересы ревельцев и шведской короны совпали.

Рига, конец XVI в., гравюра Г. Брауна и Ф. Хогенберга

Англичане же, фламандцы и прочие «гости» на Балтике пытались использовать возникшую с началом войны за Ливонское наследство неразбериху для того, чтобы потеснить традиционных участников балтийской торговли и урвать свою долю прибыли. А чем торговать, что везти московитам – суть не столь важно, лишь бы они покупали, тем самым оправдывая расходы на снаряжение торговых экспедиций и гарантируя столь желанную прибыль. Единственными, кто, быть может, сохранял еще прежнюю позицию относительно поставок в Россию оружия и военных материалов, были император (но у него не было ни средств, ни флота, чтобы помешать тем, кто нарушал объявленное им эмбарго) и польский король Сигизмунд II. С последним-то как раз все было понятно: не слишком успешно воюя с Иваном Грозным, он не испытывал никакого удовольствия от того, что кто-то вез в Московию оружие, которым потом будут бить его рати.

Иван Грозный, напротив, постарался сделать все возможное, чтобы привлечь иностранных купцов и обеспечить им режим наибольшего благоприятствования в торговле. Взятая в мае 1558 года Нарва стала русским «стапелем» и главным пунктом притяжения иностранных негоциантов, а вопрос о «нарвском плавании», пресловутом «Narvafahrt», по существу, подменил собой вопрос об эмбарго. Пока чьи бы то ни было торговые суда могли свободно проходить в Нарву и разгружаться там, смысла в эмбарго не было, ибо Нарва с ее де-факто режимом свободной экономической зоны (вплоть до того, что в ней не было таможни) как магнит притягивала к себе иноземных торговцев.

О динамике заходов иностранных судов в Нарву можно судить по следующим цифрам (надо иметь в виду, что это данные из книг таможенных сборов с «купцов», следующих через Зунд, то есть далеко не полные). В 1560 году в Нарву прибыло 18 кораблей, в 1562 году – семь, в 1564 году – 12, в 1565 году – уже 40, а в следующем был поставлен рекорд – 98 торговых судов. Подчеркнем еще раз: это только те суда, шкиперы которых однозначно и недвусмысленно указали портом назначения Нарву. А ведь были и те, кто об этом не говорил, и великое множество кораблей шло из ганзейских городов восточнее Зунда.

«Narvafahrt» стало бельмом на глазу не только для императора, но и в намного большей степени для Сигизмунда II, а также для короля Швеции Эрика XIV. Эрик еще больше, чем его отец Густав Васа, мечтал о том, чтобы перенаправить торговые потоки в шведский Выборг, вернув те славные времена, когда этот город играл роль главного посредника в торговле России и Запада. Ну а если не выйдет задумка с Выборгом, тогда можно попробовать с Ревелем, который признал свою зависимость от короля Швеции и принял шведский гарнизон. Надо полагать, не без умысла: ревельские ратманы посчитали, что под эгидой шведского короля они сумеют вернуть своему городу и своей коммерции было процветание.

Решив ковать железо, пока оно горячо, Эрик XIV в апреле 1562 года наложил запрет на «нарвское плавание», перекрыв Финский залив на входе. Во исполнение этого указа были предприняты и приличествующие сему действия. С начала лета 1562 года шведская эскадра начала патрулировать у входа в Финский залив. Уже в июне шведы арестовали 32 любекских корабля, направлявшихся в Нарву.

Самоуправство Эрика вызвало бурю негодования у всех, кто был заинтересован в «нарвском плавании». Короля обвинили в «присвоении» моря и попытке ограничить свободу мореплавания и торговли. И хотя уже в августе все того же 1562 года шведский король пошел на попятную, открыв вход в Финский залив и в Нарву при условии уплаты таможенного сбора, тем не менее дело было сделано: некая критическая масса недовольства действиями шведов накопилась. Дания и Любек, возмущенные политикой Эрика, заключили союз и летом 1563 года объявили Швеции войну. Началась Северная семилетняя война. Теперь Эрик и его адмиралы могли на совершенно законных основаниях перехватывать корабли, шедшие в Нарву под датским или любекским флагом (да и под другими тоже), и немедленно этим правом воспользовались, не забывая при этом и своей выгоды – торгуя пропусками в Нарву.

На протяжении последующих семи лет, до самого окончания войны, проблема «Narvafahrt» и торгового эмбарго была теснейшим образом связана с действиями ее главных участников: Дании, Любека и Швеции. Шведы, датчане и любекцы, напрягая все свои силы, вели ожесточенную борьбу за господство на Балтике, и торговый путь в Нарву оказался под угрозой атак со стороны и флотов враждующих держав, и каперов. Император и рейхстаг были бессильны что-либо сделать, чего не скажешь об участниках этого конфликта, имевших и необходимые средства (деньги и флот), и желание, и волю для того, чтобы добиться своих целей. Эрик неоднократно перекрывал вход в Финский залив, на что датский король Фредерик II отвечал закрытием Зунда. Этим он привел в ярость Маргариту Пармскую, регентшу Нидерландов: из-за запрета на проход через Зунд голландские купцы не смогли доставлять восточноевропейское зерно в свои порты, в результате чего Нидерланды оказались на грани голода.

Король Дании Фридерик II и его супруга София Мекленбургская, Национальный музей, Стокгольм

Под шумок свой вклад в борьбу с «Narvafahrt» попытался внести и польский король Сигизмунд II. Свою позицию в письме Маргарите Пармской он мотивировал следующим образом: «Ведя тяжелую и опасную войну с московским и шведским государями, варварами, схизматиками и тиранами, я неоднократно воспрещал провозить через свои земли какие-либо товары своим врагам. Легко понять, как усиливается Московит, враг Польши и всего христианства, пока его поддерживают европейские торговцы – он с каждым днем становится все опаснее. Несмотря на это, многие торговцы из личных выгод старались обойти наши постановления и продолжали сноситься с нашим врагом, ценя свои интересы выше общего блага всего христианства».

Поэтому, развивал свою мысль король, он вынужден сделать все, что в его силах, чтобы положить конец свободному проходу торговых судов в русскую Нарву. С этой целью он в 1562 году воспретил своим подданным плавать в Нарву (надо полагать, что этому чрезвычайно обрадовались в Данциге), а затем учредил под Данцигом специальную морскую базу-«президию». Действуя оттуда, королевские каперы-«спекуляторы» стали нападать на торговые суда, шедшие в Нарву и из нее.

Иван Грозный заключил с Эриком Шведским и Фредериком Датским соглашения, включавшие пункты о свободе мореплавания, но быстро понял, что они не стоят и того клочка бумаги, на которых написаны. Глядя на все это безобразие, он был вынужден завести в 1570 году собственного «морского отамана», некоего Карстена Роде, чья флотилия начала охоту за кораблями государевых недругов.

Борьба вокруг «нарвского плавания» очень скоро привела к тому, что на Балтике стало тесно от каперов и просто пиратов, которые под шумок атаковали любое попавшееся им на пути торговое судно. Даже наличие у капитана официального разрешения или паспорта на проход в Нарву не давало ничего: прав был тот, у кого на данный момент кулак был больше и тяжелее. Однако слишком выгодной оказывалась торговля с Московитом, чтобы ею можно было просто взять и пренебречь. Шкиперов, в особенности ганзейских и голландских, не останавливали ни угрозы со стороны каперов и пиратов, ни постоянно менявшиеся правила игры со стороны датского и шведского королей, то и дело повышавших пошлины и поборы с проходивших по их водам торговых судов.

В дело шли всякие хитроумные кунстштюки. Те же любекские купцы, понеся серьезные потери от действий шведов, все чаще и чаще отказывались самостоятельно плавать в Нарву, фрахтуя для этого суда нейтралов – тех же голландцев. Правда, некоторые отчаянные головы все же пытались, и не без успеха, прорываться в Нарву. Например, в 1567 году таких храбрецов набралось ни много ни мало, а целых 33. Нейтралы же, голландцы, англичане и шотландцы, стремясь оставить с носом шведов, пытались использовать разность по времени в погодных условиях. Ранней весной, пока шведский флот еще не успел начать кампанию, они, заплатив датчанам пошлины, проходили Зунд и прорывались в Нарву. Отстоявшись там, поздней осенью, когда шведы из-за штормов укрывались в своих портах и заканчивали кампанию, нейтралы шли обратно. В это же время вторая волна купцов, невзирая на опасность со стороны осенних штормов, проходила в Нарву с тем, чтобы разгрузившись там и благополучно перезимовав, с наполненными русскими товарами трюмами ранней весной следующего года возвратиться домой.

Нормой стало и создание своеобразных конвоев, когда несколько купеческих судов, вооруженных до зубов, шли одним караваном, надеясь силой отбиться от каперов, пиратов и польских «спекуляторов». И ведь отбивались! В общем, несмотря на все препятствия, ни императорские мандаты 1560 и 1562 годов, ни попытки Сигизмунда создать собственную морскую полицию, ни действия датских и шведских властей – ничто не могло остановить «Narvafahrt». Блокада была дырявой, как решето, и практически все попытки (если не считать действий Сигизмунда) были продиктованы прежде всего стремлением одной из сторон установить свою монополию на торговлю с Московитом, оттеснив в сторону конкурентов. О защите христианства вообще и Ливонии в частности от происков русского царя никто и не думал.

В 1570 году завершилась Северная война. Через два года скончался Сигизмунд II, после чего в Польше наступило долгое бескоролевье, когда полякам стало не до борьбы с «нарвским плаванием». Однако ситуация на море ничуть не улучшилась. Сменивший Эрика XIV в результате дворцового переворота Юхан III, при всей его нелюбви к брату, по отношению к «Narvafahrt» придерживался той же позиции и продолжал всеми силами препятствовать проходу торговых судов в Нарву. Очевидно, что его точка зрения обусловила возобновление военных действий между Россией и Швецией.

Увы, успех в этой войне был не на стороне Ивана Грозного. Зимой 1577 года русские рати осадили Ревель. Осада длилась семь недель и не увенчалась успехом. Юхан III отказался принять в расчет требования императора, имперских князей и «лутчих людей» снять блокаду Нарвы и убрать с моря своих каперов. Новый же польский король Стефан Баторий, подчинив мятежных данцигцев, возобновил действия своих «спекуляторов». Бог знает, как долго продолжалась бы эта история, если бы в сентябре 1581 года Нарву не взяли шведы. Проблема «Narvafahrt» вместе с эмбарго разрешилась сама собой.

От «нарвского плавания» вернемся обратно к истории Ливонской войны. Взятие Нарвы в мае 1558 года открыло перед Иваном IV блестящие перспективы относительно раздела ливонского наследства – наследства «тяжелобольного человека» Восточной Европы, Ливонской «конфедерации». Беспомощность ливонских властей перед лицом московских ратей, растерянность возможных «партнеров» Москвы в окончательном решении «ливонского вопроса» (явно не ожидавших такого поворота событий) – кто и что могло остановить Московита, пожелай он прибрать под свою высокую руку всю Ливонию? Остается только удивляться скромности Ивана Грозного, ограничившегося только лишь Восточной Ливонией – Дерптским епископством, на которое он имел право. Как-никак Дерпт – это основанный еще Ярославом Мудрым, пращуром Ивана, Юрьев, действительная «отчина» московских государей. Да и земли, прилегающие к Нарве, во времена оны платили дань Новгороду, так что и их тоже можно считать государевой «отчиной». Одним словом, в Москве могли полагать, что они не взяли «чужое», но только лишь вернули «свое», утраченное когда-то по Божьей воле.

Известие о падении Нарвы совпало по времени с приездом в Москву очередного ливонского посольства. Послы наконец-то привезли деньги, из-за которых и разгорелось пламя войны. Однако ливонские сборы оказались слишком долгими, и послы с казной явились совершенно не вовремя. Привезенные ими талеры Иван не принял, а злосчастным послам ответствовал устами царских дипломатов, что их словам веры нет: что ни пообещают «немцы», то непременно солгут. Ну а раз так, то пускай теперь сам магистр и рижский архиепископ бьют государю челом, вымаливая прощение. Государь же за их, «маистра» и «арцыбискупля», «неисправление» велел своим воеводам «над ыными городы промышляти, толко им Бог поможет». Потому дальнейшие переговоры не имели смысла. «Безделные» послы, понурив головы, ни с чем поехали домой. Ливонский хронист Б. Рюссов, подытоживая результаты этой поездки, с горечью писал, что теперь «ливонцы начали жалеть, что так долго промедлили с деньгами. Но тогда уже нечего было делать». Время было безнадежно упущено.

Тем временем, пока в Москве шли переговоры, Иван и его бояре спешно собирали рать для развития нарвского успеха. Роспись полков и сбор войска делались в большой спешке, экспромтом. По обычаю, к новой кампании готовились загодя, еще с осени, поэтому войско и воеводы уже были расписаны, и теперь приходилось выискивать свободные силы везде, где только было можно.

Осада Нейшлосса. Миниатюра из Лицевого свода

Когда псковский воевода князь П.И. Шуйский, один из лучших военачальников Ивана Грозного, получил приказ выступать на стратегически важный орденский замок Нейшлосс (русские называли его Сыренском), запиравший выход из Чудского озера в Нарову, он был вынужден послать вперед попавшихся ему под руку воевод Д. Адашева и П. Заболоцкого. Выслав конные сотни новгородских детей боярских и «князей казанских Кострова и Бурнаша с товарыщи», которым приказал «дороги от Колывани и от Риги позасечи для маистрова приходу», воевода с главными силами двинулся непосредственно к Сыренску. В это же время русские стрельцы и казаки вместе со взятым в Нарве в качестве трофеев «нарядом» под началом артиллерийского «эксперта» дьяка Шестака Воронина, отличившегося еще при взятии Казани в 1552 году, на стругах выгребали против течения Наровы, двигаясь на юг, к Сыренску.

Общая численность русской рати, отправившейся «добывать» Сыренск-Нейшлосс, была невелика. Под началом Данилы Адашева, брата всемогущего (так, во всяком случае, принято полагать еще со времен Ивана Грозного) временщика Алексея Адашева, были три сотенных головы, не считая посланных заставами на ревельскую и рижскую дороги, да еще стрелецкий голова Т. Тетерин с неполным стрелецким приказом и некоторое количество казаков – удешевленный вариант стрельцов, набираемых от случая к случаю из всякой вольницы. Всего, если посчитать и «сабли», и «пищали» вместе, вряд ли в его распоряжении было больше 1–1,5 тысячи бойцов, а то и меньше. Ливонский хронист И. Реннер, правда, писал о том, что московитов под стенами Нейшлосса собралось ни много ни мало, а целых 15 тысяч. Откуда он взял такие сведения – то ли со слов перепуганных беженцев, то ли по старой ливонской привычке исчислять полчища московитов не иначе как десятками и сотнями тысяч – Бог весть.

Руины Нейшлосса

3 июня 1558 года рать Адашева объявилась под стенами Нейшлосса и немедленно приступила к осадным работам. По словам летописца, явно имевшего перед глазами воеводскую «отписку», русские ратники «наряд ис судов выняли и туры поставили». Через два дня, 5 июня, осадные работы были завершены: «туры круг города изставили и наряд по всем туром розставили, а стрелцов с пищалми пред турами в закопех поставили. И учали по городу стреляти изо всего наряду ис пищалеи по воином». В этот же день из Новгорода к Адашеву и его «воинникам» на помощь пришел воевода князь Ф.И. Троекуров «с немногимилюдми».

Появление под стенами Нейшлосса, сотрясаемыми ливонскими ядрами, выпущенными из ливонских же пушек, нового отряда московитов навело тамошнего фогта Дириха фон Штейнкуле на мысль не задерживаться с капитуляцией. Не дожидаясь, пока бесчисленные, аки прузи, московиты и татары полезут на стены вверенного его попечению замка, на третий день осады он приказал выбросить белый флаг. «Июня в 6 день князец Сыренской воеводам добили челом, – писал русский летописец, – из города выпросился не со многими людми, а животы ево и доспехи и наряд весь городовой воеводы поимали, а князца выпустили обыскав, безо всякого живота».

7 июня русские вступили в Нейшлосс. Воеводы отправили в Москву победный сеунч-донесение, рассчитывая на щедрую царскую награду. Их ожидания скоро оправдались, ибо в летописи сказано, что обрадованный полученной вестью царь «благодарение воздал и молебны велел пети и со звоном. А воеводам послал со своим з золотыми (то есть с золотыми монетами, заменявшими тогда в Русском государстве награды) столника своего Григория Колычова».

Капитуляция после кратковременной осады Нейшлосса-Сыренска открыла длинный перечень городов, городков и замков, которые были взяты воеводами Ивана Грозного летом – в начале осени 1558 года на востоке Ливонии. Со взятием Сыренска в руках русских оказался контроль над входом и выходом в Чудское озеро. Дальше путь государевых полков лежал на Дерпт – столицу одноименного епископства. Однако прежде чем подступить к государевой «отчине» и потребовать ее возвращения законному хозяину, нужно было взять прикрывавший подступы к нему замок Нойхаузен.

Общую численность русского войска, собравшегося походом на Дерпт под водительством князя П.И. Шуйского (осада Сыренска, несмотря на ее кратковременность, позволила князю собрать, наконец, все свои силы в кулак), можно оценить примерно в 12–13 тысяч «сабель» и «пищалей». В нее входили пять полков («стандартный» «большой разряд» – по старшинству полки Большой, Правой руки, передовой, Сторожевой и Левой руки) в составе 47 «сотен» детей боярских под началом своих голов и двух стрелецких приказов А. Кашкарова и Т. Тетерина. Итого в лучшем случае 8–9 тысяч детей боярских с их послужильцами и 500–600 стрельцов.

Взятие Нойхаузена. Миниатюра из Лицевого свода

Сюда можно добавить также несколько сотен татар казанских «князей» и неопределенное количество казаков. Во всяком случае, даже с их учетом никак не набиралось 80 тысяч ратных, о которых писал один из первых историков этой войны – Т. Бреденбах. Кстати, он же одним из первых и назвал войну Ивана Грозного с ливонцами Ливонской.

На сбор войска, приведение его в порядок и выдвижение к Нойхаузену Шуйскому потребовалась неделя. Утром 15 июня 1558 года русские полки подступили к замку и окружили его со всех сторон, отрезав сообщение с внешним миром. Посланный в замок парламентер передал тамошнему «князьцу» Йоргу фон Икскюлю предложение капитулировать без боя и сдать замок государевым ратным людям без ненужного кровопролития. Однако немецкий рыцарь ответил отказом и, верный присяге и воинскому долгу, сел со своими немногими людьми в осаду.

В ответ Шуйский приказал приступать к осадным работам. «Сценарий» осады был русским «градоимцам» хорошо известен, и работа закипела. Исполняя приказ большого воеводы («воеводы велели головам стрелецким Тимофею Тетерину да Андрею Кашкарову туры поставити блиско города и наряд подвинути к городу»), стрельцы А. Кашкарова и Т. Тетерина вместе с псковской посохой заложили артиллерийские батареи, а затем, под прикрытием орудийной пальбы, «туры поставили у города у самово». Ливонский хронист С. Хеннинг писал, что звуки канонады были хорошо слышны в окрестностях соседнего замка Кирумпе, где разбили укрепленный лагерь магистр В. фон Фюрстенберг и дерптский епископ Герман со своими немногочисленными рыцарями и кнехтами, которые, скованные страхом, так и не рискнули помочь осажденным. Мощный обстрел крепости очень скоро дал свои результаты. Метким огнем русские пушкари «из норяду збили стрелню (башню), а города (то есть стен замка) розбили много».

Руины Нойхаузена

Путь внутрь Нойхаузена был открыт, и Шуйский послал стрельцов Кашкарова и Тетерина на приступ.

Деморализованные непрерывным артиллерийским огнем русских и невозможностью ответить выстрелом на выстрел (артиллерию Нойхаузена составляли две 1,5-фунтовые пушки, 0,75-фунтовый фальконет, одна 3-фунтовая пушка и 13 гаковниц) кнехты Икскюля бросили свои позиции на стенах замка и откатились в цитадель. Теперь огонь русского наряда обрушился на нее. И. Реннер уверенно говорит, что город был взят русскими в результате предательства. Надо полагать, Икскюль, трезво оценив ситуацию и не надеясь больше на помощь со стороны магистра и епископа, не стал дожидаться кровавой резни. Второй штурм отбить у него не было сил, и он поспешил, пока еще оставалась такая возможность, договориться о почетной сдаче.

30 июня 1558 года русские вступили в Нойхаузен, отпустив остатки его гарнизона восвояси. По дороге они, кстати, были ограблены подчистую. К царю отправились с сеунчем участники осады князь Б. Ромодановский, Е. Ржевский и Ф. Соловцов. Выслушав донесение воевод, «к воеводам государь з жалованьем з золотыми послал Игнатию Заболоцкого». Сам же Шуйский со товарищи, не дожидаясь царской награды, «устроя Новгородок и людеи в нем оставя хотели идти с маистром и з бискупом битца, искать над ними дела государева и земского сколко милосердьи Бог поможет». Поход продолжался. Впереди была главная его цель – государева «отчина» Дерпт-Юрьев.

Падение Нойхаузена открыло дорогу русским к сердцу Дерптского епископства и к самому Дерпту. Шуйский не стал медлить. 6 июля передовые отряды его войска подступили к замку Варбек, что был совсем рядом с Дерптом, и взяли его без сопротивления.

Известие о появлении русских на ближних подступах к Дерпту вызвало разброд и шатание в лагере Фюрстенберга под Кирумпе. С. Хеннинг сообщал, что среди дерптских рыцарей царили примиренческие настроения. До магистра дошли слухи, что они тайно послали гонца к русским с предложением договориться о прекращении войны. Фюрстенберг не рискнул вступать в сражение, имея под своим началом деморализованное войско. По его приказу лагерь был свернут, а воинство начало поспешное отступление, которое очень скоро превратилось в паническое бегство под палящим солнцем. С. Хеннинг, участвовавший в этом «стипль-чезе», приписывал жаре спасение ливонцев: мол, многие русские, преследовавшие их, лишились коней, а некоторые и жизни, перегревшись под жарким июльским солнцем.

Русский ертаул преследует арьергард орденского войска. Миниатюра из Лицевого свода

Русская версия выглядит иначе. Согласно воеводской «отписке», за бежавшими, как олени (по выражению Хеннинга), «немцами» Шуйский отправил «яртоул», которым командовали Б. Колычев и Т. Тетерин. Ертаул догнал немецкий арьергард и при поддержке подоспевших к нему на помощь сотен Передового полка растрепал его. По словам псковского летописца, «наши за ним ходили, и многых догоняа били немец». Составитель Львовской летописи к этому добавлял, что «ертаулы за ним (за немецким арьергардом) гоняли верст с пятнадцать и немногих людеи угонили и побили, а телеги и жеребцы многие поимали».

Взятие Варбека и развал ливонского войска ускорили развязку событий. Утром 8 июля 1558 года перед глазами дерптцев, еще не пришедших в себя после известий о падении Нойхаузена и о бегстве орденского войска из-под Кирумпе, открылась ужаснувшая их картина. Как писал Э. Крузе, участник тех событий, «широким фронтом неприятель тремя большими густыми колоннами (Бреденбах снова не поскупился и исчислил количество русских в 300 тыс.), прикрываясь несколькими сотнями гарцующих врассыпную всадников, наступал на нас».

Окружив Дерпт со всех сторон и отрезав его от внешнего мира, русские незамедлительно приступили к осадным работам, которые развивались по хорошо отработанному сценарию. По словам летописца, «как пришли воеводы к Юрьеву и наряд из судов выняв и стрельцы у города перед турами закопалися и з города немцов збили». Важную роль в начавшейся осаде Дерпта, по свидетельству упомянутого выше Э. Крузе, сыграли немногочисленные (именно так характеризует их число Крузе) стрельцы под началом голов Тетерина и Кашкарова. Именно на их плечи (еще раз подчеркнем, что всего их было не больше пятисот, а скорее всего, и меньше) легла главная тяжесть осадных работ и повседневная боевая работа в «закопех» «перед турами».

Попытки дерптцев делать вылазки не имели успеха. Стрельцы, псковская посоха и послужильцы детей боярских упорно, невзирая на сопротивление неприятеля, рыли траншеи, возводили шанцы и батареи под доставленную из Нарвы водой артиллерию. По ливонским меркам ее численность была более чем достаточна.

Осада русскими полками Дерпта. Миниатюра из Лицевого свода

Крузе упоминает шесть медных мортир, метавших в город ядра и зажигательные снаряды-feuerbelle, а также несколько grossen stüken geschütz. Реннер пишет о восьми kartouwen (картаунах), двух grote fuirmorsers (больших огнеметательных мортирах) и «других больших и малых пушках» (andern geschutte klein und groth). Другой немецкий источник сообщает, что в шанцах русские установили 14 slangen и kartowen. Так или иначе, для устаревших укреплений Дерпта, как показали дальнейшие события, этого оказалось вполне достаточно.

Руины кафедрального собора в Дерпте. Тарту

11 июля русская артиллерия начала бомбардировку, «стреляющее, ово огнистыми кулями, ово каменными». Положение Дерпта очень скоро стало безнадежным. «А из наряду били шесть ден, – писал русский летописец, – и стену городовую розбили и в городе из наряду многих людеи побили». Неизвестный пскович добавлял к этому, что «мало воеводы постояли, только изготовили пристоуп и постреляли в город ис кривых поушок» — тех самых мортир, о которых писали Крузе и Реннер. Среди горожан и епископских вассалов не было единодушия. Ряды защитников Дерпта неумолимо редели от русского огня и дезертирства. Надежды же на деблокаду не было, ибо Фюрстенберг в ответ на просьбы о помощи, по словам ливонского хрониста Ф. Ниенштедта, отвечал, что он «сердечно сожалеет о печальном состоянии города и высоко ценит твердость епископа и почтенной общины; он весьма не одобряет поступок дворян и ландзассов, покинувших своих господ, что, конечно, впоследствии послужит им к позору. Он (магистр) желает, чтобы другие оказали такое мужество, на какое только способен человек, для защиты славного города. Но несмотря на все его сожаление, он видит, что ему не удастся в настоящее время оказать сопротивление такому громадному, как то он узнал из всех разведываний, войску, какое находится теперь у врага, но, впрочем, он будет усердно молиться милостивому Богу за них, и день и ночь думать о том, как бы набрать побольше народа для войска».

Что оставалось делать в этой ситуации епископу Герману? Посовещавшись со своими советниками и дерптскими ратманами, он принял решение. Как писал псковский летописец, «бискоуп и немцы посадникы воеводам князю Петроу Ивановичю с товарищи град Юрьев здали по мирному советоу, июля в 20 день, на том, што им жити по старине, и с царевыми и великого князя наместникы соудити судиям их, и из домов их и из града не извести».

Капитуляция Дерпта. Миниатюра из Лицевого свода

В сдавшемся городе русские взяли богатую добычу. Согласно Лебедевской летописи, «пушек взяли болших и менших пятсот пятдесят две пушки». Реннер называет еще большее число – 700 stucke geschutte klein und gross. А рижский хронист сообщает, что помимо нескольких slange и kartowe русские захватили 120 nye gegaten valkeneten и множество другого gegaten und gesmedet schutte. И это не считая всякого рода «животов». Б. Рюссов, конечно, несколько преувеличивая ради красного словца, отмечал, что «невозможно описать, сколько сокровищ взял московит в этом городе деньгами, серебром и золотом, и всякими драгоценностями и уборами от епископа, каноников, дворян и бюргеров. От одного лишь дворянина по имени Фабиан Тизенгузен московит взял более 80 тыс. талеров чистыми деньгами».

Напомним, что Иван Грозный требовал от ливонцев выплаты 60 тыс. талеров. Ради таких трофеев стоило постараться!

Падение Дерпта для Ливонской конфедерации стало ударом еще более сильным, нежели падение Нарвы. Вся Восточная Ливония оказалась во власти московского государя. Замки и городки один за другим падали к ногам русского царя и его воевод. Участвовавший в том памятном походе князь А.М. Курбский вспоминал позднее, что государевы воеводы «того лета взяхом градов немецких с месты близу двадесяти числом; и пребыхом в тои земле аж до самого первозимия, и возвратихомся к царю нашему со великою и светлою победою, бо и по взятью града, где и сопротивляшеся немецкое войско к нам, везде поражаху их от нас посланными на ротмистры…».

Неизвестный русский летописец, основываясь на воеводских «отписках» с полей сражений, был более точен: по его словам, летом 1558 года «городов немецких государевы воеводы взяли в 66-м году дватцать городов, и с волостьми и с селы…». А псковский книжник говорил о 23 взятых городках. Если бы Иван Грозный хотел действительно покорить всю Ливонию, то лучшего момента, чем в конце лета – начале осени 1558 года, у него не было. Обветшавшее здание конфедерации, разъедаемое противоречиями, грозило вот-вот обрушиться.

Шиллинг, отчеканенный во время правления дерптского епископа Иоганна VII в 1535 г.

Но этого не случилось. Кампания была на излете, войско устало, многие ратники не выходили из походов и боев с зимы 1557–1558 годов и нуждались в отдыхе, «запас себе пасти и лошадей кормить», готовясь к новой кампании. Да и боеспособность войска оставляла желать лучшего. Взятые в бою «животы» сковывали его подвижность. К тому же русские полки существенно поредели, и не столько от потерь убитыми, ранеными, заболевшими и пленными, сколько от отъехавших по домам по разным причинам детей боярских и их людей. Заменить же их было некем: у грозного царя и без того не хватало людей, чтобы воевать одновременно с Крымом, держать немалые гарнизоны в неспокойной «подрайской» казанской «землице», да еще отправить новую большую рать для продолжения покорения Ливонии. Оценив свои возможности, Иван отдал «стоп-приказ». Оставляя немногочисленные гарнизоны во взятых городах и замках, царские рати потянулись на зимние квартиры. Но война на этом не закончилась.

Холодным летом 1541 года крымский «царь» Сахиб-Гирей I с несметным войском пришел на берега Оки под Рославльское городище, пыхая великою злобою против всего православного христианства. Московские бояре и митрополит Иоасаф от имени юного государя Ивана Васильевича призвали служилых людей, собравшихся на перевозах по Оке, противостоять басурманам, «за святые церкви и за крестианьство крепко пострадати». За проявленное же в «прямом деле с царем» мужество и геройство, обещали они, государь рад будет жаловать и вас, и детей ваших, «а которого вас Бог возмет, и аз того велю в книги животныя написати». Традиция занесения имен павших воинов в синодики сохранилась. И вот в синодике Архангельского кремлевского собора мы читаем длинный, насчитывающий 70 имен список детей боярских, «которые побиты в ливонских Немцех под Рынголом». За скупыми строками официального синодика-«животной книги» скрывается трагическая и вместе с тем героическая страница истории Ливонской войны 1558–1561 годов – история обороны небольшим русским гарнизоном замка Ринген от многократно превосходящего ливонского войска.

Все началось летом 1558 года, когда русское войско в ответ на «неисправленье» ливонских немцев вторглось в пределы Дерптского епископства. В ходе последовавшего «замкопада» под властью русского царя оказался не только сам Дерпт, но и множество других замков в округе, на ближних и дальних подступах к одному из крупнейших в Ливонии городу. 18 июля Дерпт сдался. По другим данным, произошло это 19 июля. Впрочем, тут нет большого разночтения, поскольку 18 июля, вероятно, было подписано соглашение о капитуляции, а на следующий день в город вступили войска. Как писал русский летописец, вскоре после этого к воеводе князю П.И. Шуйскому, который стал первым наместником переименованного в Юрьев Дерпта, «прислали бити челом из четырех городков, из Рынголя да из городка из Конгота да из Ковлета да из Рянденя черные люди». А били они челом по простой причине. Устрашенные наступлением русских войск тамошние власти («князцы») бежали из перечисленных в списке городков, и оставшиеся без власти «черные люди» решили присягнуть русским, надеясь получить от них защиту. Так оно и случилось. Шуйский «послал головы з детми боярскими, и головы городки все позасели и черных людей к правде привели».

Жители Рингена и соседних с ним замков бьют челом о принятии в русское подданство. Миниатюра из Лицевого свода

Рингенский замок (он же Рынгол, он же Рындех, нынешний эстонский Рынгу), откуда бежал после известия о падении Дерпта его «князец» Якоб Тоддевен, был расположен чуть более чем в 40 верстах (примерно 42,5 км) юго-западнее Дерпта на торной дороге, ведущей к Валку и далее к Вольмару вдоль восточного побережья и южной оконечности озера Выртсъярв (Вирцерв). Построенный еще в 1340 году Ринген был типичным «малым» замком, посредством которых ливонские ландсгерры контролировали территории и важнейшие коммуникации. К началу войны за Ливонское наследство он, как и практически все тамошние замки и крепости, безнадежно устарел и не мог противостоять сколь-нибудь долгое время настоящей армии с полноценным осадным парком. Видимо, этим и объясняется тот факт, что Якоб Тоддевен отказался «сидеть» в замке и бежал из него, бросив на произвол судьбы подвластное ему местное население. Шуйский же, нуждавшийся в опорных пунктах для установления контроля над территорией дерптского епископства и его населением, не мог упустить такой момент. Он приказал занять Ринген и разместить там гарнизон.

Начальствовать в Рингене был поставлен Русин Данилов сын Игнатьев, торопецкий дворовый сын боярский 2-й статьи, который в свое время был вписан в состав «Избранной Тысячи» Ивана Грозного. Был он сыном боярским средней руки с денежным окладом в 25 рублей и неплохим поместным окладом в 19 вытей. В пересчете на «добрую угожую землю» это составляло примерно 228 четвертей или чуть больше 130 га «в одном поле». При урожае сам-3 с его земли можно было собрать до 1300 четвертей ржи стоимостью в 1557 году, по ценам в «замосковныхгородах», в том же Суздале, примерно в 270 рублей. Из так называемой «Боярской книги», датируемой 1556–1557 годами, известно, что на знаменитый государев Серпуховской смотр Русин Игнатьев явился сам «о дву конь в доспесе и в шапке», а с ним «(ч) на коне в доспесе и в шеломе, да 2 (ч) на конех в тегиляех в толстых» и вдобавок к ним в кошу (обозе) еще «2 (ч) на меринех с юки». Русин был, судя по всему, опытным ветераном, о чем свидетельствует хотя бы тот факт, что в летнем походе 1558 года на Дерпт он был сотенным головой в полку Левой руки. Со времен же казанской эпопеи в сотенные головы выбирали «из великих отцов детей, изячных молотцов и искусных ратному делу».

Назначение воевод на годование в Юрьев.

Миниатюра из Лицевого свода

Вместе с Игнатьевым в Ринген отправились, если верить летописной записи, «сорок сынов боярских да пятдесят стрелцов». Другая летопись, Псковская 3-я, сообщала, что в рингенском гарнизоне было «всех наших в городке том 140 человек, и з детми боярскыми всякыхлюдей». Ливонский хронист Ф. Ниенштедт упоминал 400 русских, которые погибли или были взяты в плен в Рингене. Ну а князь Андрей Курбский писал о 300 русских ратниках, отбивавших в замке приступы немцев. Откуда такой разнобой? Думается, здесь нет особых противоречий. Весь вопрос в том, как считать тех, кто «сидел» в Рингене осенью 1558 года: только комбатантов, «сабли и пищали» (тогда, с учетом послужильцев детей боярских, сообщаемая псковским книжником цифра вполне реальна) или же по «едокам» – тогда и 300–400 человек вполне правдоподобна, особенно если принять во внимание, что слуги-обозники были не только у детей боярских, но и у стрельцов.

К сожалению, неизвестно, какой была артиллерия Рингена, но совершенно точно можно утверждать, что совсем незначительной – от силы десяток малокалиберных пищалей (в намного более серьезной крепости Везенберг русские взяли в качестве трофеев семь фальконетов) и несколько гаковниц – тяжелых мушкетов. Вот и все. В общем, картина вполне очевидна: перед нами типичный пограничный форт на порубежье, отнюдь не рассчитанный на долгую оборону против многочисленного войска с хорошей артиллерией. Если к такому форту подступала сильная неприятельская армия, то у его гарнизона выбор был небогат: или капитуляция, или геройская смерть.

На исходе лета 1558 года боевые действия в Ливонии постепенно шли на убыль. Уставшее русское войско, отягощенное добычей, частью ушло на зимние квартиры во взятых замках, а частью отправилось по домам, запас себе пасти и коней кормить, готовясь к новой кампании там, куда направит их государева воля. Снижение военной активности и сокращение численности русских войск в Восточной Ливонии благодаря хорошо налаженной разведке и многочисленным «доброхотам» в том же Дерпте и Пскове не могли не заметить ливонские ландсгерры, прежде всего орденский магистр Вильгельм фон Фюрстенберг и его заместитель-коадъютор Готхард Кеттлер, который постепенно забирал все большую власть в Ордене, а также рижский архиепископ Вильгельм и рижский кафедральный пробст Ф. фон Фелькерзам – фактический командующий войсками архиепископства. Оценив ситуацию, они решили попытать счастья и нанести контрудар, хотя бы частично компенсировав утраты летней кампании.

Русские воеводы посылают ратных людей занять Ринген и соседние с ним замки. Миниатюра из Лицевого свода

Подготовка к осеннему выступлению началась заблаговременно. Ядро ливонского войска должны были составить наемные кнехты и всадники из Германии – ландскнехты и рейтары, разбавленные местным ополчением, которое, как показали события зимней и летней кампаний 1558 года, не отличалось высокой боеспособностью. В конце августа в Ригу прибыли морем первые 500 рейтаров, а еще 2000 следовали через Пруссию. Фюрстенберг, воспользовавшись посредничеством герцога Брауншвейг-Люнебургского Генриха, нанял 6000 ландскнехтов. 1200 из них вместе с несколькими полевыми орудиями прибыли морем в Ливонию из Любека в первых числах сентября. Из Бремена, Гамбурга, Любека, Ростока и других ганзейских городов в Ливонию везли порох, свинец, артиллерию: например, 30 сентября в Ревель были доставлены из Гамбурга два полушланга и несколько гаковниц. В самой же Ливонии запасали провиант и фураж для войска.

Ценой больших затрат и усилий Фюрстенбергу и Вильгельму удалось собрать немалое по ливонским меркам воинство. Составитель Псковской 3-й летописи позднее писал, что взятые в ходе осенних боев «языки» «сказывали», что с «маистром» рати «боле десяти тысяч». Любопытно, что эти сведения неплохо коррелируются с теми, что содержатся в источниках «с той стороны». Некий Маттиас Фриснер писал в октябре 1558 года финляндскому герцогу Юхану, будущему королю Швеции Юхану III, что под началом орденского коадъютора находится 2000 конницы, 7000 кнехтов и 10 000 baueren-ополченцев. Ревельские ратманы отписывали спустя несколько дней в Або, что Кеттлер имеет 4000 конницы и 15 fendtlein (феннлейнов, рот) кнехтов (около 4000–7000 человек – в зависимости от того, сколько людей было в роте), не считая восьми fendtlein немецких кнехтов (возможно, ландскнехтов) и восьми же geschwader (рот) рейтаров, которые он намерен отправить в Ревель. На всякий случай: а вдруг русские попробуют совершить набег на Ревель, как это они делали в конце лета – начале осени 1558 года?

Понятно, что для такой большой по ливонским меркам армии отнюдь не Ринген был целью похода: стрелять из пушки по воробьям не имело смысла – слишком дорогостоящее удовольствие. Но куда должен был быть направлен удар ливонского войска? Ответ на этот вопрос содержится в переписке ливонских должностных лиц. Сам магистр Ордена В. фон Фюрстенберг в письме зоннебургскому комтуру Р. Гилшайму 5 октября 1558 года отмечал, что после взятия Рингена Кеттлеру вместе с присоединившимися к нему силами рижского архиепископа предстояло наступать на Дерпт.

Итак, именно Дерпт должен был стать целью контрудара. Что любопытно, план наступления был основан на скорости и поддержке «пятой колонны» внутри самого Дерпта. Быстрый выход к городу, открытые благодаря помощи доброхотов ворота – и готово, задача выполнена. А пока русские станут раскачиваться для нанесения ответного удара, можно будет перебросить в Дерпт артиллерию и усилить гарнизон, чтобы не допустить его взятия во второй раз. Но чтобы реализовать этот смелый, хотя и весьма авантюрный замысел, сперва нужно было взять Ринген, стоявший на пути ливонского войска.

Ливонская «реконкиста» началась 26 сентября 1558 года. Кеттлер, не дожидаясь полного сосредоточения всех сил, с 1500 конницы и 6 феннлейнами кнехтов (около 2000 человек) выступил из Вольмара и двинулся на северо-восток, на Валк, и оттуда к Рингену. Его авангард объявился под стенами замка 1 октября, о чем сообщают равно и псковские, и ливонские источники. Игнатьев успел отправить в Дерпт гонца к тамошнему воеводе и наместнику князю Д.И. Курлятеву (тот сменил князя П.И. Шуйского, отбывшего в Москву за заслуженной наградой), а сам со своими людьми сел в осаду.

Надо полагать, что для Курлятева известие о появлении немалого (а 3500 «шпаг» и «аркебуз» по меркам того времени – приличная сила) «немецкого» воинства стало если и не громом среди ясного неба, то уж, во всяком случае, пренеприятнейшим сюрпризом. Вместо спокойного зимования ему предстояло озаботиться организацией обороны врученного ему города. Сделать это нужно было в условиях острого дефицита времени и сил – и не будем забывать о комплоте, зревшем среди дерптских бюргеров.

Приход ливонцев под Ринген и извещение об этом Ивана Грозного. Миниатюра из Лицевого свода

К чести воеводы, он не растерялся и не ударился в панику. В Москву сразу отправился гонец с вестью о переходе неприятеля в наступление: «маистр собрався и арцыпискуп со всеми людми и Заморские люди с ними пришол к Рынголу городку». Укрепления Дерпта (теперь уже русского Юрьева) и его артиллерию начали приводить в порядок. В город стали стягиваться силы из других городков и замков уезда. В самом Юрьеве был учинен розыск на предмет поимки и обезвреживания магистровых «доброхотов». И, похоже, в этом воевода немало преуспел. Ливонские источники сообщают о массовой высылке из города в Псков бюргеров, а 21 заподозренный в связях с магистром юрьевец был казнен: сперва их бичевали, потом отрубили пальцы, а после этого и головы. Наконец к Рингену были посланы заставы с приказом внимательно следить за действиями неприятеля и взять «языков», которые могли бы дать «подлинные вести» о намерениях Кеттлера. В общем, Курлятев сделал все, что мог. Теперь развитие ситуации зависело от того, насколько быстро подоспеет помощь с «большой земли» и насколько долго гарнизон Рингена сумеет приковать к себе Кеттлера.

Ливонцы осаждают Ринген. Миниатюра из Лицевого свода

Увы, надежды на помощь очень скоро развеялись. Нет, в Москве не оставили Курлятева без поддержки. Но вот наряд выделенных сил был невелик, да и качество его подкачало. То ли в Москве решили не расходовать раньше времени силы, то ли недооценили масштаб проблемы, то ли по какой иной причине рать, которая собиралась для похода, позволяла в лучшем случае остановить неприятеля под Юрьевым – не более того.

Иван Грозный отправляет воевод с ратными людьми на помощь гарнизону Рингена. Миниатюра из Лицевого свода

В самом деле, под началом князя Ивана Маашика Черкасского и раковорского воеводы князя М.И. Репнина собирались псковские дети боярские (и дворовые, и городовые), а также дворовые и городовые дети боярские новгородской Шелонской пятины. И посланы были, по словам московского летописца, «с воеводами люди немногие, да и те истомны добре». Псковский же книжник добавлял, что и тех «истомных» людей было немного – «всего тысячи з две». Это, кстати, в общем совпадает с росписью детей боярских, выставленных Псковом и Шелонской пятиной в Полоцкий поход четыре года спустя. Любопытно, что ливонский хронист Й. Реннер писал, что в русском войске, которое подступило к немецкому лагерю под Рингеном, было 12 /алел-«знамен». Если под ними понимались отдельные «сотни» со своими значками, то 2000 конных воинов у князей Черкасского и Репнина представляются вполне правдоподобной цифрой.

Одна беда: перед нами типичная трехполковая «лехкая» рать, в которой если и была пехота и артиллерия-наряд, то самое ничтожное количество. С такой ратью можно было беспокоить ливонцев, не давать им фуражироваться, бить мелкие отряды неприятеля, но никак не рассчитывать на победу в правильном полевом сражении и деблокаду Рингена. Выходит, что Рингеном решено было пожертвовать, разменяв пешку на ферзя – Дерпт.

Пожалуй, такую надпись, переиначенную из известной эпитафии фермопильским героям, можно было бы поместить на памятнике павшим при обороне Рингена русским ратным людям – если бы такой памятник существовал. Русин Игнатьев, когда отправлял гонца к Курлятеву, наверняка надеялся на помощь. Когда же эти надежды рассеялись, он не пал духом. Памятуя о фразе из «Поучения отца сыну», в котором старший наставлял младшего: «Сыну, аще на рать со князем поидеши, то с храбрыми наперед поиди, да роду своему честь наедеши, и собе добро имя. Что бо того лучши есть, еже пред князем оумрети…», он решил исполнить свой долг до конца.

События вокруг Рингена развивались следующим образом. 4 октября к подошедшим к замку главным силам Кеттлера присоединился Фелькерзам с 600 всадниками и 3000 пешей милиции, набранной во владениях рижского архиепископа. Игнатьев же отнюдь не собирался сдаваться. Кеттлер с Фелькерзамом не рискнули оставлять Ринген у себя в тылу и решили сперва взять его, а уж потом идти на Дерпт. Приступать к планомерной осаде замка, не имея под рукой тяжелой артиллерии (да и людей не помешало бы побольше), выглядело не самой разумной мыслью. Кеттлер отправил гонца к магистру в Венден с требованием прислать ему еще кнехтов и осадные орудия. С аналогичной просьбой обратился к Вильгельму и Фелькерзам. Фюрстенберг 6 октября отправил три феннлейна кнехтов (около 1000 пехотинцев) и затребовал тяжелую артиллерию в Ревеле. Ну а пока кнехты месили грязь по осенним ливонским дорогам, а тяжелые картауны продирались через «пятую стихию», время, отведенное коадъютору и его товарищу на решение главной задачи замышленного наступления, неумолимо истекало.

Гарнизон Рингена отражает приступы ливонского войска. Пересылки между Кеттлером и бюргерами Юрьева. Миниатюра из Лицевого свода

11 октября посланные магистром Кеттлеру кнехты и еще 400 всадников присоединились к осаждающим. Это позволило плотно блокировать Ринген. В ожидании появления тяжелой артиллерии осадные работы велись неспешно. Однако Кеттлер не терял надежды, рассчитывая вынудить гарнизон капитулировать как можно раньше. Его кнехты вели по замку огонь из легких пушек и перестреливались с осажденными из stormhaken-гаковниц. «Маистр по городу бьет и приступает ежеден к Ринголу, – писал летописец, пересказывая воеводские отписки, – и Русин Игнатьев в приступех у них людей побивает, а наряду с маистром много…».

Русская помочная рать не могла оказать действенной поддержки Игнатьеву. Кеттлер и Фелькерзам, по сообщению воевод, «одернулися обозом», «окопались великим рвом» и отсиживались в укрепленном лагере, не выказывая желания вступать в полевое сражение. «И воеводы к станом к нему (Кеттлеру. – Прим. авт.) приходят и людей побивают, – писал русский книжник, – и маистр ис станов бьется пушками и пищалми, а к воеводам не идет, а приступает к Рынголу…». Не имея артиллерии, князь Черкасский не рисковал штурмовать ливонский лагерь и ограничивался нападениями на неприятельских фуражиров. Как писал Ивану Грозному Репнин, он сам и его люди «приходят на кормовщиков и побивают во многих местех и языки емлют…».

22 октября из Вендена в сопровождении 500 кнехтов и нескольких сотен ополченцев прибыли долгожданные две полукартауны. Скорее всего, они не были последними – Фюрстенберг еще 14 октября затребовал в Ревеле картауну. С ними дело пошло веселее. Тонкие стены старого Рингена не были готовы противостоять пудовым каменным ядрам. Ободренный видом разбитых укреплений, Кеттлер послал один феннлейн кнехтов на приступ. Им удалось преодолеть сопротивление защитников, ворваться внутрь замкового двора и даже взять шестерых пленных, которых ожидала печальная судьба: по приказу Фюрстенберга они были повешены в отместку за казнь Курлятевым дерптских бюргеров. Однако Игнатьев сумел организовать контратаку и выбить немцев за стены. Русские, по словам Реннера, стояли насмерть и были готовы скорее оказаться погребенными под рухнувшими стенами замка, нежели сдаться в плен.

Русские полки атакуют ливонский укрепленный лагерь под Рингеном. Миниатюра из Лицевого свода

Однако сила и солому ломит. Наскоки русской помочной рати не имели нужного эффекта, и осадные работы после прибытия артиллерии развивались по плану. Гарнизон Рингена понес большие потери от огня неприятельской артиллерии. Отражая атаки ливонцев, он израсходовал практически весь запас пороха. 29 октября (по другим данным, 30-го) орденские кнехты и наемники пошли на новый приступ.

Измотанные и понесшие серьезные потери защитники Рингена, принужденные драться фактически только холодным оружием, на этот раз не сумели отразить штурм. Упоминавшийся выше Маттиас Фриснер спустя полторы недели отписывал герцогу Юхану, что ливонцы, взяв Ринген, захватили в нем несколько больших орудий, доставленных сюда из Дерпта, и 200 ластов ржи. 50 взятых в бою пленных по приказу Кеттлера повесили сразу же, а еще 95, среди которых был и некий bajaren и wojwaden со своим сыном (надо полагать, речь шла о Русине Игнатьеве) в оковах в сопровождении роты рейтаров были препровождены в Венден к магистру. Судьба их была печальной: разосланные по разным замкам, они не пережили зимы 1558–1559 годов. По словам Андрея Курбского, неприятель «мало не всех во презлых темницах гладом и зимою поморил».

Падение Рингена. Миниатюра из Лицевого свода

Однако гибель мужественного гарнизона Рингена не была напрасной: их месячное «сидение» позволило сорвать план по молниеносному взятию Дерпта. А через месяц империя нанесла ответный удар. Большая русская рать вторглась в Ливонию и подвергла ее беспощадному опустошению, сполна отомстив за гибель своих боевых товарищей.

Осенний 1558 года ливонский контрудар и взятие Рингена показали, что Ливонскую «конфедерацию» в целом и Орден в частности еще рано списывать со счетов: доставить определенные неприятности они вполне могли. Да и никаких признаков готовности пойти на мировую ливонцы не проявляли. Еще до завершения боевых действий в конце 1558 года Иван Грозный, вняв призывам датских послов, направил грамоту князю Д.И. Курлятеву, юрьевскому наместнику. В ней он наказывал воеводе «послати от собя к маистру, чтобы государю царю бил челом и исправился во всем, а кровь бы християнская неповинная в том не розлилася». Царское предложение сопровождалось концентрацией войск на русско-ливонском пограничье: в Разрядном приказе с осени, как только в Москву пришли известия о наступлении ливонцев на Юрьев, напряженно работали над подготовкой ответного удара, составляя роспись воевод и полков, готовя соответствующий наказ большому воеводе и т. д. По подмерзшим дорогам к назначенным местам сбора спешили дети боярские со своими послужильцами, ехали на казенных лошадях и подводах, стрельцы и казаки, а посошные люди тянули наряд.

О военных приготовлениях русских ливонские ландсгерры, несомненно, знали. Однако последнее предложение Московита магистр Вильгельм фон Фюрстенберг, рыцарь старой закалки, и его тезка, рижский архиепископ Вильгельм, оставили без ответа. На что они надеялись, на что рассчитывали – неясно, ведь как показал опыт предыдущего года, зима вовсе не являлась помехой для русского воинства, что бы ни говорили некоторые современные историки. Не то чтобы русские ратники и служилые татары с удовольствием ходили в зимние походы в «дальноконные грады», но, во всяком случае, ни глубокий снег (или его отсутствие), ни морозы (так называемый Малый ледниковый период был еще далек от завершения, и псковский книжник записал в летописи, что зима 1558–1559 годов была «добре стоудена») не могли остановить их рвения послужить государю, снискав ему великую славу, а себе – неплохую добычу и прибыток. Ради этого можно было и потерпеть, преодолевая тяготы зимнего походного быта.

Согласно сохранившимся разрядным записям, состав рати, посредством которой Иван Грозный намеревался учинить «недружбу» ливонским ландсгеррам и показать им свою бранную лютость, выглядел следующим образом. Большой полк под началом воевод князя С.И. Микулинского и боярина П.В. Морозова (оба заслуженные военачальники и ветераны многих походов и боев) включал 16 «сотен» детей боярских, а также двор татарского «царевича» Тохтамыша – и самого «царевича», естественно. Раковорские воеводы князь М.П. Репнин и С.С. Нарматцкий со своими людьми и «наряд» (артиллерия) под командой Г.И. Заболоцкого усилили Большой полк. Отметим, что взятый Микулинским и Морозовым в поход «наряд» был «лехким» и состоял из небольших орудий (в орденской переписке русские пушки именовались не geschutz, но kleine stuklein felttgeschutz или Falcкenetell), установленных на санях.

Иван Грозный наказывает отправить письмо с мирными предложениями магистру Ордена. Миниатюра из Лицевого свода

Передовой полк под началом воевод князя В.С. Серебряного и Н.Р. Юрьева в своих рядах насчитывал девять «сотен». «Вдополнку» к ним были присланы дети боярские из гарнизона Острова, татары двора «царя» Шагилея (Шах-Али) под приставством князя А.П. Телятевского, «казанские горные и луговые люди», приставом при которых был сын боярский Б.И. Сукин, и черкесские князья со своими дворами.

Восемь «сотен» было в полку Правой руки воевод князя Ю.И. Кашина и И.В. Шереметева Меньшого, с которыми бок о бок собирались в поход юрьевские дети боярские под началом воеводы князя П.Д. Щепина, служилые татары под приставством сына боярского Р.В. Алферьева и татары-новокрещены с их приставом сыном боярским А.Т. Михалковым. В полку Левой руки воевод князя П.С. Серебряного и И.А. Бутурлина было семь «сотен», а также ратные люди юрьевского гарнизона во главе с воеводой М.П. Головиным и «темниковские и цненнские люди» со своим приставом Г.Н. Сукиным. И, наконец, в Сторожевом полку воевод М.Я. Морозова и Ф.И. Салтыкова было семь «сотен» и еще «кадомские люди» со своим приставом – князем С.Д. Гагариным.

Начало вторжения рати князя С.И. Микулинского в Ливонию. Миниатюра из Лицевого свода

Если подвести общий итог, то выходит, что в пяти полках рати князя С.И. Микулинского было (по аналогии с Полоцким походом) порядка 8000-10000 ратников поместной конницы, около 4000–5000 их кошевых в обозе с «ествой» и прочими припасами, около 2000 татар и прочих инородцев и как минимум 1500–2000 посаженных на конь стрельцов и казаков. Во всяком случае, в переписке ливонских должностных лиц упоминаются 1000 стрелков-hakenschutzenn в Большом полку и 600 – в Передовом полку. В сумме это составляет около 12–14 тыс. «сабель» и «пищалей» (без учета обозной прислуги и, вероятно, некоторого количества посошных людей) и как минимум вдвое, если не больше, коней – строевых, запасных и обозных. Конечно, это не 130-тысячная «дикая орда» (wütenden Horde) из хроники секретаря Кеттлера С. Хеннинга и не 50 000, о которых рассказал на допросе взятый ливонцами в плен слуга некоего русского boyarenn’a, но сила весьма и весьма немалая, вполне способная нанести крепкий урон владениям Ордена и рижского архиепископа.

А именно в этом и заключался замысел Москвы. Если в предыдущем году действия русских войск затронули преимущественно владения дерптского епископа и отчасти восточную и северо-восточную части Эстляндии, то сейчас под удар должны были попасть земли, ранее не испытывавшие серьезного урона или и вовсе не затронутые войной. И это разорение, проводимое со всей решительностью и свирепостью, должно было направить помыслы ливонских ландсгерров в нужное для Москвы русло.

Убедившись в том, что и магистрово, и архиепископово ухо к предложению мира глухо, Иван Грозный решительным мановением руки двинул на «маистра» и «арцибискупля» свои полки. 15 и 16 января 1559 года русско-ливонский рубеж пересекли передовые отряды русской рати. На следующий день, 17 января, в движение пришли главные силы царского войска. Вторжение осуществлялось семью колоннами, что объясняется просто: с одной стороны, это позволяло охватить разорением большую территорию, а с другой – снабжать войско было проще, чем если бы вся армия двигалась по одной дороге.

Момент для удара был выбран удачно. Не имея финансовых и материальных возможностей длительное время содержать большое наемное войско и ополчение, магистр и архиепископ были вынуждены по завершении осеннего похода распустить большую их часть. И теперь, когда в отместку за захват Рингена и набег на Псковщину большая русская рать вторглась во владения рижского архиепископа, под рукой у Фюрстенберга, его заместителя Кеттлера, архиепископа Вильгельма и его «воеводы» Фелькерзама не оказалось достаточных сил для отражения набега. Имевшиеся же у них войска были разбросаны, как писали датские дипломаты, сообщая своему королю последние новости из Ливонии, по отдельным замкам на расстоянии 10, 20, 30 и 40 миль (от 16 до 65 км) друг от друга и были больше озабочены своим выживанием, чем желанием нанести серьезный урон русским. Последствия, как и следовало ожидать, оказались весьма и весьма печальными.

Набег русских ратных людей на Ливонию.

Миниатюра из Лицевого свода

Русские летописи довольно лаконичны в описании похода. В Псковской 3-й летописи рассказ о нем поместился в паре предложений: «И внидоша (русские полки. – Прим. авт.) в землю (ливонскую. – Прим. авт.) генваря в 15-й день на Алыст (Мариенбург, современный Алуксне. – Прим. авт.), и воевали до Риги и Задвинье все в Поморье и от Риги по обе стороны Двины, и поплениша землю их всю, и не бе места идеже не воеваша».

Завершая рассказ о походе князя Микулинского, книжник отмечал, что русские ратники «разориша тоя зимы 7 градов, и множества кораблей пожгоша на море под Ригою, а под Чесминым (Зессвеген, современный Цесвайне. – Прим. авт.) немец побиша 400; и милостию божиею сами все вышли здоровы на Вышегород, февраля в 17-й день, и пленоу безчислено множество выведоша».

Официальная государева летопись чуть более многословна. Однако, пересказывая воеводский «рапорт»-сеунч, она лишь несколько детализирует описание, данное псковским мастером плетения словес, сохраняя в целом общий абрис.

Более подробны ливонские источники. Сопоставляя их данные с теми, что дают русские летописи, в особенности официальная, картина произошедшего во второй половине января – первой половине февраля 1559 года в центральной, южной и юго-западной Лифляндии восстанавливается достаточно полно и детально.

Итак, каким же вырисовывается нашествие wütenden Horde? Основные силы царского войска (которые, если верить взятым под пыткой показаниям пленных, насчитывали 18 тыс. ратных и четыре stucke kleinss geschutzes), выступив из Пскова, двинулись на юго-запад вдоль левого берега реки Аа (нынешняя Гауя) по старому наезженному торговому тракту (так называемому Гауйскому коридору) в общем направлении на Ригу. Другая часть (в которой, по показаниям пленных, было 7 000 конных и пеших воинов при четырех фальконетах) вторглась во владения Ордена южнее, в районе Нойхаузена (нынешний эстонский Вастселийна), и двинулась на юго-восток, по направлению к Мариенбургу и далее на Шваненбург (современный Гулбене). Наконец, третья группировка (также, если принять во внимание показания пленных, насчитывавшая 7 тыс. воинов), вышла из Изборска и тоже двинулась на Шваненбург. Соединиться полки должны были уже под Ригой, перед этим вывоевав ливонскую землю «поперег верстах на семидесят, инде и на сто».

Рать С.И. Микулинского воюет Ливонию.

Миниатюра из Лицевого свода

Действия русских войск в ходе нашествия были вполне традиционны и отработаны, а татар учить этому надобности и вовсе не было. Воеводы держали главные силы в кулаке и, медленно, без спешки, продвигаясь в юго-восточном направлении, высылали вперед и в стороны небольшие отряды-загоны, переменяя их время от времени, с наказом, как писали ливонцы, «brennen, morden und rauben» – жечь, убивать и грабить без каких-либо ограничений. Действия подвижного конного войска в подобного рода набеге прекрасно описал, к примеру, французский военный инженер Г. де Боплан, побывавший на Украине спустя три четверти столетия после описываемых событий и имевший возможность познакомиться с этой тактикой поближе. Француз подчеркивал одно любопытное обстоятельство. По его словам, «их (татар. – Прим. авт.) вступление на вражескую землю происходит обыкновенно в начале января, всегда в зимнее время, чтобы не иметь никаких преград в дороге; болота и реки не могут им препятствовать продвигаться во всех направлениях…».

«Как только перешли они (русские. – Прим. авт.) границу, сейчас засверкали топоры и сабли, стали они рубить и женщин, и мужчин, и скот, сожгли все дворы и крестьянские хаты и прошли знатную часть Ливонии, опустошая по дороге все»

Эти слова, сказанные ливонским хронистом Ф. Ниенштедтом при описании зимнего 1558 года вторжения русских в Ливонию, вполне могут быть отнесены и к описанию действий русских и татар следующей зимой. Не останавливаясь ради штурма или осады больших замков и хорошо укрепленных городов, войска безжалостно опустошали их окрестности, брали приступом небольшие замки и укрепленные мызы, а из брошенных городков и замков вывозили все мало-мальски ценное. Как писали сами воеводы в «рапорте» в Москву, дословно пересказанном летописцем, составлявшим официальное описание войны, они со своими ратными людьми «шли в Немецкую землю к Алысту немецкому городку и к Голбину и к Чесвину и воевали поперег верстах на семидесяти, инде и на сто (…) Да шли к Ровному да мимо Кесь, и Кеские места воевали, да к Риге.».

Гонец от датского короля получает от Ивана Грозного опасную грамоту для королевских послов. Миниатюра из Лицевого свода

Противопоставить что-либо более или менее равноценное этой лавине ни Фюрстенберг, ни Вильгельм не могли. Те же датские послы сообщали своему королю, что у магистра и архиепископа было в наличии 200 «коней» и немногочисленные отряды кнехтов, разбросанные по отдельным замкам. Максимум, на который они могли рассчитывать, – это перехватить отдельные небольшие русские и татарские загоны и потрепать их, взять пленных и отбить полон. Об одной такой стычке сообщает Й. Реннер. Согласно его рассказу, 24 ландскнехта направлялись на службу в Ливонию из Данцига пешим порядком. В пограничной корчме где-то на литовско-ливонском рубеже их захватил врасплох отряд русских всадников. Засев в корчме, бравые ландскнехты огнем из аркебуз перебили больше сотни нападавших, а когда корчма загорелась, вышли из нее и пали в неравном рукопашном бою. И не беда, что русские не заметили такой великой победы, достойной славы фермопильских бойцов! На общем печальном фоне и такой «успех» был очень даже кстати для поднятия боевого духа ливонского воинства, упавшего к тому времени ниже всякого уровня.

Русские полки возвращаются домой из похода. Миниатюра из Лицевого свода

Единственная попытка ливонцев вступить в более или менее крупное столкновение закончилась полным крахом. Под Тирзеном в последних числах января (после 26 января 1559 года; обычная датировка этого боя 17 января явно ошибочна) конный отряд рижского архиепископа (согласно сообщению псковского летописца – 400 человек, Реннер писал о 80 «конях», по другим данным – 300 всадников) под началом Ф. фон Фелькерзама ввязался в бой с русским отрядом и был наголову разгромлен. Воеводы сообщали: «От Чесвина (Зессвегена. – Прим. авт.) пришли немецкие люди на передовой полк и передовым полком побили их наголову, и воевод немецких Гедерта (некто Рейнгольд Тизенхаузен? – Прим. авт.) и Гануса (Иоганн Клот? – Прим. авт.) побили, а третьево Янатува взяли печатника арцыпискупова (Филипп Ашерман? – Прим. авт.), и всех мызников лутчих взяли живых тритцать четыре человека».

Всего было побито ливонцев, согласно Реннеру, 100 человек (по другим данным – 232). Был убит и сам Фелькерзам, тело которого впоследствии было доставлено в Ригу и там захоронено. Пленников же русские воеводы отправили в Псков, а оттуда в Москву. «Помоги им Бог», – восклицал по этому поводу упоминавшийся нами прежде Маттиас Фриснер, сообщивший эту печальную новость герцогу Финляндскому Юхану, будущему шведскому королю. Детали этого боя неизвестны, но можно предположить, что Фелькерзам, попытавшись перехватить один из рыскавших в окрестностях Тирзена русских отрядов, увлекся погоней и, попав под удар главных сил Передового полка В.С. Серебряного и Н.Р. Юрьева, был охвачен с флангов и вырублен.

Так или иначе, но отдельные успехи, которые одерживали ливонцы над небольшими русскими отрядами, позволяли лишь немного подсластить горечь осознания своей беспомощности: русские делали, что хотели, и помешать им ни Фюрстерберг с Кеттлером, ни Вильгельм не могли. Список взятых ратниками Микулинского со товарищи городов и замков выглядит внушительно и наглядно показывает маршрут, по которому прошлись русские войска в январе-феврале 1559 года: Миклин, Рекот (Трикатен, современная Триката), Пиболда (Пебалг, современная Вецпиебалга), Зербин (Зербен, современный Дзербене), Скуян (Шуен, современный Скуене), Ерль (Эрлаа, современный Эргли), Радопожь (Роденпойс, современный Ропажи), Нитоур (Нитау, современный Нитауре; если верить Реннеру, местный дворянин Отто Уксель, вооружив ополчение, отразил два штурма замка и положил на месте сотню противников, но с третьего раза русские все же взяли Нитоур и перебили его защитников), Сундеж (Сунцел, современный Сунтажи), Малополсь (Лембург, современный Малпилс), Новый городок (Нойенбург, возможно, современный Яунпилс).

Русские полки опустошают окрестности Риги.

Миниатюра из Лицевого свода

Прокатившись лавиной по владениям Ордена и архиепископа – «а война их (царских воевод. – Прим. авт.) была вдоль к Риге и от Риги к рубежю на штисот верстах, а поперег на полуторехъстеъ, а инде на двусот верстах», – войско князя Микулинского, объединившись, вышло в последних числах января 1559 года к Риге. Три дня русские отряды, рассыпавшись по рижской округе в радиусе пяти миль (8 км), «brennen, morden und rauben», сожгли несколько вмерзших в лед под Динамюнде торговых судов, в том числе два больших «купца» из Любека, после чего повернули на восток.

Рижане, впавшие было в панику и даже спалившие свой форштадт, чтобы он не достался русским, вздохнули с облегчением. Московиты же, двигаясь «вверх по Двине по обе стороны Двины х Курконосу» (отдельные отряды, согласно разрядным записям, успели при этом даже «повоевать» «за рекою за Двиною курлянские места»), продолжили опустошение владений архиепископа, слывшего одним из главных противников Москвы и сторонником заключения союза с Польшей и Литвой. Подвергнув разорению земли в Подвинье, русское войско 17 февраля вышло к Опочке и Вышгороду на Псковщине. Как писал летописец, «дал Бог, здорово», «а пленоу безчислено множество выведоша». Воеводы добавляли в своем «рапорте», что они взяли и сожгли 11 немецких «городков», которые «покинули немцы да выбежали». Из брошенных же этих «городков» «наряд и колоколы и иной всякой скарб вывезли, а городки пусты пометали, потому что не с рубежа».

Иван Грозный остался доволен результатами работы, проделанной ратью князей Черкасского и Микулинского, и отправил воеводам жалованье – наградные монеты, которые, по обычаю, ратные люди нашивали на шапку или рукав и носили с гордостью как знак отличия. Эффект, произведенный этим нашествием, по мнению царя и его бояр, был вполне достаточным для того, чтобы впечатлить непонятливых ливонцев картинами грядущего апокалипсиса, если они не внемлют голосу разума. Что немаловажно, успешный рейд позволил загладить промахи, которые имели место в ходе осенней кампании 1558 года, и показал более чем наглядно, что рассчитывать ливонцам не на кого и не на что.

Иван Грозный жалует победителей. Миниатюра из Лицевого свода

Датские послы, в свою очередь, могли также с гордостью рапортовать, что именно благодаря их настойчивым просьбам московский государь унял свою ратную лютость и отозвал свирепых воинов домой. При этом, наблюдая за беспомощностью и организационной немочью ливонских ландсгерров, они отписывали своему королю, что Ливония совсем больна, обессилела и не может более существовать без того, чтобы не принять покровительство какого-либо иноземного государя. А еще они намекнули: неплохо было бы, если бы король затребовал у ливонцев за посредничество в переговорах с Москвой два важных замка – Феллин и Пернов. Появился еще один желающий поучаствовать в разделе ливонского наследства.

Ну а пока в Москве ждали ливонских послов с их предложениями, война временно приостановилась…

Подводя итоги зимнего похода русских войск в Ливонию в 1559 году, отечественный историк А.И. Филюшкин писал, что это вторжение, как и предпринятое годом ранее, «имело своей целью не захват и освоение территории, но запугивание населения, уничтожение военной силы и экономических центров, нарушение работы местной администрации и общее опустошение и разорение». Наблюдение это тем более любопытно, что оно противоречит утвердившемуся с давних пор и в отечественной, и в зарубежной историографии мнению, что Иван Грозный хотел подчинить себе всю Ливонию, но это у него не получилось по разным причинам, объективным и субъективным. Такие настроения подпитываются и обмолвками, которые встречаются в свидетельствах той эпохи. Как, к примеру, можно расценивать фразу самого царя, которую он в сердцах бросил князю Курбскому спустя пять лет после этих событий, что если бы не «злобесные претыкания» попа Сильвестра, временщика Алексея Адашева и прочих изменников, то «уже бы вся Германия была за православною верою»?

Так писал Иван Грозный в уже упомянутом письме, адресованном Андрею Курбскому. Как мы помним, перед тем как разжечь бранную лютость и послать свои полки на непонятливых «германов», Иван еще раз в конце 1558 года предложил «маистру» и «арцыпискупу» одуматься и с тем, чтобы кровь христианская не проливалась на радость врагу рода человеческого, бить ему челом и «исправитися во всем». Тогда это предложение не было услышано. После неудачного похода на Дерпт и стояния под Рингеном верхушку Ливонской «конфедерации» вновь охватили распри и склоки: кто же ответит за эту и прочие неудачи? В общем, ливонским ландсгеррам было не до войны и не до мира, и вторжение московитско-татарской wütenden Horde («свирепой орды») в очередной раз застало их врасплох. Не имея сил противостоять новому «потопу», ливонские власти могли рассчитывать лишь на поддержку извне и на давление, которое могли бы оказать европейские государи на московского Prbfeind gantzer Christenheit – потомственного врага всего христианского мира.

Эти расчеты имели под собой определенную основу. Конечно, вряд ли стоило ожидать, что тот же император Священной Римской империи Фердинанд I и уж тем более король испанский Филипп II вот так прямо сразу соберутся с силами и отправят подмогу войсками, деньгами и военными материалами магистру или рижскому архиепископу. Кстати, в начале 1559 года Филипп II прислал «Иоанно Базилио, великому князю Руссии» послание, в котором выразил глубокую обеспокоенность событиями в Ливонии и попросил «могущественного государя и господина Иоанна» освободить пару взятых в Нарве знатных ливонцев. Однако не его письмо обеспокоило Москву.

Куда более серьезной проблемой было упорное нежелание Вильно отказаться от конфронтации, согласиться на сложившийся к тому времени status quo на русско-литовском пограничье и заключить против басурман, татар и турок, союз. Весенние 1559 года переговоры между русскими дипломатами и литовскими послами закончились не то чтобы ничем – напротив, после них стало со всей очевидностью ясно, что новой русско-литовской войны не избежать. И случиться она должна была очень скоро, через три года, когда истекал срок перемирия. Между тем вражда с Крымом находилась в самом разгаре, и кампания 1559 года должна была в ней стать едва ли не решающей.

Шли переговоры с литовцами. На «берегу» собиралась большая рать для возможного похода на юг, в Поле. На Днепр и Дон отправились русские отряды «делать недружбу» крымскому «царю». В этих условиях появление в Москве 19 марта 1559 года, спустя три дня после прощальной аудиенции послам литовским, датских дипломатов было воспринято если не с облегчением, то как шанс высвободить руки для продолжения крымской авантюры.

Король Дании Кристиан III

Идея отправить послов в Московию родилась у датского короля Кристиана III еще летом 1558 года, когда русский «потоп» залил Восточную Ливонию. В июле 1558 года в ответ на присланную юрьевским наместником князем П.И. Шуйским грамоту с предложением отдать себя под высокую руку московского государя ревельский епископ М. Врангель отписал ему, что датский король имеет законные права на Эстляндию, прибрежную часть Западной Ливонии с Феллином и остров Эзель. Вслед за этим датское посольство прибыло в Юрьев и остановилось здесь в ожидании ответа из Москвы о готовности принять его. Отправляя посольство в Россию, Кристиан III рассчитывал на свою долю от ливонского наследства, тем более что в рапортах, которые отправляли из гибнущей Ливонии датские дипломаты, красной нитью проходила одна и та же мысль: эта страна обречена, и единственный путь к ее спасению заключается в том, чтобы отдаться под покровительство какого-либо иноземного государя. А почему бы этим государем не быть датскому королю, который перед этим утратил власть над Швецией и таким образом хотя бы отчасти мог компенсировать тяжесть своей потери?

Датские послы в Москве.

Миниатюра из Лицевого летописного свода

В общем, игра стоила свеч. В марте 1559 года датское посольство во главе с Клаусом Урне, имевшим план раздела Ливонии на взаимовыгодных условиях, встретили в Москве благосклонно. Ведя войну с татарами, имея неспокойную «подрайскую землицу» Казанскую и нарастающие проблемы в отношениях с Литвой, московиты решили, что с датчанами, врагами шведов (а, как известно, враг моего врага – мой друг), лучше не ссориться, и пошли на компромисс. Можно только представить, какие баталии кипели на заседании Боярской Думы, где обсуждался вопрос о том, как поступить с датским предложением и на что направить главные усилия. Судя по всему, решение было принято в пользу продолжения «крымского» варианта действий, а с Ливонией постановили повременить, ограничившись на первых порах «перевариванием» уже проглоченного куска Восточной Ливонии с Дерптом-Юрьевым. Царь решил пойти навстречу датчанам.

Отпуская послов домой, Иван Грозный объявил им, что ради просьбы их короля он согласен дать ливонцам передышку и прекратить боевые действия сроком на полгода, с 1 мая по 1 ноября. Об этом специальными посланиями, которые одновременно были и «опасными» грамотами, были оповещены ливонские ландсгерры. Новому королю Дании Фредерику II Иван предложил прислать в Москву «больших послов» для заключения торгового договора, а также пригласил датских купцов беспрепятственно приезжать в прорубленное в мае 1558 года «окно в Европу», в Ругодив-Нарву, торговать.

В ходе переговоров с датчанами обсуждался вопрос о том, как быть с теми землями, на которые не претендовали «высокие договаривающиеся стороны». Москва в принципе не возражала против того, чтобы датский король забрал себе Ревель с Гарриеном и Вирландом на севере современной Эстонии. Но при одном условии: посодействовать приезду в русскую столицу «маистра» и «арцыбискупа» с челобитной об отдаче вины и пожаловании: «А в те бы урочные месяцы (перемирные. – Прим. авт.) ты, маистр, приехал к нам за свои вины бити челом, своею головою, или в свое место болших своих послов лудчихлюдей к нам прислал, которые могли бы за вас дело ваше в том постановении вечном учинити…».

Чем именно собирался Иван жаловать челобитчиков, доподлинно неизвестно – равно как и сценарий, по которому должны были проходить эти переговоры. Однако по косвенным данным можно предположить, что условия, на которых Erbfeind gantzer Christenheit, враг христианского мира, собирался жаловать своих новых подданных, были достаточно мягкими. И магистр, и архиепископ сохранили бы свои владения и свои богатства пожизненно, но при условии, что в ряд ключевых ливонских городов и замков: Ревель, Феллин, Пернов, Тарваст и другие – войдут русские гарнизоны и сядут русские наместники. Само собой, и магистр, и архиепископ со своих владений должны были выплачивать Москве ту самую «дань», из-за которой и начался весь этот сыр-бор.

Увы, этим планам не суждено было сбыться – ни сейчас, ни впоследствии. Мощной и влиятельной «прорусской партии» среди ливонских ландсгерров, рыцарства и бюргерства не было. Условная «староливонская партия» во главе с магистром Фюрстенбергом стремилась продлить жизнь «старой Ливонии». Вожди «младоливонской партии» Вильгельм Рижский и орденский коадъютор Готхард Кеттлер исходили из того, что ради сохранения своих привилегий и богатств стоит пожертвовать независимостью Ливонии и «прислониться» к тому, кто казался им более сильным и близким – к Польше и Великому княжеству Литовскому. В самом деле, если это сделал Альбрехт, последний магистр Тевтонского ордена, то чем они хуже? Не стоит забывать и о сторонниках идеи отдаться под протекторат Дании, а еще лучше Швеции, которых много было в Северо-Западной Ливонии, в Эстляндии. Впрочем, по сравнению со «староливонцами» и «младоливонцами» сторонники Швеции и тем более Дании были менее влиятельны и многочисленны.

Готхард Кеттлер, магистр Ливонского Ордена.

В этом споре позиции Фюрстенберга, на первых порах достаточно влиятельного и авторитетного лидера, оказались сильно подорваны неудачами 1558 – начала 1559 года. Его обвиняли в слабости, нерешительности и уклонении от противостояния с Московитом. Напротив, Кеттлер, хоть и не добился сколь-нибудь значимых успехов, но на фоне пассивного магистра смотрелся более выигрышно и постепенно набирал очки, демонстрируя недюжинную энергию и изобретательность в поисках ресурсов для противостояния московитам. Например, в мае 1559 года он ездил в Вену, где встретился с императором и запросил у него денег, чтобы нанять рейтаров и ландскнехтов для войны с русскими. Денег, правда, ему не дали, поскольку Кеттлер попробовал было действовать в обход Фюрстенберга, а тот его не поддержал, и император отказал в просьбе коадъютора.

Вернувшись из Германии, Кеттлер присоединился к Вильгельму Рижскому. Тот написал Сигизмунду II письмо, предлагая перейти в подданство короля при условии, что сценарий этого перехода будет оформлен по прусской модели. Как показало дальнейшее развитие событий, Кеттлера такой вариант вполне устраивал.

Но сейчас, летом-осенью 1559 года, ливонские «лучшие мужи» до этого решения еще, что называется, не дозрели, чего не скажешь о другом, привычном и более достойном рыцарской чести варианте действий – атаковать русских самим.

В сентябре 1559 года Кеттлер добился ухода Фюрстенберга с поста магистра и сам возглавил Орден. Близился конец обещанного перемирия, и нужно было ожидать, что, так и не дождавшись «болших послов», Московит снова пошлет свою рать принуждать Ливонию к миру. Так зачем же ждать нового вторжения разъяренной орды? Может, стоит ударить, как в прошлом году, первыми – только на этот раз лучше подготовившись – и застать благодушных и расслабленных долгим перемирием московитов врасплох?

Сказано – сделано. Кеттлер, пользуясь пассивностью магистра, летом и в начале осени 1559 года развил бурную деятельность, готовя осеннюю кампанию, а заодно и зарабатывая очки как «спаситель Ливонии». Пока ливонские посольства ездили туда-сюда в Империю, в Швецию, в Данию, само собой, к Сигизмунду II и даже в Рим, Кеттлер готовил реванш. Мобилизация местных людских ресурсов была не слишком эффективна. Старая ливонская система набора войск в новых условиях сбоила. Решение ливонского ландтага, состоявшегося в июле 1559 года в Риге, о призыве на службу местных жителей (обязанный службой землевладелец должен был выставить еще и одного-двух своих мужиков, вооружив их и снабдив всем необходимым для ведения войны) продвигалось в жизнь туго, так что оставалась одна надежда – на наемников и на помощь «друга», Сигизмунда II.

Король польский и великий князь литовский Сигизмунд II Август. Гравюра 1554 года

И «друг» помог. В августе 1559 года Кеттлер отправился с визитом к Сигизмунду и 31 августа в Вильно заключил с ним договор. Великий князь литовский и король польский брал в свою «клиентелу» и под протекцию орденские владения. Король обязывался защитить Орден от московитов и помочь ему вернуть

утраченные земли на северо-востоке Ливонии, что отнял у орденских братьев Московит в предыдущие месяцы. Кроме того, до окончания срока перемирия, в октябре 1559 года, Сигизмунд обещал отправить в Москву посольство с требованием оставить Ливонию в покое, ибо теперь она под его защитой. В обмен Сигизмунд получал юго-восточную часть Ливонии с замками Розиттен, Бауск, Динабург и Зельбург с размещением в них ограниченного контингента литовских войск. По окончании войны с Московитом Кеттлер мог выкупить эти замки за немалую сумму – 600 000 гульденов, считая в каждом гульдене 24 литовских гроша. Получалось примерно 29,5 т в металлической монете. Вопрос: где бы взял коадъютор и будущий магистр такую сумму, если в его казне постоянно царила торричеллиева пустота?

Спустя пару недель, 15 сентября, к этому соглашению присоединился другой вождь «младоливонской партии», пролитовски настроенный Вильгельм, архиепископ Рижский. Под заклад на этот раз пошли замки Мариенхаузен, Ленневарден, Берзон и Лубан, которые Гогенцоллерн мог выкупить за 100 000 гульденов.

Таким образом, Сигизмунд провернул отличную сделку. Он сумел обставить дело так, что его войска должны были оккупировать южную часть Ливонии не просто так, а под видом защиты этих территорий от московитов (кто сказал «аннексия»?). При этом и Орден, и архиепископ оказались ему еще и крепко должны за эту «защиту». Шансов выплатить сумму залога ни у магистра, ни у архиепископа практически не было. Следовательно, в Вильно могли с удовлетворением потирать руки: сохранив лицо и имидж справедливого и миролюбивого государя, получилось прибрать к рукам немалый кусок наследства «больного человека СевероВосточной Европы».

Конечно, «староливонец» Фюрстенберг вряд ли одобрил бы такую сделку. Но его мнение в расчет не бралось по той простой причине, что Кеттлер умело подсидел его. Коадъютор договорился с Сигизмундом, что в соглашение будет вставлен отдельный пункт, касающийся отречения не в меру благородного старика-магистра. Когда же Кеттлер вернулся домой, то заявил, что король требует устранить магистра, ибо он его старый недруг, и что отречение Фюрстенберга – непременное условие оказания дружеской помощи со стороны Сигизмунда. Что делать, пришлось старому магистру уступить напористому интригану и уйти в отставку. После долгих переговоров и передряг он получил «на прожиток» замок Феллин и прилегающие к нему земли, где его и взяли в плен русские войска в следующем году.

Первый Виленский договор положил начало фактическому разделу Ливонии и ее гибели. Новый датский король Фредерик II, ободренный результатами весенних переговоров в Москве, решил, что теперь его черед вступить в права на датскую долю ливонского наследства. К этому его толкали и противоречия с братом Магнусом. Младшенький изъявил желание стать герцогом Голштинии, основываясь на отцовском завещании, на что старший брат был категорически не согласен. Напряжение между братьями росло. И тут Фредерика посетила гениальная мысль: а не отправить ли брата за море, благо и повод для этого есть?

Один из ливонских ландсгерров, хитроумный дважды епископ, Эзель-Викский и Курляндский, Иоганн Мюнхгаузен (или Мюнинкхаузен) на пару со своим братом Кристофом решил обратиться за помощью к Дании, надеясь получить защиту от московитов и одновременно обделать свои личные коммерческие делишки за счет суммы, вырученной от продажи епископств датчанам. Прежний датский король был не слишком отзывчив к просьбам братьев. Однако новый монарх, Фредерик II, более благосклонно отнесся к идее установления датского протектората над Северо-Западной Ливонией. И вот 26 сентября 1559 года в датском Нюборге Кристоф фон Мюнхгаузен от имени и по поручению своего брата заключил с датским королем соглашение. В договоре было записано, что отныне датский монарх берет Эзель-Викскую епархию под свое покровительство. К этому документу прилагался и другой, секретный, в котором говорилось, что Иоганн фон Мюнхгаузен обязуется уступить Эзель и Вик младшему брату Фредерика Магнусу за 30 000 талеров наличными и выплату всех долгов епископства.

В Копенгагене могли праздновать победу: не сделав ни единого выстрела и не испортив отношений с Московитом, датской короне удалось заполучить часть ливонского наследства и создать опорный пункт в Ливонии, откуда можно было попытаться и дальше распространять датское влияние в регионе. Более того, одним выстрелом как будто удалось убить еще пару зайцев. Переход Эзель-Викской епархии в руки датчан означал, что они не достанутся конкурентам-шведам, а там, глядишь, дойдут руки и до Ревеля. Другой «заяц» состоял в том, что Фредерик смог наконец пристроить беспокойного непутевого братца, сплавив его подальше от Голштинии на другой берег Балтики.

А что же шведы? После того как в 1557 году Густав Васа был вынужден подписать мир с Иваном Грозным, не добившись ни одной из поставленных перед войной целей, но понеся серьезные потери, он занял выжидательную позицию. Внимательно наблюдая за развитием событий в Ливонии, Густав, отнюдь не желая усиления в регионе своих врагов московитов и датчан (да и поляков, в общем-то, тоже), не стремился, однако, очертя голову кидаться в схватку. Император Фердинанд I побуждал его действовать активнее и вмешаться в конфликт, однако шведский король и тут не изменил своей осторожной политике. В переписке с новгородскими наместниками (напомним, через них шли дипломатические контакты Швеции и Москвы) и в посланиях самому Ивану Густав аккуратно, стремясь не раздражать могущественного и горячего соседа, писал о том, что оказывал и оказывает русским всемерную поддержку, позволяет русским купцам беспрепятственно торговать в шведских владениях чем угодно и защищает их интересы перед ревельцами. А что он просит милостиво обойтись с ливонцами и готов выступить посредником в переговорах между Москвой и ливонскими ландсгеррами, то это ни в коем случае не вмешательство в государские дела Ивана, а лишь стремление оказать ему услугу.

Иначе смотрел на ливонские дела сын Густава Юхан, герцог Финляндский, которому было тесно в его владениях. Еще в 1558 году он завязал контакты с ревель-скими ратманами и с магистром, изъявив готовность ссудить ему 200 000 талеров в обмен на несколько городов Ливонии. Густав был в курсе ревельских негоциаций сына. Полагая, что еще не пришло время открыто вмешиваться в конфликт, король советовал герцогу действовать крайне осторожно и аккуратно, чтобы не возбудить недовольство Империи, леном которой была Ливония, и тем более Московита.

Юхан III, король Швеции, бывший герцог Финляндский. Национальный музей, Грипсгольм

Между тем Юхан, увлеченный своим планом, не слишком был склонен прислушиваться к советам отца. В июле 1558 года он отправил в Ревель свое доверенное лицо, Генриха Горна, с неофициальной миссией установить контакты с влиятельными ревельцами и прозондировать почву на предмет склонить их к идее отдаться под покровительство Юхана. Посулы Горна, прибывшего в Ревель в самый разгар русского «потопа», упали на уже подготовленную почву. Очень скоро вокруг него образовалось ядро прошведской «партии». Дело Горна продолжил Маттиас Фриснер, который постепенно, шаг за шагом отвоевывал место под солнцем у сторонников датской ориентации.

Замок Вайссенштайн. Наши дни

Вдохновленный донесениями Горна и Фриснера, Юхан в августе 1558 года дал знать Фюрстенбергу, что готов взять под свое покровительство Ревель и защитить его от русских. Фриснер тем временем советовал герцогу прибрать к рукам Эзель. Магистр соглашался в обмен на финансовую помощь в размере 400 000 талеров передать Юхану в залог Йервенское фогство с замком Вайссенштайн (хорошая, кстати, идея: тогда между орденскими владениями и теперь уже русским Юрьевским уездом появился бы шведский анклав) и замок Зонебург на Эзеле – в пику датчанам, положившим глаз на Эзель. Герцог уже было совсем согласился, но Густав, придерживавшийся все той же осторожной политики, категорически воспретил ему принимать предложение Фюрстенберга.

Кеттлер, который все более и более забирал власть в Ордене в свои руки, весной 1559 года вступил в прямой контакт в Густавом, предложив ему в залог за предоставление 200 000 талеров Зонебург и Феллин или другие города в Йервене. Густав заявил посланцам коадъютора, что поможет деньгами Ордену только в том случае, если он передаст Швеции Ревель и этот акт одобрит император. «На это мы пойти не можем», – заявили посланцы Кеттлера, и переговоры закончились ничем. Однако в октябре 1559 года, уже после того, как коадъютор стал магистром, он снова обратился к шведскому королю с предложением выдать в залог Зонебурга денежную помощь. Густав под давлением своего старшего сына и наследника Эрика (который тем временем сам вступил в тайные переговоры с новым магистром, обнадеживая его обещаниями помощи) заявил, что он готов дать Ордену 100 000 талеров в обмен на «аренду» Зонебурга и Аренсбурга сроком на 20–30 лет, то есть фактически передачу Швеции Эзеля.

Замок Аренсбург (остров Эзель). Современное состояние

Пока развивались все эти закулисные интриги, срок перемирия, которое Иван Грозный дал по совету Адашева «маистру» и «арцыбискупу», подходил к концу. Время переговоров и дипломатии неумолимо истекало. Вот-вот снова должны были заговорить пушки…

Осенью 1559 года открылась великая распродажа ливонского наследства. Однако торговля торговлей, интриги интригами, а война все равно должна идти по расписанию, составленному еще весной, когда Иван Грозный пожаловал «маистра» и «арцыбискупа» полугодовым перемирием. Очевидно, он хотел высвободить руки для продолжающейся войны с Крымом. А вот позиция ливонских ландсгерров представляется загадочной. С одной стороны, и магистр, и его коадъютор (этот в особенности), и рижский архиепископ, и епископ Эзель-Викский, и добропорядочные бюргеры – все они начали потихоньку приторговывать своей долей «ливонского наследства»: кто в расчете на помощь в борьбе с Московитом, а кто преследуя свой маленький корыстный интерес. С другой стороны, главные действующие лица драмы с ливонской стороны: магистр, рижский архиепископ и ревельцы – пока что не собирались складывать оружие. Осенью 1559 года они попробовали взять реванш за поражения и унижения предыдущих месяцев войны.

Одной рукой готовя «приватизацию» орденских земель по прусскому сценарию, другой рукой новый магистр Ордена Готхард Кеттлер собрался нанести по московитам неожиданный удар, стукнув закованным в латную перчатку кулаком по столу. Зачем ему потребовалось это действо? Потому ли, что он хотел усилить свои позиции в ходе предстоящих переговоров с Сигизмундом II о порядке «инкорпорации» Ливонии в состав Великого княжества Литовского? Или же он был вынужден действовать так, уступая нажиму со стороны «староливонской партии», отказавшей в поддержке Фюрстенбергу из-за его пассивности в ходе боевых действий?

Складывается впечатление, что возобновление войны Кеттлеру нужно было постольку-поскольку. Оно не входило в его планы, но не попробовать выступить он не мог по политическим соображениям. Одним словом, решив разыграть эту карту, Кеттлер, еще будучи коадъютором, стал собирать необходимые финансовые и материальные ресурсы (провиант, фураж, порох, пушки и прочее) и вербовать наемников, чтобы перейти к боевым действиям, как только истечет срок перемирия. На эту работу у него ушло все лето и начало осени, но к октябрю приготовления в общем и целом были завершены. Новоиспеченный магистр покинул Венден и отправился в Ревель, чтобы оттуда выступить, как и годом раньше, на Дерпт.

Допрос немецких языков в Юрьеве. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Считая себя не связанными никакими соглашениями с Московитом, Кеттлер и руководители Ордена решили не дожидаться, пока истечет срок перемирия, и перешли к активным действиям раньше. 14 октября 1559 года орденский ландмаршал Ф. Шалль фон Белль (похоже, что он был одним из вождей «староливонской партии») с четырьмя ротами-фенлейнами ландскнехтов, несколькими пушками (etlich geschutte) и, видимо, со своими вассалами-ландзассами (по росписи 15551556 годов – 190 «коней», хотя, конечно, на второй год войны их было уже меньше) «пришел в государеву землю в Юрьевской уезд в Сангацкую (Zangnitz) мызу войною». Разбив лагерь в примерно 30 верстах (32 км) от Юрьева, ландмаршал стал ожидать подкреплений.

Новость о том, что ливонское войско объявилось на дальних подступах к столице русской Ливонии, вызвала среди местных воевод переполох. Они немедля снарядили гонца в Москву, а сами в ожидании приказаний начали готовиться к осадному сидению, приводить в порядок укрепления и артиллерию и свозить в города и замки припасы.

Выступление ландмаршала

Ф. Шалль фон Белля. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Естественно, в Москве всерьез забеспокоились: как-никак, ситуация до боли напоминала ту, что имела место в минувшем году. Снова неожиданное выступление ливонцев застало русские власти в Ливонии врасплох. Потому на заседании Боярской Думы царь решил, а бояре приговорили послать в Псков с ратными людьми боярина воеводу А.Д. Басманова, а из Пскова тамошнему воеводе Ю.И. Темкину Ростовскому предписывалось «отпустити изо Пскова воевод Захарью Плещеев, Григория Нагово, а с Красного городка и с Вышегорода Замятню Сабурова да Алексея Скрябина» с наказом «быти под людми и приходити на загонщиков и доволна проведывати, коим обычаем маистр изменил и перемирия не дождався войною пришел».

Сбор малой трехполковой рати, которую должен был возглавить псковский воевода, был назначен в Изборске, откуда ей надлежало идти к Юрьеву на «маистра». Однако вдали от грозного царева глаза воеводы, как полагается, разместничались. Второй воевода Сторожевого полка А. Скрябин бил челом, что, мол, ему «невместно» ходить под первым воеводой Захарией Плещеевым. Разрядную роспись пришлось переделывать и переменять командный состав войска. Темкин Ростовский, как не справившийся со своими военачальниками и явно не пользовавшийся среди них должным авторитетом, был отправлен обратно воеводствовать в Псков, а его сменил боярин И.П. Яковлев.

Поражение воеводы Александра Скрябина. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Пока суд да дело, Плещеев успел несколько раз сходить в поиск против ливонцев, о чем и отписывал в Москву царю. Он со своими товарищами «приходили на немецких людей и не в одном месте, и немецких людей побили и языки поимали трожды». Языки же на допросах показали, что «пришол Трегороцкой князец Мошкалко (ландмаршал Ф. Шалль фон Белль. – Прим. авт.), а с ним немецкие люди и заморския, маистра и арцыбискупа им дожидатца в тех мызах». И как только соберутся вместе «маистр» и «арцыбискуп», продолжали рассказывать пленники, то «идти им к Юрьеву и стояти у Юрьева зима вся: не взяв, от Юрьева прочь не ити». Любопытно, что, если верить показаниям пленных, Кеттлер и на этот раз строил свой план на помощь со стороны «пятой колонны» в Юрьеве-Дерпте:

«А изменил маистр и завоевал по Юрьеветцкихлюдей ссылке, а от Юрьева присылали и не одны языки, которые имали у Неметцких людей, и те языки то же сказывали».

Итак, цель предпринятого Кеттлером похода стала для русских очевидной. Первым делом юрьевский наместник воевода князь А.И. Катырев-Ростовский занялся розыском о юрьевской измене. На этот раз обошлось без членовредительства и казней. Как писал ливонский хронист Франц Ниенштедт, заподозренных в измене бюргеров «поместили в ратуше, присылали им кушанье из их домов и никакого вреда не причиняли, а когда магистр отступил, каждый без всякой помехи отправился к себе домой».

Правда, ждать им, пока будет разрешено вернуться в родные стены, пришлось довольно долго. Орденский ландмаршал, человек решительный и обладавший, судя по всему, навыками настоящего полководца, недолго отсиживался в лагере. Получив 19 октября три фенлейна (700 человек) ландскнехтов из Ревеля во главе с опытным гауптманом В. фон Штрассбургом, фон Белль передвинул свой лагерь поближе к Дерпту, к мызе Нугген в трех милях (4,8 км) от города. Отсюда, улучив момент, он сделал вылазку против Захарьи Плещеева и 22 октября разбил его. Побитый воевода, понурив голову, отписывал в Москву: «Приходили немцы на них Мошкалка (все тот же фон Белль. – Прим. авт.) со многими людми да их (то есть русских. – Прим. авт.) истоптали и воеводу Алексея Ивановича Скрябина убили и детеи боярских дватцать человек убили да тритцать человек боярских людей…».

Кстати, в переписке орденских чиновников говорится, что разбит был русский отряд в 400 человек, а их воевода был взят в плен.

Поражение воеводы Захара Плещеева и захват ливонцами его обоза. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Эта неудача отнюдь не стала последней. Противник продолжал наращивать силы на юрьевском направлении. Спустя пару дней после первой успешной для ландмаршала стычки в его лагерь прибыло новое подкрепление – три сотни «коней», а 8 ноября явился коадъютор Кристоф Мекленбургский с несколькими сотнями рижских всадников и кнехтов. Наконец, 10 ноября в лагерь под Нуггеном прибыл сам Кеттлер с главными силами и артиллерией. Правда, она была не слишком многочисленной и впечатляющей: на 19 ноября 1559 года магистр имел две картауны, три полукартауны, три фельдшланга, две мортиры и три квартершланга.

С такими силами можно было попытать счастья в полевом сражении. 11 ноября ливонцы совершили вылазку из своего лагеря, снова застав врасплох русских воевод. А.Д. Басманов, расследовавший причины неудачи, докладывал царю, что «стояли воеводы оплошно, подъещиков и сторожей у них не было, зашли их Немцы всех на станех». Результат был вполне закономерным. Ливонцы, писал Басманов, «побили многих людей: убили семьдесят сынов боярских да с тысячю боярских людей, а многих ранили», да вдобавок ко всему «кош у них весь Немцы взяли». Псковский книжник добавлял, что уцелевшие дети боярские, «пометав кони и всякой запас, на лес оубегли».

Осада Юрьева ливонцами.

Миниатюра из Лицевого летописного свода

Положение под Юрьевом сложилось, что и говорить, крайне неудобное. «Лехкая» рать, высланная против немцев, была разгромлена и утратила боеспособность. Такого поражения, сопряженного с утратой обоза, русские не терпели в Ливонии со времен Ивана III и Вальтера фон Плеттенберга. Фактически дорога на Юрьев была открыта. Однако Кеттлер не воспользовался шансом, который предоставил ему ландмаршал. Только 19 ноября он покинул свой лагерь и двинулся на город, подступив к нему на расстояние и одной версты (чуть более километра), чтобы не доставала русская артиллерия из Юрьева, и устроил здесь новый укрепленный лагерь.

Вылазка русских из осажденного Юрьева. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Почему магистр так медлил, неясно. Возможно, ему помешали дожди и установившая распутица, а затем ударившие морозы. В результате, отмечал русский летописец, «по грехом пришла груда великая и безпута кроме обычая, и в нужу рать пришла великую, а спешить невозможно…». И «безпута» эта была столь велика, что ехать «невозможно было ни верхом, ни на санех». Впрочем, эту недельную паузу сполна использовали русские воеводы. Войско было реорганизовано и приведено в порядок, в Юрьев были переброшены подкрепления: 1 000 стрельцов, по сообщению ливонского хрониста Й. Реннера. В общем, если и была у Кеттлера возможность взять Юрьев, то только в первые дни после удачного боя 11 ноября. К 19 ноября шанс был безвозвратно утрачен.

«Стояние» Кеттлера и Кристофа на благоразумном удалении от стен Юрьева длилось десять дней. За это время стороны регулярно обменивались ядрами и бомбами, а русские совершили несколько успешных вылазок из города. Самая крупная состоялась 24 ноября, когда навстречу подступившему было к стенам Юрьева магистру «вылазили на него дети боярские конные из города и стрельцы, убили у маистра из пищалей и дети боярские, человек со сто, а стрельцов государевых убили тритцать с человеком да двух сотников стрелецких».

Активность русского гарнизона, непрерывные действия отдельных русских отрядов на флангах и в тылу у Кеттлера и Кристофа (к примеру, 25 ноября гарнизон замка Нойхаузен совершил успешный набег на старый лагерь соединенного орденско-рижского войска под Сангацкой мызой) и явная невозможность взять Юрьев в обозримые сроки породили разногласия между ливонскими командирами. Кеттлер предлагал отказаться от продолжения бесполезного стояния под Юрьевом и совершить набег на собственно русские земли под Псковом. Кристоф и его начальные люди, напротив, выступали за продолжение осады до победного конца.

Так и не договорившись, Кеттлер и Кристоф сняли осаду (если ее так можно было назвать) с Дерпта и отступили на 12 верст (почти 13 км) к северу, под хорошо укрепленный монастырь Фалькенау, где 29 ноября и разбили новый лагерь. Здесь ливонское войско бесцельно простояло, подвергаясь непрерывным нападениям летучих русских отрядов, еще почти две недели. Катырев-Ростовский, ободренный тем, что неприятель отступил, вовсе не собирался устраивать ему «золотой мост» и раз за разом высылал вдогон «лехкие» рати. И они, отписывал в Москву воевода, «доходили» немецких «последних людей», побивали их и брали языков. В летописи сказано о 60 пленниках, взятых русскими ратниками.

Отступление ливонцев от Юрьева и преследование их русскими. Миниатюра из Лицевого летописного свода

На допросе пленные показали, что магистр решил, раз уж не вышло взять Юрьев, отыграться на небольшом замке Лаис, который русские захватили в июле 1558 года, а его форштадт и окрестности были выжжены еще в памятном прошлогоднем зимнем походе. В замке годовал русский гарнизон в количестве 100 детей боярских и 200 стрельцов под началом голов князя А. Бабичева и А. Соловцова. Трехсот ратных людей с немногочисленной артиллерией – в Лаисе было 14 пушек, «тюфячок с кладнем» и 27 гаковниц – было явно недостаточно для того, чтобы успешно противостоять ливонской армии, насчитывавшей около 10 000 пехоты и конницы с немногочисленной, но все же достаточно сильной тяжелой артиллерией. Поэтому Катырев-Ростовский и отправил в Лаис опытного стрелецкого голову Андрея Кашкарова с сотней стрельцов. Еще триста ратников выступили на помощь лаисцам из Раковора-Везенберга с тамошним воеводой, но не поспели к началу осады и, увидев, что многочисленный неприятель обложил замок, повернули назад.

Сам по себе Лаис не представлял серьезной преграды для решительно настроенного и оснащенного хорошей артиллерией противника. По словам ливонского хрониста И. Реннера, «небольшой, 4-угольной формы, замок Лаис расположен на ровном месте, имеет 2 небольших башни и 2 расположенных друг напротив друга артиллерийских башни (в оригинале eggen crutzwis. – Прим. авт.), ров и стену…». Возведенный во второй половине XIV века, вскоре после печально памятного для Ордена восстания эстов летом 1343 года, и затем неоднократно перестраивавшийся Лаис к середине XVI столетия устарел. Однако четыре его мощные башни, две из которых были приспособлены под установку пушек, и высокие, до 13–14 м, стены толщиной больше 2 м своим видом внушали уважение и вселяли надежду в сердца гарнизона.

Тем временем ливонское войско, испытывая острую нехватку провианта и фуража и не получая жалованья, потихоньку мерло от болезней и начало разбегаться. Кеттлер и Кристоф продолжали спорить, что делать дальше, и, вконец разругавшись, разошлись. Сославшись на то, что русские напали 9 декабря на епископский замок Мариенхаузен, коадъютор со своими людьми покинул лагерь под Фалькенау и ушел в Ригу. Кеттлер же начал выдвижение к Лаису в ночь на 13 декабря, отправив вперед ландмаршала с тремя ротами (geschwader) рейтаров и двумя сотнями стрелков (hacken schützen). К вечеру того же дня орденское войско, насчитывавшее восемь рот-фенлейнов кнехтов и столько же рейтаров, разбило лагерь под Лаисом и приступило к осадным работам.

Время поджимало. Летучие отряды русских всадников вились вокруг орденского войска, перехватывая фуражиров и гонцов. В лагере по-прежнему не хватало самого необходимого. Войско роптало, и Кеттлер после короткого обстрела уже в первый день осады бросил своих людей на приступ. Увы, он был отбит. Когда под градом пуль, ядер и камней кнехты подступили к самым стенам замка и уже изготовились было лезть на них, метко брошенный камень поразил гауптмана кнехтов Ганса Утермарке, и его люди бежали.

Осада ливонцами Лаиса. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Не сказать, что со славой закончился первый день лаисского «сидения». «Они нас хотели взять нахрапом, – могли бы заметить русские начальные люди и рядовые ратники, – а мы их умыли». Надо сказать, что повод для сдержанного оптимизма у них был. Хотя ситуация напоминала рингенскую, однако были и нюансы. Тогда была осень и самое начало кампании. Сейчас стояла зима, кампания шла к исходу, да и неприятельское войско после ухода Кристофа Мекленбургского уполовинилось. Однако Кеттлер, потерпев обидный афронт, сдаваться так сразу не собирался. Катырев-Ростовский писал Ивану Грозному, что «маистр» «бил из наряду по городу и розбил город до основания на пятнатцати саженях». Псковский летописец, правда, поправил воеводу, сообщив, что немцы сумели разбить замковую стену всего лишь на шести саженях (почти 13 м). Так или иначе, но пролом выглядел внушительно, и русский гарнизон как будто стал подавать признаки готовности к сдаче. Некий знатный русский, по словам Реннера, вышел на встречу с Хинрихом Штедингом, комтуром Голдингена, и передал ему условия, на которых русские готовы были сдать замок.

Отступление ливонцев от Ланса.

Миниатюра из Лицевого летописного свода

На собранном Кеттлером военном совете орденские начальные люди и гауптманы наемников отвергли это предложение – зачем, когда добыча вот-вот сама должна была упасть им в руки. Однако их ждало жестокое разочарование. Русские всего лишь пытались выиграть время, и у них это получилось. Пока ливонцы обсуждали предложение, дети боярские и стрельцы выстроили за разрушенной каменной стеной другую, деревянную, выкопав перед ней еще и ров глубиной, по словам Реннера, «на полпики», то есть примерно на 2,5–3 м. И когда 17 декабря орденские кнехты и наемники двинулись в пролом на приступ, их ожидал неприятный сюрприз. Упершись в ров и стену, они замялись, поливаемые с трех сторон дождем пуль, ядер и камней. После того как погибли гауптманы Вольф фон Штрассбург и его напарник Эверт Шладот, люди Кеттлера побежали.

Провалившийся второй штурм Лаиса стоил немцам очень дорого: без малого четыре сотни кнехтов остались лежать под стенами замка, а общие потери были еще больше. Во всяком случае, Юхану Финляндскому сообщали из Ревеля, что из 700 кнехтов, что ушли из города с магистром на Дерпт, домой вернулось только полторы сотни. Пустая казна, нехватка провианта и фуража, к тому времени только усилившаяся, болезни и, самое главное, отсутствие пороха – все это вынудило Кеттлера принять единственно верное решение. 19 декабря он отдал приказ отступать.

Юрьевский воевода в своей «отписке» с гордостью сообщал потом в Москву, что хотя «маистр» и «приступал по два дни всеми людми в розбитое место и к иным местам», но «Божим милосердием и государя нашего православнаго царя правдою побили у маистра многих людей и поимали в городе доспехи и всякое ратное оружие многое поимали». И «пошел маистр отЛаюса прочь с срамом, а людем государевым ничтож зла не сотвори», – хвалился Катырев-Ростовский.

Ливонцам же хвастать было нечем. Отступление от Лаиса проходило тяжело. Как писал участник тех событий С. Хеннинг, «удрученные неудачей, они (немцы. – Прим. авт.) ушли в Оберпален. Только тот, кто участвовал в этом предприятии, может представить себе те трудности, которые испытали они, перетаскивая тяжелую артиллерию по дорогам, неспособным выдержать ее вес.».

Естественно, ландскнехты, по словам Хеннинга, «по своему обычаю стали возмущаться и требовать платы, угрожая мятежом». С большим трудом магистру удалось уговорить их повременить с самороспуском, пообещав выплатить причитающееся жалованье и отвести на зимние квартиры. Однако в ночь на 29 декабря в Оберпалене вспыхнул пожар, уничтоживший половину городского предместья.

Выступление русской рати на помощь Юрьеву.

Миниатюра из Лицевого летописного свода

Этот пожар поставил жирную точку во втором походе Кеттлера на Юрьев. 30 декабря 1559 года он приказал отправить артиллерию в Феллин, а сам укрылся в замке Оберпален, бомбардируя оттуда всех и вся посланиями с требованием срочно выслать денег на выплату кнехтам. Последние же, по словам ливонского хрониста Б. Рюссова, разбегались «по неблагоприятности счастия и недостатка в деньгах». Все это было очень некстати, ибо теперь ответный ход был за русскими, и они не преминули его сделать.

К концу 1559 года стало ясно, что расчеты Ивана Грозного на то, что умеренностью и уступками можно не допустить разрастания конфликта в Ливонии и ограничить его рамками сугубо русско-ливонских отношений, не оправдались. Магистр Ливонского ордена Готхард Кеттлер вместе с рижским архиепископом Вильгельмом Гогенцоллерном, рассчитывая на поддержку своего могущественного соседа – великого князя литовского и короля польского Сигизмунда II, снова, как и год назад, показали зубы: нарушили перемирие и напали на центр русских владений в Лифляндии Юрьев-Дерпт. Атака не задалась. Не удалась и попытка отыграться на небольшом замке Лаис. А вот московского медведя эта вспышка магистровой активности изрядно разозлила. Орден надлежало подвергнуть публичной порке – порке показательной, чтобы и Кеттлеру, и рижскому архиепископу стало совершенно ясно: не тот у них вес, чтобы тягаться с московским царем. С другой стороны, наказание, которое обрушилось бы на непонятливых «ифлянских» немцев должно было продемонстрировать Сигизмунду, что ему не стоит вмешиваться в русско-ливонские разборки: двое дерутся, третий не мешай. Одним словом, новый большой зимний поход русской рати в Ливонию был неизбежен.

Во всеподданнейших записках немецкого авантюриста Альберта Шлихтинга, представленных на рассмотрение Сигизмунда II (кстати, за полонное терпение в варварской Московии его королевская милость изволили пожаловать Шлихтинга поместьицем, селом Приалковым в Вешвенской волости в Жемайтии, с которого оный служебник пана Остафия Воловича должен был «службу земъскую военъную конно служити и заступаповати по тому, яко и иные земяне наши, щляхта земли Жомоитское, воину намъ служать»), есть любопытный пассаж, касающийся одного из виднейших московских бояр. По словам Шлихтинга, Иван Грозный «держит в своей милости князя Бельского и графа Мстиславского (…) И если кто обвиняет пред тираном этих двух лиц, Бельского и Мстиславского, или намеревается клеветать на них, то тиран тотчас велит такому человеку замолчать и не произносить против них ни одного слова, говоря так: «Я и эти двое составляем три Московские столпа. На нас трех стоит вся держава».

Именно боярину И.Ф. Мстиславскому, «столпу царства», было поручено руководство зимним походом 1560 года на непонятливых ливонцев. Назначение столь именитого боярина главой рати говорит о том значении, которое Иван Грозный придавал экспедиции: третье лицо в военной иерархии Русского государства в обычный набег не отправят, для того есть воеводы попроще.

Иван Грозный отпускает воеводу князя Мстиславского с полками на ливонцев зимой 1560 года. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Сбор войска начался еще до окончания осенней кампании 1559 года. Еще шли бои под Юрьевом и Лаисом, а уже ратные люди – дети боярские со своими послужильцами, «конно, людно и оружно», стрельцы, казаки (и те, и другие для скорости передвигались на конях или санях) и пушкари с помощниками, и, само собой, посошные люди – начали стягиваться в Псков. По устоявшейся традиции, здесь собирались полки для походов на ливонцев, а заодно и на литовцев. Видимо, сбор рати был назначен – опять же, по старой доброй традиции – на Николин день осенний, то есть 6 декабря по старому стилю. Кстати, сбор войска должен был столкнуться с определенными проблемами: по словам летописца, в конце ноября – начале декабря 1559 года «по грехом пришла груда великая и беспута кроме обычая».

Видимо, этим и объясняется тот факт, что лишь 2 января 1560 года «в Немцы государь отпустил за их измену рать и воевод своих»: нужно было, чтобы проклятая «беспута» закончилась, стали морозы, снег покрыл землю, и рати смогли бы беспрепятственно перемещаться на дорогам. На своей-то территории усилиями посошных людей дороги и мосты были приведены более или менее в порядок (стандартная практика для московских военных властей – всякая кампания начиналась с подготовки инфраструктуры на землях, прилегающих к будущему театру военных действий), а уж за границей…

О составе и численности русской рати косвенно свидетельствует разрядная роспись: «В большом полку боярин и воеводы князь Иван Федорович Мстисловской, да боярин князь Василей Семеновичь Серебряной, да воевода князь Иван Иванович Кашин Сухой. Да в большом же полку со князь Иваном же Федоровичем Мстисловским у наряду воевода боярин Михайло Яковлевич Морозов да Григорей Иванов сын Нагова. Да в большом же полку со князь Иваном же Федоровичем Мстисловским царевичь астраханской Ибак, а с ним Григорей Микитин сын Сукин».

Герцог Курляндии Готхард Кеттлер и его супруга Анна

Роспись других полков выглядела следующим образом: «В правой руке бояре и воеводы князь Петр Иванович Шуйской да Микита Васильевич Шереметев; да с новокрещеными тотары и с казанскими князи голова Богдан Посников сын Губин. В передовом полку боярин и воеводы Иван Петрович Хирон Яковлев да Иван Меньшой Васильевич Шереметев, да с служивыми тотары голова Олексей Григорьев сын Давыдов. В сторожевом полку воеводы князь Ондрей Иванович Нохтев Суздальской да окольничей и воевода Микита Романович Юрьев. А в левой руке боярин князь Михайло Петровичь Репнин да дмитровской дворецкой Петр Петровичь Головин».

Обращает на себя внимание упоминание среди воевод боярина М.Я. Морозова, стоявшего во главе «наряда» – приданного царской волей воинству Мстиславского артиллерийского парка с прислугой, обозом и прочим. Боярин Морозов слыл за эксперта в артиллерийском деле. В 1552 году он руководил действиями «наряда» во время знаменитой третьей осады Казани, завершившейся взятием города и падением татарского «царства» на Волге. «Наряд» при царском войске, кстати, по ливонским меркам был весьма и весьма внушительным. По сообщению ливонского хрониста Иоганна Реннера, только тяжелая осадная артиллерия при русской рати состояла из семи kartouwen (картаун), пяти halve kartouwen (полукартаун), двух scharpe metzen (шарфмец), четырех slangen (подобие кулеврины), шести fuirmorsers (огнеметательных мортир) и пяти grote steinbussen (больших камнеметов).

Под полковыми воеводами «ходили» 44 сотенных головы: 14 в Большом полку, девять – в полку Передовом, столько же в полку Правой руки и по шесть в полках Левой руки и Сторожевом, а еще десять голов были при «наряде». Вместе с приданными войску татарами и «новокрещенами» под началом Мстиславского было до 15 тыс. «сабель» и «пищалей», не считая обозной прислуги и посошных людей. Любопытный факт: Реннер упоминал о неких Engelsche schutten – «английских стрелках», которые якобы находились в рати Мстиславского. Кем были эти «стрелки», неизвестно. Можно лишь предположить, что речь идет о неких английских «инструкторах» – то ли при «наряде», то ли при стрельцах.

Сборы российские долги. На этот раз «сила новгородская» была серьезно усилена за счет контингентов, переброшенных с «Низу»: опыт предыдущих кампаний показывал, что местные ратники и воеводы раз за разом допускали досадные промахи, а вот когда им на помощь приходили московские полки, ситуация выправлялась. Пока войско Мстиславского съезжалось в Псков, местные воеводы отнюдь не собирались отсиживаться за стенами крепостей. Нельзя было позволить противнику оправиться после неудачного похода в конце 1559 года, а заодно отнюдь не лишним было дать своим воинам возможность потренироваться и разжиться животами и пленниками. Поэтому, несмотря на не слишком благоприятную погоду, русские неоднократно ходили на ту сторону рубежа за удачей и зипунами, ища своему государю чести, а себе – славы и не только.

Псковичам не в новинку было ходить набегами на ливонцев, так что удивляться тому, что они в охотку снаряжались в набег, не приходится. И вот псковский летописец с явным одобрением сообщал, что его земляки, охотники-торонщики, своею волею ходили «в Немецкую землю, и много воевали земли, и полоноу и животины гоняли из земли много, а иных немци побивали». Деморализованные неудачей осеннего похода ливонцы не сопротивлялись, предпочитая отсиживаться за стенами замков, и псковичи-торонщики изрядно потешились, утолив жажду подвигов и набрав всякой добычи.

Не отставали от них и гарнизоны пограничных городов. В январе, не дожидаясь, пока рать Мстиславского придет в движение, юрьевский воевода князь А.И. Катырев-Ростовский дважды отправлял своих людей в набег на орденские земли, чтобы не дать неприятелю покоя, узнать через захваченных языков о его намерениях и, само собой, позволить своим людям ополониться и разжиться добычей. Сперва голова Василий Васильев сын Прокофьева Розладин из рода Квашниных, сын боярский дворовый Деревской пятины, успешно сходил в набег под замок Тарваст, побил тамошних «немцев», имевших неосторожность выглянуть за пределы замковых стен померяться с русскими силой в поле, после чего «посад у Тарваса пожег, день у посаду стоял, а воевал три дня», а затем вернулся домой, по словам летописца, «дал бог здорово».

Сигизмунд II Август, Великий князь Литовский и король Польский

Следом за Василием Розладиным в набег отправился князь Глеб Васильев сын Оболенский, тоже помещик Деревской пятины, «с товарищи» на Вильян-Феллин. Правда, на этот раз ливонцы – недаром в Феллине сидел бывший магистр ордена Вильгельм фон Фюрстенберг – на отходе «угонили» князя Оболенского. В последовавшей схватке погибли брат Василия Розладина Иван и с ним еще восемь детей боярских. Однако, судя по воеводской отписке, немцы в итоге все же были отбиты и русские сумели уйти, уведя с собой и весь взятый полон.

В частных разрядных книгах сообщается также, что того же 7068 (1559–1560) года «из Юрьева ходили воеводы к Тарвасу и к Ляусу князь Олександра Ивановичь Прозоровской да Василей Борисов сын Сабуров; да из Ракобора ходили воеводы с ними же Борис Степанов сын Колычев, да Дмитрей Шефериков Пушкин». По направлению похода получается, что на Тарваст русские воеводы ходили дважды. Официальная летопись войны об этом походе молчит. С другой стороны, в разрядных книгах ничего не говорится о набегах Василия Розладина и князя Глеба Оболенского. Однако осмелимся предположить, что и разрядные записи, и летописные свидетельства взаимно дополняют друг друга. Другое дело, что князь Прозоровский со товарищи ничем особенным не отличился, и летописец решил не вписывать его деяния в официальную историю войны. И все же, несмотря на суровую зиму, на границе было неспокойно: русские тревожили ливонцев набегами, не давая им покоя. Но все это было не более чем разминкой перед главным событием зимней кампании 1559–1560 годов.

Отправляясь из Москвы к своим полкам, князь Мстиславский, как водится, получил из Разрядного приказа наказ, в котором подробно были расписаны цель и задачи похода. К сожалению, наказ этот не сохранился, однако составить представление о том, что предписывалось воеводам, можно, если перечитать аналогичные наказы, составленные в Разряде для князя М.И. Воротынского перед кампанией 1572 года или для князя В.Д. Хилкова в кампанию 1580 года.

Руины Мариенбурга

Целью похода на этот раз становился орденский замок Мариенбург и город при нем. Русские именовали его Алыстом (современный латвийский Алуксне). Расположенный юго-западнее Пскова, в приграничной зоне, город был важным в стратегическом отношении пунктом. Обладающий Мариенбургом мог использовать его и как плацдарм для атак на Псков и его владения, и для наступления на Центральную, Юго-Восточную и Южную Ливонию, которая оказалась в зоне влияния Литвы. Кроме того, Мариенбург контролировал так называемый Псковский тракт – часть Гауйского коридора, по которому проходили важнейшая торговая магистраль и торный путь, связывавший Ливонию и Псков. Значение Мариенбурга как форпоста хорошо понимали и в Москве, и в Вильно. Во всяком случае, позднее Сигизмунд II сожалел о том, что из-за промедления литовских воевод, командовавших ограниченным контингентом войск, введенных в Ливонию по условиям соглашения с магистром и рижским архиепископом в конце 1559 – начале 1560 года, Мариенбург попал в руки русских.

Вид на остров, на котором располагался замок Мариенбург

Марш к Мариенбургу большого войска с громоздким нарядом и не менее тяжелым и неповоротливым обозом в не самых лучших погодных условиях представлял собой сложную операцию. К тому же русские воеводы знали о том, что литовские наемные роты занимали один за другим орденские и архиепископские замки в Подвинье. Кто мог поручится, что, имея в тылу такую опору, магистр не попробует перейти к активным действиям? А вдруг Кеттлер и Вильгельм после зимней кампании не распустили остатки своего воинства, но сохранили часть его и могут контратаковать, если не сорвав, то серьезно затруднив действия Мстиславского? В общем, решение проблемы напрашивалось само собой: выступление главных сил должен был предварить авангард, «лехкая» конная рать. Она должна была создать непроницаемую завесу для неприятеля, не дав ему возможности неожиданно атаковать главные силы, а заодно разведав его намерения. Ну и, само собой, по старой доброй традиции, высланная вперед «лехкая» рать пустила бы по ветру, обратив в прах и пепел, ливонские грады и веси.

Сказано – сделано. 18 января 1560 года по приказу Мстиславского границу пересекла трехполковая, с четырьмя воеводами, рать воеводы князя Василия Серебряного. Согласно разрядной записи, ее персональный состав выглядел следующим образом: «В большом полку боярин и воевода князь Василей Семенович Серебряной да окольничей и воевода Микита Романовичь Юрьев. В передовом полку боярин и воевода Микита Васильевичь Шереметев. В сторожевом полку боярин и воевода Иван Васильевичь Шереметев».

По первоначальной росписи, под назначенными в набег воеводами «ходили» 17 сотенных голов, так что численность воинства князя Серебряного можно оценить примерно в 3–4 тыс. «сабель» и, возможно, несколько сот посаженых на коней стрельцов и казаков. Выходит, Мстиславский выслал вперед немалую часть своей конницы. Впрочем, это решение нельзя не признать правильным, поскольку в предстоящей осаде Мариенбурга от конницы толку было мало, а так ее действия могли принести весомую пользу.

«Как только перешли они (русские. – Прим. авт.) границу, сейчас засверкали топоры и сабли, стали они рубить и женщин, и мужчин, и скот, сожгли все дворы и крестьянские хаты и прошли знатную часть Ливонии, опустошая по дороге все», – так описывал ливонский хронист и современник тех событий Франц Ниенштедт вторжение русских войск в Ливонию зимой 1558 года. Точно так же он мог бы описать действия рати князя Серебряного и зимой 1560 года.

Князь и его воинство, перейдя границу и миновав Мариенбург, сперва двинулись на принадлежавший архиепископу Риги замок Зессвеген (русский Чествин, нынешний латвийский Цесвайне). Опустошив его окрестности, русские пошли на северо-запад, к орденскому замку Вендену (русская Кесь, современный латвийский Цесис), а от него двинулись на север, на орденский же Вольмар (русский Владимирец, нынешний латвийский город Вальмиера). Конечной точкой двухнедельного «анабасиса» князя Серебряного стал Феллин (русский Велиад, современный эстонский Вильянди). Московский книжник записал: «И воевал (князь Серебряный. – Прим. авт.) промеж Вельяда и Кеси Вельянские места и Кеские и Володимиретцкие и иные многие места, преже сего те места были не воеваны».

Поскольку неприятель (уже в который раз!) не ожидал нападения, то, по словам летописца, русские ратники «пришли на них (ливонцев. – Прим. авт.) безвестно и взяша в полон множество людей и всякого живота и скоту и побиша многих».

К этому описанию погрома, учиненного русской «лехкой» ратью, ливонские хронисты добавили еще разорение окрестностей замков Каркус (современный эстонский Каркси), Руен (современный эстонский Руй-ена), Гелмед (эстонский Хельме) и Трикат (латвийский Триката). Замок Шмилтен (латвийский Смильтене) был сожжен вторично – в первый раз его годом ранее спалили ратники князя Микулинского.

Опустошив окрестности Феллина, 4 февраля 1560 года князь Серебряный повернул свои полки, изрядно обремененные добычей, на соединение с главными силами. Последние же, пока он огнем и мечом разорял владения Кеттлера и Вильгельма, медленно, не торопясь, выдвинулись от русско-ливонской границы к главной цели затеянного похода – к Мариенбургу.

Чтобы преодолеть сотню с гаком верст от Пскова до Мариенбурга, Мстиславскому потребовалось почти две недели. Впрочем, стоит ли удивляться этому, учитывая громоздкий обоз, сопровождавший русскую рать, и погодные условия? Лишь к 1 февраля передовые татарские отряды Мстиславского вышли к Мариенбургу и блокировали город, отрезав его от внешнего мира.

Осада Мариенбурга русскими войсками. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Пока подтягивались главные силы, татары рассыпались по округе и занялись привычным делом – разорением и грабежом местности, захватом пленников и скота, доделывая работу, начатую полками Серебряного.

Расположенный на острове посреди Алуксненского озера, возведенный в 1342 году и на рубеже XV и XVI веков перестроенный, Мариенбург представлял собой довольно сложную цель – не столько в силу собственно укреплений, которые к середине XVI века уже устарели, сколько именно из-за своего расположения. Однако терпение и труд все перетрут. Руководившие осадными работами воевода М.Я. Морозов и голова Григорий Нагой к 14 февраля сумели преодолеть эти трудности. Согласно доставленной гонцами, князьями Василием Барбашиным и Дмитрием Шевыревым, в Москву Ивану Грозному воеводской «отписке»-сеунчу, боярин-«фельдцейхмейстер» «наряд за озеро перевез на то же место, где город стоит» и, «стрелцов всех у города поставя и туры поделав, наряд прикатя», к утру 14 февраля был готов приступить к бомбардировке Мариенбурга.

Разрешения открыть огонь долго ждать не пришлось. Мстиславский дал отмашку, и огненная «потеха» началась. Артиллерия замка была не слишком многочисленной и мощной: по переписи 1582 года в Алысте оставалось восемь немецких орудий, в том числе две полуторных и две 9-пядных пищали. Пока русские пушкари обстреливали башни и стены Мариенбурга и приводили к молчанию вражескую артиллерию, стрельцы головы Григория Кафтырева – опытные ветераны, прошедшие всю Ливонскую войну, – вели из-за тур прицельную стрельбу по защитникам замка, выбивая неосторожных и вынуждая остальных прятаться в укрытиях. К обеду в замковых стенах были проделаны изрядные бреши – «стену до основания розбили». Помощи ждать было неоткуда и не от кого: Кеттлер, имея восемь феннлейнов-рот кнехтов и семь феннлейнов рейтар, до конца безвылазно просидел в Риге, надеясь на помощь от Сигизмунда, и, не дождавшись ее, так и не сдвинулся с места, удрученно читая о разорениях и опустошениях, устроенных московитами. Не дожидаясь, пока свирепые московиты и татары в несметном числе пойдут на штурм, мариенбургский комтур Э. фон Зибург цу Вишлинген решил капитулировать и выкинул белый флаг: «немцы з города ся сметали, город здали».

Капитуляция Мариенбурга.

Миниатюра из Лицевого летописного свода

После коротких переговоров капитуляция гарнизона Мариенбурга была принята. Как свидетельствовал московский летописец, «и божиим милосердием воеводы и город того дня взяли и устроили в нем государевых воевод, князя Микиту Приимкова да Андрея Плещеева да голову стрелецково стрелцы оставили Григория Кафтырева».

Вслед за этим воеводы отправились в Псков, куда вскоре после их возвращения прибыл царский гонец, князь Федор Палецкий, с государевым «жалованьем з золотым». Первая часть последнего акта трагедии Ливонской конфедерации была сыграна.

Комтур Мариенбурга изрядно пожалел о своем решении. Обозленный очередной неудачей и явным нежеланием польского короля и великого князя литовского вступать в конфликт с московитом, Кеттлер решил отыграться на Вишлингене. Комтур был арестован, обвинен в трусости, малодушии и нераспорядительности, посажен в замок Кирхгольм в узилище и вскоре отдал там Богу душу. Но на злосчастном комтуре отвести душу было не в пример проще, чем на Московите, а последний меж тем, недовольный тем, что незапланированная поначалу война в Ливонии затянулась сверх меры, готовился нанести еще один удар…

Зимний поход русской рати под водительством большого воеводы князя И.Ф. Мстиславского открыл последнюю страницу истории Ливонского ордена и Ливонской конфедерации. «Больной человек» Северо-Восточной Европы доживал последние дни. Логика развития событий привела Москву к мысли о необходимости поставить точку в затянувшемся сверх меры конфликте, надежно закрепив за собой завоевание «отчин» в Восточной Ливонии – Дерпта-Юрьева и Нарвы-Ругодива, а также обезопасить эти земли от чьих бы то ни было посягательств. Помимо этого, соседям – и в первую очередь Великому князю литовскому и королю Польскому Сигизмунду II Августу – нужно было наглядно продемонстрировать решимость Москвы отстоять свои завоевания в Ливонии и воспрепятствовать дальнейшему расширению литовской сферы влияния в регионе. Дерзкие речи дипломатов Великого княжества, подкрепленные вводом ограниченного контингента литовских войск в Подвинье, требовали соответствующего ответа. Взяв Мариенбург и разместив там свой гарнизон, Иван Грозный сказал А. Теперь настала очередь говорить Б.

По обычаю, вернувшись из удачного похода, полки Мстиславского были распущены по домам на побывку: отдохнуть, привести в порядок домашние дела, амуницию, запастись в преддверии нового вызова на государеву службу провиантом и фуражом и т. д. Однако это не касалось «годовальщиков» – русских гарнизонов в пограничных городках и крепостях, а также, само собой, во взятых в прежние кампании ливонских замках и городах. Тамошние воеводы отнюдь не собирались отсиживаться за стенами своих городов и регулярно высылали небольшие конные отряды ратных людей в пределы владений Ливонского ордена и рижского архиепископа. Иоганн Реннер в своей хронике нарисовал впечатляющую картину того, как русские, подобно стае ос, терзают несчастную Ливонию дерзкими набегами. Захватывая пленников, занимаясь грабежом и разоряя неприятельские владения, эти отряды выполняли еще одну важную миссию – держали пограничных воевод в курсе того, что там намереваются делать немцы и литовцы, а заодно препятствовали противнику добывать столь ценную и нужную информацию. Впрочем, забегая вперед, отметим, что руководству Ордена и «конфедерации» все равно было известно, пусть и в самых общих чертах, о приготовлениях русских.

Не отставали от служивых и охочие люди – псковские и новгородские молодцы-торонщики, весной 1560 года вносившие весомый вклад в опустошение ливонских земель.

«Того же лета (7068 или 1559–1560 по нашему летоисчислению. – Прим. авт.) ходили торонщики в Немецкую землю, и много воевали земли, и полоноу и животины гоняли из земли много, а иных немци побивали.» — сообщал псковский книжник как о событии обыденном, не заслуживающем особого внимания и отдельной «повести». Впрочем, стоит ли этому удивляться? На русско-ливонской границе всякого рода «зацепки» и «обиды» множились год от года и стали своего рода нормой, столь же привычной, как восход или заход солнца. И зачем, в таком случае, писать о том, что и так всем хорошо известно?

Московских же книжников подвиги торонщиков не интересовали по другой причине. Действия Москвы в Ливонии способствовали росту недовольства литовской правящей элиты. Сигизмунд II и паны-рада раз за разом требовали от Ивана Грозного и думных бояр оставить Ливонию в покое. Вот и сейчас, в январе 1560 года, очередной литовский посланник, Мартын Володкович, доставил в Москву новое королевское послание. В нем Сигизмунд снова настаивал на том, что «Ифлянская земля здавна от цесарства хрестьянского есть поддана предком нашим во оборону отчинному панству нашему, Великому князству Литовскому».

Поэтому, продолжал Сигизмунд, «Ифлянское земли всей оборону, яко иншим панством и подданым нашим однако повинни есмо чинити».

Ради сохранения мира, писал далее король, намекая на скорое истечение срока очередного русско-литовского перемирия, «ты бы брат наш, яко заприсягнул еси с нами в перемирьи до урочных лет быти, присяги своей не нарушал, а подданным нашого панованья земли Ифлянской покой дал бы еси и войска своего в ту землю не всылал, валки и неприязни через присягу свою до урочных лет и до выштья перемирья на тое панство не подносил».

В противном случае Сигизмунд как законный государь и повелитель Ливонии обязан оборону ее как своего «панства» «чинити». Ну а Господь накажет того, по чьей вине возобновилось кровопролитие меж христианскими народами.

Резкий тон королевского письма свидетельствовал о том, что Сигизмунд настроен воинственно и что чем ближе срок окончания перемирия, тем выше вероятность новой русско-литовской войны. Однако Москва не собиралась уступать Вильно в ливонском вопросе и не спешила отказываться от сделанных в предыдущие годы приобретений. Необходимость еще одной военной демонстрации мощи русского оружия была более чем очевидна, особенно если принять во внимание продолжающийся конфликт с Крымским ханством. Имея войну с татарами и увязнув в Ливонии, получить вдобавок ко всему еще и войну с Литвой – пожалуй, это было слишком. Следовательно, с Ливонией, с самым слабым звеном этой цепи, нужно было кончать – и как можно скорее. Оставалось только выбрать цель и нанести по ней удар.

Подготовка к походу большого войска требовала времени, а пауза в боевых действиях могла сыграть на руку противнику явному (ливонцам) и неявному (литовцам). «Малая» война, которая велась силами гарнизонов приграничных крепостей и охочими людьми-то-ронщиками из Пскова и Новгорода, конечно, приносила определенную пользу. Однако ее было явно недостаточно для того, чтобы произвести должное впечатление и на непонятливых ливонцев, и на «брата» Жигимонта – если уж ты претендуешь на роль защитника «ифлянцких немцев», так приди и защити их, если сможешь. Одним словом, чтобы заполнить возникшую паузу, требовалось нечто большее. С этой целью Иван Грозный и его советники решили отправить в набег в дальноконные грады ливонские «лехкую» рать под водительством князя А.М. Курбского – да-да-да, того самого Курбского, друга царя и будущего первого русского «диссидента».

Сохранились две разрядные росписи этого похода – в официальном Государевом разряде (и, соответственно, в частных разрядных книгах) и в официальном летописании. Эти росписи довольно сильно различаются между собой и по составу воевод, и по числу полков. Мы склонны принять летописную версию разряда похода Курбского как ее окончательный вариант, к тому же составленный близко по времени к описываемым событиям. Согласно этой записи, рать имела три полка – Большой, Передовой и Сторожевой, шесть воевод, «а с ними дети боярские и жилцы», да вдобавок еще и казанские татары. Исходя из этих данных, можно попробовать оценить численность воинства Курбского. По верхней планке выходит примерно 2,5–3 тыс. «сабель» русских и еще до 1 тыс. «сабель» татарских. В реальности, скорее всего, было несколько меньше. Немного, как может показаться на первый взгляд, но по масштабам Ливонской войны более чем достаточно, тем более что и задачи перед Курбским и его воеводами ставились не самые сложные и трудоемкие – жечь, грабить, убивать, а заодно проведать про намерения неприятелей явных и скрытых.

Князь Курбский отправляется в поход на немцев. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Никогда не врут так много, как после войны. Князь Курбский в своем памфлете «История о великом князе Московском», написанном не чернилами, а желчью, полностью подтвердил эти слова. По его словам, сокрушенный сердцем царь пригласил его к себе и поведал о печалях, одолевавших государеву душу. Ситуация, сообщал царь Курбскому, складывается не ахти какая: «у воинства его (государева. – Прим. авт.) зело сердце сокрушено от Немец, зане егда обращали искусных воевод и стратилатов своих сопротив царя Перекопского, хранящее пределов своих, а вместо тех случилось посылати в Вифлянские городы неискусных и необыкновенных в полкоустроениях, и того ради многажды были поражены от Немец, не токмо от равных полков, но уже и от малыхлюдеи великие бегали…».

Посему, продолжал Иван, надлежит или ему самому «идти сопротив лафлянтов», или же «тебя, любимого моего, послати, да охрабрится паки воинство мое, Богу помогающу ти».

Курбский по своему обыкновению, мягко говоря, несколько преувеличил и неудачи русских воевод в Ливонии, и свою значимость – в частности, состав воевод и размеры посланной с ним рати. Тем не менее, свою роль она должна была сыграть и, надо отдать Курбскому должное, сыграла.

Поход «лехкой» рати Курбского начался, если судить по псковским летописям, сразу после Троицы, которая в том году пришлась на 2 июня. Реннер, правда, указывает, что русские вторглись в Йервенское фогство 27 мая и сожгли несколько хуторов-мыз и поселений в трех немецких милях от Вайсенштайна (русская Пайда, нынешний эстонский Пайде), но неизвестно, имел ли этот отряд отношение к Курбскому. Сам Курбский потом вспоминал, что его войско в июне дважды ходило в Ливонию.

В первый раз русские объявились под Вайсенштайном-Пайдой, «от Дерпта осмьнадесять миль, на зело богатые волости». Если верить князю, он и его ратники наголову разбили четыре конных и пять пеших феннлейнов ливонцев, которыми командовал сам магистр. Правда, здесь надо заметить, что, согласно ливонским документам, Кеттлер в конце апреля был в Ревеле, а затем с мая до конца сентября курсировал между Ригой и Динамюнде, наведываясь время от времени в Ашераден и Пернов – то есть по ливонским меркам был довольно далеко от района действий Курбского. Более того, Реннер сообщал своим читателям, что 12 июня под Оберпаленом четыре феннлейна кнехтов атаковали русский отряд и побили его, положив на месте два десятка русских. Так что разобраться в этом тумане войны, кто кого победил, сегодня довольно сложно.

Конный сын боярский

Второй поход Курбского состоялся спустя полторы недели после первого. На этот раз он объявился со своими полками под Феллином (по данным Реннера, это произошло 22–24 июня 1560 года), где, если верить князю, он побил старого магистра Вильгельма фон Фюрстенберга, после чего «возвратихомся с великим богатствы и корыстьми» в Юрьев-Дерпт. Всего же, похвалялся потом перед польскими и литовскими панами Курбский, он «седм, або осемь крат того лета битв имехом великих и малых, и везде за Божиею помощию, одоление получахом…».

Оставим на совести Курбского его утверждения о блестящих победах, которые он одержал над ливонцами в июне 1560 года во время своих молниеносных рейдов в Центральную и Северную Ливонию – все равно они померкли перед результатами нового похода князя Мстиславского.

По словам составителя официальной русской версии Ливонской войны (летописный рассказ явно строился с активным использованием материалов разрядного делопроизводства), «того же месяца (в мае 1560 года. – Прим. авт.) отпустил государь в Немцы воиною и з болшим нарядом к городом бояр своих и воевод за их (ливонцев. – Прим. авт.) многие неправды и за порушение крестьянские веры и возжжение образов божиих, и святых всех (любопытный пассаж: выходит, что русские полки отправлялись в своего рода крестовый поход! – Прим. авт.) и за все их неисправление пред государем и за то, что королю городки многие позакладывал и поздовал и сам (здесь речь идет о магистре ордена. – Прим. авт.) х королю ездил и со всею землею прикладывался и против государевы рати помочь емлет и из Заморья наимует».

Московский сын боярский

Состав рати лучше всего характеризует разрядная роспись: «В большом полку бояре и воеводы князь Иван Федорович Мстисловской, да Михайло Яковлевич Морозов, да окольничей Олексей Федоровичь Адашев; да в большом же полку з боярином со князем Иваном Федоровичем Мстисловским воевода князь Федор Иванович Троекуров».

При Большом полку был и наряд, а «у наряду окольничей и воевода Данило Федоровичь Адашев да Дмитрей Федоров сын Пушкин Шефериков». Кроме того, «в большом полку воеводы для посылки князь Василей Иванович Барбашин, князь Семен Данилович Пронской, князь Дмитрей Федорович Овчинин».

В полку Правой руки воеводами были «бояре князь Петр Иванович Шуйской да Олексей Данилович Басманов Плещеев; да в правой же руке князь Володимера Ондреевича дворецкой и воевода князь Ондрей Петровичь Хованской, да с служилыми тотары Михайло Лопатин».

Во главе передового полка стоял уже хорошо знакомый нам князь Курбский, а с ним были «воевода князь Петр Иванович Горенской Оболенской; да в передовом же полку с тотары князь Иван Ондреевич Золотой».

Полком же Левой руки командовали «боярин и воевода Иван Петрович Яковлев Хирон да ис Краснова воевода князь Григорей Федорович Мещерской; да с Иваном же Петровичем был в полку ис Красново Михайло Чоглоков».

Наконец, во главе Сторожевого полка стояли «боярин и воевода князь Ондрей Ивановичь Ногтев Суздальской да из Юрьева воевода Иван Ондреевичь Бутурлин».

Нетрудно заметить, что костяк воеводского корпуса составляли опытные ветераны многих походов и боев, в том числе и ливонских: это и сам большой воевода, и воеводы князь П.И. Шуйский, и герои взятия Нарвы боярин А.Д. Басманов и окольничий Д.Ф. Адашев. И снова среди воевод мы видим боярина М.Я. Морозова, и все того же Курбского. Большую честь, что и говорить, решил оказать ливонцам грозный царь. Жаль только, что летописец, говоря о задачах, поставленных перед Мстиславским и его товарищами, ограничился стандартной фразой из воеводского наказа: «Над Немцами войною промышляти, как милосердный бог помочь подаст и утвердит».

Московский военачальник

Исходя из числа сотенных голов, которые «ходили» под перечисленными воеводами (а было их ровным счетом 70 – в полтора с лишком раза больше, чем было в зимнем походе), то на этот раз войско князя Мстиславского насчитывало около 20 тыс. или несколько больше «сабель» и «пищалей». И это не считая обозной прислуги и посошных людей, с которыми русская рать вполне могла иметь 30–35 тыс. или даже больше «едоков». Конечно, это не 30 тыс. конных и 10 тыс. пеших ратников, о которых писал Курбский, и тем более не 150 тыс. московитов, упомянутых у Реннера, однако рать Мстиславского была чрезвычайно велика – и не только по ливонским меркам. Пожалуй, за все время Ливонской войны грозный царь московитов не посылал еще против ливонских немцев столь многочисленную рать.

Это огромное войско сопровождал не менее впечатляющий наряд. Сам Кеттлер в письме рижским ратманам сообщал, что московиты везли с собой 100 орудий.

У Курбского речь шла о «делах великих» «четыредесяти», не считая полусотни прочих, поменьше. Цифры Кеттлера расшифровал словоохотливый Реннер, согласно которому московиты располагали 15 fuirmorser, 24 grave stucke an kartouwen und nothschlangen – тяжелыми артиллерийскими орудиями (картаунами и нотшлангами), без учета более мелких feltgeschutte – мелкокалиберных полевых пушек.

Поражающие своей масштабностью военные приготовления московитов не могли утаиться от ливонских ландсгерров и гебитигеров. О том, что московские варвары готовятся к грандиозному наступлению, не догадывался разве что только слепой и глухой. Об этом свидетельствовала и возросшая активность мелких русских отрядов, набегавших то тут, то там на пограничные комтурства и фогтства ордена и владения рижского архиепископа. Об этом же говорили двойной поход «лехкой» рати Курбского и донесения шпионов и доброхотов из Юрьева и Ругодива о концентрации русских войск, подвозе провианта, фуража и амуниции, ремонте дорог и мостов и прочих военных приготовлениях.

Увы, ответить чем-либо более или менее равноценным Ливонская «конфедерация» была совершенно неспособна. Как писал русский историк Г.В. Форстер, «борьба партий, разъединенность и своекорыстие достигли в Ливонии крайних пределов; об общих действиях мало кто думал, и летописец ливонский (Реннер. – Прим. авт.) прав, когда говорил, что не знает, кого считать за друга, кого за врага».

Никто не хотел брать на себя ответственность за судьбу Ливонии, и все обращали свой взор к Кеттлеру как к последней надежде, а тот «враждовал с Фюрстенбергом, недоволен был и появлением Магнуса (брат датского короля Фридерика II. – Прим. авт.) в Ливонии, сталкивался постоянно с Ревелем, Ригою и другими городами». Да и, если честно, не были Кеттлер и тем более архиепископ рижский Вильгельм теми харизматичными вождями, которые могли наполнить сердца ливонских рыцарей и бюргеров тем духом, который побуждал их предков кровью и потом, преодолевая неслыханные трудности и лишения, выстраивать готическое здание ливонской государственности. Неспособные к ратным делам, Вильгельм и в особенности Кеттлер больше надежд возлагали на хитроумную дипломатию и интриги. Потому-то, столкнувшись с трудностями и проблемами, писал Форстер, Кеттлер искал помощи у Польши, Пруссии и германского императора.

Увы, ставка на дипломатию и интриги себя не оправдала. Прусский герцог Альбрехт, немало сделавший для того, чтобы втянуть Ливонию в безнадежное противостояние с Москвой, отделывался сочувственными посланиями в духе «денег и солдат нет, но вы держитесь». Римский император и германский король, верховный суверен Ливонии, попытался было воздействовать на Ивана Грозного дипломатическим путем, отправив в Москву своего посланца И. Гофмана, но безрезультатно. Московит внимательно выслушал цесарца, но на том все и закончилось. Санкции, уже в который раз введенные против Московита, не имели успеха по той простой причине, что, как уже было сказано выше, тому удавалось раз за разом их обходить.

Оставалась последняя надежда на Сигизмунда II. Однако и он не торопился вступаться за ливонцев. Король вел свою хитроумную игру: чем сильнее русские утеснят ливонцев, полагал он, тем более жесткие и выгодные для себя условия инкорпорации Ливонии в составе Великого княжества Литовского он сумеет навязать Кеттлеру и другим ливонским ландсгеррам. Кроме того, пустая казна не позволяла Сигизмунду нарастить численность ограниченного контингента литовских войск в Ливонии – даже 550 конных и 500 пеших бойцов, которых он обязался ввести в ливонские замки гарнизонами, оказалось весьма накладно содержать за счет королевского скарба. Регулярные перебои с выплатой жалованья и выдачей провианта и фуража отнюдь не способствовали росту боевого духа наемников, которых с большим трудом удавалось сдерживать от того, чтобы они не разбежались в разные стороны. Наконец, Сигизмунд не торопился рвать перемирие с Москвой, ведя сложные переговоры с крымцами, которых он намеревался натравить на своего московского «брата». По этой причине инструкции, которые получали командующие литовскими наемниками в Ливонии Я. Ходкевич и Ю. Зиновьевич, носили обтекаемый и осторожный характер: на провокации не поддаваться, границы не переходить, в боевые действия ливонцев с московитами первыми не вмешиваться, и вообще, ни в коем случае не допустить, чтобы «початку ку нарушенью перемирья абы люди его кролевской милости зъ себе не давали», посему «того панове гетманове пильно стеречи и росказывати мають стеречи всимъ его кролевской милости подданнымъ».

Летом 1560 года, как и прежде, последний магистр ордена и его ливонские ландсгерры могли рассчитывать по большому счету только на свои силы, а они, эти силы, были совсем невелики. Мобилизационный потенциал Ливонской «конфедерации» и в лучшие времена оставлял желать лучшего, а сейчас, на третий год войны, после многочисленных разорений и утраты части территорий, и подавно. К тому же лето 1560 года, по словам псковского летописца, «было соухо, яровой хлеб не родился, присох бездожием…». Денег в казне не было, средства, полученные от Сигизмунда под залог замков, были давно растрачены, новых поступлений ниоткуда не ожидалось, а наемники были хороши, но только при условии регулярной оплаты их профессиональных услуг. Многие из них, не получая обещанного, и вовсе, по словам секретаря магистра С. Хеннинга, «свернув знамена, разбрелись в разные стороны, добавляя несчастий к бедствиям, окружившим отечество», то есть Ливонию.

В общем, выбор у Кеттлера был невелик: или ужасный конец, или ужас без конца.

Жаркое лето 7068 (1559–1560) года стало последним в истории и Ливонской «конфедерации», и самого Ливонского ордена. «Больной человек Европы» после долгой и продолжительной «болезни» благополучно скончался, а его наследство сразу же начали делить соседи, с нетерпением наблюдавшие за затянувшейся агонией старой Ливонии. Увы, в новом мире, который медленно прорастал сквозь средневековую «старину», ни для ордена, ни для иных членов «конфедерации» места не было. Даже такие гиганты, как глава Ганзейского союза Любек или могущественные прежде города-государства Северной Италии, доживали свой век, неспособные противостоять централизованным раннемодерным «пороховым» государствам. Именно за ними, а не за осколками Средневековья, было будущее. Летом 1560 года это будущее рождалось в крови и пламени большой войны.

Завершив приготовления и «пришив последнюю пуговицу на гетры последнего солдата», сразу после Ильина дня (20 июля) князь Мстиславский во главе своего воинства выступил в последний большой поход русской рати в Ливонской войне.

«Пришъли воеводы, князь Иванъ Мстиславской да князь Петръ Шоуискои, и иныя воеводы и шли к Вельяноу (Феллину. – Прим. авт.) с нарядомъ», – записал в летописи псковский книжник.

Выбор конечной цели похода вряд ли был случаен. Сам Феллин (русский Вильян, нынешний эстонский Вильянди) был важным орденским замком и городом. Но, похоже, не это привлекло к нему внимание Москвы. Осмелимся предположить, что Иван Грозный уже в это время начал размышлять над будущим Ливонии, и постепенно у него выкристаллизовывался замысел создания на не занятой русскими войсками территории ордена некоего вассального государства. И кто мог бы занять место его главы, как не старый магистр Фюрстенберг – вождь «староливонской партии» и противник инкорпорации Ливонии в состав Литвы, а значит, враг Кеттлера и Вильгельма Гогенцоллерна? Вдобавок князь Курбский отмечал в воспоминаниях, что в Феллине находились «кортуны великие, ихже многою ценою из-за моря з Любка места великого, от германов своих достали было», и взять их в качестве трофеев было бы весьма нелишним. Забегая вперед, отметим, что, судя по всему, часть захваченной в Феллине орденской осадной артиллерии русские пушкари использовали потом во время осады Полоцка зимой 1563 года.

Отпуск Иваном Грозным воевод в поход на Феллин. Миниатюра из Лицевого летописного свода

По обыкновению Мстиславский выслал вперед «лехкую» конную рать под началом князя В.И. Барбашина, который изначально состоял при князе – большом воеводе «для посылок». Разрядная запись сообщает, что эта «лехкая» рать насчитывала три полка («в большом полку воевода князь Василей Ивановичь Барбашин. В передовом полку Дмитрей Григорьев сын Плещеев. В сторожевом полку Василей Борисов сын Сабуров»), а значит, в ней было не более 1000 всадников (скорее всего, существенно меньше – 600–700). Снова обратимся к свидетельству участника тех событий. Кстати, это крайне редкий случай: для московитов XVI века оставлять после себя некие записки-мемуары было делом чрезвычайно необыкновенным и из ряда вон выходящим. Так вот, князь Курбский писал, что это решение большого воеводы было продиктовано известиями о том, что бывший магистр решил «выпроводити кортуны великие предреченные и другие дела и скарбы свои в град Гупсаль (Гапсаль, современный эстонский Хаапсалу. – Прим. авт.), иже на самом море стоит».

И здесь князь-диссидент не удержался, чтобы не приврать для красного словца: по его сведениям, под началом Барбашина было не много ни мало, а целых 12 тыс. конных воинов!

Ливония, как обычно, была не готова к новому русскому вторжению, поэтому немногочисленная рать князя Василия прошла через орденские владения, как раскаленный нож через масло. Под стенами Феллина она объявилась, если верить ливонским хронистам Ниенштедту и Рюссову, накануне дня святой Магдалины, то есть перед 22 июля 1560 года. Двигаясь налегке, конная русская рать преодолела примерно 70–80 верст менее чем за двое суток. Ничего невозможного в этом нет, если принять во внимание, что дорога была уже хорошо наезжена в ходе предыдущих походов русских войск в Центральную Ливонию. Буквально накануне вторжения, 28 июня, писал Реннер, русские жгли и грабили мызы и деревни в феллинской округе. Фюрстенберг отписывал ревельским ратманам 4 июля, что московиты продолжают опустошать земли вокруг его резиденции. Возможно, видя, что вокруг Феллина сгущаются тучи, старый магистр и вознамерился отправить осадную артиллерию и казну с прочими своими «животами» в Гапсаль, однако не успел. С подходом полков Барбашина, пусть и малочисленных, покидать хорошо укрепленный Вильян и идти в Гапсаль с тяжелым обозом стало опасным, и Фюрстенберг так и не сдвинулся с места.

Пока полки князя Барбашина, рассыпавшись вокруг Феллина, надежно блокировали город-крепость, а главные силы русского войска не торопясь выдвигались к конечной цели своего похода, «благородный и набожный человек», по выражению С. Хеннинга, орденский ландмаршал Ф. Шалль фон Белль, «ламошка» псковских летописей и «ламмакшалка» Лебедевской летописи, выступил навстречу московитам. Под его началом было немногочисленное войско: Курбский писал о 500 всадниках и примерно таком же количестве пехотинцев, а Реннер сообщал о 300 «конях» и паре феннлейнов пехоты, что в сумме давало раза в полтора меньше, чем у Курбского. Так или иначе, ландмаршал имел в своем распоряжении примерно столько же бойцов, сколько и Барбашин – правда, с той лишь оговоркой, что русская рать была конной, а немногочисленное воинство фон Белля примерно наполовину состояло из пехоты. Похоже, что численным равенством сил и можно объяснить ту дерзость, с которой орденский военачальник обрушился на русских.

1 августа 1560 года орденский ландмаршал, так и не дождавшись обещанной помощи ни от Сигизмунда, ни от императора, выдвинулся со своим войском в окрестности небольшого замка Эрмес, откуда поступали вести об опустошении земель русскими отрядами. Фон Белль, желая наказать грабителей и поджигателей, атаковал русские разъезды. В утренней стычке 2 августа было взято несколько пленных, которые на допросе показали, что перед немцами небольшая русская рать численностью всего лишь в полтысячи бойцов. Представляется, что пленные то ли умышленно, то ли по незнанию ввели орденского военачальника в заблуждение, поскольку, скорее всего, примерно такой или несколько большей была численность барбашинского «полка». Правда, языки «забыли» сообщить немцам, что Мстиславский послал на помощь Барбашину князя Курбского с отрядом отборных воинов. Их появление, оставшееся незамеченным орденскими командирами, стало для ливонцев роковым.

Реконструкция замка Феллин:

1 – часовня; 2 – административное здание; 3 – башня Высокий Герман; 4 – уборная; 5 – резиденция комтура; 6 – амбар; 7 – жилые помещения и конюшня; 8 – столовая; 9 – кладовые; 10 – хлев; 11 – жилье для слуг

Имперский посол Сигизмунд Герберштейн, дважды побывавший в таинственной Московии во времена правления отца Ивана Грозного Василия III, в своих записках отмечал:

«Разбивая стан, они (московиты. – Прим. авт.) выбирают место попросторнее, где более знатные устанавливают палатки, прочие же втыкают в землю прутья в виде дуги и покрывают плащами, чтобы прятать туда седла, луки и остальное в этом роде и чтобы защититься от дождя. Лошадей они выгоняют пастись, из-за чего их палатки бывают расставлены одна от другой очень далеко; они не укрепляют их ни повозками, ни рвом, ни другой какой преградой, разве что от природы это место окажется укреплено лесом, реками или болотами…».

Выделенные в цитате слова хорошо проясняют обстоятельства катастрофы, постигшей последнее боеспособное полевое орденское войско. Посчитав русских малочисленными, ландмаршал решил атаковать их, пока они не усилились. Как писал потом участник сражения князь Курбский, ливонцы «пред полуднем, на опочивании, ударили на едину часть смешавшися со стражею наших, потом пришли до конеи наших, и битва сточися…».

Князь Барбашин явно пренебрег поучениями Владимира Мономаха, который наказывал своим детям «на войну вышедъ, не ленитеся, но все видите; не зрите на воеводы; ни питью, ни еденью не лагодите, ни спанью; и сторожи сами наряживайте, и ночь, отвсюду нарядивше около вои тоже лязите, а рано встанете; а оружья не снимайте с себе вборзе, не розглядавше ленощами, внезапу бо человекъ погыбаеть…».

Так произошло не впервые – русские воеводы регулярно терпели обидные неудачи, пренебрегая организацией разведки и боевого охранения. Результат был вполне прогнозируем. К счастью для русских воевод и их ратников, рассеянное бивуакирование полков Барбашина и прибывшего к нему на помощь Курбского сыграло на руку царским воинам: под удар ландмаршала попал лишь один из полков «лехкой» рати. Пока ливонцы добивали его и грабили «животы» в полковом обозе, ратники других полков, по словам Курбского, «имеющее вожеи добрых, ведомых о месцех, обыдоша чрез лесы вкось, и поразиша их (немцев. – Прим. авт.) иже едва колько их убеже з битвы.».

Ландскнехт. Немецкая гравюра XVI в.

Атака свежих русских сил обратила немцев в бегство. Неосмотрительно ввязавшийся в бой фон Белль потерпел сокрушительное поражение. Только командного состава и дворян, по подсчетам Курбского, было «единнатцать кунтуров живых взято и сто двадесять шляхтичеи немецких, кроме других».

В плен попал и сам ландмаршал, захваченный одним из послужильцев Алексея Адашева. Та же судьба постигла комтуров замка Гольдингена (брата фон Белля) и Руена, а также 29 других знатных немцев. В числе убитых оказались оба пехотных гауптмана, фогт и комтур замка Кандау, второй комтур замка Гольдинген и ряд других орденских командиров. Реннер писал о 261 немце, убитом и попавшем в плен. Ниенштедт и Рюссов удвоили это число: по их сведениям, орденское войско потеряло 500 человек.

Самое важное заключалось не в том, что погибла полевая армия ордена. И у Кеттлера, и у рижского архиепископа оставались еще силы – и рейтары, и ландскнехты. Можно было мобилизовать бюргеров и крестьянское ополчение. Можно было сыскать и деньги, и порох, и артиллерию. Однако, похоже, с разгромом и пленением фон Белля Ливонская «конфедерация» лишилась души сопротивления русской агрессии. Сам Кеттлер был больше политиком, нежели воином, и полагался скорее на интриги, чем на меч.

Беда не приходит одна. Вскоре после трагического известия о катастрофе под Эрмесом Ливонию – точнее, то, что от нее оставалось, – потрясла еще более печальная новость: русские взяли Феллин и пленили старого магистра, главу «староливонской партии».

Как уже говорилось, русский авангард, «лехкая» рать князя Барбашина, подступил к Феллину еще в канун дня святой Магдалины. Однако князь, не имея в своем распоряжении ни пехоты, ни наряда (да и собственных сил у него было немного), ограничился блокированием замка и опустошением его окрестностей. Главную роль должна была сыграть рать князя Мстиславского, которая тем временем медленно выдвигалась к Феллину.

Курбский, единственный непосредственный участник кампании, оставивший после себя записки, рассказывая о феллинской кампании, сообщал, что русское войско двигалось к замку разными путями. Стрельцы и казаки вместе с нарядом и посошными людьми в стругах-«кгалеях» поднялись вверх по реке Эмбах (нынешняя эстонская Эмайыги) до озера Винцерв (современное Выртсъярв), а затем снова вверх по течению другой реки, Тянассильма, чуть ли не под самый Феллин. «За две мили от Фелина выкладахом их (пушки. – Прим. авт.) на брег», – вспоминал Курбский. Оттуда русские двинулись маршем к замку.

Развалины Феллина в конце XVIII в.

Пока пехота медленно выгребала против течения, русская конница во главе с самим Мстиславским шла берегом. Каким именно маршрутом она воспользовалась – об этом Курбский умалчивает, но, похоже, что шла она параллельным путем южнее, прикрывая судовой караван от возможного нападения неприятеля. Барбашин же со своими людьми, узнав о приближении главных сил, выдвинулся юго-западнее Феллина, обеспечивая защиту главных сил от атак с этого направления.

С приходом пехоты и наряда с посохой осадные работы русских вокруг Феллина резко активизировались. Как писал князь Андрей в своих записках, «тогда под Филином стояхом, памятамись, три недели и вящее, заточя шанцы и биюще по граду из дел великих.».

Пока пехота возводила шанцы и подкапывалась к укреплениям замка, пушкари Данилы Адашева и Дмитрия Шеферикова методично разрушали стены и башни Феллина и приводили к молчанию его артиллерию. Некоторое представление о характере феллинского наряда может дать список артиллерийских орудий, которые русские должны были передать полякам по условия Ям-Запольского соглашения (1582): железная пищаль, две 2-фунтовые полуторные пищали, пять «сороковых» пищалей, стрелявших ядрами весом в полфунта, «сороковая» же дробовая пищаль, три медных «тюфяка» и две пищали железные с вкладнем, а также два десятка тяжелых крепостных ружей-гаковниц. Конница тем временем занялась привычным для нее делом: brennen, morden und rauben – жгла, убивала и грабила. По словам Кеттлера, русские отряды действовали в Йервенском фогстве, под Каркусом, Руеном, Буртнеком, Венденом и Зегевольдом. Эти сведения подтверждала и псковская летопись: по ее данным, «как стояли воеводу оу Вельяна, и в то время посылали воеводы князя Андрея Коурбского и иных воевод по Рижской стороне воевати…».

Курбский, вспоминая о своих подвигах во время Феллинской кампании, снова безмерно преувеличил их. По его словам, ходил он со своими людьми к Кеси (Вендену) и там трижды побил ливонцев, а под Вольмаром-Владимирцем разбил нового орденского ландмаршала, который заменил попавшего в плен фон Белля. Правда, псковская летопись сообщала, что под Вольмаром отличился вовсе не Курбский, а князь Дмитрий Овчинин Оболенский с «посылкой».

Однако отнюдь не эти действия русских и татарских загонов решали исход кампании. Главные события происходили под Феллином.

Тяжелые каменные и кованые железные ядра русского наряда мало-помалу разрушали укрепления Феллина. Рано или поздно эта методичная бомбардировка должна была дать результат. И вот настал тот момент, когда, по словам Курбского, русские пушкари «разбихом стены меские». Феллин доживал последние дни, а события 18 августа ускорили завершение истории.

Вечером 17 августа в русский лагерь прибыл бывший игумен почитаемого псковского Печерского монастыря «с проскоурами и со святою водою» и молитвами игумена монастыря Корнилия с братией. В ночь на воскресенье 18 августа 1560 года в городе начался сильный пожар.

«В нощи стреляющее огненными кулями, и едина куля упаде в самое яблоко церковное, яже в верху великие церкви их бе, и другие кули инде и инде, и абие загорелося место», – вспоминал Курбский.

От того пожара, записал в своей хронике псковский книжник, «град Вельян загорелся ото огненных ядер и выгорел весь, ни хлеба не осталось».

Никто этот большой пожар не тушил, и к воскресному утру в феллинском форштадте остались в целости то ли пять, то ли шесть домов. Пожар и отсутствие каких-либо известий от магистра и рижского архиепископа окончательно подорвали дух кнехтов гарнизона замка. Фюрстенберг пытался уговорить наемников продолжить сражаться, предлагая им, по словам Ниештедта, «золотые и серебряные цепи, клейноды и драгоценности стоимостью вдвое против следуемого им жалованья». Тщетно – они не желали складывать свои головы за явно проигранное дело. Феллин был хорошо укреплен и природой, и людьми – по ливонским меркам, конечно, ибо стены и башни замка к тому времени уже устарели.

Фрагмент стены феллинского конвента

В кладовых и погребах замка хранилось достаточно провианта и пива, а в цейхгаузе – пороха и ядер. Однако все это оказалось совершенно бесполезно.

Вступив переговоры с русскими воеводами, наемники выторговали себе право свободного выхода со всеми своими «животами». Предварительно они разграбили «сокровища магистра, взломали и разграбили сундуки и ящики (снесенные в замок для хранения) многих знатных дворян, сановников ордена и бюргеров, и забрали себе столько, сколько мог каждый, а забранное составило бы жалованье не только за один год, но и за пять или десять лет».

Забегая вперед, отметим, что справедливость восторжествовала: московиты ограбили ландскнехтов, составив их «нагими и босыми». Позже к делу подключился и Кеттлер, приказавший колесовать главарей мятежа, а прочих бунтовщиков перевешать.

Расправа над мятежными кнехтами была слабым утешением для ландмейстера ордена и его присных: в этой печальной истории они сыграли роль козла отпущения, покрыв своей смертью грехи самого магистра, который отказался предпринимать какие-либо усилия для спасения Феллина. После мятежа гарнизона исход осады был предрешен. 20 августа (21-го по псковским известиям, 22-го – согласно Хеннингу) Феллин капитулировал, и русские ратники вошли в него, как записал в своей хронике Реннер, «с великой радостью и триумфом».

Успех и в самом деле был весьма значительным. Обратимся к впечатлениям очевидца и участника событий.

«Егда же внидохом в место и во град Фелин, тогда узрехом от места стоящи еще три вышеграды, и так крепки от претвердых каменеи сооружении, и рвы глубоки у них, иже вере не подобно, бо и рвы оные, зело глубокие, каменьми гладкими тесаными выведены», – вспоминал Курбский. Касаясь же взятых трофеев, он сообщал, что в руки русских попали 18 осадных орудий и прочих «дел великих и малых всех полпятаста (то есть 55. – Прим. авт.) на граде и месте», а также «запасов и всех достатков множество». Реннер в своей хронике называл иные цифры, однако они все равно внушают уважение: в руки московитов попала лучшая артиллерия ордена, а именно три картауны и две полукартауны (те самые «любские кортуны» Курбского), а также два нотшланга, две огнеметательные мортиры и шесть малокалиберных полевых орудий.

Мстиславский не стал медлить с извещением Ивана Грозного о великой победе. Преодолев за восемь дней почитай 800 верст, 30 августа к государю прибыли сеунщики от князя Мстиславского, сын боярский Василий Сабуров и стрелецкий голова Григорий Кафтырев, с грамотой от большого воеводы со товарищи. В ней князь сообщал, что его воины «божим милосердием великим приступом и пушечным боем и огнем город Велиан со всем пушечным нарядом и в городе маистра Велим Ферштенберга взяли и ко царю и великому князю послали с Неклюдом Дмитреевым сыном Бутурлина».

Главный и самый важный трофей кампании – плененного старого магистра – 9 сентября 1560 года привез в Москву Неклюд Бутурлин. Он стал вторым после фон Белля высокопоставленным орденским должностным лицом, оказавшимся в русской столице. Фюрстенберг, которого многие и в Ливонии, и в Москве по-прежнему полагали законным магистром ордена, отказывая в этом праве Кеттлеру, который в свое время подсидел предшественника, был отличной картой в игре за дипломатическим столом вокруг ливонского наследства. Потому-то в конце 1560 года Иван Грозный вступил с Фюрстенбергом и Беллем в переговоры, о содержании которых можно только догадываться. Увы, и старый магистр, и ландмаршал были непреклонны и отказались принять предложения русского царя. Разочарованный Иван отправил Фюрстенберга в почетную ссылку в назначенный ему в кормление город Любим, а фон Белль в декабре 1560 года был казнен за, как было указано в приговоре, «противное слово и за то, што он воевал, ходил к городом по осени (1559 года. – Прим. авт.) к Юрьеву и кЛаисоу, и нашим воеводам и воиску зла много соделал…».

Но это был еще не конец кампании и тем более не конец войны.

Разгром при Эрмесе и взятие Феллина стали той самой последней соломинкой, что переломила хребет верблюду. Агония Ливонской «конфедерации» вступила в завершающую стадию. С пленением магистра Фюрстенберга и ландмаршала фон Белля некому стало противостоять Готхарду Кеттлеру и Вильгельму Гогенцоллерну – не говоря уже о мелких ландсгеррах «конфедерации», только и выжидавших момента, когда можно будет по-быстрому «конвертировать» свою долю ливонского наследства в нечто более или менее осязаемое. Само собой, к разделу пирога присоединились соседи несчастной Ливонии, которые боялись упустить момент и не желали, чтобы конкуренты разжились лучшими кусками владений «больного человека» Восточной Европы.

Взятие Феллина еще не означало, что кампания князя Мстиславского завершилась. Отписывая царю о захвате замка и пленении старого магистра, Мстиславский сообщал Ивану, что он и его товарищи «в городе в Вильяне оставили Ивана Ивановича Очина Плещеева, да Осипа Меншикова сына Полева, да Романа Васильева сына Олферьева».

Раздел Ливонии к 1562 г. Современная латвийская карта

Выбор городовых воевод, правда, оказался сопряжен с некоторыми проблемами. Согласно разрядным записям, «царь и великий князь против тое отписки велел отписать к бояром и воеводам ко князю Ивану Федоровичю Мстисловскому с товарищи, а велел воеводу Ивана Очина Плещеева переменить, и велел государь в городе в Вильяне оставить окольничево и воеводу Олексея Федоровича Одашева, да Осипа Васильева сына Полева, да Романа Васильева сына Олферьева».

Узнав об этом, Осип Полев бил челом государю, «что ему меньши Олексея Адашева быть невместно». Наш воевода, сын боярский дворовый по Костроме и потомок боярина великого князя Василия Дмитриевича Александра Поле, почувствовав, что всемогущий прежде временщик уже не тот и что время его фавора осталось позади, решил подняться в местнической иерархии. И ведь добился своего: царь велел отправить Адашева воеводой в Юрьев, а Полев был назначен первым вильянским воеводой, и о том «писано от государя в Вильян в грамотах воеводе Осипу Данильевичю Полеву с товарищи».

Разобравшись с составом вильянских воевод, Мстиславский продолжил ковать железо, пока оно горячо. Согласно разрядной росписи, еще во время осады Феллина «ис-под Вильяна воеводы (большой воевода и его помощники-«лейтенанты». – Прим. авт.) отпустили войною воевод ис передовова полку боярина и воеводу князь Ондрея Михайловича Курпского да воеводу князь Петра Ивановича Горенсково; да из большова полку воеводу князь Дмитрея Федоровича Овчинина, ис правые руки князь Володимера Ондреевича дворецково и воеводу князя Ондрея Петровича Ховансково…».

По возвращении этой «лехкой» рати, насчитывавшей порядка 1000–1500 «сабель», под Кесь отправилась другая рать под началом воевод князей Д.Ф. Овчинина и И.А. Оболенского Золотого, а по другой дороге туда же ушли головы князья Василий Троекуров, Никита Кропоткин и Иван Охлябинин.

«Да посылали бояре и воеводы голов к Тарвасу князь Петра Большова князь Дмитреева сына Ростовсково да князь Василья Волка Ростовсково и изо всех полков голов», – продолжал составитель разрядной книги и, подводя итоги этой «посылки», отмечал, что «они (посланные воеводы. – Прим. авт.) город Тарвас взяли». Произошло это в первых числах сентября 1560 года.

Пока посланные загоны опустошали неприятельские владения, 29 августа большой воевода вместе с первым воеводой полка Правой руки князем П.И. Шуйским направил в Ревель (современный Таллин) тамошним ратманам и добрым бюргерам письмо с «приятельными словами», предлагая им бить челом их государю с тем, чтобы «досталных немецких людей неповинных с повенными кров не лилася, и конечного б себе разоренея не дождали». Подобные же грамоты от имени воеводы были отправлены и в ливонские города Каркус и Гельмет. А чтобы немцы не сомневались, что худой мир лучше доброй ссоры, большой воевода продолжил «посылки» «лехких» конных ратей в разные стороны пустошить и разорять «германов».

«Да посылали бояре и воеводы ис-под Пайды воеводу князь Федора Троекурова войною под Рую (замок Рюен, ныне эстонский Руйена. – Прим. авт.), а с ним голов ис полков, и город Рую взяли (замок был сожжен русскими 3 сентября 1560 года. – Прим. авт.)», – отмечал неизвестный подьячий, составлявший разрядную книгу. И продолжал:

«Посылали бояре и воеводы к Пернови (Пернау, современный эстонский Пярну. – Прим. авт.) и Копьеви (Кавелехт, ныне эстонский Кавильда. – Прим. авт.) и ко Пслу (Гапсаль, сейчас эстонский Хаапсалу. – Прим. авт.) на посады войною боярина и воеводу Ивана Петровича Яковлева да воеводу князь Григорья Мещерсково».

Опустошив центральные и приморские владения ордена, русские отряды объявились в области Харриен к востоку от Ревеля. Добрые ревельские бюргеры отнюдь не изъявляли желания, подобно жителям Нарвы или Юрьева, перейти под власть русского царя и постарались очень скоро это свое нежелание подтвердить конкретным делом.

Ревель в середине XVII в.

10 сентября 1560 года небольшой русский отряд разбил лагерь в полутора милях от Ревеля. Ревельский гарнизон (конница и пехота), а также охотники из числа местных бюргеров ранним утром следующего дня атаковали русских, вынудили их к бегству и захватили лагерь со всей добычей, что была взята прежде в Вике. При этом, по сообщению Реннера, привычно завышавшего численность московитов, было побито аж 600 русских. Псковская летопись писала о 15 погибших в этой стычке детях боярских.

Увы, военное счастье переменчиво, и добрые ревельцы недолго радовались своему успеху. Эрмесский сценарий повторился. Как писал псковский книжник, «приспел тоуто» на помощь своей «посылке» воевода И.П. Яковлев «со всеми людьми, и немець побили (…) и мало их оушло немецких людеи», которых, по мнению информаторов псковича, было 700 человек: 300 конных и 400 пеших. Ливонские хронисты добавили к описанию этого погрома, что ревельцы потеряли 60 человек убитыми и лишились двух взятых с собой фальконетов. Среди погибших ревельцев были благородные господа Й. фон Гален, Ю. фон Унгерн, Л. Эрмис, ратман Л. фон Ойте, бюргер Б. Хогреве и другие. Добрый пастор Б. Рюссов, большой любитель нравоучительных историй, подытожил рассказ об этих печальных событиях словами, которые якобы произнес один из русских, участвовавших в стычке. По словам пастора, этот московит заявил буквально следующее: «Ревельцы или безумны, или совершенно пьяны, если с такой малостью народа сопротивляются большому войску и осмеливаются отнимать добычу».

В самом деле, на стороне русских если и не было большого численного преимущества, то в любом случае они наголову превосходили ревельцев в опыте и профессионализме.

Нечто подобное случилось в те же дни и под замком Вольмар (русский Владимирец, Валмиера в современной Латвии). Русский отряд объявился под его стенами и захватил принадлежавший обитателям скот. Как писал в своей хронике Ниенштедт, «Вольмарцы напали на него с тремя ротами стрелков в надежде спасти свой скот, но были побеждены неприятелем, почти все перебиты, а остальные были уведены пленниками в Москву».

Б. Рюссов не смог удержаться от очередного нравоучения: «Сколько горя и печали было тогда между женами и детьми вольмарскими, может сам себе представить всякий разумный человек».

Картина-эпитафия 10 членам ревельского братства Черноголовых, погибших в бою с русскими в сентябре 1560 г.

В довершение всех ливонских несчастий в Харриене и Вике вспыхнули крестьянские восстания. По словам Рюссова, «крестьяне восстали против дворян из-за того, что должны были давать дворянам большие подати и налоги и исполнять трудные службы, но в нужде не имеют от них никакой защиты, а московит без всякого сопротивления нападает на них».

Потому-то крестьяне и возжелали свободы, угрожая в противном случае перебить всех благородных господ, в чем они немало преуспели. Правда, как это обычно и бывало, мятеж был подавлен, как только местные дворяне пришли в себя, вооружились и атаковали бунтовщиков: «Многие из них (крестьян. – Прим. авт.) были убиты, а предводители и капитаны взяты в плен; они частью были казнены перед Ревелем, частью перед Лоде. Так кончился этот мятеж».

Пока русские загоны опустошали орденские владения к северу и западу от взятого Феллина, князь Мстиславский готовился поставить жирную точку в летней кампании. После того как Иван Грозный узнал из воеводской «отписки» о падении Вильяна, он отправил большому воеводе наказ идти к Колывани.

Взятие Ревеля стало бы прекрасным завершением кампании и предоставило бы русскому царю отличные козыри в будущих переговорах по разделу ливонского наследства, не говоря уже о том, какие перспективы для развития русской торговли открывались в этом случае. Ревель, как уже было сказано прежде, был старинным конкурентом Нарвы, но с переходом его в русские руки московским купцам, равно как и иностранным, открылся бы путь и на запад, и на восток. Борьба же с «ревельским плаванием», не говоря уже о «нарвском», и для шведов, и для поляков превращалась в трудноразрешимую задачу.

Первая попытка уговорить ревельцев отдаться под высокую цареву руку была предпринята еще летом 1558 года, но тамошние ратманы отказались принять щедрое предложение Московита и стать его подданными. Теперь решено было применить силу вместо уговоров. Увы, Мстиславский и его коллеги, судя по всему, испытали после быстрого взятия Феллина своего рода головокружение от успехов и, по словам псковского книжника, «не царевоу великого князя наказоу», «на похвал и наряд с собою взяли меншеи» и отправились войной на орденский замок Вейссенштайн (русская Пайда, нынешний эстонский Пайде).

На что рассчитывали воеводы, взяв с собой «менший наряд» к стенам Пайды? Видимо, они полагали, что здесь, как и во многих предыдущих случаях, моральный дух местного гарнизона и его командования, подорванный предыдущими несчастьями, будет настолько низок, что одно только появление русских под стенами замка вынудит их или бежать, или капитулировать после первых же выстрелов. И тогда, как думал Мстиславский, ревельцы одумаются и примут его щедрое предложение. Одним словом, «хотели взяти мимоходом своим хотением вскоре, – подытожил псковский летописец, – без божиа воли».

Без Божьей воли и государева соизволения Мстиславскому удача не улыбнулась. Передовые отряды рати «столпа царства» объявились под Вейссенштайном в первых числах сентября 1560 года, а главные силы (по сообщению «летучего листка» из Данцига, 9000 человек) подступили к замку 7 или 8 сентября. Однако комендант Пайды К. фон Ольденбокум оказался человеком старой закалки, слепленным из того же теста, что и русский комендант Рингена Р. Игнатьев или орденский комендант Нойхаузена Й. фон Икскюль.

Ольденбокум отказался капитулировать и сел в осаду, рассчитывая на то, что наступила осень, местность вокруг Пайды русские уже опустошили, очень скоро неприятель начнет испытывать нехватку провианта и фуража и будет вынужден отступить. На руку ему играло то обстоятельство, что, как с горечью писал псковский летописец, «Паида городок крепок, а стоит на ржавцах (болотах. – Прим. авт.), с однои стороны мал пристоуп».

Мстиславский, не желая отступать перед таким ничтожным на фоне Феллина препятствием, начал планомерную осаду замка. Русская артиллерия сумела разрушить примерно 60 футов (около 18 м) крепостной стены, однако Ольденбокум и его люди «билися добре жестоко и сидели насмерть». Очень скоро расчеты коменданта Пайды начали оправдываться. Осаждавшим стало не хватать провианта и фуража, а тут еще началась осенняя распутица, до предела затруднившая доставку в русский лагерь амуниции и продовольствия. «Людеи потеряли много посохи, а иная разбеглася, ано нечево ясть», – писал псковский летописец. Набрать дополнительных посошных людей взамен умерших, убитых и разбежавшихся оказалось сложно – и без того «Псковоу и пригородам и селским людем, всеи земли Псковъскои проторы стало в посохи много». По этой причине воеводам пришлось затребовать взамен «в розбеглои место посохи» посошных людей в Новгороде «с сохи по 22 человека». Это «удовольствие» влетело царской казне, как говорится, в копеечку: «На месяц давали человекоу по 3 роубли, а иныя и по пол четверта роубли и с лошадьми и с телегами под наряд».

Время, отведенное на взятие Пайды, истекало, и Мстиславский пошел ва-банк. В полночь 15 октября 1560 года началась новая бомбардировка замка, продолжавшаяся до 10 часов утра, после чего русские начали штурм замка. Однако, как пишет Реннер, Ольденбокум применил стратегему. Накануне он отвел своих людей и пушки из форштадта и приготовил московитам сюрприз. Едва они ворвались в оставленный немцами форштадт, как наткнулись на прицельный огонь гарнизона, понесли большие потери (несколько сотен человек, по мнению ливонского хрониста) и были вынуждены отойти на исходные позиции.

18 октября Мстиславский приказал отступить. С большим трудом его людям удалось вывезти наряд из-под Вейссенштайна в Юрьев, откуда он затем был водою доставлен в Псков.

Неудача Мстиславского под Пайдой смазала эффект оглушительной двойной победы русского войска под Эрмесом и Феллином. Однако тому, что еще оставалось от Ливонской «конфедерации», от осознания этой небольшой победы было не легче. Гибель и распад старой Ливонии вступили в завершающую стадию. Осуждая на словах Московита эту «тираническую собаку и природного врага всего христианского мира», соседи Ливонии поспешили наложить руки на ее остатки. По словам русского историка Г.В. Форстена, «соседние государи вместо помощи выжидали только наиболее удобного момента, чтобы присвоить себе часть беззащитной области. Они следили не за успехами русских, а за дипломатией своих соперников, искавших власти над восточно-балтийским побережьем».

Как бы подтверждая этот тезис, датский король Фредерик II решил, что раз уж не получается стать посредником в урегулировании конфликта и отговорить Ивана Грозного от расширения сферы своего влияния в Ливонии, то следует позаботиться о собственных интересах в этом регионе. Заодно под шумок, можно было избавиться и от младшего брата Магнуса, которому по завещанию покойного датского монарха надлежало передать часть голштинских владений короны, а этого Фредерик делать ой как не хотел. Как только подвернулась возможность, король реализовал свой план. Иоганн Монникхузен, епископ Эзеля и Вика, решил, пока дела не пошли совсем уж плохо, продать свое епископство, и Фредерик стал его обладателем. Бывший епископ с капиталом отбыл в Германию, а на его место в апреле 1560 года приехал принц Магнус.

Фредерик II, король Дании

Эзель-Викское епископство было не слишком велико, и Магнус, снедаемый мечтами о славе и могуществе, попробовал прибрать к своим рукам еще и Ревель, епископ которого Мориц Врангель совсем не возражал против такой сделки. Однако не тут-то было – у Магнуса объявился шведский конкурент.

Собственно говоря, шведский «кронпринц» Эрик (а не только его брат Юхан) еще при жизни своего отца Густава начал зондировать почву на предмет закрепления Швеции в Северной Ливонии. Сам Густав в ливонском вопросе занял, о чем мы писали прежде, выжидательную позицию. Король не забыл урока, который преподал ему Иван Грозный несколькими годами ранее. Потому шведский король и отнесся холодно к предложению Кеттлера весной 1559 года о передаче ему, Густаву, Феллина, Пернова или других городов в Западной Ливонии в обмен на денежное вспомоществование в размере 200 000 талеров. Правда, затем король заявил, что он готов предоставить искомую помощь, но при условии, что он получит Ревель, однако Кеттлер не был готов пойти на такой шаг.

Ситуация переменилась к концу лета 1560 года. Падение Феллина и успешные действия русских загонов в Западной и Северо-Западной Ливонии вкупе с экспансионистскими устремлениями Магнуса, требованиями Сигизмунда II принять польский гарнизон-«президию» и восстанием крестьян побудили добрых ревельских бюргеров послать к новому королю Эрику XIV, сыну Густава, посольство с просьбой о финансовой помощи. В инструкции, данной послам, прямо не говорилось о готовности принять шведский протекторат, хотя при более внимательном взгляде эта мысль отчетливо проглядывала. Эрик, знавший от своих агентов в Ревеле о критическом положении города и имея после смерти отца свободные руки, решил вмешаться в ревельские дела. Он заявил посланцам, что он готов помочь, но не деньгами, а взять город под свое покровительство и защитить его, если на то будет нужда, силой оружия. Ревельские послы, не имея полномочий решать столь важный вопрос, отбыли восвояси.

Эрик XIV, король Швеции

Однако Эрик не оставил своих намерений. Когда стало ясно, что Кеттлер окончательно сделал ставку на Сигизмунда и его помощь, молодой шведский король в марте 1561 года отправил в Ревель новых эмиссаров, которые получили тайную инструкцию всеми силами способствовать тому, чтобы Ревель и Эстляндия перешли под власть Швеции.

Посланцы явились в Ревель в тот момент, когда отношения между здешними обитателями и польской «президией», которая разместилась в ревельском замке в конце 1560 года, обострились до предела. Дело дошло до вооруженных стычек между поляками и кнехтами, которых поддержали добрые ревельцы. Непрерывно интригуя и прельщая ревельских ратманов и представителей местного рыцарства, шведские эмиссары сумели переломить настроения городского совета в свою пользу. В мае от Эрика прибыли обещанные подкрепления, провиант, оружие, порох и деньги. Польская «президия» покинула город, а засевший было в замке со своими людьми уже известный нам К. фон Ольденбокум, верный присяге, капитулировал после упорного сопротивления в июне 1561 года.

Ревель на полтора столетия перешел под власть шведского короля. Тем самым Эрик заложил первый камень в основание шведского великодержавия и продолжил раздел ливонского наследства, вслед за датчанами подключившись к процессу, начатому в 1557 году Сигизмундом II. Но в истории Ливонской войны точка еще не была поставлена…

Шведский король Эрик XIV интригами и дипломатией увел Ревель (современный Таллин) из-под носа не только у датского принца Магнуса, но и у польского короля Сигизмунда II. А ведь монарх, рассчитывая на содействие магистра Ливонского ордена Кеттлера, надеялся закрепить за собой город и прилегающие к нему земли. По первости Сигизмунд сильно разгневался: он был уверен, что действия Кеттлера, подкрепленные наличием в городе польской «президии», позволят ему прибрать к рукам Северо-Западную Ливонию. Однако затем он успокоился и обратил внимание на Ригу и остатки орденских владений, утешаясь тем, что теперь-то Эрик будет иметь дело с Московитом, а это должно было поспособствовать политическим планам польского короля – война с Москвой была не за горами. Сам же Сигизмунд тем временем собирался довести до конца «инкорпорацию» Ливонии в состав своих владений.

В том, что война между Литвой и Русским государством близка, мало кто сомневался. Напряженность в отношениях между двумя монархами росла не по дням, а по часам. Претензии Сигизмунда на покровительство над всей Ливонией встретили резкую отповедь со стороны Ивана. «Малая» война на русско-литовском пограничье не прекращалась, давая поводы для возобновления конфликта между двумя державами, благо срок перемирия между ними истекал. Вдобавок ко всему в Ливонии начались стычки между русскими и литовским войсками. Рассказывая о Феллинской кампании, князь Курбский писал, что он разбил под Кесью литовских ротмистров, посланных гетманом И. Ходкевичем, после чего испуганный Ходкевич «поиде скоро из земли Лифлянские, аж за Двину реку великую от нас…».

О столкновениях летучих русских и литовских загонов писал не только Курбский. В августе 1560 года Сигизмунд II в послании Ивану Грозному отписывал, что «некоторые охочие люди (литовские. – Прим. авт.) и под войско твое (Ивана. – Прим. авт.) приходили, поторжки с тобою мели.». Иван также попенял «брату» на нарушение режима перемирия со стороны королевских людей, которые под Кесью (Венденом) под началом князя А. Полубенского напали на государевых ратных людей. Реннер уточнял, что с русскими имели дело «польские татары» (имелись в виду литовские татары, которые осели в Литве еще со времен князя Витовта). Псковский книжник сообщал, что князь А. Полубенский пришел изгоном на Курбского, но князь Андрей «литву побил под Кесью». Правда, польский хронист М. Стрыйковский в своей истории отмечал, что князь Полубенский разбил под Кесью московскую «стражу» в 400 человек и взял в плен воеводу, некоего князя Ивана Мещерского, и нескольких других знатных русских. Однако Иван Грозный отписывал, что в той стычке под Кесью были «поиманы» и присланы в Москву несколько литовских пленников. В общем, судя по всему, под Венденом состоялся классический встречный бой конницы, в ходе которого обе стороны захватили пленников, отчитались о своей победе и разошлись восвояси.

Руины Вендена

Первая кровь шестой по счету русско-литовско-польской войны пролилась, однако Сигизмунд не стал форсировать события. Венденский инцидент был досадной не то чтобы случайностью, а неизбежностью, раз уж русские и литовские войска вошли в соприкосновение. Однако обе стороны молчаливо согласились не раздувать проблему. Иван рассчитывал на развитие успеха после взятия Феллина, а Сигизмунд тем временем неспешно дожимал Кеттлера и Вильгельма.

У магистра и рижского архиепископа выбор был невелик. Угроза со стороны Московита стала более чем очевидной, к разделу ливонского «наследства» подключился датский король, монарх Швеции точил зубы на Ревель и Северную Ливонию. В самой же Ливонии дела шли хуже некуда. Как писал Рюссов, «Ливония пришла в жалкое состояние, так что многие земли, замки и города были разорены, все запасы земли истощены, число служивых и сановников крайне умалилось».

В этой критической ситуации Кеттлер, по словам Рюссова, «счел самым лучшим передаться вместе с остальными землями и городами под защиту польской короны для того, чтобы московиту ничего не досталось».

Его давнишняя мечта разыграть ливонский аналог прусского сценария воплотилась в жизнь, но, увы, не в той форме, на которую он рассчитывал. План Сигизмунда сработал. Притесняемый Иваном Грозным, Кеттлер лишился каких-либо козырей в игре с королем. То же самое можно сказать о Вильгельме и рижских ратманах – единственное, на что они могли рассчитывать, так это выгадать себе хоть немного больше того, что был готов предоставить им Сигизмунд.

Последний меж тем, не стремясь форсировать конфликт с горячим московским государем, предпочел рубить кошке хвост по частям. Пока Вейссенштайн-Пайда держалась, король вынудил Кеттлера передать ему еще нескольких замков: Кокенгаузен, Роннебург, Венден, Вольмар, Трикатен, Гельмет, Эрмес и Каркус. В конце 1560 года в них были введены литовские наемные роты. Постепенно наращивая численность «ограниченного контингента литовских войск в Ливонии», к весне 1561 года король довел его до более чем 2000 конных и пеших бойцов в 11 конных и 18 пеших ротах.

Сказать, что в Москве были разгневаны такими действиями «брата Жигимонта», значит ничего не сказать. Еще по весне 1559 года в ответ на претензии Сигизмунда выступить в роли защитника и покровителя «княже бранденборского Вилгелма, арцыбископа ризского» Иван через своих дипломатов передал «брату», что «ливонские немцы извечные данщики государя нашего, а емлет с них государь наш со всякие головы по гривне по неметцкой ежегодов, и грамоты жаловалные государские у них есть по сколку им дани давати». И поскольку те «немцы» «и ныне не исправилися были в старых делех», то Иван «на них за то их неисправленье и за торговые неправды грозу свою на них положил, воевати их велел». Что же касается заявлений относительно покровительства над той или иной частью Ливонии, то Иван посоветовал поискать в перемирных грамотах и старых докончаньях, «естли они (ливонцы. – Прим. авт.) писаны в королеве стороне, что в них государю нашему не вступатися, ино то они королевы; а мы то ведаем гораздо, что они извечные данщики государя нашего». А на нет и суда нет – раз эти обязательства не зафиксированы в прежних русско-литовских соглашениях, то по какому праву Сигизмунд вмешивается в исключительно русско-литовские отношения?

Король тем временем продолжал гнуть свою линию, оставив заявление Ивана без внимания. В начале 1561 года в Москву прибыл очередной королевский эмиссар – Я. Шимкович. Он доставил Ивану грамоту с условиями, на основании которых король согласен был пойти на мировую. «И ты бы брат наш все тое, што межи нас нелюбовь множит, на сторону отложил, – писал Сигизмунд Ивану, – а о том помыслил, як бы межи панствы успокоенью статися, звлаща в земли Ифлянской, которой нам не годно переставать обороны чинить (выделено нами. – Прим. авт.)».

Прием Иваном Грозным литовских послов. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Ответ Москвы на требование Вильно оставить Ливонию в покое был, естественно, отрицательным: «государь наш взял свое, а не чужое; от начала та земля данная государей наших», ответствовали там на литовские претензии. Кстати говоря, эта позиция опиралась на прочный фундамент – ведь Юрьев-Дерпт был заложен в далеком 1024 году князем Ярославом Мудрым, пращуром Ивана Грозного, а новгородцы и псковичи брали дань с ливонских туземцев еще в те времена, когда о немцах и литвинах в тех краях и не слышали. Потому, продолжал Иван, «нечто похотятперемирья прибавити без Ливонские земли, ино с ним (с Сигизмундом. – Прим. авт.) о перемирье делати; а учнут в перемирье делати и о Ливонской земле, ино с ним перемирья не делати, а отпустити их (литовских послов. – Прим. авт.) без перемирья» по той причине, что, если «Ливонская земля ныне написати в перемирье, ино и вперед Ливонская земля с королем будет в споре (выделено нами. – Прим. авт.)».

Этот фрагмент в послании Ивана Грозного литовскому «брату» подчеркнут не случайно. Московские дипломаты активно использовали в переговорах прецедентное право и приступали к работе, основательно вооружившись старинными грамотами и хартиями, в которых фиксировались те или иные права Москвы на оспариваемые земли. Потому-то московские переговорщики насмерть стояли за «единый аз», чтобы не дать другой стороне в будущем ни единого шанса. Очевидно, по той же причине в Москве оставили без внимания и туманные намеки на возможность полюбовного раздела Ливонии между двумя государствами.

Возвращаясь к обмену грамотами между двумя государями в конце 1560 – начале 1561 года, отметим, что Иван прямо и недвусмысленно заявил Сигизмунду, что он готов «промышляти бы ныне безпрестанно над теми ливонскими городы, в которых городах литовские люди». И ежели Сигизмунд «похочет за Ливонскую землю стояти», тогда и он, Иван, в свою очередь, будет «за нее стоить, как хочет».

Отпуск литовских послов Иваном Грозным с обидными грамотами. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Царево слово крепкое: что было сказано, то было и сделано. Разрядные записи, относящиеся к весне 1561 года, гласили, что «царь и великий князь перемирья с ними (литовцами. – Прим. авт.) утвержать не велел от лета 7070 году, от благовещеньева дни», то есть 25 марта 1562 года. 20 апреля 1561 года Иван отправил своих воевод в Псков, откуда им надлежало идти в Юрьев «воевати ливонские земли для того, что король вступаетца за ливонские земли и людей своих в ыные городки ливонские прислал».

Согласно росписи, в тот поход были назначены воеводы «по полком: в большом полку бояре и воеводы князь Петр Ондреевич Булгаков да Иван Меньшой Васильевич Шереметев. В правой руке воеводы князь Григорей Ондреевичь Булгаков да князь Григорей Федорович Мещерской. В передовом полку воеводы князь Иван Уразлый Ахметевичь Канбаров да Офонасей Михайлович Бутурлин. А в левой руке воеводы князь Олександра Иванович Ярославов Оболенской да Михайло Ондреев сын Карпов. В сторожевом полку воеводы Иван Иванович Очин Плещеев да Павел Петров сын Заболоцкой».

Вдобавок к ним из Острова с тамошними детьми боярскими был послан голова Иван Карамышев, которому было предписано «где ему велят быть, и он бы з детьми боярскими тут и был».

Разрядная роспись позволяет сделать вывод относительно численности и задач, которые должна была решить рать князя Булгакова. Войску надлежало продемонстрировать Сигизмунду решимость Ивана защищать свои права в Ливонии всеми возможными, в том числе и военными, способами. Отсутствие отдельного наряда свидетельствует о том, что перед нами типичная «лехкая» рать, которая должна была совершить опустошительный рейд по ливонским землям, а незначительный местнический статус воевод говорит о том, что и войско было невелико – от силы 4–5 тыс. «сабель», чуть-чуть «разбавленных» немногочисленными посаженными на конь пищальниками. Любопытно, что М. Стрыйковский оценил численность московитского воинства аж в 108 тыс. человек!

Булгаков со своими людьми, закончив сосредоточение и приготовления к рейду, отправился в поход, если верить псковским летописям, «о рожестве Ивана Предтечи», то есть 24 июня. Практически не встречая сопротивления (и кто бы его оказывал – власти того, что прежде называлось Ливонской «конфедерацией», были полностью деморализованы, а магистр и Вильгельм Рижский продолжали интриговать, надеясь что-то выгадать в предстоящем разделе остатков ливонского «наследства»), русские ратники «воевали Немецкие земли начен от Ровного (Роннебурга. – Прим. авт.) до моря срединою, а сами здоровы вышли». Из этой краткой летописной заметки можно сделать вывод, что полки Булгакова опустошили земли, прилегающие к занятым литовцами замкам Венден, Вольмар, Трикатен и Роннебург.

Разорив тамошние волости и уезды, Булгаков со товарищи пошел к морю, к побережью Рижского залива, а оттуда повернул к северу, пройдясь по землям, на которые претендовали датчане и шведы, не говоря уже о Сигизмунде. После этого, отягощенные сверх меры «животами» и пленниками, подданные Ивана возвратились к Феллину.

Сигизмунд тем временем попробовал перейти от слов к делу. Поскольку наемных войск в Ливонии было немного, да и из-за хронических задержек с выплатой «заслужоного» их боеспособность внушала сомнения, решено было созвать посполитое рушение. В марте 1561 года были разосланы соответствующие «листы» – оповещения литовским татарам, а в апреле – «поветовым хоругвям и панских почтов». Сбор был назначен на 24 мая 1561 года, однако затем он был перенесен на 15 июня под предлогом отсутствия фуража. Однако и к этому сроку шляхта в массе своей не явилась. В начале июля Сигизмунд с сожалением писал наивысшему гетману Миколаю Радзивиллу Рыжему, что «еще нихто не поспешил ся, яко ж маем ведомост, же многие за сплошеньством и недбалостью своею и до сего часу з домов своих не выехали». В общем, как это уже бывало не раз до того, сборы литовские оказались долги, и Булгаков со своими ратниками успешно реализовал большую часть задуманного плана набега.

Миколай Радзивилл Рыжий

Однако совсем ничего не дать в сложившейся ситуации король также не мог, почему гетман М. Радзивилл Рыжий с имевшимися у него силами сдвинулся наконец с места. Переправившись через Двину у Зелбурга, он пошел к северу. Радзивилла подпирали польские наемники. Они не торопясь поспешали на «фронт», попутно обирая и объедая местное население, от чего литовцы, конечно же, были не в особом восторге, всячески демонстрируя полякам свою «приязнь и любовь».

Согласно М. Стрыйковскому, московиты, узнав о том, что гетман Радзивилл «со всею землею Литовской» переправился через Двину, бежали «до Москвы». Польского хрониста никак нельзя заподозрить в объективности и стремлении писать историю без гнева и амбиций, однако сообщаемые им сведения на этот раз неплохо совпадают с теми, что содержат псковские летописи. Польский хронист писал, что 5-тысячный (мягко говоря, сильно преувеличенные данные – уже хотя бы потому, что в собственной роте Тышкевича по списку было 200 «коней») авангард Радзивилла под началом маршалка Ю. Тышкевича и ротмистра Г. Трызны «плюндровали» владения великого князя московского вплоть до самого Юрьева-Дерпта. Эти сведения подтверждает псковский летописец. По его словам, летом 1561 года литовцы «воевали Нового городка (Нойхаузен. – Прим. авт.) оуезда и Керепетцкого (Кирумпе. – Прим. авт.) и Юрьевская места». Представляется, что Булгаков, не имея приказа вступать в «прямое дело» с литовцами (Иван Грозный твердо решил «додержать» перемирие с Сигизмундом до конца, то есть до весны 1562 года, и не желал подавать «брату» повод для разрыва отношений), уклонился от столкновения с ними.

Искали ли Радзивилл и его воеводы «прямого дела» с московитами? Имея в полтора-два раза меньше людей, чем Булгаков, – вряд ли, а 3500 польских наемников, которые могли их укрепить, были еще далеко. Однако решение просто так, с пустыми руками, вернуться обратно за Двину, могло серьезно подорвать политический авторитет короля в переговорах с ливонскими ландсгеррами, не говоря уже о продолжающихся контактах с Москвой. Атака занятого еще осенью 1560 года замка Тарваст могла стать решением проблемы, и Радзивилл отправился к нему.

Конный послужилец

Гарнизоном Тарваста командовали, согласно разрядной росписи, «князь Тимофей Матьяс Кропоткин, да князь Неклюд Путятин, да Григорей Большой Еремеев сын Трусов». Отсюда можно предположить, что в замке находилось не более 500–600 бойцов, а скорее всего, по опыту предыдущих лет, и того меньше – сотня стрельцов или казаков и сотни полторы-две детей боярских с послужильцами. О составе наряда в Тарвасте может дать некоторое представление список «немецкой» артиллерии в замке, которую надлежало передать полякам по условиям Ям-Запольского перемирия: две медные 1-фунтовые пищали, медная 1,75-фунтовая пищаль, 1,75-фунтовый фальконет, три «сороковых» пищали (две 9-пядных и одна 7-пядная) и 28 тяжелых крепостных ружей-гаковниц.

Послужилец

Понятно, что при таком раскладе тарвастский гарнизон не пытался атаковать неприятеля и сидел в осаде тихо, пока люди Тышкевича и Трызны блокировали замок. У литовцев не было ни достаточных сил для штурма, ни артиллерии, которая позволила бы попробовать «размягчить» русскую оборону. Поэтому и маршалок, и ротмистр ждали, когда к Тарвасту подтянутся главные силы во главе с самим гетманом.

Первые три недели под замком было тихо, но с подходом главных сил литовского войска в середине августа осадные работы оживились. Подтянувшийся литовский наряд начал обстрел Тарваста, а королевские саперы стали подводить под стены замка мину. Работы эти завершились к концу месяца. 31 августа мина была взорвана, после чего в открывшуюся брешь устремились на приступ с копьями наперевес спешившаяся шляхта во главе с полоцким кастеляном Я. Волминским и наемная литовская пехота.

Парадный доспех Сигизмунда II

Гарнизон Тарваста встретил неприятеля прицельным огнем из пищалей и луков и градом камней. Атака была отбита, при этом погиб один из пехотных ротмистров, Ян Модржевский, один из двух ротмистров ревельской «президии», незадолго до этого безуспешно пытавшийся удержать за Сигизмундом этот город. «И как взорвало, – сообщал русский летописец, – и литовские люди взошли на город, и царя и великого князя люди их стены збили».

Казалось, вот он, успех. Вряд ли после такого афронта гетман снова послал бы на штурм своих людей. Но, к счастью для Радзивилла, русские воеводы запросили переговорщиков. Сдали ли у них нервы от долгого сидения и отсутствия помощи извне, кончился ли боезапас и порох или же сыграли свою роль прелестные письма гетмана – Бог весть, но воеводы, выслушав предложения Радзивилла, решили сдаться. Взамен они получали обещание беспрепятственного возвращения домой со всем своим имуществом.

Кстати, стоит обратить внимание, что во время осады Тарваста в первый, пожалуй, раз произошло примечательное событие. Государевы воеводы и ратные люди получили предложение изменить присяге и перейти на службу к его королевской милости, ибо «бездушный» московский государь творит «окрутность, несправедливость, неволю» «безо всякого милосердия и права», «в незбожною опалою своею горла ваша берет и брати завжды, коли похочет, может» — заметим, задолго до введения опричнины и начала пресловутых массовых казней и опал. Потому-то, писал Радзивилл, адресуясь к Кропоткину и его товарищам, пусть князь подумает, что ему любо, воля или неволя, хочет ли он «голову положить за несправедливого окрутного государя, або у вечней неволи быти» или же «вызволитися» «до государя славного, справедливого, добротью его яко солнце на свете светище», «себе волным человеком быти».

Решив не складывать голову, князь Кропоткин, однако, просчитался. Свое обещание, подкрепленное клятвой, Радзивилл не сдержал: «троцкии воевода пан Николаи Юрьевичь Радивил и иные королевы паны, целовав крест царя и великого князя людем изменили, отпустили их пограбя». Но не все тарвастские сидельцы сумели вернуться домой. Некоторые детали последующей судьбы гарнизона замка всплыли спустя несколько лет в ходе переговоров между Москвой и Вильно. Оказывается, литовцы «вели их (тарвастских сидельцев. – Прим. авт.) с собою до Володимерца (Вольмара, современной Вальмиеры. – Прим. авт.) за сторожи, как всяких полоняников, и двожды их в изб запирали и ограбив, нагих и босых и пеших к нам отпустили, а иных переимав, да нашим изменником вифлянским немцом подавали; ино иные у них в тюрмах сидючи померли, а иные и ныне у них сидят по тюрмам, мучатца всякими розными муками».

Самого же князя Кропоткина и его товарищей дома ожидал неласковый прием. Своей капитуляцией они смазали эффект от похода князя Булгакова и вынудили Ивана Грозного озаботиться под занавес кампании принятием контрмер по отвоеванию Тарваста. Поэтому, сообщала разрядная книга, «как торваские воеводы пришли из Литвы к Москве, и царь и великий князь положил на них опалу свою для того, что они литовским людям город здали, и розослал их государь по городом в тюрьмы, а поместья их и вотчины велел государь взять и роздать в роздачю».

Самому Радзивиллу одержанная «искрадом» победа тоже не пошла впрок. Для того чтобы удержать Тарваст, его нужно было привести в порядок и оставить в нем гарнизон. Для первого не было ни денег, ни времени, ни рабочей силы, а для второго – людей. Шляхта, разграбив все, что можно, потребовала роспуска по домам, а наемники не горели желанием оставаться на годованье, не получая жалованья. В общем, гетман забрал с собой замковый наряд и остатки пороховой и иной замковой казны и ушел восвояси, не дожидаясь, пока отряженный царем под Тарваст князь В.М. Глинский со товарищи попробует взять реванш за поражение. Князь же и его воеводы, по словам псковского летописца, «посылку посылали под Пернов город немецкой, и литовских людей побили, и поимали под Перновым жолнырев, а Тарбас городок на осени по государеву приказу разорили».

События под Тарвастом можно считать завершающим аккордом Ливонской войны 1558–1561 годов. Долгие и изнурительные переговоры между Сигизмундом и Кеттлером завершились в ноябре 1561 года подписанием так называемого Pacta Subjectionis. Характеризуя сложившееся положение дел в бывшей Ливонии, Ф. Ниеншедт писал, что что по условиям этого соглашения «магистр Готгардт Кеттлер будет пожалован от короны польской ленным князем Курляндии и Семигалии, а вся Ливония должна быть передана сословиями польской короне. Город Рига согласился на подданство польской короне, но с условием, чтобы город был освобожден от присяги, принесенной римской империи».

Отдельное соглашение с Ригой было подписано в марте 1562 года.

Раздел ливонского «наследства» свершился. «Ливония распалась между четырьмя северовосточными державами, – писал Г. Форстен, – у каждой из них были свои гавани: у русских Нарва, у шведов Ревель, у Польши Рига, у Магнуса Аренсбург и Пернов». Теперь можно было приступать к переделу разделенного. Однако это уже другая история и другие войны. Ливонская же война – настоящая, а не придуманная позднейшими историописателями, – подошла к своему финалу.

1. Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею Императорской Академии наук. Т. I. 1294–1598. СПб., 1836.

2. Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России. Т. I. СПб., 1863.

3. Антонов А.В. «Боярская книга» 1556–1557 года // Русский дипломатарий. Вып. 10. М., 2004. С. 80–118.

4. Александро-Невская летопись // ПСРЛ. Т. XXIX. М., 2009.

5. Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке. Рязань, 2007.

6. Бессуднова М.Б. К предыстории Ливонской войны: продолжение дневника ливонского посольства 1557 г. в Москву в Шведском Государственном архиве // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. № 1 (11). 2012. С. 153–172.

7. Вологодско-Пермская летопись // ПСРЛ. Т. XXVI. М., 2006.

8. Герберштейн С. Записки о Московии. Т. I. М., 2008.

9. Гильдебранд Г. Отчеты о разысканиях, произведенных в рижских и ревельском архивах по части русской истории. СПб., 1877.

10. Дневник ливонского посольства к царю Ивану Васильевичу // Чтения в императорском обществе истории и древностей российских. 1886. № 4. IV. Смесь. С. 6–19.

11. Договор новгородских наместников с ливонским магистром, 24 июня 1554 г. // Филюшкин А.И. Изобретая первую войну России и Европы… С. 638–643.

12. Договор псковских наместников с дерптским епископом, 24 июня 1554 г. // Филюшкин А.И. Изобретая первую войну России и Европы. С. 644–648.

13. Донесение нюрнбергского купца Фейта Зенга Аугсбургскому рейхстагу о торговых операциях в Русском государстве и понесенных им издержках // Полосин И.И. Из истории блокады Русского государства // Материалы по истории СССР. Т. II. Документы по истории XV–XVII вв. М., 1955. С. 247–271.

14. Дополнения к актам историческим, собранныя и изданныя Археографическою Коммиссиею. Т. I. СПб., 1846.

15. Книга посольская метрики Великого княжества Литовского. Т. I. (с 1545 по 1572 год). СПб., 1845.

16. Книга посольская Метрики Великого княжества Литовского, содержащая в себе дипломатические отношения Литвы в государствование Стефана Батория (с 1573 по 1580 год). М., 1843.

17. Курбский А.М. История о великом князе Московском. СПб., 1913.

18. Лебедевская летопись // ПСРЛ. XXIX. М., 2009.

19. Летописец начала царства // ПСРЛ. Т. XXIX. М., 2009.

20. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью// ПСРЛ. Т. XIII. М., 2000.

21. Львовская летопись // ПСРЛ. Т. ХХ. М., 2005.

22. Мадиссон Ю.К. Посольство И. Гофмана в Ливонию и Русское государство в 1559–1560 гг. // Исторический архив. № 6. 1957. С. 131–142.

23. Напьерский К.Е. Русско-ливонские акты. СПб., 1868.

24. Ниенштедт Ф. Ливонская летопись // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Т. III–IV. Рига, 1880–1882.

25. Описи царского архива XVI в. и архива Посольского приказа 1614 года. М., 1960.

26. Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. II // Сборник Императорского Русского Исторического общества. Т. 59. СПб., 1887.

27. Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III (15601571) // Сборник Императорского Русского Исторического общества. Вып. 71. СПб., 1892.

28. Памятники дипломатических сношений Московского государства с Шведским государством. Т. I. 1556–1586 гг. // Сборник Императорского Русского Исторического общества. Т. 129. СПб., 1910.

29. Послания Ивана Грозного. СПб., 2005.

30. Поссевино А. Исторические сочинения о России XVI в. М., 1983.

31. Псковская 3-я летопись // ПСРЛ. Т. V. Вып. 2. М., 2000.

32. Разрядная книга 1475–1598. М., 1966.

33. Разрядная книга 1475–1605. Т. I. Ч. II. М., 1977.

34. Разрядная книга 1474–1605. Т. I. Ч. III. М., 1978.

35. Разрядная книга 1475–1605. Т. II. Ч. I. М., 1981.

36. Разрядная книга 1550–1636. Т. I. М., 1975.

37. Редкие источники по истории России. Вып. II. М., 1977.

38. Рыков Ю.Д. Церковно-государственные помянники русских воинов, погибших в начале Ливонской войны, по данным синодика Московского Кремлевского Архангельского собора (предварительные наблюдения) // Балтийский вопрос в конце XV–XVI вв. С. 161–206.

39. Рюссов Б. Ливонская хроника // Сборник материалов по истории Прибалтийского края. Т. II–III. Рига, 1879–1880.

40. Филюшкин А.И. Грамоты новгородского архиепископа Феодосия, посвященные «Казанскому взятию» // Герменевтика древнерусской литературы. Сборник 10. М., 2000. С. 327–346.

41. Филюшкин А.И., Попов В.Е. Новые документы по истории Ливонской войны. Русско-ливонские договоры 1554 года // Филюшкин А.И. Изобретая первую войну России и Европы… С. 630–648.

42. Форстен Г.В. Акты и письма к истории Балтийского вопроса в XVI и XVII столетиях. Вып. 1. СПб., 1889.

43. Щербачев Ю.Н. Датский архив. Материалы по истории древней России, хранящиеся в Копенгагене. 1326–1690. М., 1893.

44. Щербачев Ю.Н. Копенгагенские акты, относящиеся к русской истории. Вып. 1. 1326–1569 гг. // ЧОИДР. 1915. Кн. 4. М. II. Материалы иностранные. С. 1–320.

45. Archiv fur die Geschichte Liv-, Est– und Curlands (далее Archiv). Neue Folge. Bd. I–V, Х. Reval, 1861–1865, 1884.

46. [Bredenbachius Tilmannus]. Historia belli Livonici, quod Magnus Moscovitarum Dux, contra Livones cessit. Lovanii, 1564.

47. Briefe und Urkunden zur Geschichte Livlands in den Jahren 1558–1562 (Далее Briefe). Bd. I–III, V. Riga, 1865–1868, 1876.

48. Das Buch der Aeltermänner grosser Gilde in Riga // Monumenta Livoniae Antiquae. Bd. IV. Riga und Leipzig, 1844. S. 1-286.

49. The Discovery of Muscovy. From the Collections of Richard Hakluyt. L., 1889.

50. Lietuvos Metrika. Kn. 564 (1553–1567). Vilnius, 1996.

51. Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica von 1554 bis 1590. Riga, 1857.

52. Mittheilungen aus dem Gebiete der Geschichte Liv-, Ehst– und Kurland’s. Band I. Riga und Leipzig, 1840.

53. Nyenstädt F. Livländische Chronik // Monumenta Livoniae Antiquae. Bd. II. Riga und Leipzig, 1839.

54. Renner J. Livländische Historien. Göttingen, 1876.

55. Riga’s ältere Geschichte in Uebersicht, Urkunden und alten Aufzeichnungen // Monumenta Livoniae Antiquae. Bd. IV. Riga, Dorpat und Leipzig, 1844.

56. Stryjkowski M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. Warszawa, 1846.

57. Die Uebergabe Narva’s in Mai 1558, nach Wulf Singehoff // Mitteilungen aus dem Gebiete der Geschichte Liv-, Ehst– und Kurland’s. Neunter Band. Riga, 1860. S. 42–63.

1. Абрамович Г.В. Князья Шуйские и российский трон. Л., 1991.

2. Аграрная история Северо-Запада России XVI в. Новгородские пятины. Л., 1974.

3. Бенцианов М.М. Дети боярские «наугородские помещики». Новгородская служилая корпорация в конце XV – середине XVI в. // Проблемы истории России. Вып. 3. Новгородская Русь: историческое пространство и культурное наследие. Екатеринбург, 2000. С. 241–277.

4. Бессуднова М.Б. Россия и Ливония в конце XV века. Истоки конфликта. М., 2015.

5. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 3. Время мира. М., 2007.

6. Вебер Д.И., Филюшкин А.И. От Ордена осталось только имя… Судьба и смерть немецких рыцарей в Прибалтике. СПб., 2018.

7. Волков В.А. Войны и войска Московского государства. М., 2004.

8. Володихин Д.М. Опричнина и «псы государевы». М., 2010.

9. Дорошенко В.В. Русские связи таллиннского купца в 30-х годах XVI в. // Экономические связи Прибалтики с Россией. Рига, 1968. С. 47–58.

10. Колычева Е.И. Аграрный строй России XVI века. М., 1987.

11. Королюк В.Д. Ливонская война. М., 1954.

12. Косточкин В.В. Русские военно-оборонительные сооружения XVI века у устья реки Наровы // Краткие сообщения института истории материальной культуры. Вып. 52. М., 1953. С. 25–32.

13. Кром М.М. «Вдовствующее царство»: политический кризис в России 30-40-х гг. XVI века. М., 2010.

14. Курукин И.В. Жизнь и труды Сильвестра, наставника царя Ивана Грозного. М., 2015.

15. Маазинг М. «Русская опасность» в письмах рижского архиепископа Вильгельма за 1530–1550 гг. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. № 1 (7). 2010. С. 184–194.

16. Некрасов О.Б. Зимнее наступление русских войск 1556 г. и осада Выборга // Вестник СПбГУ. Серия 2. 2012. Вып. 1. С. 119–126.

17. Пенской В.В. «Мужи наилепчайшие и наикрепчайшие, в полкоустроениях зело искусные…»: «Центурионы» Ивана Грозного». Белгород, 2013.

18. Перхавко В. Сын священника Сильвестра [Электронный ресурс] // Московский журнал. № 7. 2003 // http://www. mosjour.ru/index.php?id=1491

19. Петров А.В. Город Нарва, его прошлое и достопримечательности. СПб., 1901.

20. Скутанс Г. Гауйский коридор: северо-восточное направление Рижских торговых связей в XII–XVI веках // Староладожский сборник. Вып. 4. СПб., Старая Ладога, 2001. С. 48–56.

21. Смирнов А. Схватка за золотой маршрут. Стокгольм, б.г.

22. Сорокин П. Археологические памятники Охтинского мыса // Наука в России. № 3 (183). 2011. С. 23–24.

23. Таймасова Л.Ю. «Дело Шлитте» // Новый исторический вестник. № 17. 2008. С. 30–38.

24. Филюшкин А.М. Андрей Курбский. М., 2008.

25. Филюшкин А.И. Дискурсы Ливонской войны // Ab Imperio. Теория и история национальностей и национализма в постсоветском пространстве. Казань, 2001. № 4. С. 43–80.

26. Филюшкин А.И. Закат северных крестоносцев: «Война коадъюторов» и борьба за Прибалтику в 1550-е годы. М., 2015.

27. Филюшкин А.И. Изобретая первую войну России и Европы. Балтийские войны второй половины XVI в. глазами современников и потомков. СПб., 2013.

28. Филюшкин А.И. Ливонская война или Балтийские войны? К вопросу о периодизации Ливонской войны // Балтийский вопрос в конце XV–XVI вв. М., 2010. С. 80–94.

29. Филюшкин А.И. Орден раздора: кто развязал Ливонскую войну? // Родина. 2002. № 3. С. 46–51.

30. Филюшкин А.И. Переход России к наступательной борьбе с татарами (доктрина Макария и ее практическое воплощение) // Материалы международной научной конференции, посвященной 600-летию спасения Руси от Тамерлана и 125-летию со дня рождения И.А. Бунина. Елец, 1995. С. 13–15.

31. Филюшкин А.И. Польско-прусский план инкорпорации Ливонии в 1552–1555 гг. // Вестник Санкт-Петербургского университета. 2011. Сер. 2. Вып. 4. С. 24–29.

32. Филюшкин А.И., Попов В.Е. Война коадъюторов и Позвольские соглашения 1557 г. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2009. № 1/2 (5/6). С. 151–184.

33. Форстен Г.В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544–1648). Т. I. Борьба из за Ливонии. СПб., 1893.

34. Хорошкевич А.И. Россия в системе международных отношений середины XVI в. М., 2004.

35. Шапошник В.В. Церковно-государственные отношения в России в 30-80-е годы XVI века. СПб., 2006.

36. Янушкевич А.Н. Ливонская война. Вильно против Москвы 1558–1570. М., 2013.

37. Дзярновiч А. «Прусю» сцэнарый для Шфлянтау: да пытання выкарыстання катэгорый «Ытэграцыя» i «шкарпарацыя» у дачыненн да XVI ст. // Праблемы нтэграцьн i шкарпарацьн у развщщ Цэнтральнай i Усходняй Еуропы у перыяд ранняга Новага часу. Мшск, 2010. С. 86–93.

38. Подаляк Н. Могутня Ганза. Комерщний прослр, мюьке жит-тя i дипломаля XII–XVII столиь. К^в, 2009.

39. Angermann N. Studien zur Livlandpolitik Ivan Groznyjs. Marburg/Lahn, 1972.

40. Attman A. The Struggle for Baltic Markets. Powers in Conflict 1558–1618. Goteborg, 1979.

41. Benninghoven F. Probleme der Zahl und Standortverteilung der livlandischen Streitkrafte im ausgehenden Mittelalter // Zeitschrift fur Ostforschung. Länder und Völker im Östlichen Mitteleuropa. 1963. Heft 4. S. 601–622.

42. Christiansen E. The Northern Crusades/ London, 1997.

43. Esper T. Russia and the Baltic 1494–1558 // Slavic Review, Vol. 25, No. 3 (Sep., 1966). Р. 458–474.

44. Filjushkin A. Ivan the Terrible: a Military History. L., 2008.

45. Hansen H.J. Geschichte der Stadt Narva. Dorpat, 1858.

46. Hiärn T. Ehst-, Lyf– und Lettlaendische Geschihte // Monumenta Livoniae Antiquae. Bd. I. Riga, Dorpat und Leipzig, 1835.

47. Kennedy P. The Rise and Fall of Great Powers. Economic Change and Military conflict from 1500 to 2000. N.-Y., 1987.

48. Kohler M. Die Narvafahrt. Mittel– und westeuropäischer Ruslandhandel 1558–1581. Harnburg, 2000.

49. Pierling Р. Hans Schlitte d’apres les Archives de Vienne // Revue des Questions Historiques. T. XIX. Paris., 1898. P. 202–210.

50. Selart A. Der «Dorpater Zins» und die Dorpat-Plescauer Beziehungen im Mittelalter // Aus der Geschichte Alt-Livlands. Festschrift fur Heinz von zur Muhlen zum 90. Geburtstag. Vunster, 2004. S. 11–37.

51. Svensson S. Den merkantila bakgrunden till Rysslands antal pä den Livländska Ordenstaten 1558: En studie till dem Ryska Imperialismens uppkomshistoria. Lund, 1951.