Eric Fouassier

Le Bureau des affaires occultes

Превозмочь страх.

Когда мальчик резал бутылочным осколком холстяной бок шатра, он думал, что нашел себе убежище, и даже вообразить не мог, что ждет его внутри. Страх, умноженный стократно. Его собственный страх отразился на десятках лиц – перепуганных, искаженных паникой… Тогда он, дрожа всеми членами, свернулся клубком на земле в густом липком сумраке. Несколько свечей, расставленные здесь, призваны были не рассеивать мрак, а создавать замысловатую игру теней и света. Их огоньки словно парили в воздухе, как огненные бабочки. Этому зыбкому, тревожному сиянию мальчик сейчас предпочел бы чернильную тьму, затопившую улицы. Сумрак, небытие – все лучше, чем ужасающие видения, теснившиеся под сырым матерчатым сводом. Но он боялся даже пошевелиться. И просто закрыл глаза, как будто этой слабой завесы из век было достаточно, чтобы надежно скрыть от него нестерпимое зрелище.

Сколько времени провел он так, словно окаменев? Минуту, час, столетие? Мальчик не имел об этом ни малейшего понятия. Превозмочь страх… К этому он мысленно подготовился заблаговременно и был уверен, что у него хватит сил вырваться из плена. Но теперь уверенность пропала. Из хаоса, возникшего в его голове, невозможно было выцепить ни единой связной мысли. Все тело сковал обжигающий холод – до нутра, до костей.

Издалека, как сквозь вату, доносились отголоски праздничного гуляния: музыка, смех, голоса. Там, за пределами шатра, всего в нескольких метрах, шумела беззаботная толпа. Простой народ развлекался на ярмарке, пил и веселился. Но с тем же успехом все эти люди могли находиться в тысячах лье от него – он знал, что можно не ждать от них помощи. По крайней мере, до тех пор, пока он остается пленником собственного кошмара.

А ведь всего лишь несколько минут назад мальчик надеялся найти спасение в этой ярмарочной кутерьме. Он бежал босиком, и шлепанье пяток по дну канавы разносилось под ночным небом в такт ударам его сердца, которое выбивало неумолчную барабанную дробь в грудной клетке. Он мчался куда глаза глядят по узким, черным, непроглядно темным переулкам. И подбадривал себя непрестанной мольбой: «Господи Боже! Не дай ему меня поймать! Лучше умереть, чем снова попасть к нему в руки!» Сам того не ведая, он оказался в предместье у Монтрёйской заставы, неподалеку от деревушки Пти-Шарон, среди лачуг, покосившихся бараков, пустырей и огородов.

В груди все горело огнем, кровь бухала в висках, он старался держаться ближе к стенам домов, старательно избегая открытых пространств. То и дело останавливался и оборачивался, чтобы отдышаться и окинуть взглядом тьму позади. Там никого не было видно. Но он знал, что Викарий гонится за ним. Викарий был где-то рядом, во мраке. Беглец не сомневался, что Викарий будет преследовать его всю ночь, если понадобится. И поэтому ему ничего не оставалось, как бежать без передышки, собирая последние силы.

Вечность спустя мальчик нашел пролом в крепостной стене вокруг большого города, нырнул туда и продолжил бег по нищим окраинам, по Парижу, одетому в лохмотья, к авеню Орм – такому же неприглядному черному туннелю, как остальные закоулки, разве что пошире и кое-где размеченному зыбким светом фонарей. В конце этого туннеля, так близко и вместе с тем немыслимо далеко, он увидел ярмарочные огни, услышал гомон развеселой толпы. Времени на размышления у него не было – сейчас он полагался на инстинкты, а не на здравый смысл. Жажда жизни толкала его вперед; с тех пор как он принял решение вырваться из когтей Викария, только она и определяла все его действия: заставляла бежать, останавливаться, прятаться и снова мчаться сломя голову.

Он устремился дальше по длинной улице, позволил потоку фланёров, все прибывавшему, подхватить себя на подступах к Тронной площади, внезапно вынести из тени на свет, от смерти к жизни. Света вдруг сделалось сразу слишком много, и жизни – тоже. Он пошатнулся, почувствовав приступ дурноты. Ярмарочная кутерьма подхватила его, поглотила. Вокруг разбушевался ураган звуков, запахов, красок. Завертелись бродячие акробаты, взвыли зазывалы, загудели дудки, рассыпались хрустальным звоном бубенцы деревянных лошадок на карусели. Со всех сторон нахлынули крики, музыка, смех…

Охваченный головокружением, мальчик принялся пробираться между прилавками, подмостками, шатрами – в смятении и растерянности. В этом море людей не разглядеть было лиц, они казались единой, монолитной массой. Он ждал, что кто-нибудь протянет ему руку помощи, но на него никто не обращал внимания. Никто не замечал его изможденного лица и покрытых грязью рук. Он хотел закричать, но ярмарочный шум не дал ему такой возможности, накрыв ужасающей звуковой волной. Если бы хоть этот чертов барабан, грохочущий в груди, смолк на минуту! Но он не смолкал.

Мальчик, пошатываясь, брел среди равнодушных гуляк, когда толпа, качнувшись вдруг, выкинула его на обочину. Он оказался в узком, провонявшем мочой проходе между двумя ярмарочными шатрами – обломок кораблекрушения, выброшенный на берег. Да меньше того – незримый след морской пены.

Лишенный сил, потерявший надежду мальчик упал на брусчатку, заваленную мусором. И тогда он заметил впереди какой-то блеск.

Это был осколок бутылки, лежавший среди нечистот. Длинный и острый.

Беглец сразу увидел в этом знак судьбы. Ему нужна была передышка. Необходимо было где-нибудь затаиться, найти безопасное укрытие, чтобы обдумать, что делать дальше, принять правильные решения. Он оторвал полосу ткани от своего рукава и обмотал край осколка так, чтобы получилась рукоятка, как у кинжала, – а потом разрезал холстяной бок ближайшего шатра. Сделал аккуратную прореху, такой ширины, чтобы можно было проскользнуть внутрь и оставить позади залихватский гомон зевак, аплодисменты и хохот, все это дурацкое веселье, от которого его тошнило.

Откуда он мог знать, что там, внутри?

Как мог он вообразить, что в шатре его ждет абсолютный ужас? Что там затаилась стоглавая гидра и что на каждом ее лике отразится его собственный страх?

Передышка длилась ровно столько, сколько глазам мальчика потребовалось, чтобы освоиться в сыром полумраке. А когда они освоились, со всех сторон из ниоткуда вынырнули стремительно кошмарные морды, набросились на него, взяли в кольцо. Повсюду были искаженные тенями от свечей, перекошенные диким испугом черты. Но он узнал их мгновенно. Это было его собственное лицо, залитое потом и слезами, это оно надвигалось на него отовсюду – его лицо, отраженное до бесконечности, уносящееся вереницами в разверзшуюся чудовищную бездну.

Превозмочь страх… Он знал, что может это сделать. Но столкнуться с тысячами страхов, попасть в перекрестье тысяч обезумевших взглядов, увидеть тысячи разинутых ртов, застывших в безумолчном вопле, – это было выше его сил. Есть предел страданиям, которые способен выдержать двенадцатилетний мальчишка. Он зажмурился, прижал к сомкнутым векам кулаки и свернулся на земле в позе зародыша. Лишь бы больше ничего не видеть, ни о чем не думать. Вжаться в землю, раствориться в ней.

Это было век назад. Час, минуту…

Вернуться к реальности его заставило неожиданно донесшееся откуда-то, неуместное здесь хихиканье. Женский смех. Совсем рядом. Мальчик поднял голову. Теперь он был не один в этом сумраке. Возникло какое-то движение, раздался шепоток – и снова разлился хрустальным звоном женский смех. Не женский – девичий. Так хохотать могла только очень юная особа. Тогда мальчик рискнул открыть глаза. Вокруг снова возникли тысячи его лиц, но теперь их выражение изменилось: в бесчисленных глазах страх уступил место настороженному выжиданию.

Мальчик неуклюже, с мучительным усилием поднялся на ноги. Сердце снова гулко заколотилось о ребра. Что-то вокруг него незаметным, почти неуловимым образом изменилось. Что-то в освещении. Воздух колыхнулся, не более того, должно быть. Огонек какой-нибудь свечи качнулся в сторону, но сразу выпрямился.

И вдруг действительно показалась девушка!

Она возникла из ниоткуда в нескольких шагах от него. Он четко видел каштановые локоны, хорошенькое лукавое личико, шерстяную шаль у нее на плечах. И эта незнакомка была не одна. Парень в тужурке работяги или ремесленника, в надвинутом на лоб картузе с кожаным козырьком шаловливой рукой попытался приобнять ее за талию, но девица, снова прыснув от смеха, ловко выскользнула из объятий. Он снова ее поймал – девица опять упорхнула, направляясь к мальчику, которого ни она, ни ее дружок, казалось, не замечали.

Мальчик не понимал, как эта парочка может игнорировать его присутствие. Девица была уже менее чем в метре от него. Она нацелила пальчик в его сторону:

– Гюстав, ты только посмотри на это! Какой кособокий! Вылитый карлик из «Олимпийского цирка»! Но на тебя все равно похож!

Между тем спутник уже снова поймал ее, увлек назад, заключил в объятия, и через секунду оба исчезли… чтобы почти в тот же миг появиться за спиной мальчика, обогнуть его по бокам и уже окончательно раствориться во мраке, который их породил.

– Стойте! Прошу вас, вернитесь! – вырвался у мальчика крик.

Он вскочил, бросился за молодой парой… и с размаху налетел на невидимую стену. Удар был таким сильным и неожиданным, что беглец оцепенел, едва удержавшись на ногах. Потрясенно вытянул руки, ощупывая пространство вокруг, – и повсюду его пальцы натыкались на твердую, гладкую поверхность.

Наконец его осенило.

Зеркала!

Его окружали зеркала, окружали в буквальном смысле – они были здесь повсюду: впереди, сзади, по бокам и даже висели у него над головой под сводом шатра. Зеркала бесконечно отражали друг друга, создавая иную – иллюзорную, искаженную, раздробленную – реальность. Он попал в фантасмагорию отражений.

Мальчик испустил глубокий вздох. Теперь, когда тайна этого странного места прояснилась, ему стало легче дышать, но желания остаться в шатре хоть ненадолго, чтобы отдохнуть, тем не менее не возникло. Атмосфера здесь была слишком давящая, гнетущая. И несмотря на то что где-то там, в ночи, за ним все еще гнался Викарий, о котором мальчик не забыл – как он мог забыть хоть на миг? – ему необходимо было снова оказаться под открытым небом. Он осторожно двинулся назад. На ощупь принялся искать прорезь в холсте шатра, которую сам же сделал осколком стекла, но никак не мог найти. Руки постоянно наталкивались на зеркальные стены, в которых дрожали огни, высвечивая тысячи лиц, теперь уже охваченных смертельной паникой.

Спустя множество тщетных попыток отыскать прореху мальчик должен был признать очевидное… Теперь он стал пленником зеркального лабиринта.

После лихорадочных июльских дней 1830 года, когда был свергнут Карл X и «королем французов» милостью Божией и волей народною стал Луи-Филипп[1], Парижу не терпелось снова обрести видимость порядка. По улицам, расчищенным от баррикад, устремились во всех направлениях кортежи, манифестации и разнообразные шествия. Неделями можно было наблюдать небывалое зрелище: чернь каждый день врывалась в Пале-Руаяль, резиденцию нового суверена. Простой люд бегал туда, как на мельницу. Луи-Филипп, озабоченный своей популярностью, вынужден был без роздыху принимать многочисленные делегации из столичных кварталов и провинциальных городов. С утра до вечера ему приходилось крепко жать руки посетителям, которых всего лишь несколько месяцев назад он и взглядом бы не удостоил. А с наступлением вечера толпы людей собирались в садах и у ограды дворца, требуя, чтобы их король показался на балконе; расходились, только услышав, как он запевает «Марсельезу» или «Парижанку». Всю вторую половину лета столица вела себя как норовистая кобыла, которая не желает возвращаться в стойло и мчится по просторам, пьянея от залихватского галопа и вольного ветра, треплющего гриву.

Потом революционный пыл мало-помалу стал угасать. Ему на смену пришло обманчивое затишье. Парижских рабочих и ремесленников одолело похмелье – после эйфории победы, украденной у них по большей части, они возвращались к своему жалкому существованию, ознаменовавшемуся понижением заработной платы и ужесточением условий труда. На троне сменился хозяин, и таков был единственный заметный результат восстания – многие уже не без горечи начинали это осознавать. Угли под слоем остывшего пепла еще тлели, и не требовалось большого ума для очевидного вывода: достаточно самого незначительного события, малейшего предлога, чтобы снова полыхнуло пламя.

Впрочем, тем вечером в конце октября теплая погода скорее нашептывала предаться безмятежному покою и радостям жизни. По крайней мере, к этому склонны были те немногие привилегированные, кто оказался в фаворе у новой власти. Пригород Сент-Оноре нежился под ласковым осенним солнышком, прислушиваясь к отголоскам многочисленных званых вечеров. Как и на Шоссе-д’Антен, здесь находились владения высшей буржуазии, которой достались все блага и доходные должности. В Сент-Оноре даже воздух как будто был легче и циркулировал вольготнее, чем на темных улочках в центре города, да и небо здесь, казалось, было ярче и прозрачнее. Через высокие окна богато декорированных фасадов можно было разглядеть феерию света, которую устраивали бесчисленные канделябры и люстры с подвесками. Ничто не предвещало драмы. А она меж тем неизбежно должна была разыграться…

К дому номер двенадцать по улице Сюрен, в двух шагах от королевской церкви Марии Магдалины, с тех пор как колокола отзвонили восемь вечера, тянулся нескончаемый поток карет и прочих экипажей. Кучеры один за другим сворачивали к величественному, увитому плющом портику и высаживали на квадратном дворе с фонтаном цвет финансового и промышленного общества. В этот вечер Шарль-Мари Довернь имел честь принимать в свежеотреставрированном особняке своих друзей из политических кругов и самых значимых деловых партнеров. Предполагалось, что гостей будет не меньше сотни.

Хозяин особняка сколотил состояние на оптовой торговле пряностями и лекарственными растениями, а не так давно он вложил около миллиона в завод на берегу Уазы, оснастив его машинным оборудованием, работающим на гидроэнергии. Там он успешно внедрил уникальный метод обжарки какао-бобов, тем самым практически обеспечив себе монополию в области фабричного производства лекарственного шоколада.

У Доверня были причины публично отпраздновать свои достижения. Он выстроил прочное основание для процветания семьи, а теперь еще и стал членом Палаты депутатов в результате дополнительных выборов, проведенных после того, как несколько прежних народных избранников, отказавшихся присягнуть на верность новому режиму, лишились полномочий. По натуре Довернь был скорее консерватором, так что выгоду от недавних политических преобразований он извлек благодаря собственному оппортунизму, а не реальным убеждениям. Вечером 29 июля, когда в победе восстания уже не было сомнений, Доверню хватило ума открыть двери своего парижского склада перед мятежниками и позволить им организовать там временный госпиталь. Этот единственный подвиг – в общем-то скромный, но совершенный ловко и вовремя – позволил ему занять место в ряду самых рьяных защитников свободы народа. В итоге он без масла пролез в тесный круг единомышленников, сплотившийся вокруг банкиров Лафитта и Казимира Перье. Это была небольшая группа весьма решительных людей, способствовавших приходу к власти младшей ветви Бурбонов[2] и тем самым избавивших страну от возвращения революционной смуты. На их плечах Довернь и въехал за кулисы власти. Теперь он уже начинал получать конкретную выгоду от своих маневров, уводя прибыльные государственные заказы из-под носа у главных конкурентов.

В этот вечер Шарль-Мари Довернь рука об руку с женой наслаждался собственным триумфом. Супружеская чета принимала гостей в вестибюле и провожала их к анфиладе салонов, сплошь в мраморе и позолоте, где струнный квартет без устали играл камерную музыку. Помимо этого, гостей ждал грандиозный банкет, обеспеченный Шеве – знаменитым поставщиком яств для Пале-Руаяль. За столами формировались группы по интересам. Женщины предвкушали скорое начало сезона[3], описывали друг другу новые наряды, заказанные для предстоящих балов и приемов, обменивались, понизив голос, последними сплетнями о любовных романах при дворе и о парочках, замеченных в Булонском лесу или в Опера. Мужчины обсуждали текущие события. Одни спорили об эффективности вынесенного на голосование в палату депутатов тридцатимиллионного кредита для оживления экономики за счет широкого использования субсидий. Другие возмущались нападками легитимистов на королевскую семью, которую те обвиняли в убийстве последнего принца Конде ради того, чтобы завладеть его наследством. Третьи предвкушали грядущий судебный процесс над бывшими министрами Карла X и подсчитывали их жалкие шансы сохранить голову на плечах.

На верху огромной лестницы, ведущей к жилым апартаментам, стоял, небрежно облокотившись на балюстраду, бледный юноша, чья фигура была изящной, но слишком хрупкой, как обычно бывает у выздоравливающих после тяжелого недуга или у чахоточных. С высоты он угрюмо озирал картину светского торжества. Будь его воля, молодой человек в этот вечер и вовсе не показался бы на публике, но отец настаивал на его присутствии тоном, не терпящим возражений. Довернь-старший приготовил для своего единственного сына некий прожект – выгодную сделку – и всецело рассчитывал на его безоговорочное содействие. Сегодняшний роскошный прием нужен был еще и для того, чтобы скрепить сделку на официальном уровне с блеском, подобающим новому общественному положению главы семейства.

Означенному «прожекту» было семнадцать лет, он откликался на нежное имя Жюльетта и стоил около четырехсот тысяч золотых франков, предлагавшихся за него в приданое. Вернее, конечно же, за нее. Это была младшая дочь богатого нормандского промышленника, владевшего ни больше ни меньше тремя прядильными фабриками между Руаном и Эльбёфом, а также битком набитым портфелем акций. Брачный союз обещал быть невероятно продуктивным не только в деле продолжения рода Довернь. Так что новоявленный депутат ясно дал понять своему отпрыску, что в его собственных интересах будет произвести на невесту хорошее впечатление.

Перспектива весь вечер разыгрывать услужливого кавалера перед провинциальной дурой, наверняка безвкусно вырядившейся и не умеющей связать пару слов, Люсьена отнюдь не вдохновляла. В свои двадцать пять лет он оставался балованным мальчишкой и вел беззаботную богемную жизнь. Его легкомыслие приводило Доверня-отца в отчаяние, и после выборов в палату депутатов он открыто заявил сыну, что пора уже остепениться. В устах главы семейства это означало следующее: во-первых, Люсьен должен заключить выгодный брак, а во-вторых, начать интересоваться премудростями обработки какао и управления какой-нибудь мануфактурой. Ни то ни другое Люсьена не привлекало, но отец пригрозил лишить его денежного содержания, если будет ерепениться, и молодому человеку пришлось покориться.

Впрочем, у молодого повесы еще была надежда на верного союзника в лице матери.

Мадам Довернь проявляла к сыну снисходительность, которой не мог себе позволить отец. К неудовольствию супруга, она всегда попустительствовала склонности Люсьена к сочинительству и одобряла его литературные опыты. Молодой человек воистину бредил литературой. Попробовав себя без особого успеха в поэзии, с недавних пор он загорелся идеей покорить публику величайших парижских театров своими пьесами. Теперь все его мысли были заняты драматургией, а после того, как ему довелось прошлой зимой побывать на триумфальной премьере «Эрнани», его кумиром сделался Виктор Гюго. Мадам Довернь, женщина умная и деликатная, исхитрилась пригласить писателя на этот торжественный прием, позвав вместе с ним для прикрытия горстку дряхлых академиков[4]. Так что Люсьен все-таки решился появиться в анфиладе салонов, по которой фланировали толпы гостей, но при этом он вооружился твердым намерением бросить свою даму при первой же возможности, чтобы посвятить всего себя автору «Восточных мотивов» и «Последнего дня приговоренного к смерти».

Однако воистину в тот вечер все пошло не так, как было задумано. Началось с неприятного сюрприза – вести о том, что месье Гюго в последний момент отказался от приглашения. Писатель, оказывается, подхватил жуткую простуду, из-за которой несколько дней не сможет выйти из дома. Раздосадованный Люсьен уже приготовился провести худший вечер за всю свою недолгую жизнь, но тут ему представили пресловутую Жюльетту. К величайшему изумлению молодого человека, жулику-отцу удалось сделать для него не такой уж плохой выбор. Девица оказалась далеко не дурнушкой, к тому же изящная брюнетка с бархатно-карими глазами и жизнерадостным звонким голоском не замедлила проявить вкус к романтической поэзии. Вскоре под умиленными взорами обеих пар родителей молодые люди принялись читать друг другу стихи Ламартина и Альфреда де Мюссе. Люсьен настолько поддался чарам красавицы, что почти забыл о четырехстах тысячах франков приданого, которые были главной целью этого тщательно спланированного знакомства.

Последние минуты, предшествовавшие драме, впоследствии удалось воссоздать лишь на основе отрывочных свидетельств. Из того, что сумели выяснить полицейские, следовало, что в разгар званого вечера Люсьен Довернь поднялся в свои апартаменты на жилом этаже за сонетами собственного сочинения: Жюльетта, которой он признался, что и сам пописывает стихи, упросила молодого человека позволить ей взглянуть хоть одним глазком на них. Дальнейшее было куда загадочнее. Один из слуг сообщил, что видел хозяйского сына незадолго до десяти часов в коридоре третьего этажа. Туда перенесли множество предметов мебели, чтобы освободить побольше места в гостиных, и в числе прочего в тот коридор отправили внушительных размеров венецианское зеркало в золоченой раме. Его просто сгрузили на пол и прислонили к стене. Так вот, согласно показаниям слуги, Люсьен стоял возле этого зеркала на одном колене и неотрывно смотрел на свое отражение странным застывшим взглядом. «Месье был так поглощен этим занятием, что даже вроде как не услышал меня, когда я спросил, не надо ли ему чего», – впоследствии сообщил этот человек, камердинер, полицейским, явившимся на место событий.

Жюльетта, заждавшись своего прекрасного кавалера, в конце концов выразила удивление хозяйке дома, что ее сын так долго отсутствует. Опасаясь, что неисправимый отпрыск снова закапризничал и манкирует обязанностями, мадам Довернь решила поскорее с ним разобраться и все уладить, пока отлучку Люсьена не заметил ее супруг. В вестибюле она встретила спустившегося по лестнице камердинера, расспросила его и тотчас поспешила наверх, где и застала сына в той самой позе, которую ей только что описал слуга. Люсьен за это время, похоже, даже не пошевелился.

Охваченная дурным предчувствием мать окликнула его.

При звуках голоса, столь дорогого его сердцу, молодой человек поднялся. Развернулся лицом к противоположному концу коридора, спиной к матери, резко взмахнул рукой на уровне головы, словно в знак прощания, затем решительным, но слегка неровным шагом направился к ближайшему оконному проему, распахнул створки высокой рамы и… с ледяным спокойствием прыгнул головой вниз.

С криком ужаса мадам Довернь бросилась к роковому окну, а когда она выглянула, увидела в пяти метрах под собой лежащее на плитах двора безжизненное тело сына с торчащим из груди обломком трезубца Нептуна, чья статуя украшала фонтан. Листы бумаги, исписанные стихами, плавно кружились на ветру, как опавшие листья.

На веревках болталось не меньше дюжины этих тварей. Жирные и тощие. Серые и почти черные. Они раскачивались в воздухе, сталкивались, крутились вокруг своей оси, ударяясь друг о друга в омерзительной пляске смерти.

На веревках висели дохлые крысы.

Здоровенные крысы, набитые соломой, были привязаны к длинному шесту, который нес на плече бродячий торговец: для него они были рекламной вывеской. Человек этот, продававший, судя по всему, мышеловки и крысиный яд, неспешно шагал по улице Сен-Фиакр вдоль ограды особняка Юзесов. Миновав его, он остановил взгляд на первой же попавшейся подворотне и направился к ней шаркающей походкой, выдававшей накопленную за день усталость.

Когда он уже собрался попытать счастья, занеся руку, чтобы постучать в калитку, из темноты арки прямо у него перед носом выступил человек, которого до этих самых пор не было видно. Бедолага-торговец вздрогнул от неожиданности, чуть было не выронив свою коллекцию грызунов.

– Проваливай отсюда, чучело.

В голосе, произнесшем эти слова, было что-то мальчишеское, и вместе с тем приказ прозвучал настолько сурово и властно, что крысолов невольно попятился.

– Чего это вы так? – жалобно проговорил он. – Я честный труженик. Продаю мышеловки и капканы на любой вкус.

Незнакомец, столь грубо велевший ему убираться восвояси, был молодым человеком двадцати трех лет. В сером рединготе[5] и полосатых панталонах со штрипками, в цилиндре, низко надвинутом на лоб, и с элегантной тростью в руке. У него были узкие бедра и широкие плечи, а в пронзительных серых глазах как будто таилось буйное пламя. Тонкие, изящные черты редкой, неизбывно печальной, почти болезненной красоты лица наводили на мысль, что и не человек это, а некое небесное создание, заплутавшее среди смертных. По крайней мере так казалось на первый взгляд. Ибо при внимательном рассмотрении за возвышенным, эфемерным обликом угадывалась суровая решимость и твердость характера, неколебимая воля, смертоносная, как острие шпаги. И становилось ясно, что ангел этот из тех, кто не расстается с мечом, а во всей его фигуре чувствовалось незримое напряжение замершего перед прыжком хищника.

Молодого человека, чье дерзкое поведение впечатлило бы и самых свирепых бандитов, звали Валантен Верн, и он занимал должность инспектора во Втором бюро Первого отделения Префектуры полиции. Бюро это чаще называли службой надзора за нравами.

– Проваливай отсюда, я сказал! Ты привлечешь ко мне внимание!

– Ладно, ладно… – пробормотал бродячий торговец, продолжая пятиться. – Чего вы так раскипятились? Мы, честные труженики, и в другом месте подзаработать можем… – Он торопливо зашагал прочь, то и дело боязливо поглядывая назад через плечо, и, лишь рассудив, что его отделяет от молодого человека безопасное расстояние, проворчал себе в бороду: – Чертовы легавые! Вечно цепляются к простым работягам! – И продолжил путь, покачивая, как погремушкой, своей мрачной коллекцией крысиных трупов.

Валантен Верн огляделся и, удостоверившись, что никто на улице не заметил это небольшое происшествие, снова отступил в тень под аркой.

Здесь, в подворотне, он провел уже больше часа, наблюдая из своего укрытия за тем, как заключаются тайные сделки между корветами[6] и их клиентурой. Улица Сен-Фиакр, наряду с набережными от Лувра до Пон-Руаяль и бульваром между улицами Нёв-де-Люксамбур и Дюфо, была излюбленным местом сбора педерастов. Юноши-проститутки не очень-то скрывались, но свои услуги предлагали только после обмена тайными знаками, помогающими определить заинтересованное лицо. Все действовали по одной и той же схеме. Корвет стоял, подпирая фонарь и делая вид, что читает газету, или неспешно фланировал туда-обратно по мостовой. Какой-нибудь одинокий месье, как правило хорошо одетый, замедлял шаг, поравнявшись с ним. Следовал обмен взглядами. Если прохожего все устраивало, он отворачивал правой рукой лацкан собственного пальто или редингота, поднимал его на уровень подбородка и едва заметно кланялся. Свои распознали друг друга – дальше следовал непродолжительный торг приглушенными голосами. Обычно им удавалось быстро сойтись в цене, и оба исчезали за дверью какого-нибудь невзрачного дома с меблированными комнатами на той же улице.

За время, проведенное под аркой, инспектор Верн стал свидетелем полудюжины подобных торгов. Одна парочка даже успела полностью обделать дельце. Клиент вышел из отеля и быстрым шагом направился к бульвару Пуассоньер, пройдя совсем рядом с укрытием полицейского, так что тот успел рассмотреть и дорогое пальто, и высочайшего качества ботинки, и респектабельную упитанность господина, а также морщинистое лицо и седеющие бакенбарды. Парнишка, чью благосклонность он только что купил, уже вернулся на улицу и продолжил ожидание других клиентов. На вид ему было не больше пятнадцати.

Валантен Верн почувствовал во рту знакомый горький привкус и, чтобы унять закипавшую внутри ярость, достал из кармана жилета часы – попытался разглядеть в полутьме, которую уже сгустили подступавшие вечерние сумерки, расположение стрелок на циферблате. Сровнялась половина шестого, и, если его осведомитель не ошибся, скоро должен был показаться тот, кого инспектор Верн высматривал все это время.

Награда за терпение и правда не заставила себя ждать. Минут через десять стало ясно, что объект приближается – Верн почуял это еще до того, как увидел. Атмосфера на всей улице вдруг ощутимо накалилась, как бывает перед грозой. Поведение корветов вроде бы не изменилось, но они явно занервничали – принялись обмениваться издалека беспокойными взглядами, судорожно приглаживали волосы пятерней, лихорадочно расправляли воротники. А потом раздались тяжелые шаги, эхо которых заметалось между фасадами.

Инспектор Верн подался вперед, осторожно выглянув на пол-лица из прикрывавшей его арки. Человек в пальто-каррике с тремя пелеринами показался со стороны улицы Жёнёр и неспешно двинулся по Сен-Фиакр в направлении бульвара. Был он приземист и упитан, поперек себя шире – этакий бочонок на двух коротких ножках. Он останавливался возле каждого юноши, лениво переговаривался о чем-то, а перед тем как продолжить путь, всякий раз протягивал жирную лапу, и собеседник что-то клал ему в ладонь. Толстяку понадобилось не меньше четверти часа, чтобы вальяжной поступью обойти всех проституток на улице и преодолеть расстояние, отделявшее его от подворотни, где скрывался полицейский.

– Похоже, день у тебя нынче задался, – процедил Верн сквозь зубы, когда бочонок на ножках наконец докатился до арки. – Неплохую дань собрал, а, Гран-Жезю?

Если сутенер и удивился тому, что кто-то дерзнул остановить его на собственной территории, он и виду не подал, лишь поросячьи глазки цепко ощупали сумрак под аркой.

Валантен Верн сделал шаг вперед и вышел на свет.

– Уделишь минутку должностному лицу при исполнении? – поинтересовался он. – Я быстро управлюсь. Знаю, что твое время бесценно.

Теперь лицо толстяка приняло озадаченное выражение. Он проворно окинул взглядом всю улицу – возможно, хотел убедиться, что никто из его подопечных не наблюдает за ними, но скорее проверял, не прячутся ли поблизости другие полицейские. Видимо, не заметив ничего подозрительного, он изобразил на жирном лице улыбочку.

– Должностному лицу, стало быть? – повторил сутенер медовым голосом, и шевельнувшиеся сальные губы неумолимо напомнили Верну двух мерзких липких слизней. – А лицо, часом, не с улицы Иерусалима[7] явилось? Нравы или сыск?

– Служба надзора за нравами. Инспектор Верн. У меня к тебе пара вопросов.

Тот, кого молодой полицейский назвал Гран-Жезю, недоверчиво прищурился. Он выказывал напускное добродушие, поглядывал то злобно, то заискивающе, но за всем этим чувствовались коварство и жестокость.

– Верн, вы сказали? Не слыхал о вас. Впрочем, вы слишком молодо выглядите – надо думать, новичок в полиции. Но так или иначе, ваш шеф, комиссар Гронден, должен был сказать вам, что у нас с ним есть некоторые договоренности.

– Договоренности? Так-так…

– Я никогда не отказываюсь от сотрудничества с властями. Ежели речь идет об охране порядка, вы всегда можете положиться на Гран-Жезю. Все знают, что я человек благонамеренный и с твердыми принципами!

Не сводя с этого мерзавца пронзительного взгляда, Валантен Верн толкнул калитку в воротах у себя за спиной. За воротами оказался крытый проход на каретный двор при особняке Юзесов. Полицейский позаботился заранее осмотреться на местности, когда искал себе наблюдательный пост. Во дворе было пусто, и он идеально подходил для разговора с глазу на глаз.

– Зайдем на минутку, – предложил молодой человек тоном, не терпящим возражений. – Здесь нас никто не побеспокоит, и можно не опасаться чужих нескромных ушей.

Руспан[8] перестал улыбаться, недовольно нахмурился, сморщив лоб, но подчинился без малейших возражений.

В проходе под аркой воняло мочой и конским навозом, было почти темно, лишь тусклый сероватый свет падал со стороны небольшого каретного двора, где на куче навоза царственно разлегся тощий кот. Он, впрочем, беспрекословно удалился, едва услышав шаги двух мужчин.

– Ладно, давайте уже к делу, – проворчал Гран-Жезю, – у меня своих хлопот по горло. Что вам от меня надо-то?

Полицейский, зажав трость под мышкой, принялся неспешно натягивать на руки перчатки из дорогой выделанной кожи. Ответил он вполне любезным тоном:

– Я же сказал тебе: всего лишь задать пару вопросов. Насколько я понял, к примеру, твои петушки клиентов не только на улице подбирают. Похоже, у тебя налажена служба доставки услуг на дом. Я прав?

В глазах сутенера мелькнуло нехорошее подозрение. Он весь подобрался, как ярмарочный борец, который готовится отразить нападение или ринуться в атаку на противника.

– Возможно, – неохотно кивнул он. – Хороший коммерсант должен своевременно реагировать на спрос. Но я что-то не пойму, куда вы клоните. Как я уже сказал, комиссар Гронден в курсе моих дел. И он знает, что мне можно доверять…

Валантен Верн прервал его резким взмахом руки и заговорил сам, хотя тон его остался спокойным, будто бы он вел светскую беседу с человеком своего круга:

– Давайте забудем ненадолго о дражайшем комиссаре. В конце концов, кроме нас двоих, здесь никого нет. Итак, вернемся к теме доставки на дом. До меня дошли слухи, что ты теперь приторговываешь нежной плотью. Добываешь себе работников в Приюте подкидышей и поставляешь их в богатые кварталы. Так или нет?

– Люди вечно болтают попусту, – вздохнул Гран-Жезю. – Ежели все слухи принимать за чистую монету… Смею заверить вас, я…

Договорить он не успел – молодой инспектор внезапно влепил ему такую звонкую затрещину, что сутенер пошатнулся и охнул, но скорее от неожиданности, чем от боли.

– Вы спятили?! – выпалил он, схватившись за покрасневшую щеку. – Говорю же – у меня сделка с вашим патроном! Я под его защитой!

– Личные дела комиссара Грондена меня не касаются, – небрежно отозвался инспектор, поправляя шейный платок. – Для меня ты мерзкая куча мусора. Впредь советую честно отвечать на мои вопросы.

– Вы не имеете права! Это злоупотребление полномочиями! Я буду жаловаться…

– Кличка Викарий тебе о чем-нибудь говорит? – сухо прервал его полицейский.

В глазах Гран-Жезю, вытаращенных на собеседника, мелькнуло замешательство, но он тут же покачал головой.

– Как вы сказали? Викарий, да? Никогда о таком не слышал. Где я, и где дела церковные, сами подумайте!

– Ответ неправильный. А я тебя уже предупредил.

На этот раз Валантен Верн ударил сутенера кулаком в область печени – тот с поросячьим визгом согнулся пополам, но молодой человек тотчас заставил его выпрямиться хуком в подбородок. Гран-Жезю откинулся назад и врезался затылком в каменную стену. Другой на его месте сразу отправился бы в нокаут, однако толстяк только казался рыхлым и вялым: под слоем жира был крепкий остов, физической силы у него хватало. Он взревел от ярости и вытащил откуда-то из-под длиннополого сюртука кинжал.

– Шпана сопливая! – рявкнул Гран-Жезю, направив лезвие горизонтально. – Ты мне за это заплатишь, фараон гнилой! Я тебе сейчас кишки выпущу!

С проворством, удивительным для столь объемистой туши, сутенер бросился на инспектора. Без намека на страх Верн изящным пируэтом на месте ушел от атаки. Не прерывая движения, он резко ударил противника тростью по предплечью, отчего тот выронил оружие. Затем, когда толстяк уже пролетел мимо него, увлекаемый силой инерции, Верн с разворота врезал ему по затылку.

Гран-Жезю во весь рост растянулся ничком на брусчатке дворика. Не дав ему возможности очухаться, инспектор рывком перевернул его на спину. Упав, мерзавец успел разбить себе нижнюю губу, и кровь вперемешку со слюной замарала его подбородок. Он таращил глаза, широко разевал рот, пытаясь отдышаться, корчился от боли и был похож на выдернутого из воды гигантского жирного окуня.

Валантен Верн, все с тем же невозмутимым видом, принялся методично избивать поверженного противника ногами и тростью, нанося удары по всему телу. Он действовал с полнейшим хладнокровием: красивое лицо оставалось безмятежным, как будто молодой человек не испытывал никаких эмоций.

Почти сразу сутенер перестал дергаться. С разбитых губ теперь срывались только слабые подвывания раненого зверя и едва различимые жалобные мольбы о пощаде. Молодой полицейский продолжал планомерное избиение еще несколько минут, затем опустился на колено рядом со своей жертвой. Взялся за окровавленное лицо руками в перчатках, развернул его к себе, провел пальцем по разбитому носу, который превратился в месиво из крови, соплей и фрагментов хряща, а потом наклонился еще ниже, почти к самому уху Гран-Жезю.

– Однажды, – прозвучал над ухом сутенера глубокий спокойный голос, – не сегодня, так завтра, через неделю, через месяц, через год – не важно, – может так случиться, что человеку, называющему себя Викарий, понадобятся твои услуги. И в тот день, когда он к тебе обратится, поверь на слово, в твоих же интересах будет незамедлительно мне об этом сообщить. Повторю: я инспектор Верн, Валантен Верн. Запомни это имя хорошенько.

Тем утром Валантен Верн ни свет ни заря вышел из дома номер двадцать один по улице Шерш-Миди – в этом многоквартирном доме ему принадлежали просторные апартаменты на четвертом этаже. Для двадцатитрехлетнего юноши, существующего на скромное жалованье полицейского инспектора, такое обиталище было слишком роскошным. Знай его коллеги, в каких хоромах он живет, наверняка обзавидовались бы, но Валантен был не из тех, кто легко сходится с людьми. За целый год, с тех пор как он получил должность в полицейской службе надзора за нравами, никому из коллег не удалось сблизиться с ним настолько, чтобы удостоиться приглашения в гости или хоть малой толики откровенности. В лучшем случае его игнорировали, в худшем – побаивались. А от откровенных проявлений враждебности Верна, несмотря на молодость, пока что надежно защищал неприступный вид и суровый нрав.

В это время года и в столь ранний час Париж, как всегда, был окутан промозглым туманом, словно коконом из подмокшей ваты. Молодой инспектор поежился и поднял воротник редингота. Затем он ускорил шаг, беспечно помахивая тростью, – таковая беспечность совершенно не вязалась с его мрачным расположением духа. Накануне вечером, покидая после рабочего дня Префектуру полиции, он, к своему величайшему удивлению, получил вызов к начальству, притом весьма неожиданный. Ему передали, что завтра спозаранку видеть его желает не кто-нибудь, а комиссар Жюль Фланшар, глава бригады «Сюрте» – службы безопасности и сыска.

Этого полицейского с весьма лестной репутацией Валантен знал в лицо, но до сих пор не имел случая с ним пообщаться. И вроде бы дела, которыми бригада Фланшара занималась, не имели к нему отношения. «Сюрте» была основана еще при Империи[9] бывшим каторжником Видоком для розыска уголовных преступников и проведения оперативных мероприятий в Париже. С 1827 года, после отставки шефа-основателя, начался процесс реорганизации бригады, и в кулуарах Префектуры уже пошли слухи, что она превратилась в тайную полицию, чья задача – выслеживать и обезвреживать политических врагов нового режима. Что общего мог иметь он, Валантен Верн, с такого рода деятельностью?

Ломая голову над этим вопросом, молодой человек вдруг задумался, не связан ли интерес начальника «Сюрте» к его персоне со взбучкой, которую он устроил Гран-Жезю? Это произошло два дня назад, и, если у сутенера действительно имелись покровители в полиции, ему хватило бы времени обратиться к ним за помощью. Однако такое объяснение казалось не слишком убедительным: когда бы начальство решило отчитать простого инспектора из полиции нравов за превышение полномочий и особую жестокость, его вызвал бы на ковер непосредственный начальник, комиссар Гронден. Какое дело шефу бригады «Сюрте» до поведения сотрудников другой службы?

В общем, Валантен терялся в догадках, и ему уже не терпелось встретиться с Фланшаром, чтобы ситуация наконец прояснилась. Тем не менее у перекрестка Круа-Руж он все-таки позволил себе, как обычно, задержаться, чтобы наскоро перекусить: стоя у прилавка кофейни под открытым небом, проглотил большую чашку утреннего бодрящего напитка, горького от цикория, и кусок поджаренного хлеба с медом. Подзаправившись таким образом, молодой человек продолжил путь по улице Сен-Пэр к набережной Малаке.

Солнце только-только начинало пробиваться сквозь плотный облачный покров. На противоположном берегу Сены, напротив Тюильри и Лувра, бледный свет затопил пристань Сен-Николя, и там уже кипела бурная деятельность. Шагая своей дорогой, Валантен видел матросов и грузчиков, сновавших в прибрежной грязи, и первых утренних пассажиров, которые поднимались на борт судна, ходившего между Шайо, Отёем и Жавелем. Прогулка по веренице набережных, растянувшихся до острова Сите, взбодрила молодого инспектора; тревожные мысли по поводу вызова от комиссара Фланшара отошли на второй план.

Впереди вырос Пон-Нёф, на котором толпились уличные торговцы. Валантен, свернув туда, принялся прокладывать себе путь по мосту между причудливо разодетыми торговцами, которые пытались всучить редким еще в этот час прохожим всякую ерунду, безделушки и мази-притирания, годные, по их словам, от любых болячек, но бесполезные на деле. Еще несколько десятков метров – и Валантен уже шагал по улице Иерусалима. Здесь Префектура полиции занимала старинный особняк председателей парижского парламента. Валантен поднялся на третий этаж, где находилась бригада «Сюрте», и неряшливо одетый секретарь велел ему подождать в темном коридоре. Присесть было негде, инспектор топтался там минут двадцать – за это время мимо него проследовала целая карнавальная процессия из шпиков всех мастей, ряженых и самых причудливых персонажей.

Когда его наконец впустили в кабинет с выцветшими обоями, единственный человек, мужчина крепкого телосложения, находившийся там, стоял у окна спиной к нему и созерцал реку. Поскольку хозяин кабинета будто бы и не заметил появления инспектора, тот покашлял, оповещая его о своем присутствии. Но мужчина отреагировал на это не сразу: еще целую минуту стоял неподвижно, прежде чем соизволил повернуться к вошедшему.

Как ни странно, при таком поведении, от комиссара Фланшара исходило благодушие, которое сбивало с толку мало знакомых с ним людей. Начальник бригады «Сюрте» обладал львиной гривой, буйными бакенбардами и борцовской статью, а грубоватые черты лица смягчались ясным взглядом светлых глаз, ироничными складками возле губ и скупыми, выверенными жестами. Он сел за массивный стол, покрытый черным лаком, открыл лежавшую перед ним тонкую папку и быстро пробежал глазами несколько страниц.

– Инспектор Валантен Верн, – проговорил он наконец густым, тягучим басом, вскинув взгляд на посетителя. – Согласно этим документам, вы поступили на службу во Второе бюро Первого отделения год и месяц назад. Верно?

– Совершенно верно, господин комиссар.

– Неужели вам по душе работа в полиции нравов?

– Право слово… – начал Валантен, слегка озадаченный столь прямым вопросом, – я сам хотел получить эту работу и сделал все, чтобы меня приняли. Так что жаловаться мне не на что.

Фланшар покивал и прищурился, будто желал повнимательнее рассмотреть собеседника, затем небрежным мановением руки указал ему на кресло и предложил сесть.

– Не в обиду коллеге Грондену будет сказано, – заговорил комиссар непринужденным тоном, – однако нельзя отрицать, что репутация службы надзора за нравами оставляет желать лучшего. В прессе ее сотрудников критикуют за отсутствие дисциплины и за грязные сделки с хозяевами игорных домов. А некоторые упрекают их в том, что они, мол, зачастую самым подлым образом тащат в участок честных женщин и отпускают – интересно, за какие коврижки? – гулящих девок, которые подрабатывают на улице, презрев элементарные правила гигиены. Смею заверить, недоброжелателей у вас не счесть, но, разумеется, не всякому злословию следует верить. Хотя, как гласит пословица, дыма-то без огня не бывает…

Валантен внутренне подобрался, гадая, могут ли речи, столь странные в устах служителя правосудия, быть прелюдией к выволочке за то, как он обошелся с Гран-Жезю, или же Фланшар попросту его испытывает. Не в силах побороть сомнения, молодой человек предпочел не говорить ничего такого, что могло бы подтвердить или опровергнуть слова комиссара, однако нервический темперамент и привычка никому не спускать обиды все же заставили его ответить довольно резко:

– Сдается мне, бригада «Сюрте» тоже не раз подвергалась нападкам. Говорят, нарушителей закона здесь пруд пруди. И не только среди арестантов.

– Туше![10] – воскликнул комиссар. Он откинулся на спинку кресла и сплел пальцы на животе. – Однако нынче многое меняется. Времена месье Видока и его сбиров[11] с сомнительным прошлым канули в Лету. И у нас есть шанс создать безупречную полицейскую службу с неподкупными людьми.

Валантен не потрудился согласиться или возразить.

– Опять же, если верить документам, которые мне передали, – продолжил Фланшар и постучал пальцем по папке на столе, – вы как раз из таких. Из неподкупных. Ваш отец, скончавшийся четыре года назад, был состоятельным рантье и оставил вам вполне приличное наследство. Кроме того, вы получили прекрасное образование. Блистательно показали себя в изучении права. И еще здесь написано, что вы посещали Фармацевтическую школу на улице Арбалет.

– Посещал время от времени, не систематически. Более всего меня привлекали лекции по ботанике и химические опыты. Мой отец Гиацинт Верн был дружен со многими преподавателями школы, и это позволяло мне бывать на занятиях по своему выбору.

– Однако, мои комплименты. Познания в области права и естественных наук – это дорогого стоит. Отрадно, что столь ладная голова еще и неплохо наполнена. И было бы непростительно позволить вашим талантам пропадать втуне.

– Что вы имеете в виду?

– О ваших достоинствах стало известно на самом верху. – Комиссар воздел палец над головой, указывая в потолок. – Вчера я получил приказ о вашем новом назначении.

– О назначении?..

– Вы временно переведены в бригаду «Сюрте» под мое руководство. В данный момент у нас в разработке весьма деликатное дело, и высшее начальство желает доверить расследование инспектору, который зарекомендовал себя человеком надежным и неболтливым, а в дополнение к тому не замечен в политических пристрастиях. Сдается мне, вы отвечаете этим требованиям. Что скажете сами?

Такого поворота Валантен никак не ожидал. Перспектива перевода, пусть даже ненадолго, в другое подразделение не входила в его планы. В полиции нравов у него было достаточно времени на выслеживание Викария, и он не был уверен, что на новом месте ему будет предоставлена такая же свобода действий. Однако молодой человек рассудил, что, если приказ о его переводе уже подписан, возражать бесполезно и лучше сделать вид, что он охотно принимает волю вышестоящих.

– Могу я узнать об упомянутом вами деликатном деле подробнее, господин комиссар?

– Разумеется! Перед уходом отсюда вы непременно получите полный отчет, начиная с предварительного протокола осмотра места происшествия и взятых тогда же показаний свидетелей. В двух словах, речь идет о гибели сына весьма достойного человека, Шарля-Мари Доверня, только что избранного в палату депутатов. Все указывает на то, что это было самоубийство. Однако обстоятельства, при которых оно произошло, настолько необычны, что члены семьи просят о тщательном расследовании.

– Есть основания подозревать, что это все-таки было убийство?

Фланшар резко взмахнул рукой, словно отметая последнее слово, произнесенное Валантеном:

– Нет-нет, я не стал бы заходить в предположениях настолько далеко. Скажу лишь, что смерть молодого Доверня не поддается объяснению, а в доме в тот момент находилось слишком много гостей, в результате чего расползлось огромное количество самых фантастических слухов. Так что, учитывая политический вес Доверня-отца, будет весьма нежелательно, если в прессе начнутся спекуляции на тему гибели сына. Потому нам важно быстро установить истину и тем самым избежать шумихи. Полагаю, нет нужды напоминать вам, какие страсти закипели, когда стало известно о таинственной смерти принца Конде нынешним летом?

До Валантена, при всей его отстраненности от общественной жизни, конечно же, донеслось эхо этого недавнего скандала. Старого принца Конде, особу королевской крови, нашли повесившимся на оконном шпингалете в его собственной спальне в замке Сен-Лё. В завещании он назвал своим единственным наследником герцога Омальского, сына Луи-Филиппа, и сторонники Карла X бросились обвинять нового короля в том, что он заказал убийство принца Конде, чтобы завладеть его изрядным состоянием. Пока шло дополнительное расследование, общество бурно обсуждало версии суицида и убийства, замаскированного под самоубийство[12].

– Очевидно, что легитимисты готовы на все, чтобы дискредитировать новую власть, – заметил Валантен. – Представителям старшей ветви Бурбонов ненавистна мысль о том, что их навсегда вытеснят орлеанские кузены.

Комиссар Фланшар обошел стол и снова встал у окна, приоткрыв раму. Он стоял так некоторое время, заложив руки за спину и дыша полной грудью, словно хотел вобрать в себя таким образом атмосферу Парижа во всей ее сложной полноте, с бедами, неурядицами, страстями и незримыми схватками. Затем он обернулся и глубоко вздохнул:

– Если бы нашей единственной заботой оставались карлисты[13], поддерживать порядок было бы куда проще. Но установившийся режим еще слаб, а республиканцы до сих пор не смирились с итогами июльских событий. Мы знаем, что некоторые из них объединились в тайные общества, которые только и ждут случая расшатать трон. Пару недель назад мы уже видели их в действии.

– Вероятно, вы имеете в виду недавнее нападение мятежников на Венсенский замок?

– Да, черт побери! Разъяренные безумцы действительно собирались казнить арестованных министров. Они полагают, что это поможет Франции окончательно разорвать связи с Карлом X и европейскими державами. По сути, их цель – возвращение в прошлое, к революционному террору. Они готовы поджечь королевство и бросить его в заранее проигранную войну со всей европейской коалицией!

После Июльской революции четверо министров Карла X, в том числе принц Полиньяк, бывший глава правительства[14], были взяты под стражу при попытке побега за границу. Процесс над ними по обвинению в государственной измене должен был начаться в декабре в палате пэров, и грядущий приговор был главной ставкой в игре множества политических фракций страны. В начале октября палата депутатов, стремясь утихомирить страсти, вотировала адрес[15], в котором королю предлагалось отменить смертную казнь за политические преступления. Этого было достаточно, чтобы в рядах республиканцев поднялась буря возмущения. Радикально настроенные элементы повели толпу к Пале-Руаяль, а затем к Венсенскому замку, чтобы схватить находившихся в этой тюрьме министров и расправиться с ними на месте. Лишь активные действия Национальной гвардии позволили подавить восстание.

– Стало быть, вы боитесь, что смерть Доверня-сына может послужить поводом к новым волнениям? – спросил Валантен.

– Скажем так, этого нельзя исключать. Пока не состоится суд над министрами, Париж будет оставаться одной большой пороховой бочкой. От нас ждут… – Фланшар усмехнулся и указал пальцем на Валантена: – Вернее, я жду от вас, что вы не дадите фитилю разгореться. А теперь ступайте. И постарайтесь оправдать мое доверие.

К чему переносить все это на бумагу? На что я надеюсь, прислушиваясь в тиши своей спальни к скрипу гусиного пера, стонущего в моих пальцах? Куда приведут меня извилистые тропы, проложенные чернилами на белизне страниц? Неужто они подскажут мне выход? Выведут из тени к свету? Из небытия к жизни?

Распрощавшись с Фланшаром, Валантен получил материалы по делу Доверня и битых два часа провел за их изучением. Как и предупредил комиссар, обстоятельства гибели молодого человека выглядели весьма странно. Согласно показаниям очевидцев, которых удалось опросить на улице Сюрен в тот же вечер, когда разыгралась эта драма, хозяйский сын по собственной воле выбросился из окна отчего дома. Он умер на месте падения. На первый взгляд факт самоубийства не вызывал сомнений. Однако что придавало событию небанальный аспект, так это то, что Люсьен Довернь свел счеты с жизнью на глазах у родной матери, которая была встревожена его долгим отсутствием и поднялась за ним на жилой этаж. Кроме того, родственники покойного и некоторые гости дружно заверили полицейских, что за весь вечер не заметили ни малейших предвестий столь трагической развязки – напротив, молодой человек, казалось, пребывал все это время в прекрасном расположении духа. Он увлеченно флиртовал с юной особой, каковую семейство выбрало ему в невесты. Их помолвка, о которой хозяева дома собирались торжественно объявить во всеуслышание, должна была стать кульминацией званого ужина.

В процессе чтения свидетельских показаний складывалось неприятное впечатление, что желание покончить с собой охватило жертву внезапно, как неодолимая естественная потребность. Эта ужасная смерть посреди торжества всех поразила, грянула громом среди ясного неба в прекрасный летний день.

И еще кое-что привлекло внимание Валантена. В протоколе, составленном на следующий день после несчастья, говорилось, что останки Люсьена Доверня перевезены в общественный морг для проведения вскрытия и что врач, осмотревший труп на предмет установления точной причины смерти, ничего подозрительного не нашел. Это была обычная процедура в случаях внезапной кончины, и в данном деле она была тем более оправдана, что драма разыгралась если не при сомнительных, то по крайней мере при необычных обстоятельствах. Нет, молодого инспектора удивило другое – то, что Шарль-Мари Довернь согласился отправить тело родного сына в столь неприглядное место.

Разумеется, современное помещение парижского морга не имело ничего общего с подвалами тюрьмы Гран-Шатле, где он размещался при прежних королях. В самом начале периода Империи его перенесли в полуразрушенное здание старой скотобойни на набережной Марше-Нёф острова Сите. При этом означенное здание, как можно заметить, не потеряло своего изначального предназначения – служить официальным вместилищем трупов для всей столицы. Теперь здесь выставлялись для опознания утопленники, выловленные в Сене, и безымянные бедолаги, которых каждое утро находили убитыми на кривых бандитских улочках старого Парижа. Само место это имело дурную репутацию грязной вонючей дыры. Поговаривали, покойников там складируют с таким небрежением, что крысы обгрызают им конечности; что же до служащих морга, тем, дескать, приходится ночевать чуть ли не бок о бок с мертвецами и постоянно пребывать в столь ядовитой атмосфере, что мало кто выдерживает на этой работе более года, отчего администрация вынуждена все время искать кому-нибудь замену.

Учитывая изрядный капитал депутата Доверня и его высокое общественное положение, можно было ожидать, что он позаботится передать тело своего единственного сына в приличную клинику и добьется, чтобы вскрытие проводил какой-нибудь выдающийся специалист, светило медицины, не меньше. Согласиться на общественный морг означало проявить излишнюю скромность, идущую вразрез с его статусом. Даже если иметь в виду, что подтвержденное самоубийство наследника непременно ляжет пятном на репутацию почтенного семейства, чутье ищейки подсказывало Валантену, что выбор Доверня-старшего обусловлен не только и не столько его желанием попытаться это скрыть. И теперь инспектора, принявшего весть о временном переводе в «Сюрте» с некоторым недовольством, снедало любопытство. Он с удивлением поймал себя на том, что хочет рассеять туман вокруг этой трагедии, которая решительно выглядела весьма неординарно.

Покинув Префектуру полиции, он дошел по набережной Орфевр до моста Сен-Мишель и пересек проезжую часть, направляясь к мрачному зданию морга. Оно примыкало к парапету старицы[18] Сены и возвышалось над горсткой лачуг и обветшалых доходных домов. Возле входа лестница вела на берег – по ней в морг заносили трупы утопленников, которых каждое утро доставляли сюда на лодках.

Валантен позвонил в приличных размеров колокольчик у входа и принялся ждать, когда ему соизволят открыть. Наконец на пороге появился служитель морга: высокий тощий человек, похожий на цаплю. На нем был длинный, до самых лодыжек, кожаный фартук, покрытый бурыми пятнами, о происхождении которых молодой инспектор предпочел не задумываться. Валантен представился, назвал свою должность и спросил, можно ли ему взглянуть на труп Люсьена Доверня. Служитель морга саркастически хмыкнул.

– А чего ж нет? – отозвался он скрипучим голосом. – Необычный для нас клиент. С этими благородными господами одна морока: они и после смерти своих привычек не оставляют, всё устраивают, понимаешь, приемы, как у себя в роскошных салонах.

– Что вы имеете в виду?

– Вы у нас нынче утром не первый гость. Один уже хлопочет над трупом. Семейного доктора, видите ли, прислали, чтобы привел парня в порядок после вскрытия.

Один за другим мужчины проследовали в темноту прихожей и зашагали по веренице коридоров, наполненных зловонием. По обеим сторонам были мрачные помещения, в дверных проемах виднелись мокрые, покрытые плесенью стены. Все здание полнилось несмолкаемым жужжанием, вокруг Валантена вились омерзительные жирные мухи. Другой живности не было видно, но то и дело из углов раздавались писк и шустрый топоток.

– Чертовы крысы! – проворчал провожатый Валантена, пнув кого-то ногой у стены. – Чувствуют себя здесь как дома!

Молодой полицейский отвел от лица руку с платком, которым прикрывался от жуткого запаха гнили и разложения:

– Вы не пробовали от них избавиться?

– Еще как пробовали – все бесполезно! Они научились обходить ловушки и не трогают отравленную приманку. Мы даже котов пытались на них натравить. И знаете что? Через пару дней крысы сами их сожрали!

Возле помещения, которое в точности напоминало бы тюремную камеру, если бы не открытая двустворчатая дверь, человек-цапля отступил в сторону, пропуская инспектора вперед.

Валантен вошел в эту камеру, выложенную до середины стен грязным кафелем. Источником освещения здесь служили два полуподвальных окна, через которые сеялся скудный сероватый свет. Сильно пахло карболкой. В центре стоял длинный мраморный стол, накрытый чистой простыней, под ней угадывались очертания неподвижного вытянутого тела.

Над раковиной в углу мыл руки мужчина, обернувшийся при звуке шагов. На нем был шелковый жилет с перламутровыми пуговицами, из кармана свисала золотая цепочка от часов, а закатанные рукава не мешали оценить дорогую ткань и безупречную чистоту рубашки. На вид ему было далеко за пятьдесят, светлые волосы и остроконечная бородка казались серыми от седины, будто пеплом присыпанными. Всем своим видом он выражал сдержанность и сосредоточенность, лицо хранило серьезное выражение, в позе чувствовалась некоторая напряженность. Лишь взгляд, живой, внимательный и пронзительный, контрастировал с этим воплощением ледяной надменности.

– Инспектор Верн из бригады «Сюрте», – представился Валантен, приподняв цилиндр. – Я веду расследование по делу младшего Доверня. С кем имею честь?..

Врач в знак приветствия слегка поклонился. Затем он тщательно вытер руки полотенцем, опустил рукава рубашки, надел сюртук и лишь после этого протянул холодную ладонь полицейскому.

– Доктор Эдмон Тюссо, – представился он в свою очередь. – Я домашний врач Доверней и друг семьи. Какая чудовищная трагедия!

– Мне сказали, вы здесь для того, чтобы… скажем так, подготовить покойного к похоронам.

– Вскрытие закончилось вчера поздно вечером. Шарль-Мари Довернь настоял на том, чтобы я лично привел в порядок останки его сына, перед тем как их передадут семье для организации церемонии прощания. Мои коллеги, которые обычно проводят исследование post mortem[19] по запросу Префектуры полиции, имеют склонность пренебрегать внешним видом трупа после своего вмешательства, а на работников морга в таких делах лучше не полагаться.

– Возможно, вам уже удалось ознакомиться с результатами вскрытия?

– Нет. Но то, что я сам констатировал de visu[20] нынче утром, не оставляет никаких сомнений в причине смерти.

– И какова же она?

– Перелом шейных позвонков. На теле множество ушибов и повреждений, особенно в области лица, также есть ссадины на руках, полученные при соприкосновении с гравием, которым усыпан двор особняка Доверней. Кроме того, имеются раны в грудной клетке. Перед тем как упасть на гравий, Люсьен налетел грудью на трезубец в руке статуи у фонтана. Однако умер бедный юноша именно от того, что сломал шею при ударе о землю.

– Так-так… – насторожился Валантен. – Вы сказали, раны в грудной клетке? А нет ли оснований предполагать, что на Люсьена кто-то напал, перед тем как он выпрыгнул из окна? Возможно, его ударили чем-то острым или зарезали?

Доктор Тюссо невольно вздрогнул при этих словах. На его лице одновременно отразились изумление, возмущение и укоризна:

– Зарезали?! Что за нелепый домысел! Самоубийство Люсьена не вызывает никаких сомнений, можете мне поверить. Он выбросился из окна на глазах родной матери. Могу добавить, что раны на его груди довольно поверхностные и по своему расположению в точности соответствуют остриям того самого трезубца.

– Я всего лишь высказал предположение, – поспешил уточнить Валантен. – Издержки профессии, знаете ли. В нашем деле чего только не бывает, порой попадаются весьма странные случаи!

– Верю вам на слово, – бросил врач, досадливо поморщившись. – Скажу откровенно, именно поэтому я и посоветовал депутату Доверню не настаивать на дополнительном расследовании. Полицейские склонны повсюду видеть злой умысел и тайны, даже там, где их нет. Однако не принимайте это за упрек – в каждом ремесле свои причуды. Так или иначе, повторяю: самоубийство Люсьена не дает никаких поводов для сомнений.

– А вы обратили внимание на время появления синяков? Сопровождались ли ушибы кровоизлиянием в поврежденные ткани?

В глазах доктора Тюссо мелькнуло озадаченное любопытство. Он явно был заинтригован вопросом и взглянул на молодого собеседника по-новому:

– Если вас это утешит, могу заверить, что я обследовал все гематомы на теле Люсьена, и мне показалось, что ни одна из них не могла появиться до его падения из окна. Однако позвольте выразить свое удивление. Для простого инспектора вы на редкость хорошо осведомлены в области судебной медицины.

– Я всегда имел склонность к приобретению знаний и полагаю, что сыщик, достойный этого звания, не имеет права пренебрегать новейшими достижениями науки. Два года назад мне посчастливилось побывать на нескольких лекциях по токсикологии, которые читал профессор Орфила[21]. Его сборник лекций по судебной медицине также произвел на меня величайшее впечатление. Труды месье Орфила намного превосходят все написанное его предшественниками, среди которых есть весьма достойные авторы, такие как Фодере и Беллок. – Говоря все это, Валантен с непринужденным видом прошелся по помещению и, оказавшись у просмотрового стола, приподнял за уголок простыню над головой и торсом покойника. – Вот это да! – воскликнул он. – Весьма необычно…

– Что необычно?

– Вы видели выражение его лица?

– Rigor mortis[22], – пожал плечами доктор Тюссо с невозмутимым видом. – Мышцы лица затвердели, как и остальные ткани. Вполне естественное явление. И если вы читали Орфила, ничего необычного для вас в этом быть не может.

Валантен молчал – он не мог отвести взгляд от Люсьена Доверня. Потому что труп… улыбался.

Лицо молодого человека, спящего вечным сном на столе в мрачном помещении морга, необъяснимым образом выражало безмятежное счастье.

После морга Валантен отправился в Отель-Дьё – центральную городскую больницу, где работал хирург, проводивший вскрытие Люсьена Доверня. Визит этот, впрочем, ничего нового ему не дал. Врач, исполнявший обязанности судмедэксперта, подтвердил заключение доктора Тюссо: в результате падения с большой высоты молодой человек сломал шею. Смерть, по его словам, наступила мгновенно или через несколько секунд. Когда же инспектор поинтересовался его мнением по поводу странной улыбки, застывшей на губах мертвеца, врач замялся. В конце концов он сказал, что его это тоже поразило, и охотно признал, что раньше подобного выражения лица у самоубийц ему наблюдать не приходилось. Тоска, страдание, страх – да, такое бывает, но столь явное безграничное блаженство – сущая невидаль. И наука бессильна предоставить тому какое-либо объяснение.

Снова оказавшись в уличной толчее – был обеденный час, – молодой инспектор испытал величайшее облегчение. В плане гигиены старинная парижская больница ненамного превосходила морг. Здание совсем обветшало, люди здесь теснились в ужасных условиях. Большинство пациентов были безродными нищими и покидали это заведение только вперед ногами. В ожидании смерти они тихонько угасали, а то и гнили заживо в старых палатах этого депрессивного места, которое больше походило на приют для умирающих, чем на врачебное учреждение, где людей надлежит лечить и ставить на ноги. Потому, несмотря на то что ветер гонял по улице запах объедков от многочисленных забегаловок и лотков со снедью, Валантен был рад очутиться под открытым небом и забыть о вони гниющей человеческой плоти, серы и метилового спирта. Тем не менее он торопился перебраться на правый берег реки, подальше от удушливой атмосферы острова Сите и его средневековых закоулков, так что ускорил шаг, направляясь к новенькому мосту Арколь.

По пути Валантен Верн обдумывал странное дело, которое досталось ему от комиссара Фланшара. Возможно, смерть Люсьена Доверня действительно произошла в результате самоубийства, но теперь инспектор был уверен, что есть в ней какая-то тайна. Будучи человеком любопытным по натуре, он решил как можно скорее эту тайну раскрыть.

В любом случае у него не оставалось выбора. Довести расследование до конца и отчитаться комиссару Фланшару было самым верным способом побыстрее вернуться к поискам Викария. Ибо не подлежало сомнению: во всем Париже он, Валантен Верн, единственный, кто может прийти на помощь Дамьену – беззащитному сироте, попавшему в лапы монстра. Он, Валантен, единственный, кто еще помнил об этом мальчике.

Погруженный в свои мысли, инспектор стремительно шагал среди горожан. Его окружала разношерстная толпа из рабочих, ремесленников, портних и прачек – они заполонили тротуары, спеша воспользоваться коротким перерывом, чтобы перекусить в каком-нибудь из многочисленных кабачков и кафе квартала. На фоне этих простых людей Валантен не мог остаться незамеченным: элегантная одежда, стать, широкий чистый лоб, вьющиеся на затылке волосы – он был светлым шатеном, почти блондином – придавали его облику пленительное благородство, и красивое лицо ничуть не портило мрачное, слишком серьезное выражение. Тех, кто пересекался с ним взглядом, особенно поражал оттенок его глаз. В зависимости от настроения или внешних обстоятельств глаза эти могли казаться серыми, если он хотел произвести впечатление на собеседника и подчинить его своей воле, или зелеными, когда он стремился кого-то очаровать, чтобы добыть нужные сведения. Не одна гризетка, прервав разговор с товаркой или обернувшись на пути, проводила его мечтательным взором. Сам же он ни на кого не обращал внимания. В отличие от парней своего возраста, Валантен не делал ровным счетом ничего, чтобы понравиться женщинам просто так, и, казалось, даже не осознавал собственной привлекательности, странного обаяния своей мятущейся личности и того, насколько сильное впечатление красота сурового архангела производит на большинство представительниц прекрасного пола. Для него имела значение лишь миссия возмездия, которую он сам возложил на свои плечи, и естественным образом, безо всякого принуждения себя к дисциплине и воздержанию, он отгораживался от всего, что могло его от этой миссии отвлечь.

На правом берегу Валантен миновал здание ратуши, свернул на улицу Веррери, затем на Сент-Оноре. Над столицей мало-помалу сгущался напитанный влагой утренний воздух. Дождь еще не начался, но достаточно было поднять глаза, чтобы догадаться: скопившиеся на западе черные тучи вот-вот прорвутся ливнем. Вода хлынула с неба, когда Валантен дошел до аркад Пале-Руаяля, обрушилась стремительным мощным потоком.

В переполненных кафе и кабачках все разговоры вертелись вокруг грядущего судебного процесса над министрами Карла X или политических неурядиц за границей. Июльская революция во Франции вдохновила на борьбу и другие народы, и слова, оброненные по этому поводу австрийским канцлером Меттернихом, стали крылатыми: «Когда Париж чихает, простужается вся Европа». Клиенты за столиками обсуждали волнения, вспыхнувшие в четырех германских государствах и нескольких швейцарских кантонах, а также последние события в бельгийском деле[23]. Одни заявляли, что Франция вот-вот аннексирует Бельгию; другие кричали, что европейские державы, создавшие коалицию в 1815 году, такого не допустят и что любые действия в этом направлении неизбежно приведут к войне. И у каждого, казалось, было свое мнение насчет того, как должно действовать правительство, чтобы не налететь на подводные камни; каждый мнил себя Талейраном.

Валантен тоже укрылся от потопа в одном из таких заведений. Воспользовавшись случаем, он решил утолить голод: заказал омлет с белыми грибами и кувшин брийского вина. Блюдо ему принес бледный мальчуган лет восьми, невероятно худой, кожа да кости. На содержимое тарелки он смотрел, не отводя глаз, и чуть ли не облизывался, как изголодавшийся кот, поджидающий мышь у выхода из норы.

– Вид у тебя ужас какой голодный, – заметил Валантен. – Хочешь омлет?

Мальчуган переступил с ноги на ногу. Взгляд его заметался от тарелки к лицу полицейского и обратно – он явно решал мучительную дилемму. Валантена его поведение растрогало. Сам он от природы был молчалив и тяжело сходился с себе подобными, но по отношению к детям не питал предубеждений. Он не только интуитивно знал, как с ними говорить, но и каким-то образом умел внушать им симпатию.

– Ну же, – ласково кивнул Валантен мальчику, – садись. Тебе ведь страсть как охота поесть. – Он даже отодвинул немного стол, чтобы ребенку удобнее было забраться на скамью.

Мальчик действительно был голоден, но что-то его сдерживало.

– Ты же не боишься меня, а? – спросил Валантен.

Задетый за живое постреленок выпрямился во весь свой невеликий рост и выпятил костлявую грудь:

– Нет, месье! Нисколечки!

Несмотря на бравый тон, в глазах его сквозила тревога, а взгляд теперь как магнитом тянуло в направлении прилавка, за которым стоял хозяин кабака.

– Кажется, я понимаю, в чем дело, – сказал Валантен и похлопал по скамье рядом с собой: – Садись и ешь спокойно. Я все улажу.

Когда мальчуган наконец решился устроиться за столом, инспектор взмахнул рукой, привлекая внимание хозяина, лопоухого красномордого дядьки с приплюснутым носом. Хозяин, однако, неверно истолковал этот жест и, устремив свирепый взор на мальчика, который тотчас съежился на скамье, ринулся к их столику, чтобы избавить респектабельного клиента от маленького наглеца.

– Эй, щенок, ты чего это нашим посетителям докучаешь? А ну, пшел вон! Поднял задницу быстро, не то я тебе ее так отделаю, что вообще сидеть не сможешь!

Пока кабатчик не перешел от угроз к делу, Валантен выставил перед ним трость, не дав приблизиться к мальчику; при этом молодой инспектор изобразил улыбку, хотя у него внезапно свело челюсти.

– Боюсь, милейший, вы ошиблись, – процедил он сквозь зубы. – Этот ребенок – гость за моим столом.

Кабатчик вытаращил на него глаза:

– Этот сопляк – ваш… ваш гость?

– Совершенно верно. Терпеть не могу обедать в одиночестве. Мальчик согласился составить мне компанию.

– Эка! – буркнул красномордый и озадаченно поскреб в затылке. – Но этому охламону работать же надобно. Кто другим клиентам будет прислуживать?

– Давайте договоримся, что я оплачу его услугу на полчаса вперед. Вот, держите. Полагаю, там хватит и на второй омлет для меня. – Говоря это, Валантен достал из кармана две монеты по пять франков и бросил на стол.

Кабатчик проворно схватил обе монеты, заявив, что за эти деньги он готов обходиться без помощника до конца дня. Как только он отошел от столика, его юный подручный набросился на омлет так, будто не ел целые сутки.

Наблюдая, как мальчик жадно глотает первые куски еды, Валантен расслабился, чувствуя, как в груди растет и ширится ликование. Он с наслаждением прислонился спиной к стене, скрестил пальцы на затылке и весело подмигнул сотрапезнику:

– Смотри не подавись, постреленок! Не хватало мне еще твоей безвременной смерти на совести!

Когда чуть позже инспектор Верн вышел из кабачка, дождь уже прекратился. Он направился по улице Сент-Оноре к величественной церкви Марии Магдалины. Здание еще не было закончено, но за строительными лесами уже виднелись импозантные коринфские колоннады на боковых фасадах. Весь архитектурный ансамбль смутно напоминал знаменитые термы Диоклетиана, намекая на тщетную попытку зодчих воссоздать древний Рим посреди Парижа. Валантен невольно подумал, что безумные деньги, потраченные на строительство этого храма, куда полезнее было бы употребить на восстановление обветшавших центральных кварталов – там ютятся бедняки, а грабители вольготно чувствуют себя в закоулках, где глаза разбегаются от количества невинных жертв.

Напротив церкви красовались прекрасные особняки пригорода Сент-Оноре; большинство из них отличались скромным изяществом, свидетельствующим о том, что их владельцы – состоятельные буржуа, достигшие прочного положения в обществе и уверенные в себе. Лишь несколько зданий заметно выделялись среди соседей. Их вычурное убранство намеренно выставлялось напоказ, хозяева словно хотели рассказать всему свету о своем богатстве – так ведут себя обычно те, кто разбогател совсем недавно. Резиденция Доверней с ее монументальным портиком, фризами и маскаронами[24] на фасаде, с барочным бассейном, украшенным статуей Нептуна, принадлежала как раз ко второй категории.

Валантена попросили подождать в салоне, где было жарко натоплено невидимой печью. Окна с дамастовыми занавесками выходили на обширный сад с изящными беседками. Стены здесь были затянуты шелком фиалкового цвета, паркет укрыт толстым турецким ковром. Мраморная облицовка камина и статуи отражались в отполированном драгоценном дереве шкафов и буфетов Буля[25]. Огромные часы из позолоченной бронзы красовались на кронштейне. Вся эта кричащая роскошь создавала слащавую до тошноты атмосферу. Должно быть, драма, разыгравшаяся здесь недавно, в замкнутом мирке, обрамленном галереей, произвела на свидетелей эффект грянувшего над ухом артиллерийского залпа.

Депутат Шарль-Мари Довернь носил траур с надлежащей долей рафинированной элегантности. Землистый цвет лица и мешки под глазами выдавали проведенную им бессонную ночь. Гостя он поприветствовал кивком.

– Префект полиции Жиро де л’Эн, мой добрый знакомый, заверил меня, что позаботится о том, чтобы расследование смерти Люсьена было поручено одному из его самых лучших сыщиков. Однако, не поймите меня превратно, вы кажетесь мне слишком юным для такого дела.

– Очевидно, это обстоятельство не помешало моему руководству остановить выбор на мне, – заметил Валантен, снимая цилиндр, чтобы ответить на приветствие хозяина особняка. – Но прежде всего позвольте, господин депутат, выразить соболезнования в связи с величайшим горем, которое постигло вашу достойную семью.

Доверню, похоже, такое начало разговора пришлось по душе: тон его сделался более любезным.

– Не сомневаюсь, что выбор вашего руководства всецело оправдан, – сказал он, указав Валантену на кресло, и сам опустился на канапе в стиле эпохи Людовика XIV. – Возможно, вышестоящие рассудили, и не без оснований, что сыщик в возрасте моего покойного сына лучше разберется в мотивах… э-э… скажем, в мотивах его чудовищного поступка.

– А у вас самого есть какие-либо предположения по поводу того, что могло заставить Люсьена свести счеты с жизнью?

Усталое лицо богатого буржуа исказило трагическое выражение.

– Ни малейших! – воскликнул он дрогнувшим голосом. – Именно для того, чтобы выяснить, что довело его до такой крайности, я и настоял на проведении дополнительного полицейского расследования, негласного, само собой разумеется. Люсьен – мой единственный сын, ему предстояло унаследовать семейное дело. Мне необходимо знать причины, побудившие его совершить такое безумие.

– Сегодня утром я побывал в морге и встретил там врача, проводившего осмотр тела вашего сына. Он заверил меня, что факт самоубийства установлен доподлинно.

– Я в этом и не сомневался, право слово! Дело совершенно в другом! Вы должны выяснить, что заставило блистательного юношу, здорового и полного надежд на будущее, покончить с собой.

– Порой дети скрывают от родителей неурядицы самого разного толка.

– Что вы имеете в виду?

– Любовное разочарование, карточные долги… кто знает, что еще.

– В таком случае, меня бы это немало удивило. Люсьен был серьезным молодым человеком. В вечер его гибели мы собирались объявить о его помолвке. Как бы то ни было, я жду от вас отработки всех возможных версий. Я хочу знать, есть ли конкретный виновник в его смерти. Если это подтвердится, тогда тот или та, кто довел моего сына до отчаянного поступка, заплатит за свое злодеяние.

Валантен помрачнел. Ему не понравился властный тон, которым вдруг заговорил его собеседник. Довернь обращался к нему, как к своему подчиненному. Но что задело еще больше, так это то, что парламентарию, похоже, и в голову не приходило, что инспектору это может быть неприятно. Судя по всему, Довернь считал для себя вполне естественным вот так, свысока, выдавать указания представителю сил охраны правопорядка.

– К сожалению, при подобных обстоятельствах правосудие всегда оказывается бессильным: привлечь виновника к суду не удастся, – позволил себе Валантен нескромное удовольствие напомнить о законе.

Депутат встал, обозначив тем самым, что аудиенция окончена. Он снова заговорил, и на сей раз в его голосе звучала отвратительная смесь надменности и гнева:

– У правосудия в нашем мире много способов себя проявить. Поверьте мне, смерть Люсьена не останется безнаказанной!

Когда они вышли в вестибюль, дождь опять поливал с новой силой. По оконным стеклам вода стекала сплошным потоком. Валантен с некоторой досадой подумал, что из-за своей забывчивости окажется в этом буйстве стихии без зонта и его идеальный наряд будет испорчен. Тут он заметил у окна юную особу лет шестнадцати-семнадцати, поглощенную созерцанием дождевых ручьев на стекле. Барышня была полненькая, с добрым и печальным личиком.

– Это моя дочь Фелисьена, единственное оставшееся у меня дитя, – представил барышню Довернь, сделав ей знак подойти. – Что вы здесь делаете, душа моя?

– Я услышала от Гюстава, что к вам пришел с визитом полицейский, папенька, и подумала, что ему, наверное, понадобится защита от такого ливня. – Когда девушка обернулась к ним от окна, оказалось, что она прижимает к груди большой черный зонт.

Валантена такая забота тронула, и он благодарно улыбнулся девушке.

– Теперь вы можете себе представить, дорогой месье Верн, как мне посчастливилось: в столь жестокий час я окружен вниманием и поддержкой, – сказал Довернь. – Ну что же вы робеете, дитя мое? Подойдите к нам! Инспектор не собирается надевать на вас напалечники![26]

Фелисьена, шагнувшая было к ним, неуверенно остановилась, а когда отец обратился к ней, зарделась от смущения, торопливо приблизилась и протянула зонт Валантену, целомудренно потупив взор.

Когда их пальцы соприкоснулись, молодой человек вздрогнул, и ему понадобилось призвать на помощь всю свою выдержку, чтобы не выдать удивления. Потому что, передавая зонт, Фелисьена одновременно сунула ему в ладонь аккуратно сложенную записку.

Валантен опустил руку, в которой держал записку, перечитанную в десятый раз. Он стоял напротив питейного заведения, которое даже отсюда, с другой стороны улицы, казалось ветхим и обшарпанным. Над входом под кенкетом[27] висела корявая жестяная вывеска, на которой были изображены три пернатые тушки неопределенного рода и племени. Стену фасада из смеси соломы с глиной покрывали пятна плесени и сажи; посередине красовалась дверь и два окна с крестовыми рамами, сквозь бутылочно-зеленые стекла которых ничего не было видно.

Кабак «Три беззаботных коростеля» притулился у подножия холма Святой Женевьевы, на пересечении улиц Аррас и Траверсин. Весь квартал провонял вареной капустой и лошадиным навозом. Завсегдатаями здесь были неряшливо одетые студенты и бродячие торговцы, точильщики, зеленщики, водоносы. Валантен пришел сюда вскоре после открытия заведения и спрятался под аркой крыльца дома напротив, метрах в тридцати от цели, чтобы спокойно, никому не попадаясь на глаза, понаблюдать за теми, кто входит в кабак и выходит оттуда.

Первые клиенты потянулись к «Трем беззаботным коростелям» с десяти часов. В основном это были ремесленники, решившие передохнуть в разгар трудового утра. На первый взгляд там не происходило ничего любопытного, но молодой инспектор решил все же собрать какие-никакие сведения, прежде чем самому переступить порог кабака. Ему нужно было для начала определить, что за клиентура облюбовала это местечко и можно ли ожидать внутри какой-либо угрозы.

Накануне вечером Валантен долго обдумывал то, что удалось узнать за день, и чувства его при этом одолевали самые противоречивые. Нельзя было отрицать, что особые обстоятельства гибели Доверня-сына, загадочная блаженная улыбка на лице трупа и скрытый от отца демарш его сестры раздразнили любопытство молодого инспектора. Здесь была некая тайна, вызов его интеллекту – вызов, на который при ином положении дел он откликнулся бы с превеликим удовольствием. Однако разговор с Шарлем-Мари Довернем несколько охладил его пыл. Не могло быть ни малейших сомнений: депутат добился от полиции дополнительного расследования с единственной целью – лично отомстить тому, кто мог довести его сына до самоубийства. А такая манера действий Валантену не нравилась. Более того, она казалась ему в высшей степени отвратительной и недопустимой. Перед тем как лечь спать, молодой человек решил отказаться от дела. Завтра рано утром, сказал он себе, надо будет сразу явиться к комиссару Фланшару и потребовать обратного перевода в службу надзора за нравами, ибо жертвовать отведенным на поиски Викария временем из-за прихоти какого-то богатого выскочки ему нельзя, а иного способа выследить гнусную тварь, чтобы помочь Дамьену, у него нет.

С этими мыслями, утвердившись окончательно в своем решении, Валантен уже засыпал, когда вдруг образ, внезапно возникший в голове, заставил его передумать. Перед мысленным взором Валантена всего лишь возникло румяное личико Фелисьены Довернь. В тот момент, когда девушка украдкой вложила ему в ладонь записку, инспектору показалось, что на ее лице мелькнула отчаянная мольба, на которую нельзя было не откликнуться. И лишь для того, чтобы ответить на этот безмолвный призыв о помощи, он, проснувшись спозаранку, отправился к кабаку с вывеской «Три беззаботных коростеля».

Теперь уже приближалось время завтрака. Прохожих прибавилось. Торговец уличной едой выставил свою жаровню неподалеку от крыльца, где затаился Валантен. По левую руку торговца высилась пирамида из хлебцев, по правую на решетке были выложены вперемежку аппетитной горкой поджаренные во фритюре сосиски, куски кровяной колбасы, свиные котлеты и ломти сала. За два-три су простой люд квартала мог купить себе сытный перекус. Возле торговца уже собралась толпа, так что Валантену стало плохо видно вход в кабак. Тогда-то он и решил войти в заведение. В любом случае там уже настал час наплыва посетителей, и в переполненном зале на него никто не обратит внимания.

Он устроился за одним из немногих свободных столиков, выбрав тот, откуда просматривалось все помещение. Миловидная бойкая официантка подошла принять у него заказ. Должно быть, угрюмый молодой человек ей приглянулся, потому что, вернувшись с заказанным блюдом, она вовсю стреляла в него глазами с весьма многозначительным видом, однако он предпочел не реагировать. Разочарованная девушка скроила обиженную гримаску и, демонстративно пожав плечами, удалилась. Притворившись, что он полностью погрузился в чтение свежего выпуска «Обозрения Старого и Нового Света», Валантен принялся за еду, продолжая при этом внимательно следить за тем, что творится вокруг.

Для наблюдателя менее искушенного ничего особенного в зале не происходило. На первый взгляд кабак «Три беззаботных коростеля» ничем не отличался от множества других парижских заведений подобного толка. Клиентура здесь состояла в основном из завсегдатаев, еда была посредственной, но обильной, спиртные напитки без устали разносили целыми кувшинами, за каждым столиком звучал смех и бодрые перебранки. Но Валантен был наделен особым даром, который можно назвать шестым чувством: оно начинало бить тревогу всякий раз, когда поблизости совершалось нечто необычное или где-то рядом подстерегала опасность. Профессиональное чутье его никогда не подводило. Вот и теперь инспектор быстро приметил занятную кутерьму вокруг владельца заведения.

Кабатчик, приглядывая за персоналом, вяло покачивался на стуле у входа в кухню, откуда доносился запах рагу и перестук кастрюль. Каждого новоприбывшего он приветствовал широкой улыбкой, но позаботиться о клиенте оставлял на долю своих работников. Однако Валантен заметил, что некоторые клиенты, входившие в зал по одному, в крайнем случае по двое, не больше, настороженно осматривались и направлялись прямиком к кабатчику. Они обменивались быстрым рукопожатием, после чего кабатчик бросал взгляд на свою ладонь, кивал одобрительно, вставал со стула и провожал гостя или пару гостей к запертой двери, которая, вероятно, вела во второй зал в глубине заведения. Отступив в сторону, чтобы пропустить этих привилегированных клиентов внутрь, он снова закрывал дверь на ключ, неспешно возвращался к своему стулу, усаживался и продолжал лениво покачиваться как ни в чем не бывало.

За час Валантен стал свидетелем подобной последовательности действий пять раз, при этом за таинственной дверью исчезли семь человек. Все они, судя по внешнему виду, были буржуа или студентами, а последний из них показался инспектору смутно знакомым. Это был юноша, которому явно еще не исполнилось и двадцати. Валантен был почти уверен, что раньше ему уже где-то доводилось видеть эту щуплую неврастеническую фигуру, широкий умный лоб и лихорадочно блестящие глаза. Он долго рылся в памяти, но фамилию ему удалось вспомнить, лишь когда он уже закончил есть, а кабак почти опустел, – Галуа. Юношу звали Эварист Галуа. Экзальтированная личность, выдающийся математический ум. Прошлой весной он опубликовал во «Всеобщем и всеобъемлющем вестнике анонсов и новостей из области науки» барона де Ферюссака свою работу, посвященную уравнениям с модулем. Изложение было довольно сумбурное, тем не менее статья изобиловала блистательными идеями. А спустя какое-то время Валантен столкнулся с ее автором на заседании Академии наук, где Галуа чуть было не удостоился Гран-при по математике. Двое молодых людей тогда едва успели обменяться парой слов на выходе из амфитеатра, но теперь Валантен решил воспользоваться той давнишней встречей, чтобы завязать с юношей разговор и попытаться разузнать побольше о том, что творится под вывеской «Три беззаботных коростеля». Только вот в данный момент, когда обслуживание утренней толпы клиентов уже закончилось, он не мог дольше оставаться в зале, иначе привлек бы к себе внимание. Инспектор счел за лучшее покинуть заведение и дождаться Галуа на улице.

Впрочем, долго ему ждать не пришлось. Минут через двадцать юный математик появился на крыльце кабака – уходил он в одиночестве, как и пришел. Валантен, увидев его, вздохнул с облегчением: он боялся, что Галуа нарушит его планы, покинув «Трех беззаботных коростелей» в компании приятелей. Дав своей цели удалиться шагов на двадцать, инспектор бросился вдогонку с криком:

– Прошу прощения! Месье Галуа?.. Вы ведь Эварист Галуа, верно? Я не ошибся?

Юноша обернулся и окинул Валантена вопросительным взглядом:

– Мы знакомы, месье? Простите, но я, признаться, вас не помню… – Тон его был вполне дружелюбным, без намека на подозрительность.

– Мое имя вам ни о чем не скажет, – улыбнулся Валантен. – Мы с вами пересеклись всего однажды в Академии наук. Я тогда подошел выразить свое восхищение вашими исследованиями касательно способов решения алгебраических уравнений.

– В самом деле? – пробормотал юный математик, польщенный и смущенный одновременно. – Кажется, теперь припоминаю… Вы сказали, в Академии наук?.. И все же назовите мне свое имя.

– Верн. Валантен Верн. Сам я больше увлечен химией и минералогией, однако меня интересует все, что имеет отношение к фундаментальным наукам.

– Ну конечно же! Валантен Верн! – воскликнул Эварист Галуа, хлопнув себя по лбу. – Память у меня дырявая! Сердечно рад новой встрече.

Инспектор с трудом сдержал усмешку: он только что представился Галуа по имени впервые. Математик определенно не помнил ничего об их встрече, но не решился в этом признаться, чтобы не обидеть собеседника.

– Еще раз прошу прощения за то, что позволил себе вот так запросто окликнуть вас на улице, но я случайно заметил, что вы вышли из заведения «Три беззаботных коростеля». Я собирался застать там своего друга Люсьена Доверня и вместе позавтракать, но его там не было, вот я и подумал: вдруг вам по чистой случайности что-нибудь о нем известно.

– О Люсьене? Ну еще бы! – просиял математик, обрадовавшись смене темы. – Мы с небольшой компанией приятелей, в которую входит и Люсьен, частенько заседаем в этом местечке. Но должен сказать, он уже пару недель манкирует нашими собраниями.

– У него для этого есть определенная причина?

– Сущая ерунда! Вы же знаете, что бывает, когда в кругу мужчин заходят разговоры о политике. Страсти вспыхивают от малейшей искры. Слово за слово, кто-нибудь повысит голос – и вот уже пожар разбушевался. Обычная размолвка между друзьями, все скоро уладится.

В этот момент мимо них по улице прошел водонос; жестяные кружки на веревках оглушительно колотились в такт шагам о ведра у него в руках. Инспектор, подхватив собеседника под локоть, увлек его в сторону, чтобы их не толкнули и не забрызгали водой.

– Вы хотите сказать, что Люсьен поссорился с кем-то в вашей компании? – уточнил Валантен, отпустив рукав юноши.

– Поссорился – слишком громко сказано. Он всего лишь ввязался в спор с Фове-Дюменилем, репортером из «Трибуны». Этот газетный писака любит всех провоцировать, а споры привык решать радикальным способом – он известный дуэлянт и очень опасен. Что до Люсьена, он человек вспыльчивый и легко поддается на провокации.

– Из-за чего же у них вышел спор?

– Из-за сущей ерунды, как я уже сказал. Они не сошлись по бельгийскому вопросу. Довернь занял сторону бельгийских патриотов, которые желают присоединения к Франции. Он заявил, что для нашей страны это прекрасная возможность укрепить вновь обретенное величие и взять реванш за пятнадцатый год. Фове-Дюмениль, со своей стороны, считает такой подход неразумным и гибельным. По его словам, аннексия бельгийских провинций вызовет огромное возмущение в Европе и отбросит нас на пятнадцать лет назад.

– Нельзя сказать, что он неправ, – заметил Валантен. – Вы слышали последние новости? Царь Николай собрал целую армию у границы с Царством Польским на случай неожиданных событий.

Эварист Галуа пожал плечами:

– Признаться, я не слишком-то разбираюсь во всяких дипломатических играх. По моему скромному мнению, нам вообще не стоит соваться в дела соседних государств. У нас своих забот хватает, еще многое нужно сделать, чтобы дух Июльской революции окончательно восторжествовал на наших собственных землях. – Он непринужденно отсалютовал Валантену, коснувшись кончиками пальцев лба. – А теперь прошу простить меня, дорогой месье Верн, я должен вас покинуть. Если за полчаса я не успею добраться до коллежа дю Плесси, меня отчислят из Нормальной школы[28].

– Вас послушать, так можно подумать, что вы сбежали в самоволку! – хмыкнул Валантен.

Юный математик заговорщически подмигнул:

– Даже не представляете, насколько вы правы, месье. Мало того что этот негодяй Гиньо[29] не дал нам примкнуть к восставшим во время Трех славных дней[30], так теперь он пытается лишить нас права голоса в дискуссиях о новом уставе Школы. Согласитесь, это сущее самодурство и попытка повернуть вспять ход истории! Я дерзнул объявить о том во всеуслышание, и Гиньо, сей гнусный приспешник Старого режима, посадил меня под арест в общежитии! Напрасно старается! Я мастер устраивать побеги, стены мне не преграда. Однако пропустить полуденную перекличку никак нельзя. – С этими словами юный математик резво продолжил путь.

Валантен проводил его взглядом до поворота на улицу Аррас и лишь после этого разжал правый кулак, чтобы взглянуть на предмет, который он незаметно вытащил из кармана Галуа, когда брал его под локоть, чтобы увести на край тротуара. Это оказалось меню заведения «Три беззаботных коростеля», хитрым образом сложенное, чтобы служить тайным пропуском. На память инспектору сразу пришли ассигнации, которые вандейцы, поднявшие в 1793 году контрреволюционный мятеж, сгибали так, что на них читался призыв «смерть Республике». В данном случае послание было более коротким, но не менее внятным. Сгибы разделили бумажку на несколько частей, в результате чего буквы в названии «Три беззаботных коростеля» сложились в два слова: «без короля». Именно такой символ веры и должен был бы иметь при себе каждый уважающий себя гражданин, замешанный в республиканском заговоре.

Решительно, дело Доверня оказалось куда сложнее, чем можно было ожидать, и Валантен начинал уже не без некоторых опасений и дурных предчувствий задаваться вопросом, куда приведут обозначившиеся в расследовании темные тропы.

После встречи с Эваристом Галуа инспектор Верн обошел всех своих осведомителей в Латинском квартале. Надо было их предупредить, что в ближайшие дни он будет редко появляться в этих краях, но останется по-прежнему доступен в Префектуре полиции на случай, если у них появятся сведения о Викарии.

Покончив с обходом, он отправился домой: вышел на улицу Жакоб и зашагал к больнице «Шарите». На колокольне церкви Сен-Жермен-де-Пре отзвонили шесть вечера; сумерки уже сгустились. Впереди на тротуар падали два разноцветных пятна света, указывавшие завсегдатаям аптеки Пеллетье ее местоположение на темной улице.

Валантен, остановившись напротив витрины, некоторое время завороженно созерцал две великолепные стеклянные чаши в форме груши, наполненные окрашенной жидкостью. Он думал о том, какие чудеса умеет творить наука под названием «химия». Дихромат калия позволял получить ярко-красный цвет; сульфат никеля – ярко-зеленый. Вдобавок к тому медный купорос при добавлении аммиака давал небесно-голубой оттенок, а хромат натрия – теплый желтый. Объединив премудрости собственного ремесла и газовое освещение в своих заведениях, аптекари придумали светящиеся вывески. Но мало кто знал, что у этих стеклянных чаш в витрине есть и другое предназначение, тоже коммерческое, но похитрее. Чаши были расположены так, чтобы на лицо входящего в аптеку посетителя падал холодный свет, придававший ему мертвенно-бледный, болезненный тон. Когда же посетитель собирался выйти из лавки и бросал взгляд в зеркало, он видел себя озаренным теплым светом и словно бы пышущим здоровьем. Целительное воздействие на психику клиента было гарантировано!

Валантен неуверенным шагом пересек мостовую и толкнул дверь аптеки. Колокольчик на входе рассыпался хрустальным звоном. Сладковатые запахи засушенных трав, настойки росного ладана и мази из арники тотчас перенесли молодого человека на несколько лет назад, когда он подростком проводил в этом месте дни напролет, изучая ботанику и проводя свои первые химические опыты. Его охватила ностальгия по той поре. Он прошелся взглядом по многочисленным полкам, на которых выстроились фармацевтические банки и склянки с названиями на латыни, таинственными для профанов. Долго рассматривал водруженную на самый верх большую териаковую[31] вазу, богато украшенную цветочным орнаментом, напоминавшим люневильские кружева. В очередной раз полюбовался резными барельефами аптекарской стойки: в центре композиции Гигия, древнегреческая богиня здоровья, подливала масло в огонь жизни, чтобы вернуть целительные соки засохшему гранатовому дереву, вокруг которого обвилась змея Асклепия-Эскулапа, бога врачевания. Знакомый декор, преисполненный сложного символизма, вернул молодого человека в беззаботные времена, когда отец окружал его нежной заботой и мечтал вырастить из него выдающегося ученого. Теперь всякий раз, когда Валантен заглядывал в это заведение, у него тоскливо щемило сердце.

За стойкой один из учеников аптекаря упаковывал флакон кёльнской воды и бумажные пакетики с сульфатом магния для домработницы в фартуке. Валантен поприветствовал их, поднеся два пальца к полям цилиндра.

– Светило на месте? – спросил он, обогнув стойку.

– Только что вернулся с лекции, работает в лаборатории. Просил его не беспокоить, но для вас, месье Валантен, дверь всегда открыта, вы же знаете!

«Светило…» В этом прозвище не было и намека на иронию. Оно стало данью восхищения и теплой привязанности Валантена к тому, кто привил ему вкус к научному знанию. Жозеф Пеллетье не был простым аптекарем. Профессор Фармацевтической школы, член Парижского совета по вопросам здравоохранения, кавалер ордена Почетного легиона, он принадлежал к числу тех первооткрывателей, которым, благодаря недавнему прогрессу в экстрактивной химии, удалось выделить отдельные активные вещества из растений, ранее долгое время использовавшихся для лечения болезней лишь в форме неочищенных экстрактов, вытяжек и настоек. Мир был обязан Пеллетье открытием эметина, стрихнина, колхицина и кофеина. А за экстрагирование хинина, которое он осуществил вместе со своим коллегой Жозефом Кавенту, его по праву можно было бы называть благодетелем человечества, ибо хинин оказался чрезвычайно эффективным лекарством, почти чудодейственным средством от перемежающейся лихорадки. После этого ученый основал в Нейи мануфактуру для производства в крупных масштабах хинина и других своих многообещающих разработок. Несмотря на столь активную, плодотворную и многоплановую деятельность в разных областях, он, однако, так и не отказался от управления аптекой, унаследованной от отца. Именно здесь, в лаборатории за торговым залом, и проводилось большинство его научных исследований.

Когда Валантен вошел туда, Жозеф Пеллетье в жилете и рубашке с закатанными рукавами регулировал температуру водяной бани, в которую был погружен медный перегонный куб со шлемом и стеклянным змеевиком. Прославленному ученому было за сорок; он все еще скорбел по недавно почившей супруге, но при любых обстоятельствах ему удавалось сохранять невозмутимый вид и безмятежное спокойствие. Внешне он чем-то напоминал Шатобриана, но только Шатобриан этот был аккуратно причесанный, остепенившийся и усмиривший страсти.

– Возвращение блудного вундеркинда! – радостно воскликнул он при виде гостя и раскрыл объятия. – Я уж думал, ты позабыл сюда дорогу. Два месяца меня не навещал!

– У меня с собой список недостающих реактивов… Вместо того чтобы отправить за ними посыльного, решил вот воспользоваться случаем повидаться с вами лично.

Пеллетье крепко прижал молодого человека к груди, затем, отступив на шаг и держа его за плечи, всмотрелся в лицо с тревожным вниманием:

– И правильно сделал! Я счастлив с тобой повидаться, Валантен, но не могу не заметить, что ты исхудал еще больше! Неужто из-за полицейской кутерьмы у тебя нет времени нормально питаться? Что бы сказал твой бедный батюшка при виде этих ввалившихся щек? Ты бледный, как покойник!

Жозеф Пеллетье был самым близким другом отца Валантена. Они с Гиацинтом Верном познакомились, еще когда учились в лицее. Оба бредили научным прогрессом и обладали благородным нравом, так что быстро сошлись, и эту верную дружбу не смогли разрушить ни само время, ни превратности судьбы. Когда Валантен, в свою очередь, проявил интерес к химии и естественным наукам, было неудивительно, что Гиацинт Верн доверил его заботам старого друга. С пятнадцати до девятнадцати лет мальчик несколько вечеров в неделю проводил в лаборатории на улице Жакоб, помогая Пеллетье в его исследованиях алкалоидов. Ученый даже подумывал предложить ему ответственную должность на своей мануфактуре, где производился сульфат хинина. Но весной 1826 года внезапная гибель Гиацинта Верна, ставшего жертвой дорожного происшествия – он попал под фиакр, – перевернула все планы Валантена на будущее.

Юноша тогда провел несколько месяцев в чрезвычайно подавленном состоянии, почти в депрессии. Жозеф Пеллетье настоятельно советовал ему отправиться в кругосветное путешествие, чтобы прийти в себя и развеяться, ведь он, в конце концов, унаследовал от отца изрядное состояние, которое избавляло его от необходимости зарабатывать на жизнь. Но Валантен совету не последовал. Он прервал свое скорбное затворничество лишь раз, для того чтобы сообщить узкому кругу близких людей, что бросает учебу и больше не будет ходить на занятия для подготовки к поступлению в Политехническую школу. К ужасу Жозефа Пеллетье, который считал своим моральным долгом заботиться о сыне покойного друга, Валантен принял необъяснимое для фармацевта решение изучать право, чтобы затем пойти служить в полицию – и не куда-нибудь, а во Второе бюро, занимавшееся надзором за нравами и обладавшее дурной репутацией. Ничто не помогло убедить юношу передумать, и Пеллетье скрепя сердце пришлось отпустить того, кого он считал самым блистательным своим учеником из всех, когда-либо переступавших порог его аптекарской лаборатории.

– Жаль, что ты не предупредил меня о своем визите, – с дружеской укоризной сказал профессор фармацевтики. – Я бы тогда заранее позаботился отложить все дела, и мы бы вместе поужинали. Но, к сожалению, я уже пообещал дочери и зятю сходить с ними нынче вечером в Опера.

Валантен обожал своего бывшего наставника и ни за что на свете не сказал бы ничего такого, что могло бы его огорчить или обидеть. Поэтому он промолчал. Право слово, зачем Жозефу Пеллетье знать, что с некоторых пор он, Валантен, чувствует какую-то неловкость, переступая порог лаборатории? Зачем объяснять, что их прежний исследовательский азарт кажется ему смешным? Что почувствует славный профессор, когда выяснится, что его ученик теперь считает их совместные научные штудии потерей времени, пустой забавой двух идеалистов? Ничего хорошего его откровенность не принесет, а теплые воспоминания о былом не заслуживают того, чтобы их растоптали.

Четыре года назад Валантен изучил большой архив документов, оставшихся от отца, и тогда ему почудилось, что его привычный и вроде бы надежный, но оказавшийся насквозь фальшивым мир вдруг перевернулся. Валантена охватило чувство, будто он очнулся от долгого сна-морока, в котором его развлекали и убаюкивали обманчивые видения. Он понял внезапно, что усилия всех ученых в мире, стремящихся улучшить жизнь людей, обречены на провал. Есть лишь одна битва, незримая и ожесточенная, которую стоит вести неотступно. Это битва с абсолютным Злом, которое живет в сердцах человеческих; возможно, не во всех сердцах, но есть люди, пребывающие во тьме и находящие усладу в мерзости. Валантен взял на себя долг преследовать их без передышки. И поступить на службу в полицию показалось ему самым верным способом выполнить этот долг. Но он очень быстро понял, что никто не поможет ему в борьбе со Злом. Никто из коллег Валантена не носил в себе той внутренней ярости, что снедала его самого; никто не чувствовал себя облеченным той же почти мистической миссией.

Позднее тем же вечером инспектор вышел из аптеки бывшего наставника с целой горой химических реактивов, тщательно упакованных и сложенных в пакет. Теперь ему не терпелось вернуться в свои комфортабельные апартаменты на улице Шерш-Миди. Он оборудовал там тайную комнату, служившую одновременно рабочим кабинетом, кунсткамерой и лабораторией. В этой комнате, когда выпадало свободное время, Валантен занимался разнообразными изысканиями, в основном в области токсикологии, выявления всякого рода фальсификаций и установления личности лиходеев. Теперь наука для него была всего лишь инструментом, пока еще не слишком эффективным, в его одинокой борьбе с преступностью.

Погруженный в свои мысли, Валантен не заметил, что за ним по пятам следовал, прихрамывая, высокий мужчина, закутанный в длинный плащ и в надвинутой до самых бровей широкополой шляпе. А между тем, если б молодой человек обернулся в тот момент, когда незнакомец ступил в пятно света от фонаря, его непременно поразило бы свирепое выражение лица и смертоносный блеск в глазах преследователя. И тогда Валантен мгновенно понял бы, что у него есть все шансы превратиться из охотника в дичь.

Что я сделал плохого?

Моросил дождь.

Погода соответствовала обстоятельствам. Мелкие капли плотным широким покровом ложились на кладбище Пер-Лашез, как погребальный саван. У ямы, в которую четверо служителей похоронного бюро опускали гроб Люсьена Доверня, собралась многочисленная безмолвная толпа, над которой покачивался лес зонтиков.

Здесь были только дамы и господа из высшего света в траурных облачениях. Семья и близкие друзья стояли в первых рядах. Мадам Довернь на грани обморока цеплялась за руку мужа, чтобы не стать героиней неподобающей сцены, рухнув наземь под грузом скорби. Супружеская пара заслоняла собой нескладный силуэт дочери-подростка, Фелисьены. Девушка с трудом сдерживала рыдания, прижимая ко рту батистовый платок; плечи у нее заметно подрагивали. На втором плане держались деловые и политические партнеры депутата. Валантен узнал сухопарый силуэт доктора Тюссо с его остроконечной бородкой. Были здесь и знаменитости из парижского высшего общества: префект Сены, полдюжины парламентариев, банкиры Доминик Андре и Эмиль Перер и даже звезда судопроизводства, прославленный адвокат Антуан-Брут Грисселанж.

Молодой полицейский стоял в стороне от всего этого бомонда, прислонившись спиной к мраморному мавзолею. Отвлекшись от погребальной церемонии, он прошелся взглядом по склепам и могильным памятникам вокруг. Нагромождение камней и растений в блеклой пелене осенней мороси навевало тоскливые мысли. Гробницы, усыпанные опавшими листьями, с выбитыми на мраморе выспренними эпитафиями, прославляющими деяния и красоту ушедших, напоминали руины некогда великолепного, но пришедшего в упадок города, который мало-помалу и сам уходит в небытие, сдавшись на милость буйному растительному покрову. Этот некрополь, похожий на английский сад, в глазах Валантена был подобен жалкой, заранее проигранной битве, которую род людской упрямо ведет веками, силясь усмирить саму смерть.

В толпе, облаченной в траур, возникло движение, и это отвлекло его от мрачных раздумий. Могильщики наконец опустили гроб в яму; благородное собрание приготовилось прошествовать перед местом упокоения Люсьена, окропляя могилу святой водой, и принести свои соболезнования родителям покойного. Фелисьена Довернь, оцепеневшая от скорби, так и осталась стоять на месте позади всех. Валантен воспользовался этим, чтобы незаметно приблизиться к ней со спины.

– Мадемуазель, – проговорил он достаточно тихо, чтобы его услышала только Фелисьена, – я побывал в «Трех беззаботных коростелях», и мне нужно с вами поговорить. Дело всего на пару слов, но безотлагательное!

Круглолицая девушка-подросток испуганно вздрогнула, ее ресницы затрепетали, как крылья бабочки, бьющейся о стекло. Она бросила беспокойный взгляд в сторону отца, который снимал перчатки, чтобы начать принимать соболезнования от всех пришедших проводить Люсьена в последний путь.

– Давайте отойдем ненадолго, – продолжил Валантен тоном, который должен был звучать успокаивающе и одновременно настойчиво. – Если вы хотите, чтобы я доискался правды о смерти вашего брата, вы должны еще немного помочь мне.

Фелисьена ничего не сказала, но позволила увлечь себя подальше от людей, которые выстроились в очередь у чаши со святой водой. Капли дождя молотили по крышке гроба, издавая неприятно гулкий заунывный звук. Монотонная барабанная дробь заглушала их тихий разговор.

– Что вы хотите от меня? – спросила Фелисьена едва слышно. – Папеньке не понравится, что я говорю с вами о Люсьене. Он очень дорожит своей репутацией и боится, что она пострадает.

– Поэтому вы и передали мне записку тайком? Но прежде скажите лучше, почему вы решили, что смерть Люсьена может быть связана с его кругом общения в том кабаке?

– Вы правда сходили туда?

– Да, два дня назад. У меня есть все основания полагать, что там втайне собираются республиканцы. Возможно, это ячейка экстремистов, которые не смирились с разгоном «Общества друзей народа»[32]. Вы были в курсе, с кем связался Люсьен?

Фелисьена секунду поколебалась и сделала вид, что попросту не услышала вопроса.

– Люсьен всегда был мечтателем. Все связанное с торговлей и финансами внушало ему отвращение. Он ненавидел то, что принято называть мещанским духом. Это приводило в бешенство нашего отца, который упрекал Люсьена в неблагодарности, говорил, что он кусает руку дающего…

– Они часто ссорились?

– Когда Люсьен был моложе, довольно часто. Но, достигнув совершеннолетия, мой брат, скажем так, вырвался из семейных объятий. Он снял комнату на улице Ангулем и начал сочинять стихи и пьесы. Если бы не эта ужасная беда, он непременно стал бы великим драматургом! – Произнося последние слова, девушка не смогла сдержать всхлип.

– Однако вы не ответили на мой вопрос, – не отступился Валантен. – Почему в записке вы сообщили мне, что виновных в его смерти нужно искать среди завсегдатаев «Трех беззаботных коростелей»?

– Я очень любила брата, но вынуждена признать, что он был наделен беспокойным, мятущимся духом, постоянство мыслей и чувств нельзя назвать его добродетелью. Будучи человеком пылкого нрава, он слишком легко увлекался чем-то новым. В последнее время его всецело захватили идеи республиканцев. Он стал все чаще повторять, что высшая буржуазия украла Июльскую революцию у народа, что необходимо заставить правительство приступить к либеральным реформам… В доме я была единственной, с кем Люсьен откровенничал, но то, с каким пылом и энтузиазмом он рассуждал об этом, меня немного тревожило. Чтобы меня успокоить, Люсьен решил признаться, что у него есть товарищи, которые думают точно так же, как он. Я принялась его расспрашивать, и мне удалось выяснить, что он вступил в своего рода тайное братство, которое устраивает собрания в том самом кабаке.

– И все же это не объясняет, почему вы решили, что единомышленники вашего брата ответственны за его гибель.

Девушка снова посмотрела в сторону родителей, и Валантен увидел, как она внезапно побледнела. Он повернул голову в том же направлении: Шарль-Мари Довернь не сводил с них обоих взгляда. Он все еще пожимал руки друзьям и коллегам, но на слова утешения теперь отвечал лишь коротким рассеянным кивком. Печальное выражение лица депутата сменилось досадливой миной.

– Нам больше нельзя здесь шептаться, – быстро проговорила Фелисьена. – Все, что я могу добавить, – Люсьен разительно изменился в последнее время. Не только из-за увлечения новыми политическими идеями, которыми ему задурили голову. Я… я думаю, у него было нервное расстройство. Несколько недель его одолевали приступы апатии.

– Вы полагаете, это привело его к самоубийству?

– Я не врач, но как можно не увидеть связи? Тем более что было еще одно обстоятельство. Десять дней назад мы отмечали мой день рождения. По этому случаю Люсьен пришел в дом родителей на ужин и остался ночевать. Тогда произошло нечто очень странное…

– Что же? – с нескрываемым нетерпением поторопил девушку Валантен.

– В ту ночь я проснулась от звука шагов за дверью моей спальни, выглянула в коридор и увидела Люсьена. У него как будто был приступ лунатизма: он шел с широко открытыми глазами, но не видел меня и не отозвался на оклик.

– И что вы сделали тогда?

– Ничего. Я боялась, что, если попытаюсь вывести его из этого странного состояния, будет только хуже. Когда же я все-таки собралась позвать кого-нибудь на помощь, он вернулся в свою комнату. А поскольку на следующее утро он казался таким же, как прежде, вполне нормальным, я не осмелилась никому рассказать о том, что видела ночью. После его ужасной гибели я не перестаю себя в этом упрекать.

Валантену стало жалко бедную девочку с заплаканными, опухшими глазами. Он редко проявлял сочувствие к ближним своим, но сейчас испытал потребность сказать Фелисьене несколько утешительных слов.

– Не корите себя, вы ни в чем не виноваты, – ласково проговорил он. – Невозможно было предвидеть столь страшную развязку. Но вы правильно сделали, что доверились мне. Если я смогу пролить свет на обстоятельства гибели вашего брата, это будет во многом благодаря вам.

Церемония погребения подошла к концу. Люди, ускоряя шаг под усилившимся дождем, двинулись к выходу с кладбища, где их ждали экипажи. Вокруг могилы остались только близкие родственники и друзья. Полицейский достал карманные часы – у него еще было время вызнать адрес квартиры, которую Люсьен Довернь снимал на улице Ангулем, – этого не было в полученном от Фланшара досье, – и наведаться туда с проверкой.

Он свернул на аллею, по обеим сторонам которой высились склепы, и вдруг заметил женщину в черном. Судя по всему, она тоже пришла на похороны Люсьена, но намеренно держалась подальше от остальных. Насколько можно было судить, несмотря на почти скрывавший лицо капюшон ее просторного плаща, женщина была довольно молода и миловидна. Она стояла метрах в двадцати от свежей могилы, у какого-то другого надгробия, и задумчиво смотрела, как служители похоронного бюро, взявшись за лопаты, бросают на гроб первые комья земли. В руках незнакомка нервно комкала обшитый кружевами платок.

Заинтригованный Валантен прошел мимо нее не останавливаясь, затем, сделав еще несколько шагов по аллее, укрылся за сараем с погребальными инструментами, откуда можно было наблюдать за женщиной, оставаясь для нее невидимым. Когда она наконец решила покинуть кладбище, у последнего пристанища Люсьена Доверня остались только могильщики. Одинокая незнакомка словно нарочно задержалась здесь, чтобы попрощаться с покойным наедине.

Валантен, поджидавший у выхода, незаметно двинулся за ней. Кто эта женщина? В каких отношениях она была с Люсьеном Довернем? Может ли она быть полезной в расследовании? Пока инспектор следовал за ней на расстоянии так, чтобы она его не заметила, эти вопросы настойчиво теснились у него в голове. Если поначалу он был раздосадован временным переводом в «Сюрте», то теперь должен был признаться себе, что делу Доверня удалось завладеть всеми его мыслями. В этой истории было слишком много любопытных обстоятельств. Молодой человек без видимых причин выбросился из окна на глазах у родной матери. На лице трупа застыла блаженная улыбка. До смерти он состоял в подпольном обществе… А теперь вот еще появилась таинственная незнакомка, явно знавшая покойного, и при этом до сих пор никто из его родных не упоминал о ее существовании. Вполне достаточно оснований для того, чтобы почувствовать азарт и вступить в игру.

Продолжая слежку, Валантен повнимательнее изучил объект. По осанке и походке он дал бы ей лет двадцать – двадцать пять. Одета она была довольно изящно, но вещи приобрела не в дорогом ателье. Определить ее общественное положение было сложно. Явно не простолюдинка, не поденщица и не прислуга, но и не дама из высшего света. Ткань плаща была среднего качества, покрой не безупречен, а обувь – старая, поношенная, из-за чего ее обладательнице приходилось старательно обходить лужи в выбоинах брусчатки. Кроме того, у ворот Пер-Лашез ее не ждал экипаж, и, несмотря на дождь, она не остановила ни один из двух свободных фиакров, попавшихся по дороге.

Вслед за женщиной Валантен вошел в Париж через заставу Онэ, миновал женскую тюрьму Птит-Рокетт, пересек канал Сен-Мартен и направился к бульвару Тампль. Плохая погода распугала горожан – обычно они собирались здесь на гуляния, и веселье не утихало с вечера до поздней ночи. Сейчас на аллеях вдоль мостовых большинство ярмарочных павильонов стояли с закрытыми дверями. Разноцветные вывески казались тусклыми и унылыми под дождем; полотно шатров печально хлопало на ветру. Женщина в капюшоне торопливо зашагала прямиком к фронтону одного из небольших театриков.

Валантен тоже ускорил шаг, чтобы ее догнать. Увидев, что она свернула к служебному входу старого «Театра акробатов», возглавляемого знаменитой мадам Саки[33], он решился ее окликнуть.

– Прошу прощения за дерзость, мадемуазель, – сказал он, удержав незнакомку за локоть, – но не могли бы вы уделить мне пару минут?

Молодая женщина порывисто обернулась и, чтобы лучше рассмотреть дерзкого преследователя, приподняла капюшон, открыв личико пикантной брюнетки.

– Дайте-ка я угадаю, – промолвила она, смерив его взглядом с головы до ног. – Бьюсь об заклад, вы такой же, как прочие. У вас у всех одно на уме.

– Могу я полюбопытствовать, что именно, по-вашему? – Валантен был уверен: она ошиблась в его истинных намерениях, решив, что имеет дело с вульгарным соблазнителем.

Но ее ответ, произнесенный с очаровательной улыбкой, совершенно сбил его с толку:

– Убить меня, разумеется! Что же еще?

– Жуткая бойня, воистину! С начала года я веду подробный учет. Меня сто тридцать пять раз зарезали, двести пятьдесят шесть раз отравили, а уж соблазнили и похитили и вовсе пятьсот двадцать девять раз![34] Так что, сами понимаете, когда вы подошли ко мне у дверей «Театра акробатов», я не могла не подумать, что вы один из тех драматургов, которые спят и видят, как я испускаю последний вздох на подмостках под благосклонным взором прекрасной Талии[35].

Ее звали Аглаэ Марсо, и недавно ей исполнилось двадцать два. Она была актрисой. Броская, искрящаяся красота обеспечивала ей роли юных героинь в коротких драматических интермедиях между номерами мимов и акробатов – гвоздей представления в театре мадам Саки. За последний год молодой Довернь стал завсегдатаем театральных залов на бульваре Тампль и сделал из прекрасной актрисы, чей талант его заворожил, свою официальную музу.

– Он бывал на наших представлениях почти каждый вечер, – продолжала рассказ Аглаэ, деликатно дуя на горячий шоколад в чашке, когда они с инспектором сидели за столиком в кафе напротив театра. – Так забавно хорохорился, так старательно пускал пыль в глаза, хотя едва оторвался от мамкиной юбки и еще не познал ни одной женщины. Я находила это очень милым. Он говорил, что я слишком хорошая актриса, чтобы довольствоваться игрой в бульварных мелодрамах и водевилях. Что я, дескать, должна блистать на сцене «Варьете», а то и «Французского театра». Грозился написать для меня величайшую роль в пьесе, которая затмит собою шедевры всех его предшественников в драматургии. И надо сказать, он не терял времени даром: порой ночами напролет, запершись в своей комнатке, исписывал страницу за страницей.

– Вы говорите это с иронией, – заметил Валантен.

– Ну, его мнение о моем якобы несравненном таланте и уверенность в том, что сам он превзойдет Скриба и Гюго, доказывают, что в драматическом искусстве бедняжка разбирался не лучше, чем в женщинах. Однако этим он меня и подкупил – своей чистотой и наивностью. Люсьен был из тех чудаков, которые, проспав свидание из-за бессонной ночи над рукописью, потом несколько дней посылают своей даме один роскошный букет роз за другим, чтобы испросить прощения!

Валантен все не решался задать вопрос, который его занимал. Он не хотел спрашивать об этом напрямую, чтобы не обидеть собеседницу, а отсутствие опыта в общении с женщинами и вовсе заставляло его чувствовать себя не в своей тарелке. Некоторое время он ломал голову в поисках подходящей формулировки, но так ничего и не придумал. В итоге он ляпнул от отчаяния:

– Вы его любили?

Красавица-актриса поставила чашку на стол. Взгляд ее на миг омрачился, ничуть не рассеяв исходивших от нее задорного обаяния и дружелюбия. При этом в ее одухотворенном лице с упрямым подбородком и огромными глазами цвета золотистого каштана не просматривалось и намека на слащавость.

– Если вы желаете знать, не был ли он моим любовником, ответ нет, – произнесла она наконец, глядя в глаза инспектору. – Буду честной до конца: сам Люсьен от этого не отказался бы. Но как можно влюбиться в мужчину, который вызывает в большей степени материнские чувства, нежели желание спать с ним в одной постели? Он был для меня скорее братом, чем возможным кавалером. Его неожиданная смерть меня опечалила донельзя.

Чтобы скрыть неловкость, инспектор откашлялся в кулак.

– Мне именно так и показалось сегодня на похоронах, – сказал он.

– Ах, вы там были?

Валантен кивнул. За несколько минут до этого, представившись девушке как инспектор полиции, расследующий обстоятельства смерти Люсьена Доверня, он умолчал, что следовал за ней от самого кладбища.

– Почему вы держались в стороне? – спросил молодой человек.

– Мне подумалось, Люсьен хотел бы, чтобы я проводила его в последний путь. Но посудите сами, было бы уместным мое присутствие среди тех благородных дам и господ, которые туда явились? Едва ли.

Она сказала это безо всякой горечи или обиды – просто констатировала очевидное, то, с чем не поспоришь. И Валантен невольно взглянул на нее с новым интересом. Похоже, он познакомился с весьма необычной особой, обладавшей искренностью, твердостью характера и привлекательной внешностью, но при этом начисто лишенной жеманности и деланого кокетства, столь характерных для танцовщиц и актрис.

«Должно быть, она производит ошеломляющее впечатление на большинство мужчин. Неудивительно, что у молодого Доверня при виде ее вырастали крылья», – подумал Валантен.

– Сестра Люсьена призналась мне, что он разительно изменился в последнее время, и намекнула на появившееся у него нервное расстройство, сопровождавшееся приступами лунатизма. Вы ничего подобного за ним не замечали?

– Вы хотите сказать, что Люсьен был болен? Нет, это, пожалуй, преувеличение. Однако должна согласиться, что в последние недели он был сам не свой. Заявил вдруг, что уважающий себя писатель не может не радеть о благе отечества. До тех пор он казался мне человеком легкомысленным и беспечным, а тут сделался молчаливым и серьезным. Провозгласил, что намерен создать произведение, способное всколыхнуть народ и вернуть к жизни угасшее пламя Июля. Всё жонглировал громкими словами: «равенство, братство, единство, революция, конституция, эмансипация…» Вы заметили, сколько слов, заканчивающихся на «-ство» и на «-ция», звучат для людей как заклинания, от которых кружатся головы?

Валантен воздержался от комментария и продолжил гнуть свою линию:

– У вас есть предположения, что могло вызвать в Люсьене подобные перемены?

– Некоторые книги оказывают сильное воздействие на умы. Когда я познакомилась с Люсьеном прошлой зимой, он не читал ничего, кроме стихов, а в последнее время увлекся оппозиционной прессой и не расставался с одним сочинением, которое все время цитировал наизусть целыми страницами. Я забыла название, но его автор – тот знаменитый революционер, которого зарезали в ванне.

– Марат? «Цепи рабства»?

– Да-да, верно! Люсьен говорил, что с тех пор ничего не изменилось, народ так и не смог избавиться от своих цепей, и самое время открыть людям глаза.

Перед тем как расстаться с Аглаэ, Валантен получил от нее адрес квартиры Доверня на улице Ангулем и дубликат ключа. Он немедленно туда отправился – ему всего лишь нужно было перейти на другую сторону бульвара.

От квартиры там было лишь название: на деле съемное жилье отпрыска депутата Доверня оказалось комнатушкой на чердаке обветшалого доходного дома, тесной и скудно обставленной. Было совершенно очевидно, что богатый буржуа не одобрял радикального поворота в устремлениях сына и урезал его содержание как минимум вдвое.

Тщательный, проведенный по всем правилам обыск занял у инспектора меньше часа. И мало что дал в итоге. Путаные черновики, сваленные в кучу; листы, исписанные посредственными стихами; целая кипа номеров «Трибуны» и «Национальной газеты»[36]. А под надрезанной подкладкой редингота нашлось такое же меню из «Трех беззаботных коростелей», как у Эвариста Галуа, и сложено оно было тем же хитрым способом. Только на этом, на обороте, было написано несколько слов от руки: «Три быстрых удара, два медленных». Почерк совпадал с тем, которым были написаны стихи.

Выйдя на улицу, Валантен обнаружил, что совсем стемнело. Температура резко понизилась, и влажный воздух сгустился в плотный туман, подкрашенный местами желтушным светом фонарей. Полицейский едва различал под ногами мостовую, по которой шел, но, зная город как свои пять пальцев, считал, что беспокоиться ему не о чем, и потому решил срезать путь через Сент-Антуан.

На ходу он предавался раздумьям. Разговор с Фелисьеной Довернь и откровения Аглаэ Марсо укрепили уверенность в том, что гибель Люсьена тесно связана с его недавним увлечением республиканскими идеями и внезапными переменами в образе мыслей и поведении. Эти события были слишком близки по времени, чтобы можно было их рассматривать как простое совпадение. Оставалось выяснить, как внезапное пробуждение политического сознания могло за несколько недель привести к самоубийству молодого человека, перед которым были открыты все пути. И Валантен решил, что ради этого, безусловно, следует рискнуть и постараться проникнуть в таинственный кружок республиканцев, которые собирались в «Трех беззаботных коростелях».

Занятый размышлениями о том, как лучше достичь своей цели, инспектор добрался до квартала Сент-Авуа с его грязными закоулками, вонючими улочками и удушливыми тупиками. Здесь, в этом темном, нечистоплотном уголке Парижа, влачили жалкое существование особого рода обитатели: беспризорники, чернорабочие, потерявшие заработок, подпольные проститутки, источенные сифилисом, воры и разбойники самого мелкого пошиба… И здесь, в этой городской трясине, четырьмя годами ранее Гиацинт Верн потерял след Викария.

При мысли о покойном отце Валантену почудилось, что ледяная рука сжала его сердце. Погребение Люсьена Доверня пробудило в нем скорбные воспоминания. На единственных похоронах, где он присутствовал до этого, провожали в последний путь его обожаемого отца. Валантен помнил чудовищную боль, которая мучила его в то время. Все случилось так внезапно… В одночасье его жизнь превратилась в страшную трагедию. Гиацинта Верна на набережной Сены сбил фиакр: лошади понесли, кучер не успел их удержать. Отец ударился головой и умер почти мгновенно. Несколько дней спустя, когда Валантен разбирал документы покойного, он нашел папку, спрятанную в потайном ящике секретера. Содержимое папки его потрясло. Словно с глаз резко сдернули пелену. Словно великое Зло с большой буквы нашло способ прорваться через барьеры, специально возведенные, чтобы удерживать его в стороне. На страницах, исписанных ровным, изящным почерком отца, все было подробно изложено. Валантен прочел страшную историю Дамьена, брошенного ребенка, который попал в когти чудовища. Он узнал, что Гиацинт Верн в тайне от него, единственного сына, семь долгих лет выслеживал Викария, вкладывая в эти поиски всю свою энергию, не скупясь на силы и средства. Это позволило ему найти логово монстра, и далеко не одно, но всякий раз, когда он приезжал на место, было слишком поздно. И в конце концов он потерял след Викария в суете кварталов парижской черни.

Благодаря отцовским записям Валантен шел по следам Викария, запачканным кровью убитых им невинных жертв, и постепенно впадал в беспросветную печаль, мало-помалу перешедшую в депрессию. Он замкнулся в себе, погрузившись с головой в подавленное состояние, из которого мог бы уже не вынырнуть, если бы не проснувшееся желание продолжить дело отца. Оно-то и вывело его из прострации. В глубине души созрела убежденность в том, что он обязан принять эстафету. Теперь он был уверен, что отныне никто, кроме него, не сможет прийти на помощь Дамьену. Только смерть Викария вырвет мальчика из тенет вечной ночи.

На колокольне церкви неподалеку прозвонили девять раз. Этот звук, странным образом приглушенный густым туманом, донесся до Валантена как сквозь вату и отвлек его от раздумий. Молодой человек обнаружил, что уже довольно давно бредет в этом мареве, потеряв все ориентиры, наугад, касаясь тростью фасадов домов, чтобы не свернуть с тротуара. Он остановился и попытался понять, где находится. В тот же миг ему показалось, что за спиной прозвучало и смолкло эхо чужих шагов: кто-то тоже остановился, с небольшой задержкой. Валантен замер и подождал в полной тишине. Больше никаких звуков не было слышно. Вероятно, ему просто померещилось, или туман создал такой странный резонанс его собственных шагов.

Таблички с названиями улиц было не разглядеть, так что молодой полицейский решил довериться чутью и продолжить путь наобум. Ему достаточно следовать по улицам, ведущим слегка под уклон, чтобы выйти к набережным Сены, а там будет нетрудно сориентироваться и добраться до своего дома на левом берегу. Утвердившись в этом решении, он продолжил нелегкое путешествие в непроглядном мареве.

Однако через несколько сотен метров ему опять пришлось остановиться. Тот же звук прозвучал эхом к его шагам. Можно было подумать, что кто-то следует за ним на некотором расстоянии, подстраивая свой шаг под него. Валантен прислушался. Все было тихо. Ватная тишина, почти осязаемая, заглушала привычные шумы города. «Воображение, что ли, разыгралось?» – нахмурился инспектор. Он хорошо знал дурную репутацию этой части Парижа. Здесь каждую неделю оплакивали новых жертв насилия, порожденного беспросветной нищетой, разъедавшей души. Кражи, разбойные нападения, сведение счетов… А поскольку почти все жертвы были из бедняков или из преступного мира, власти в большей или меньшей степени закрывали на это глаза. Периодически полиция совершала рейды по трущобам, в результате чего удавалось на время распугать девиц легкого поведения, бродяг, беспризорников или, в лучшем случае, арестовать несколько беглых каторжников.

Ни подозрительных звуков, ни движения в тумане уже не наблюдалось, так что Валантен решил продолжить путь. Но теперь он внимательнее смотрел по сторонам и держал ухо востро, не позволяя себе снова погрузиться в размышления. Это позволило ему спустя пару минут различить едва слышный звук, который он, скорее всего, упустил бы, если б не был настороже. На сей раз можно было не сомневаться: подошва чужого башмака звякнула о мостовую. Именно звякнула – металлический звук не мог быть эхом его шагов, это чиркнула по камню специальная набойка, которой укрепляют обувь для калек от рождения с особой патологией ступни. Теперь Валантен был уверен, что кто-то следует за ним по пятам. Более того, незнакомец успел сократить расстояние, с тех пор как инспектор услышал его в прошлый раз. По звуку можно было определить, что преследователь остановился в десятке метров.

Валантен развернулся, быстро прошел назад, но никого не увидел. Либо человек успел укрыться в подворотне, либо Валантен проскочил мимо, не заметив его в густом тумане. Охваченный раздражением и тревогой, он несколько раз повернулся вокруг своей оси, озираясь, и, ускорив шаг, решил снова пойти к Сене. Несколько минут казалось, что преследователь бросил свое занятие, потому что больше ни один звук не выдавал его присутствия, и Валантен расслабился. Еще два-три переулка, и он выйдет к Сене, а там никаких угроз можно будет не опасаться.

Он уже начал корить себя, что всполошился попусту, когда позади вдруг раздался стук, за которым последовало приглушенное проклятие. С бьющимся сердцем инспектор резко обернулся и вгляделся в клубящуюся мглу. По-прежнему вокруг никого не было видно, и он крикнул с досадой:

– Эй, кто там?

А в следующую секунду понял свою ошибку. Загадочный преследователь – кем бы он ни оказался и каковы бы ни были его намерения – сумел по голосу определить местоположение цели. Еще до того, как взгляд Валантена заметил движение в тумане, чутье подсказало ему отпрянуть в сторону, к ближайшему фасаду. Этот рефлекс спас ему жизнь. Какой-то тяжелый предмет, задев его голову по касательной, обрушился из марева на плечо у основания шеи. Вся левая рука тотчас онемела, но инспектор понимал, что действовать нужно быстро.

Превозмогая боль, он повернул кольцо на рукоятке трости – и обнажилось тонкое длинное острие шпаги. Атакуя в фехтовальной третьей позиции, Валантен ринулся вперед, туда, где предположительно должен был находиться отступивший преследователь, и нанес три укола в пустоту. Четвертый попал в цель – острие шпаги встретило некоторое сопротивление, и тогда Валантен сделал выпад, загоняя сталь глубже. Раздался душераздирающий стон, а через секунду в тумане отчетливо зазвучали неровные шаги: кто-то, уже не скрываясь, убегал, прихрамывая.

Преследовать вслепую этого человека Валантен сейчас был не в состоянии: он рухнул на колени, на мокрую мостовую. Голова раскалывалась, в глазах плясали искры. Он старался дышать глубоко и размеренно, чтобы унять бешеное биение сердца. Постепенно боль, обжигавшая всю левую половину тела, унялась. Тогда Валантен поднес к лицу кончик трости-шпаги, чтобы получше его рассмотреть.

Стальное острие на два пальца было окрашено алым.

К хозяину «Трех беззаботных коростелей» Валантен приблизился не без опаски. Как и в первый его визит сюда, заведение, несмотря на ранний утренний час, уже было переполнено посетителями. Кабатчик восседал на том же месте, у входа в кухню, откуда доносились запахи еды и пригорелого сала. Зажав в зубах курительную трубку, он лениво покачивался на задних ножках стула.

Накануне вечером Валантен после нападения, которому он столь внезапно подвергся, обработал страшного вида кровоподтек размером с голубиное яйцо у себя над левой ключицей, размышляя о неожиданном повороте событий и о том, как эффективнее продолжить расследование.

И чем больше он об этом размышлял, тем более подозрительным казалось ему происшествие в тумане. Если его преследователем был обычный грабитель, решивший обчистить припозднившегося буржуа, он наверняка начал бы с угроз – потребовал бы от Валантена остановиться и отдать кошелек, а напал бы лишь в том случае, если бы жертва оказала сопротивление. Однако вместо этого загадочный незнакомец воспользовался туманом, чтобы подобраться к нему, Валантену, как можно ближе, и попытался прикончить его одним ударом без предупреждения. Судя по силе удара, орудие, которое использовал незнакомец, проломило бы ему череп, если б в последний миг он не уклонился. Нет, решительно, это не было нападение с целью грабежа. Это была попытка убийства.

Неужели причиной стали его первые продвижения в расследовании? То есть ему удалось внушить кому-то столь серьезное беспокойство своими вопросами, что этот кто-то дерзнул совершить покушение на блюстителя закона? Валантену в это не верилось. Он только взялся за дело Доверня и успел лишь собрать свидетельские показания, которые, по сути, мало что дали сами по себе. Но может ли быть у нападения иная причина? В любом случае, единственным направлением в расследовании пока оставалась деятельность республиканцев, которые устраивали тайные сходки в кабаке «Три беззаботных коростеля». А стало быть, ему необходимо было вернуться сюда и попытаться выяснить побольше о том, что происходит за закрытой дверью внутри заведения. Несмотря на очевидный риск, лучшим способом чего-то добиться, по мнению Валантена, было действовать напрямую.

В соответствии с этим принятым накануне решением, молодой человек приблизился к кабатчику. Тот был поглощен важным занятием: выковыривал из-под ногтей грязь острием кухонного ножа. Увидев Валантена, он прервался, вытер лезвие о рукав и окинул молодого человека взглядом с головы до ног. Красный нос и лиловая сетка сосудов на лице ясно свидетельствовали о том, что кабатчик не ограничивается продажей горячительных напитков, но и сам воздает им должное при каждом удобном случае.

– Чего изволите, любезнейший месье? – осведомился пьяница.

На Валантена пахнуло перегаром и вонью гнилых зубов. Вместо ответа инспектор повторил действия людей, за которыми наблюдал здесь три дня назад: показал на ладони меню, сложенное так, что из букв названия «Три беззаботных коростеля» складывались слова «без короля».

«Сезам, откройся, – подумал он. – Настал момент истины. Отступать поздно».

Кабатчик прищурился, затем понимающе кивнул.

– Ясно. Уберите это, – буркнул он. – Вы не из наших завсегдатаев, верно? У меня отличная зрительная память, и уж такое ангельское личико, как у вас, я бы не забыл.

– Я друг Люсьена Доверня. Это он сказал мне о собраниях, которые проходят у вас за закрытыми дверями. Он хотел представить меня своим товарищам.

– Никаких имен, черт побери! – процедил сквозь зубы кабатчик, досадливо оглядевшись, чтобы удостовериться, что никто из клиентов их не слышит. – Иначе на кой ляд, по-вашему, тут придумали секретный пропуск, а?

Валантен скроил виноватую мину и покорно последовал за сердитым хозяином – тот, поднявшись со стула, направился к двери, которая вела во внутренние помещения. Кабатчик извлек из-под фартука длинный ключ, отпер замок и отступил, пропуская гостя. Заговорщически подмигнув, он шепнул, когда Валантен переступал порог:

– Вам в конец коридора. Последняя комната направо.

Дверь закрылась за спиной инспектора, в замке скрежетнул ключ.

«Первое препятствие пройдено! – подбодрил себя Валантен. – Но сейчас начнется все самое серьезное. Давай, дружище, соберись, дальше нужно действовать еще осторожнее».

Заранее обдумывая план проникновения в тайное общество, молодой полицейский все же решил, что придется сориентироваться на месте и дальше уже полагаться на интуицию. В конце концов, если бывшие приятели Люсьена придумали секретный пропуск, значит, не все посетители тайных собраний хорошо знакомы друг с другом. В этом не было ничего удивительного. После запрета «Общества друзей народа» полицейское начальство постоянно получало рапорты о более или менее спонтанных попытках создать подпольную республиканскую организацию. В отсутствие координационного центра разнообразные тайные ячейки, по сути настоящие повстанческие отряды, соперничали друг с другом, и каждая норовила возглавить республиканское движение, превзойдя остальных по количеству членов. Из-за этого они теряли осторожность и совершали оплошности, благодаря которым службам Префектуры полиции было легче устанавливать за ними слежку. Лишь относительное благодушие новых властей объясняло тот факт, что главные возмутители спокойствия еще не брошены за решетку все как один.

В коридоре, где очутился Валантен, было грязно и темно. Облупившиеся стены были исписаны ругательствами. В полумраке темнели четыре двери, расположенные парами по обеим сторонам. Инспектор подошел к той, на которую ему указал хозяин заведения, и приник ухом к створке. Слышался гул голосов, но, кроме нескольких бессвязных слов, ему ничего не удалось разобрать.

Прекрасно понимая, что у него есть только одна попытка, Валантен решил сыграть на мнении о наивности и неопытности Люсьена Доверня, которое наверняка успело сложиться у членов тайного кружка. Из поэтов, как известно, редко получаются хорошие революционеры. Затаив дыхание, Валантен постучал в дверь, следуя схеме, которую Люсьен имел неосторожность записать на бумаге: три быстрых удара, два медленных.

Голоса за створкой немедленно смолкли. Проскрежетал по паркету отодвигаемый стул. Затем прозвучали неспешные шаги: кто-то направился к двери. Звякнула щеколда. Дверь открылась, и напротив Валантена качнулась масляная лампа, свет которой выхватил его лицо из полумрака.

– Входи, товарищ. Ты ничего не пропустил, мы только начали.

Одновременно с приглашением войти на плечо инспектора легла чья-то ладонь, заставив его переступить порог. Человек, державший в другой руке лампу, дружески улыбался. На вид ему не было и двадцати, а по небрежной одежде и прическе даже менее искушенный наблюдатель легко определил бы в нем студента из Латинского квартала.

Попав на свет из темного коридора, Валантен невольно прищурился, окидывая взглядом помещение. Он находился в салоне с ободранной мебелью. Единственное окно было задернуто темными шторами. Внимание полицейского переключилось на присутствовавших там людей. Их было около дюжины, все сидели за длинным столом, уставленным бутылками, стаканами, чернильницами с перьями, рядом с которыми лежали листы бумаги. Три коптящие лампы смутно высвечивали их лица, заостряя черты и прочерчивая глубокие тени.

– Подойди же, – подал голос молодой человек, одетый как денди, во главе стола, – дай тебя получше рассмотреть.

Валантен послушался. Ступив в пятно света от лампы, он и сам смог хорошо разглядеть лица и облачение присутствовавших. Там было трое рабочих в блузах, четверо буржуа в приличных костюмах, остальные – студенты, среди которых несколько носили униформу Политехнической школы.

Инспектор понял, что знает в лицо как минимум двоих. Первым оказался мэтр Антуан-Брут Грисселанж, адвокат, известный своими либеральными взглядами, – Валантен уже видел его накануне на похоронах сына депутата Доверня. Второго звали Этьен Араго. Этот драматург не без успеха руководил театром «Водевиль», но ему было далеко до славы старшего брата, Франсуа, – тот был знаменитым астрономом и физиком, членом Академии наук, а недавно, в сентябре, его избрали генеральным советником департамента Сена. Оба брата были убежденными республиканцами, и Валантен не удивился присутствию одного из них на подобном собрании.

Любопытно, что председательствовал здесь не кто-то из означенных парижских знаменитостей, а щегольски одетый молодой человек в рединготе из красной шерсти и в галстуке с золотой булавкой. У него было волевое лицо, орлиный нос и тонкие, аккуратно подстриженные каштановые усики. Сидя во главе стола, он рассеянно поглаживал пальцами рукоятку металлического колокольчика, стоявшего перед ним.

– Мы тебя не знаем, – бесстрастно произнес денди. – Как тебя зовут и какого сословия будешь?

Валантен поначалу хотел назваться фальшивым именем, но вовремя вспомнил, что уже опрометчиво открыл свою истинную личность Эваристу Галуа, когда заговорил с ним на выходе из кабака. Сейчас молодой математик отсутствовал в салоне, но нельзя было исключать, что они столкнутся здесь лицом к лицу, если расследование потребует от Валантена появиться и на других заседаниях этого подпольного кружка. Лучше всего было придерживаться полуправды.

– Меня зовут Валантен Верн, я писарь.

– Никто из присутствующих здесь не выносил на повестку дня обсуждение нового кандидата в члены нашего общества. Кто тебя к нам прислал?

– Я был другом Люсьена Доверня, – с притворной уверенностью заявил Валантен и, вспомнив, что у отца самоубийцы есть завод на Уазе, добавил: – Это он убедил меня покинуть родной Санлис, чтобы примкнуть к вам.

– Известен ли тебе главный из принципов, который ты должен безоговорочно разделять, чтобы претендовать на место в наших рядах?

– Люсьен долго беседовал со мной о республиканских идеалах, которые вы отстаиваете. Я разделяю их все с превеликим воодушевлением.

– Стало быть, ты открыто признаёшь, что народ, и только народ, есть единственный суверен и что первейший долг любого правительства – защищать его суверенитет деяниями и законами?

– Признаю всей душой и во всеуслышание.

Трое мужчин во главе стола обменялись одобрительными взглядами.

– Довернь мертв, – заметил, однако, адвокат Грисселанж, снова устремив взор на Валантена. – Какие у нас могут быть доказательства, что ты говоришь правду и не являешься шпионом?

– Как бы я попал сюда, если бы Довернь не рассказал мне о ваших собраниях? Мой бедный друг обещал, что в ближайшее время представит вам мою кандидатуру. Я решил, что в память о нем должен явиться сюда сам. Но если вы мне не доверяете, я готов немедленно удалиться.

Араго наклонился к председателю собрания, то же самое сделал Грисселанж. Троица обменялась шепотом несколькими словами. Затем денди в красном рединготе обратился к Валантену все тем же сдержанным тоном:

– Наш секретарь (он кивнул на Грисселанжа) справедливо напомнил, что правила общества предусматривают личное поручительство одного из действительных членов за каждого нового кандидата из соображений безопасности. В виду самоубийства нашего товарища, о котором мы все скорбим, ты остался без такового. Вместе с тем наш казначей (теперь он кивнул в сторону Араго) не менее справедливо заметил, что ты предъявил секретный пропуск и это не может не внушать доверия к твоим речам. В итоге мы решили все же вынести твою кандидатуру на голосование.

Валантен окинул взглядом дюжину лиц. Все смотрели на него.

– Господа, я приму любой ваш вердикт, – с торжественным видом произнес молодой инспектор. – И смею вас заверить, каков бы этот вердикт ни был, он не повлияет на твердость моих политических убеждений.

Повинуясь жесту председателя, тот же студент, который впустил Валантена в салон, встал, чтобы открыть дверь, и перекинулся парой слов с кем-то за порогом, прежде чем позвать Валантена. Вопреки ожиданиям инспектора, в коридоре его встретил не хозяин кабака, а незнакомый рыжеволосый верзила с лицом, усеянным веснушками. Инспектор покорно последовал за ним в комнату напротив салона. Там рыжий пододвинул в центр помещения табуретку и молча предложил ему сесть, затем повесил кенкет на гвоздь, скрестил руки на груди и прислонился спиной к стене.

– Как думаете, обсуждение надолго затянется? – поинтересовался Валантен просто для того, чтобы завязать разговор.

Но страж не потрудился ему ответить, лишь неопределенно хмыкнул себе под нос, достал из кармана гимбарду[37], поднес ее к губам, и полились жалобные, заунывные звуки.

Однако безразличие его явно было напускным: Валантен скоро заметил, что рыжий то и дело настороженно на него посматривает и отворачивается всякий раз, когда их взгляды пересекаются.

Ожидание долго не продлилось. Минут через десять Валантена позвали обратно в салон. Все присутствующие встали, чтобы оповестить его о результатах обсуждения, и он с облегчением увидел, что большинство членов тайного общества ему приветливо улыбаются. Только адвокат Грисселанж хранил угрюмое выражение.

Председатель собрания, позвонив в колокольчик, заговорил торжественным тоном:

– Гражданин Верн, члены общества «Якобинское возрождение», собравшиеся нынче на очередное заседание, подавляющим большинством при одном голосе против постановили принять тебя в свои ряды. Добро пожаловать, теперь ты один из нас. Принимай поздравления от новых соратников и займи место среди нас за столом.

Последовала веселая кутерьма: Валантена дружески хлопали по плечам, пожимали руку, каждый спешил ему представиться. Таким образом выяснилось, что председатель, человек в красном рединготе, не кто иной, как Фове-Дюмениль, тот самый репортер, с которым, по словам Эвариста Галуа, молодой Довернь повздорил за несколько недель до самоубийства. О той размолвке Валантену необходимо было разузнать как можно больше, но действовать надо было с оглядкой и проявить терпение, чтобы не вызвать подозрений. Так легко стать членом тайного общества он даже не рассчитывал – это уже было большой удачей. Теперь требовалось время, чтобы разобраться, с кем он имеет дело – с безобидными идеалистами или с опасными экстремистами.

Дебаты по первому же пункту повестки дня дали ему некоторый намек на ответ. Ячейка «Якобинского возрождения» бурно обсуждала разнообразные способы воздействовать на общественное мнение, чтобы добиться смертного приговора для арестованных министров Карла Х, суд над которыми должен был состояться в палате пэров до конца года. Заседатели довольно быстро сошлись на том, что публичных выступлений и кампании в прессе будет недостаточно – необходимо поддерживать постоянное давление на правительство. С этой целью было решено подогревать волнения в простонародных кварталах и организовать по возможности ежедневные массовые манифестации под окнами Люксембургского дворца.

Покончив с первым пунктом, республиканцы уже собирались заслушать отчет казначея, когда на пороге снова появился рыжий верзила. На этот раз у него в руках был поднос с бутылками вина и закусками. Расставляя все это на столе, он задержался возле председателя, наклонился к нему и что-то зашептал на ухо. Фове-Дюмениль, слушая, все больше мрачнел, и это не предвещало ничего хорошего.

Наконец выпрямившись, рыжий официант метнул злобный взгляд в сторону Валантена, но тот даже не успел задуматься, что могло означать это проявление враждебности, потому что к нему обратился Фове-Дюмениль:

– Валантен Верн… Ты ведь так назвался, верно? Это твое имя?

– Воистину, у меня другого нет.

– И ты сказал, что был писарем в Санлисе?

У Валантена возникло дурное предчувствие, но он ограничился кивком. Другие члены общества, заинтригованные переменой в поведении председателя, заерзали на стульях. Вопросительные взгляды заметались от молодого инспектора к репортеру в красном рединготе и обратно.

– Представь себе, – продолжил Фове-Дюмениль спокойным звучным голосом, – Теодюль, – кивнул он на рыжего, – успел тебя хорошенько рассмотреть, пока мы обсуждали твою кандидатуру. Он уверен, что встречал тебя прежде, и рассказал кое-что любопытное о твоей персоне. По его словам, ты как две капли воды похож на того Валантена Верна, который месяца три назад заявился с проверкой в публичный дом, где его сестрица исполняет обязанности надзирательницы. Но тот Верн не имеет никакого отношения к бумагомарательству. Он служит инспектором во Втором бюро Первого отделения Префектуры полиции. Тебе есть что на это сказать? Или будем считать, что дело ясное как день?

Изворачиваться Валантен не стал. Одного взгляда на седельный пистолет, направленный Фове-Дюменилем ему в грудь, было достаточно, чтобы понять: любые его попытки опровергнуть услышанное заранее обречены на провал.

Валантен не сопротивлялся, когда самые ярые республиканцы бросились заламывать ему руки за спину. Он прочел в глазах Фове-Дюмениля, что тот выстрелит без колебаний при малейших признаках сопротивления с его стороны. В любом случае противников было слишком много, чтобы можно было вступить с ними в драку и сбежать. Лучше было пока покориться в надежде, что рано или поздно подвернется случай выпутаться из этой передряги.

Последовала потасовка: некоторые республиканцы, особо разгневанные известием о том, что в их ряды проник полицейский (в основном это были студенты), бросились на Валантена с кулаками, пока остальные связывали ему руки за спиной и затыкали рот кляпом из платка. Понадобился авторитет Фове-Дюмениля как официального лица, чтобы восстановить некоторый порядок.

– Прекратить шум! – рявкнул он. – Сюда сейчас все посетители кабака сбегутся! Лучше отведите этого шпика в погреб. Там мы сможем спокойно решить его судьбу.

Командного тона хватило, чтобы моментально умерить пыл самых разбушевавшихся подпольщиков. Двое членов «Якобинского возрождения» подхватили инспектора с двух сторон под мышки и увлекли прочь из салона. Затем вся группа под предводительством Фове-Дюмениля и Грисселанжа спустилась по крутой лестнице, которая обнаружилась за одной из дверей, выходивших в коридор. На площадке подвального этажа у нижних ступенек была еще одна дверь – массивная, из прочного дерева. За ней оказалось скромных размеров помещение, заставленное винными бочками. Пол здесь был земляной, стены заплесневели; не наблюдалось ни слухового оконца, ни вентиляционного отверстия.

Валантену в нос ударил запах сырой земли, от которого у него чуть не подогнулись ноги. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Этот плохо освещенный погреб больше напоминал склеп. Инспектору пришлось сделать над собой усилие, чтобы превозмочь внезапную слабость. В Префектуре полиции никто не знал о его намерении внедриться в кружок республиканцев. Накануне вечером он лишь написал короткий рапорт комиссару Фланшару, упомянув, что Люсьен Довернь принадлежал к тайному республиканскому обществу, которое устраивало сходки в кабаке «Три беззаботных коростеля». Возможно, это приведет полицейских к месту его исчезновения, но на скорую подмогу можно было не рассчитывать. В данный момент он мог полагаться только на собственные силы, чтобы отвратить собственную гибель и ускользнуть от противников, превратившихся в палачей. От осознания этого факта у Валантена по спине пробежал холодок. Связанный, окруженный полными решимости его казнить людьми в тесном помещении, где есть только один выход, инспектор не видел никаких шансов на спасение.

Он был в их безраздельной власти!

Державшие пленника под руки двое студентов заставили его усесться на колченогий стул с дырявым соломенным сиденьем. Они встали по обе стороны от него, и каждый положил ему ладонь на плечо. Фове-Дюмениль остановился напротив, за столом, заваленным ящиками и пустыми бутылками. Валантен заметил, что несколько республиканцев, в том числе Этьен Араго, воспользовались переносом собрания из одного помещения в другое, чтобы исчезнуть не попрощавшись. Вероятно, их не вдохновляла перспектива оказаться сопричастными тому, что должно было произойти дальше. И это Валантена отнюдь не ободрило.

– Уберите кляп, – велел репортер из «Трибуны». – Нам надо задать пару вопросов этому прихвостню властей, прежде чем мы решим, какого приговора он заслуживает.

– Вот уж не думал, что нахожусь перед трибуналом, – усмехнулся Валантен, когда у него изо рта вытащили скомканный платок. – Но если ваши республиканские идеалы включают подмену правосудия скорой расправой, тогда что ж…

– Вы явились сюда шпионить, – отрезал Грисселанж, – и потому заслуживаете участи, которая постигает предателей всюду и во все времена.

Валантен отметил для себя этот внезапный переход адвоката на «вы» и расценил его как дурной знак.

– Речь защиты, достойная обвинительного заключения, – иронично прокомментировал Валантен. – Вам бы прокурором заделаться, дорогой мэтр. Если позволите, я сам буду себя защищать на вашем судилище.

Грисселанж закусил губу, глаза его нехорошо блеснули. Валантен в разговоре с ним держался невозмутимо, но спокойствие это на самом деле было напускным. Инспектор понимал, что в такой критической ситуации ему нужно выиграть время, а рассчитывать тут можно лишь на собственный ум, чтобы дестабилизировать противников.

– Как полиция узнала о наших собраниях? – спросил Фове-Дюмениль. – И что вы надеялись разнюхать, проникнув в нашу организацию?

– «Без короля»… – произнес Валантен с легкой улыбкой. – Полагаю, вы ужасно гордились этой находкой. Не знаю, кому из вас в голову пришла эта идея – сложить меню кабака, чтобы получился тайный пароль, но на вашем месте я был бы более осмотрительным. Брать на вооружение приемы разгромленной армии католиков и роялистов из Вандеи, объявляя себя при этом последователями Дантона и Робеспьера, несколько неуместно, на мой взгляд.

Республиканцы возмущенно зашумели. Лишь их предводитель в красном рединготе не поддался на провокацию полицейского.

– Вы не ответили на мои вопросы, – холодно заметил он.

Валантен лихорадочно соображал, что делать дальше. В этой игре у него на руках остался всего один козырь, и молодой человек решил выложить его сейчас, больше не откладывая.

– Я понимаю, что мое появление среди вас стало предметом для обоснованного беспокойства. Ведь мне удалось предъявить вашему церберу секретный пропуск, которого он ждал, а затем постучать в дверь условным стуком. Без этого я не имел бы удовольствия взглянуть в глаза каждому из вас… и хорошенько рассмотреть ваши лица.

Последние слова вызвали волнение среди столпившихся в подвале членов «Якобинского возрождения», но Грисселанж утихомирил всех одним жестом, упреждающе вскинув руку:

– Если вы хотели нас всполошить, у вас это не получилось. От ваших замаскированных угроз нам ни жарко ни холодно. Смерть помогает забыть все что нужно: и лица, и имена.

– Убив меня, вы не узнаете, как я получил нужные сведения, чтобы сюда проникнуть, а главное – от кого.

– Уж не намекаете ли вы, что среди нас есть еще один предатель? – осведомился Фове-Дюмениль.

Валантен пожал плечами с притворно-любезным выражением лица.

– Это вы сказали, не я. И пусть термин «предатель» будет на вашей совести.

На этот раз подпольщики разразились восклицаниями и принялись перешептываться.

– Чушь! – заявил Грисселанж, обводя товарищей тяжелым взглядом. – Вы что, не видите, что этот негодяй намеренно пытается внести смятение в наши ряды? Он готов на все, чтобы спасти свою шкуру!

– Однако он прав, – сказал один из студентов в униформе Политехнической школы. – Он действительно знал наши тайные знаки. Это значит, что кто-то их ему выдал!

– Необязательно! – возразил адвокат. – После самоубийства Доверня полиция получила доступ к его вещам, а стало быть, и ко всем записям, которые могли нас скомпрометировать. Невозможно же принять меры предосторожности от всего на свете. Пора уже покончить с этим шпиком!

Валантен рискнул в последний раз:

– А кто вам сказал, что я пришел сюда один? Возможно, сейчас, пока я с вами говорю, полиция как раз блокирует все входы и выходы из «Трех беззаботных коростелей».

Адвоката это сильно озадачило, но Фове-Дюмениль отреагировал с присущим ему хладнокровием и ясностью ума:

– Это, по крайней мере, легко проверить. – Он сделал знак Теодюлю, рыжему официанту, последовавшему за ними в погреб. – Поднимись на улицу и осмотрись хорошенько. Если нас окружили, ты быстро это заметишь.

Несколько минут Валантену пришлось провести на стуле в гробовой тишине: ничто не нарушало враждебного молчания окруживших его республиканцев кроме оглушительного биения его собственного сердца, которое не желало войти в нормальный ритм, хотя он изо всех сил старался демонстрировать внешнее спокойствие. Инспектор окончательно осознал, что поступил в высшей степени неблагоразумно, явившись сюда в одиночку. И короткая передышка, которую ему удалось выиграть, лишь ненадолго откладывала момент расплаты за его оплошность.

Словно в подтверждение его страхам, открылась дверь и вошел Теодюль с вестью, успокоительной для соратников: на улице все тихо, ничего подозрительного, ни одного полицейского в поле зрения. Собравшиеся в погребе вздохнули с облегчением.

Адвокат Грисселанж с усмешкой ткнул пальцем в сторону инспектора Верна:

– Я же вам говорил! Мерзавец потешается над нами. Нужно немедленно ликвидировать этого шпиона!

Фове-Дюмениль жестом приказал Валантену встать со стула.

– Решение должно быть принято всеобщим голосованием, – произнес репортер ледяным тоном, который звучал куда опаснее, чем свирепое рычание Грисселанжа. – Пусть те, кто за немедленную ликвидацию, поднимут руку.

Члены «Якобинского возрождения» единодушно сделали то, что он сказал. Фове-Дюмениль медленно кивнул.

– Вопросов больше нет, все предельно ясно, – констатировал он. – Верните на место кляп и удавите шпиона гарротой. Ночью вынесем тело в бочке.

Двое студентов и рабочий бросились было приводить приговор в исполнение. Валантен, которому больше нечего было терять, напряг мускулы, чтобы оказать палачам последнее сопротивление, хотя понятно было, что он заведомо обречен на поражение. И тут раздался юный, но властный голос:

– Постойте, друзья! Республика воздает честь героям и мученикам, но осуждает убийц!

Все взгляды обратились ко входу в погреб: порог только что переступил Эварист Галуа. Валантену показалось, что за ним мелькнуло лицо Этьена Араго.

– Кто говорит об убийстве? – рявкнул Грисселанж. – Это ты, Галуа? В наши ряды проник шпик, чтобы всех сдать в руки полиции. Общество только что вынесло ему приговор, который не подлежит пересмотру. Этот человек заслуживает кары как предатель.

Математик сделал несколько шагов вперед, чтобы встать рядом с Валантеном. Вместо ответа адвокату он обратился к остальным членам общества, окинув их взглядом:

– Я заявляю, что его казнь противоречит нашим идеалам! Вы разве не понимаете, братья, что, хладнокровно убив безоружного человека, мы опустимся на уровень тех, с кем сами ведем борьбу? Мы сражаемся против произвола, мы хотим равенства и справедливости для всех в нашей стране. Можно ли достичь этой цели, совершая преступления?

– Казнь предателя – не преступление! – возразил Грисселанж.

– Предать – значит нарушить слово, данное соратникам. А насколько я понял, этот человек – простой инспектор полиции. Он выполняет приказы, полученные от вышестоящих. Поэтому повторяю: убить его сейчас, когда он в нашей власти, – преступление.

Республиканцы, похоже, начали колебаться под напором силы убеждения, звучавшей в словах юноши. Те самые студенты, которые только что были враждебнее других настроены к пленнику, закивали в знак одобрения речей их товарища.

Фове-Дюмениль, уловив перемену в настроениях, поспешил на это отреагировать, пока ситуация не вышла из-под его контроля:

– Мы тебя услышали, Галуа. Но что ты предлагаешь? Очевидно же, что, если мы отпустим этого человека, он сдаст всех нас с потрохами, полиция вычислит каждого и арестует. Власти будут счастливы обезглавить наше движение.

– Я всего лишь хочу сказать (математик развел руками, давая понять, что у него нет ответа на поставленный вопрос), что бесчестно пролитая кровь запятнает честь всякого, кто здесь присутствует, и дискредитирует наше общее дело.

В полумраке прозвучали несколько возгласов в его поддержку. Председатель жестом призвал всех соблюдать тишину. На его лице с тонкими усиками заиграла жестокая улыбка.

– Если я правильно понял, – сказал он, – вас не устраивает казнь. В таком случае я могу предложить другое решение. Солгав о том, что он разделяет наши идеалы, этот человек нанес всем нам серьезное оскорбление, и мы должны призвать его к ответу. Если он даст слово чести, что сохранит в тайне все увиденное и услышанное здесь, я готов сегодня отпустить его на свободу. Но завтра на рассвете назначаю ему встречу в чистом поле.

– Это означает дуэль? – нахмурился Галуа.

– Совершенно верно! – кивнул Фове-Дюмениль. – Вот что я предлагаю: чтобы внезапное исчезновение этого полицейского не всполошило его коллег, мы позволим ему уйти при условии, что он не донесет о нас своему начальству. Ты, Галуа, обязуешься глаз с него не спускать до завтрашнего утра, чтобы удостовериться, что он не нарушит слово. И ты же привезешь его завтра на место дуэли и будешь секундантом. Таким образом, никто из нас не совершит преступления! Твой протеже получит то же оружие, каким воспользуюсь я, и наши разногласия будут улажены по законам чести. Вас это устраивает? – взглянул он на инспектора.

Эварист Галуа наклонился к Валантену и шепнул ему на ухо:

– Соглашайтесь. Это ваш единственный шанс выйти отсюда живым.

Через несколько минут Валантен, свободный как птица, шагал по парижской мостовой бок о бок со своим спасителем, вдыхая полной грудью студеный утренний воздух и все еще не веря, что ему чудесным образом удалось вырваться невредимым из страшного погреба.

– Как мне вас отблагодарить? – повернулся он к Эваристу Галуа. – Без вашего вмешательства я был бы уже мертв.

– Боюсь, я всего лишь выиграл для вас недолгую отсрочку, – вздохнул юноша. – Фове-Дюмениль – великолепный стрелок. Без сомнения, один из лучших в Париже. Честно скажу вам, он еще не проиграл ни одной дуэли.

Но Валантен был пока что слишком рад сегодняшнему спасению от неминуемой гибели, чтобы всерьез начать беспокоиться о завтрашнем дне. В ответ на предупреждение Галуа он лишь благодарно улыбнулся:

– Полагаю, о моем отчаянном положении вас предупредил не кто иной, как Этьен Араго. Однако не могу взять в толк, почему вы так самоотверженно бросились мне на помощь.

Молодой математик пожал плечами:

– Вы же не думаете, что я настолько наивен, чтобы безоговорочно поверить человеку, который ни с того ни с сего подошел ко мне на улице и представился другом покойного Люсьена Доверня? Люсьен не только ничего не рассказывал мне о вас – он даже имени вашего не упомянул ни разу. А уж когда позднее я обнаружил пропажу тайного пропуска с паролем «без короля», подозрений у меня прибавилось. Вы сказали, что мы встречались в Академии наук, и я порылся в архивах этого почтенного заведения на предмет записей о вас.

– И каким же был результат ваших изысканий?

– Я выяснил, что некий Валантен Верн, инспектор полиции и корреспондент означенной Академии, в июне прошлого года выступил там с докладом о систематическом обнаружении субплевральных и субэпикардиальных кровоизлияний при вскрытии умерших от удушения. Еще немного покопав, я узнал, что тот же самый Верн участвовал в химических экспериментах прославленного профессора Пеллетье.

– Однако я по-прежнему не понимаю, отчего вы решили за меня заступиться.

– Мои политические убеждения включают в себя идеал всеобщего братства. А стало быть, я не мог не проникнуться сочувствием к достойному человеку, увлеченному наукой, независимо от того, каким родом деятельности он занят в данный момент. Я не принадлежу к экстремистам, которые клеймят позором всех без исключения служителей власти. Республика не сможет обойтись без полицейских, тем более ученых.

– Что ж! – весело воскликнул Валантен. – Могу лишь выразить восхищение вашим благородством и широтой взглядов. Без столь блистательного выступления в мою защиту ваши друзья быстро отправили бы меня на тот свет.

Молодые люди свернули на улицу Анфер. Было около одиннадцати утра. За оградой Люксембургского парка между голыми деревьями еще вяло колыхались хлопья тумана. Птичьего щебета не было слышно за металлическим лязгом экипажей, которые так и норовили забрызгать грязью двух пешеходов, проезжая мимо по мокрой мостовой.

– С тех пор как правительство запретило «Общество друзей народа», мы стали вдвойне осторожны, – продолжил Эварист Галуа. – Есть подозрение, что власти намерены заткнуть рот всей республиканской оппозиции. И для самых воинственных из нас агенты полиции – это орудия угнетения и подавления.

– Вы тоже так считаете?

– Скажем, я не питаю ни малейшего доверия ни к богатому сословию, которое захватило власть после Июльских дней, ни к королю, который изображает из себя доброго буржуа. Если народ не возвысит голос уже сейчас, в скором времени вы увидите, как на него обрушатся репрессии, не менее страшные, чем в самые темные периоды нашей истории.

– Однако вы не можете не признать, что до сих пор Луи-Филипп проявлял терпимость к оппозиции. Соблюдается свобода прессы, манифестации никто не разгоняет, полиция вмешивается, лишь когда возникают вспышки насилия и явные беспорядки.

Эварист Галуа взглянул на собеседника с ехидной улыбкой.

– Однако в то же время инспекторам полиции приходится порой превращаться в шпионов, – иронично заметил он.

– Уверяю, вы ошибаетесь, – сказал Валантен. – Вашим подпольным обществом я заинтересовался лишь постольку, поскольку занимаюсь делом Люсьена Доверня. Мне поручили расследовать подозрительные обстоятельства его гибели.

– Я думал, уже доподлинно установлено, что несчастный покончил с собой.

– Так и есть. По крайней мере, все указывает на это. Однако некоторые весьма загадочные моменты – прошу прощения, я не вправе раскрывать вам все подробности – требуют прояснения.

– Вот как? – качнул головой математик, внезапно помрачнев. – Если это правда, тогда вы сегодня подвергли свою жизнь опасности ни за грош. Могу заверить вас, что «Якобинское возрождение» не имеет никакого отношения к смерти Люсьена. Среди нас есть несколько горячих голов, но власть народа мы намерены утверждать реформой институтов власти, только так и не иначе. Как вы сами заметили, даже сам Фове-Дюмениль отказался стать убийцей, когда мне удалось убедить его, что ваша казнь будет преступлением.

– И снова я считаю своим долгом выразить вам свою благодарность.

Юный Галуа досадливо поморщился:

– Увы, несмотря на мое вмешательство, вы всё еще в опасности. Дуэль, которая вам предстоит…

– Дуэль будет завтра! – весело перебил его Валантен, дружески хлопнув по плечу. – А пока что я жив и предлагаю вам отпраздновать это у меня дома за бутылкой шампанского!

Молодые люди продолжили путь по вымокшему и выстуженному Парижу к улице Шерш-Миди. Они уже сворачивали под изящный портик дома номер 21, когда позади прозвучал властный голос:

– Инспектор Верн! Инспектор Верн, подождите!

Валантен обернулся. У тротуара на противоположной стороне улицы стоял фиакр с извозчиком на облучке, готовым в любой момент щелкнуть хлыстом и пустить упряжку вскачь. Из окна в дверце высунулся мужчина и энергично махал рукой.

– Однако! – пробормотал Валантен. – Вот уж кого не ожидал я тут увидеть…

– Кто это? – поинтересовался Эварист Галуа.

– Мой нынешний начальник, комиссар Фланшар. Не знаю, что ему от меня нужно, но я не могу его проигнорировать, иначе он заподозрит, что происходит нечто странное.

Математик закусил губу. Некоторое время он колебался, не зная, как поступить, но в конце концов кивнул:

– Хорошо, идите. Но помните, что я за вас поручился. Вы дали слово сохранить все в тайне и завтра явиться на место дуэли.

– Не бойтесь, слово я не нарушу. Приезжайте за мной завтра на рассвете сюда, к этому дому. Я буду полностью в вашем распоряжении. Мои апартаменты занимают весь четвертый этаж.

Молодые люди обменялись рукопожатием, скрепляя соглашение, и Валантен торопливо пересек мостовую.

Комиссар Фланшар встретил его довольно прохладно:

– Я уже почти час торчу у вас под дверью на собачьем холоде! Где вы, черт возьми, пропадали? По вашему растерзанному виду можно подумать, что вы сбежали со свадебной гулянки!

Злоключения Валантена в погребе «Трех беззаботных коростелей» не пошли на пользу его элегантному наряду. Шейный платок развязался, редингот был перепачкан землей, штанина панталонов разорвана. Распухшая скула и разбитая губа откровенно свидетельствовали о его участии в драке. Больше всего на свете ему в ту минуту хотелось немедленно принять горячую ванну и опрокинуть бокал арманьяка в качестве общеукрепляющего средства.

– Со свадебной гулянки, думаете? Тогда можете себе вообразить, какова была невеста: истинная фурия!

Хищное лицо комиссара в обрамлении львиной гривы невольно расплылось в улыбке.

– Ладно, садитесь скорее, Верн, все расскажете по дороге. Я везу вас к префекту полиции. Он желает пообщаться с нами обоими.

На вид глава парижской полиции был, прямо скажем, неказист. Одевался неброско, цвет лица имел желтушный, нос дряблый, щеки обрюзгшие. В целом Амеде Жиро де л’Эн походил на англиканского пастора, скорбного несварением желудка. Подчиненных он встретил в аскетично обставленном кабинете, где было только все самое необходимое для работы, и предложил сесть.

– Я вызвал вас, господа, чтобы побеседовать о несчастном случае с юным Довернем. Его отец – мой давний друг. Смерть единственного сына, как вы можете себе представить, оставила его безутешным. Он лично обратился ко мне с просьбой провести тщательное расследование всех обстоятельств драмы. Поначалу я согласился удовлетворить его просьбу скорее из глубочайшего сочувствия к отцовскому горю, нежели по какой-либо иной причине. Ведь самоубийство не вызывало сомнений…

– Все собранные свидетельства по делу указывают на это, как на доподлинный факт, – веско подтвердил Фланшар.

– Однако, когда я читал материалы, которые вы мне передали, комиссар, – продолжил префект, указав на толстую папку в сафьяновом переплете, лежащую на секретере, – один момент привлек мое внимание. В записях упоминается, что юный Довернь несколько минут стоял перед зеркалом, прежде чем выброситься в окно.

– Несколько человек это засвидетельствовали, – осторожно сказал Фланшар.

– Мне кажется по меньшей мере любопытным тот факт, что молодой человек, пребывающий в беспросветном отчаянии, которое толкает его свести счеты с жизнью на глазах у родной матери, считает возможным задержаться ненадолго, чтобы повертеться перед зеркалом, как будто он собирается на галантное свидание. А вам, комиссар?

– Это действительно весьма необычно. Присутствующий здесь инспектор Верн предоставил мне вчера отчет, в котором подчеркиваются другие заслуживающие внимания детали, хотя пока что я думаю, любые выводы на их основании будут слишком поспешными.

– Я ознакомлюсь с этим отчетом с превеликим интересом. А сейчас вынужден вам сообщить, что дело Доверня оказалось куда сложнее, чем можно было предположить. – Префект полиции отодвинул стул, встал и принялся мерить шагами кабинет, заложив руки за спину и досадливо хмурясь. – Представьте себе, господа, вчера вечером у нас появился еще один мертвец, при еще более странных обстоятельствах. Господин Тиранкур, коммивояжер и известный бонапартист, совершил самоубийство в публичном доме неподалеку от Пале-Руаяль. Бедолагу, судя по всему, одолел внезапный приступ безумия, когда он находился в обществе одной… скажем, одной из представительниц обслуживающего персонала. Тиранкур перебил в комнате все зеркала канделябром и угрожал своей спутнице пистолетом. Работники дома, услышав визг девушки, бросились на помощь и выбили дверь, которую безумец запер на ключ. В тот самый момент, когда они ворвались в комнату, Тиранкур обратил оружие против самого себя: приставил ствол к груди и спустил курок. Смерть не была мгновенной – он успел прошептать несколько слов, прежде чем испустил последний вздох.

– Что же он сказал?

– То, что придает этому происшествию весьма странный и загадочный смысл. Тиранкур произнес следующую фразу: «Зеркала меня заставили».

– Зеркала? – переспросил Валантен с нескрываемым скептицизмом.

– Трое свидетелей, допрошенные по отдельности, повторили это слово в слово, – кивнул префект. – Теперь вы понимаете, почему у меня возникла мысль о связи между двумя самоубийствами?

– Возможно, это всего лишь совпадение, – рискнул предположить Фланшар. – Вы сами сказали, что Тиранкур был не в себе. Он мог произнести последние слова в бреду.

– Если это совпадение, то весьма досадное, комиссар Фланшар! – отрезал Жиро де л’Эн. – Мой друг депутат Довернь признался мне, что его сын недавно увлекся республиканскими идеями. Что касается Мишеля Тиранкура, он бывший офицер армии корсиканского тирана, подозреваемый в том, что мутит воду среди отставников на половинном жалованье[38]. Не нравится мне это, Фланшар. Категорически не нравится!

– Что от нас требуется, месье? – почтительно спросил комиссар. – Мы полностью в вашем распоряжении.

– Необходимо выяснить, нет ли за этими двумя смертями злого умысла, нацеленного на дестабилизацию обстановки в государстве. Нет нужды напоминать вам о сложном политическом положении. Сегодня утром высочайшим указом месье Лаффитту поручено сформировать новое правительство. Назначив премьер-министром самого либерального из своих сторонников, король определенно желает обезоружить тем самым республиканскую оппозицию. Первым решением Лаффитта стало утверждение кандидатуры пэра Франции, который возглавит процесс над бывшими министрами, заключенными в Венсенском замке. Выбор пал на виконта Альфонса де Шампаньяка, человека умеренных взглядов. Цель этого назначения – заверить народ в том, что суд над министрами непременно состоится до конца года. Ожидается, что теперь в столице должно восстановиться спокойствие. И о том, чтобы по ней прокатилась волна самоубийств оппозиционеров, не может быть и речи! Иначе весь политический курс Луи-Филиппа, направленный на умиротворение граждан, окажется под угрозой.

– Если я правильно вас понял, месье префект, – осторожно начал Фланшар, – желательно, чтобы расследование инспектора Верна привело нас к официальному заключению о том, что два упомянутых самоубийства… не что иное, как самоубийства. Однако если, паче чаяния, выяснится, что это нечто иное, мы немедленно забьем тревогу и примем все надлежащие меры, чтобы положить конец преступлениям. Разумеется, очень и очень тихо.

Жиро де л’Эн потер руки, и рот его странным образом изогнулся, что, видимо, означало улыбку.

– Я вижу, мы с вами прекрасно понимаем друг друга, Фланшар. И не забудьте регулярно информировать меня о продвижениях в расследовании. Что до вас, инспектор… – Префект повернулся к Валантену и поморщился, только сейчас рассмотрев кровоподтеки у него на лице. – Вы получаете карт-бланш на любые следственные мероприятия, которые сочтете полезными. Не жалейте ни времени, ни усилий, сделайте все, чтобы пролить свет на эту абракадабру с зеркалами.

Я пребывал в полном смятении мыслей и чувств. В помутнении рассудка. Сознание мое пылало, рвалось на части, раскалывалось и плавилось без передышки. Меня конечно же терзали страх и физические страдания, но не только они. Гнев, уныние, одиночество и стыд не оставляли меня ни на миг. Еще немного – и я впал бы в безумие. Спасло меня лишь то, что я был слишком мал и не знал таких слов, в которые можно было бы облечь весь ужас происходившего со мной, чтобы осмыслить до конца кошмарную действительность, ставшую моим уделом. И это, мнится мне, непостижимое человеческое свойство. Когда все самое чудовищное остается в сокровенных тайниках сознания, потому что вы не знаете, каким образом извлечь это оттуда в связной или хотя бы членораздельной словесной форме, у вас не остается иного выхода, кроме как заключить ужас в непроницаемый кокон и запрятать его в потаенных глубинах, на дне самого себя. Вы начинаете выстраивать внутреннее пространство, в котором мысленно замуровываете все, что вас пугает, вызывает отвращение, причиняет боль. Вы словно выкапываете в своем сознании второй погреб. И помещаете в него поганого Зверя. Вы делаете Его своим пленником и не допускаете к другим территориям собственного разума.

Большую часть времени я проводил на этих территориях, в защищенных уголках моего сознания. Старательно взращивал там иллюзию, что я такой же мальчик, обычный мальчик, как все. Я предавался мечтам, следя взглядом за солнечными лучами, наблюдая, как они, пробиваясь сквозь доски на заколоченном слуховом оконце, пятнают землю погреба. Я играл в бабки угольками. Пел про себя колыбельные, которыми в раннем детстве убаюкивала меня жена лесника. Конечно, в то время я не отдавал себе отчета, что сам соорудил в своей голове защитный кокон. Я не был способен мыслить в таких категориях. Мне было восемь. Слишком мало лет. Лишь много позднее я осознал, что творилось тогда в страшном погребе. А в ту пору я вслепую нащупал то, что позволило мне выдержать заключение, выжить, выстоять и вытерпеть всё, что ему сопутствовало.

Но даже если я до конца не осознавал существование внутри себя барьеров, которые мой мозг возвел, чтобы защитить меня от Него, инстинкт самосохранения побуждал меня их скрывать. Дважды в день тот инстинкт срабатывал, чтобы придать тупое, безучастное выражение моему лицу. Это повторялось неизменно каждый раз, когда Викарий приносил мне еду. Потому что, проведав, что я нашел способ ускользать из его мертвой хватки, Он бы этого не стерпел. Да, мало-помалу спасительная мысль все-таки оформилась в моей голове: «Он не должен узнать твой секрет, не должен понять, где ты скрываешься». Это стало моей навязчивой идеей. Неделями, месяцами я умирал от страха при мысли, что нечаянно выдам себя и Он заставит меня выйти из моего потаенного укрытия. Так продолжалось до того дня, когда я вдруг понял, что у Него нет надо мной такой власти. Ибо Он видел во мне не человеческое существо, а лишь свою добычу. Он мог избивать меня, мог превращать в предмет своих омерзительных услад, но не способен был следовать за мной тайными тропами моего сознания. И когда я понял это, мне стало ясно: Ему уже не удастся меня сломить. В моей душе образовалось пространство, неуязвимое для всех Его атак. И я затаился там, поджидая своего часа. Рано или поздно этот час должен был настать.

Часы, минуты… Время… Оно превратилось для меня в отвлеченное понятие, не имевшее реального наполнения, стало чем-то абстрактным, о существовании чего ты вроде бы знаешь, но не можешь извлечь для себя никакой пользы. Почти все пленники умеют найти способ, чтобы отмерять течение времени. В общем-то, если есть возможность подмечать каким-то образом смену дня и ночи, они делают засечки, рисуют палочки на стенах своих камер. Но только взрослые люди знают цену времени, вернее, понимают, что оно бесценно, ибо именно время связывает их с прошлой жизнью. Разорвите эту связь – и вы превратитесь в опавший лист, который опустился на поверхность ручья и, покачиваясь, уносится прочь, влекомый течением.

В восемь лет у меня не хватило ума сразу начать отсчет дням на стене погреба. Когда эта мысль впервые возникла в моей голове, было уже поздно: я более не знал, сколько времени провел в заключении, и решил, что нет смысла затевать это дело. Впоследствии я тем не менее несколько раз пробовал завести календарь, но каждая попытка заканчивалась вопросом самому себе: а зачем? Зачем считать украденные у меня дни? Это казалось глупым, бесполезным занятием. И я бросал начатое. А потом, какое-то время спустя, брался за это снова, то и дело забывая отметить какой-нибудь день.

Когда в моем мучительном существовании внезапно появилась мамзель Луиза, вырвав меня из ада одиночества, на стене погреба было триста двенадцать зарубок, невидимых за деревянной койкой.

Мамзель Луиза… Без нее я, скорее всего, так и кружил бы в защищенном анклаве внутри собственной головы, пока бы окончательно не сошел с ума. Видимо, есть все-таки некий рассеянный бог высоко в небесах – в конце концов он обратил взор в мою сторону и послал мне ангела-хранителя, скромного, но верного помощника и, несомненно, лучшего утешителя.

Мамзель Луизу я увидел в погребе одним прекрасным утром, едва проснувшись. Увидел – и не поверил своим глазам. За исключением Викария, это было первое живое существо, навестившее меня с тех пор, как я переступил порог проклятого дома.

Ночь выдалась ужасная из-за холода, выстудившего тесный погреб насквозь, и кошмаров, которые снились мне непрерывно. Я медленно приходил в себя: тело одеревенело, мозг был затуманен. Бледный рассеянный свет окрасил все вокруг в серо-бурые тона. Я мучительно поднялся, пытаясь принять сидячее положение на койке, и спустил голые ноги на землю, чувствуя себя столетним стариком. Мне отчаянно хотелось улечься обратно и не вставать, хотя я знал, что Ему это не понравится, когда Он принесет мне утреннюю порцию еды, и Он накажет меня, если увидит, что я валяюсь на койке. Наказанием будет заключение в клетку до вечера. Несколько месяцев назад я такому наказанию уже подвергался – от сырости меня одолела лихорадка, и Викарий застал меня утром свернувшимся на койке в ознобе. Он сильно избил меня в тот раз, но вечером, когда пришел выпустить из клетки, принес с собой теплое одеяло. Тогда я подумал, что на свой манер – особый, гнусный, жестокий, извращенный манер – Он обо мне заботится.

Этим утром я, сидя на деревянной койке и обхватив голову руками, почувствовал отвращение к самому себе при одном воспоминании о той рабской мысли. Я ненавидел себя, был подавлен, доведен до изнеможения. И сказал себе: быть может, лучше покончить с этим раз и навсегда? Не вставать с койки, спровоцировать гнев Викария – пусть Он забьет меня до смерти. Мне нужно будет лишь потерпеть немного, до точки невозврата…

И в этот самый момент, когда я почти сдался, появилась мамзель Луиза.

Она сидела на деревянном ящике в паре метров от меня, внимательно наблюдая за мной крошечными агатовыми глазками, умывалась лапкой и покачивала в воздухе длинным коричневым хвостом. Это была мышь или, скорее, землеройка. Вдруг она прервала свое занятие и начала принюхиваться, шустро поводя острой мордочкой с тонкими усиками и маленькими ушками, словно ощупывая пространство перед собой и проверяя плотность воздуха, разделявшего нас. Все это время она не сводила с меня глаз, как будто я был самым диковинным созданием, какое ей когда-либо доводилось видеть за всю свою невеликую жизнь хитрой и любопытной зверушки.

Тогда я медленно и очень осторожно протянул к ней руку. Землеройка была слишком далеко, чтобы я мог ее коснуться, но это и не входило в мои намерения. Я просто хотел посмотреть, какова будет ее реакция.

Едва заметив мое движение, она задрожала, но осталась на месте. Я боялся ее вспугнуть, поэтому протянул руку чуть дальше еще медленнее, миллиметр за миллиметром.

Взгляд ее по-прежнему был прикован ко мне, а хвост, замерший в неподвижности на несколько секунд, снова принялся спокойно покачиваться.

Пусть это покажется полнейшей глупостью, но меня охватило безудержное ликование. Я понял, что мало-помалу, не жалея времени и терпения, мы с ней сумеем друг друга приручить… Именно это мне и требовалось в тот момент…

Времени у меня было хоть отбавляй.

После знакомства с инспектором Верном Аглаэ Марсо никак не могла забыть его ангельский облик. Девушку покорило совершенство черт его лица и благородная стать, но еще больше взволновала сумрачная аура, окутывавшая этого молодого человека. В нем чувствовалась какая-то ледяная отстраненность, тревожащая замкнутость – это одновременно влекло и отталкивало ее. Ей хотелось встретиться с ним еще раз, чтобы попытаться разгадать тайну его двойственной натуры. И в то же время она упрекала себя за любопытство, истинный смысл которого был ей вполне очевиден в моменты откровенности с собой: это всего лишь жалкий способ оправдать физическое влечение к Валантену Верну, испытанное ею с первых секунд, когда она оказалась наедине с обворожительным полицейским за столиком в кафе.

«Дуреха! И стоило строить из себя Клэр Демар[39], чтобы вот так запросто поддаться чарам первого попавшегося пижона!» – изничтожала себя Аглаэ.

При этом приступы самобичевания не мешали ей время от времени воображать, что она почувствует, если в один прекрасный день обольстительный эфеб заключит ее в объятия. По крайней мере, это помогало ей забыть о гнусных приставаниях и беззастенчивых заигрываниях, которым регулярно предавались ее партнеры по сцене, пользуясь теснотой проходов за кулисами, а среди означенных партнеров были не только исполнители ролей героев-любовников.

В тот вечер терпение Аглаэ лопнуло. На сей раз ее бессовестно облапал не кто иной, как муж мадам Саки, владелицы театра, в чью труппу Аглаэ приняли восемь месяцев назад, то есть наглец, от которого не отделаешься пощечиной или добрым пинком в голень, а девушке очень хотелось проделать и то и другое. Чтобы избавиться от старика, она не придумала ничего лучше, как пригрозить ему местью «жениха», уважаемого инспектора из бригады «Сюрте». Руки у означенного «жениха», дескать, длинные, нрав крутой, и ему довольно будет щелкнуть пальцами, чтобы «Театр акробатов» в тот же миг закрыли навсегда. Месье Саки, услышав это, спешно ретировался. Если он чего и боялся в нашем низменном мире, кроме гнева супруги, так это призрака банкротства. И прелести юной актрисы, какими бы манящими и упругими они ни были, решительно не стоили для него полного зала и стабильного дохода. Это, впрочем, не помешало престарелому сатиру возмутиться тем, что ему дали от ворот поворот, и он пообещал себе проследить за обидчицей и ее кругом общения. Если эта свистушка его обманула, уж он ей обеспечит веселую жизнь! И посмотрит, как она будет строить из себя недотрогу, когда окажется без работы на улице!

Аглаэ, не подозревая о том, что творилось в голове ее нанимателя, наслаждалась легкой победой. И напрасно. Скорость, с которой она выдумала себе настоящий роман со своим прекрасным инспектором, доказывала, до какой степени он занимает ее мысли. Со своим инспектором?! Нет, решительно нужно было сей же час призвать себя к порядку! Да что такого необычного в этом блондинчике, из-за чего она так на нем помешалась? Со вчерашнего вечера и часа не прошло без того, чтобы она не погрузилась в сладостные мечтания, представляя себе то его зеленые глаза, то четко очерченный изгиб рта. Пора уже было выбросить месье Верна из головы, во-первых, потому, что Аглаэ сомневалась в перспективе когда-нибудь еще раз с ним увидеться, а во-вторых, потому, что она в данный момент была занята делом, которое требовало полной сосредоточенности.

Решив больше не позволять себе отвлекаться, девушка приникла ухом к двери, возле которой терпеливо ждала удобного случая уже несколько минут. Когда стало ясно, что можно переходить к действию, она осторожно повернула дверную ручку и на цыпочках переступила порог. Комната была тускло освещена единственной свечой. Дрожащее пламя рисовало зыбкие тени на стенах и возвращало к жизни потертую позолоту на переплетах книг, которыми полнились шкафы величественной библиотеки. Аглаэ взяла подсвечник и принялась внимательно изучать названия на корешках, выстроенных ровными рядами. Пока ее пальчик скользил по вытесненным названиям, на выразительном лице одно за другим сменялись выражения: любопытство, нетерпение и неумолимо нарастающая тревога.

Наконец девушка, едва заметно вздрогнув, остановилась и несмелой рукой открыла застекленную дверцу книжного шкафа. Дальше рука на ощупь устремилась в темноту полки. Раздался громкий щелчок – и целый ряд фальшивых книжных корешков отъехал в сторону, явив взору глубокую нишу. Аглаэ достала из этого тайника перевязанную стопку листов. Одного взгляда хватило, чтобы удостовериться: это те самые документы, которые она искала. Теперь у нее в руках было неопровержимое доказательство заговора, сплетенного с целью убить короля и развязать кровавую войну против великих европейских держав.

– Я была права! – вырвалось у нее, когда она клала свою находку на геридон[40], чтобы повнимательнее ее изучить. – Это поможет мне вызволить моего бедного отца из узилища, куда его бесчестно бросили враги!

Не медля более, девушка погрузилась в чтение документов.

Едва она приступила к этому занятию, у нее за спиной бесшумно открылась дверь. Порог переступил одноглазый человек, на чьем лице отражалась вся беспросветная тьма его черной души.

На вошедшем были замызганные панталоны, латаный редингот, лихо заломленная шляпа и галстук сомнительной чистоты, криво завязанный высоко под подбородком. Левый глаз его скрывала черная повязка; на сильно выступающем вперед подбородке, похожем на башмак, чернела трехдневная щетина. Зловещий вид одноглазого напугал бы кого угодно. Чего уж говорить о том, что у него в руке поблескивало обнаженное лезвие длинного кинжала?..

Стараясь ступать неслышно и при этом гротескно задирая ноги, как осторожная цапля, одноглазый начал подкрадываться к девушке, которая была так поглощена чтением, что не замечала угрожавшей ей смертельной опасности. Злодей приближался неумолимо, как сама судьба, а когда оказался у будущей жертвы за спиной, его рука с кинжалом начала медленно, мучительно медленно подниматься над головой Аглаэ.

В этот самый момент в зале громко прозвучал насмешливый голос:

– Слышь, бандюган, ну ты уже решишься воткнуть в нее перо или тебе помочь?

– Вы, там, на галерке, заткнитесь! – понеслось со всех сторон.

Одноглазый замер с кинжалом в одной руке, а другой приподнял повязку и обвел свирепым взглядом зрителей верхнего яруса, которые только что, в самый интересный момент, испортили весь драматический эффект сцены. Клакеры в партере уже разразились гиканьем и свистом в адрес нарушителей спокойствия и шквалом аплодисментов в поддержку двух актеров, призывая их продолжить спектакль. Публика мгновенно разделилась на два враждующих лагеря, которые принялись самозабвенно обмениваться оскорблениями и насмешками. Вместо стрел на поле боя с темной галерки обрушились артиллерийские залпы из сальных оберток от еды, скатанных в шарики, и яблочных огрызков.

Аглаэ, так и не дождавшись рокового удара, который позволил бы ей продемонстрировать все свое актерское мастерство в изображении предсмертной агонии, перестала делать вид, что поглощена чтением, и переключила внимание на первые ряды зрителей. В следующий миг сердце у нее заполошно забилось: там, внизу, в полумраке за оркестровой ямой, она увидела прекрасное лицо инспектора Верна. Он, не побоявшись горячего масла, капавшего как раз над этими креслами с люстры, сел совсем близко к сцене, чтобы посмотреть спектакль, в котором она, Аглаэ, играла.

Охваченная трепетом девушка подумала, что инспектор пришел сюда только ради нее. И тогда, забыв обо всех разумных доводах против дальнейшего общения с этим молодым человеком, которые она себе приводила, Аглаэ с нетерпением юной девы накануне первого бала повернулась к своему партнеру по сцене и скорбно возопила:

– Нам что тут теперь, до ночи топтаться? Ты заколешь меня или нет? Давай уже решайся!

К ужасу драматурга, маявшегося за кулисами, и мадам Саки, которая и так уже рвала на себе волосы, представляя рецензии в завтрашних газетах, зал разразился оглушительным хохотом. С этой минуты мелодрама, замысленная довести до слез самых искушенных завсегдатаев бульварных театров, превратилась в бурлеск – публика веселилась до закрытия занавеса.

– У вас на спектаклях всегда так шумно? – поинтересовался Валантен Верн.

По окончании пьесы он сумел пробраться за кулисы, в актерскую гримерку, под предлогом служебной необходимости инспектора из «Сюрте» при исполнении. Аглаэ сидела пунцовая от стыда за постигшее сегодняшнюю премьеру фиаско, но быстро обрела прежнюю живость и хорошее настроение, едва лишь Валантен предложил продолжить вечер в его обществе. Они отправились в бар «У Бертрана» – так звали виноторговца с улицы Фобур-дю-Тампль, в чьем заведении любили проводить время статисты и исполнители ролей второго плана. Сейчас, уютно устроившись за столиком с кружками пива, оба следили за клубами голубоватого дыма, поднимавшегося от трубок других посетителей, и слушали потрескивание поленьев в старенькой печке.

– О, сегодня еще, считайте, было тихо! – отозвалась Аглаэ, которой пришлось наклониться совсем близко к своему спутнику, чтобы он услышал ее за шумом переполненного бара. – Раньше я играла в «Пти-Лазари». Там представление разворачивается не столько на подмостках, сколько в зрительном зале. Публика – сплошь работяги и шелупонь из предместий. Люд настолько простой, что ни в чем себя не стесняет: все что-нибудь едят во время спектакля, а объедки зачастую бросают в актеров. – Девушка замолчала, сразу пожалев о своей откровенности. «Вот дуреха! – мысленно вздохнула она. – Ты только что расписала ему себя как бездарную актрисульку, чей удел – прозябать в заштатных театриках. Ой, ну бестолковщина, да и только! Он примет тебя за жалкую девицу, у которой нет ни таланта, ни честолюбия для большой сцены. И примет заслуженно!»

Но у Валантена и в мыслях ничего подобного не было. Он почему-то разволновался, оказавшись так близко к этой молодой женщине, – и сам не ожидал от себя подобной реакции. Всякий раз, когда она наклонялась к нему еще ближе, он вдыхал аромат ее духов с цветочными нотками и старательно отводил взгляд, чтобы не засмотреться на открытый корсаж, под которым угадывались восхитительно округлые формы.

Распрощавшись с комиссаром Фланшаром и префектом полиции, молодой инспектор закончил последние приготовления к завтрашней дуэли и подумал, что не сможет провести в одиночестве вечер, который, возможно, станет для него последним на земле. Хотелось развеяться, выбросить из головы мрачные мысли о том, что случится завтра на рассвете, и он вспомнил о молодой актрисе, встреченной накануне. Раз уж ему предстоит на заре рискнуть жизнью лицом к лицу с Фове-Дюменилем, можно напоследок нарушить привычный монашеский уклад и подарить самому себе приятный вечер в театре. Лишь когда спектакль подходил к концу, Валантен решился предложить Аглаэ вместе поужинать. И сделал он это безо всяких нескромных мыслей – в отличие от большинства молодых людей его возраста, Валантен никогда не пытался искать благосклонности прекрасного пола. Как правило, женщины оставляли его равнодушным. Однако в этот вечер, сидя рядом с Аглаэ, он все больше нервничал. Удивительным образом Валантен не на шутку поддался озорному обаянию актрисы и вместе с тем чувствовал себя неспособным затеять игру в соблазнение.

– Ваш талант безусловно заслуживает того, чтобы блистать на самых престижных сценах, – сказал он в ответ на ее слова. – Ведь и Люсьен Довернь считал, что вы заслуживаете более достойного репертуара, верно?

– Люсьен в свои годы оставался пылким, восторженным мальчишкой. Но, как я сказала вам в нашу первую встречу, он начинал терять интерес к театру. В последнее время бедняга носил букеты роз другой музе.

Валантен отозвался на это с неожиданной горячностью:

– Как непростительно с его стороны! Могу поспорить, его новая избранница вам в подметки не годится!

Аглаэ комплимент обрадовал невероятно, но она не подала виду: боялась сойти за легкомысленную девицу, которой мужская лесть способна вскружить голову. Еще меньше ей хотелось, чтобы Валантен принял ее за распутницу, готовую увлечься первым попавшимся любезником. Однако в глубине души она не могла не признать, что теперь молодой инспектор волнует ее еще больше. Несмотря на внешнюю холодность и серьезный взгляд, который порой становился суровым и колючим, Аглаэ чувствовала в этом человеке какую-то затаенную муку. Именно душевные страдания придали ему столь сумрачный вид и прочертили горькие складки по углам рта. «Что за боль несет он в себе?» – гадала Аглаэ. Откуда в ней взялось это жгучее желание исцелить его, рассеять боль, как ветер разгоняет облака? И под силу ли ей справиться с такой задачей?

Девушка так глубоко задумалась, хмуря лоб и покусывая ноготь на большом пальце, что не сразу почувствовала на себе пристальный взгляд своего спутника. Валантен смотрел на нее, будто ждал ответа. Очнувшись, она смущенно проговорила:

– Прошу прощения, вы что-то спросили?

– Я спросил, кто та женщина, которой Люсьен Довернь, этот болван, так увлекся, что посмел вас покинуть?

– Вы слышали о мадам де Миранд?

Валантен попытался припомнить это имя, но в итоге покачал головой:

– Нет, не слышал. И кто же она?

– Благородная особа, с прошлого года живущая в Париже. Она поселилась в особняке на улице Сен-Гийом и каждый четверг устраивает весьма престижные приемы у себя в салоне. Бывать у нее считается хорошим тоном, а уж проявить себя там – большой успех. Завсегдатаи салона – писатели, художники, музыканты, но захаживают туда также репортеры и политики.

– И большинство гостей придерживаются республиканских взглядов, я полагаю?

– Вы так решили из-за убеждений Люсьена? О нет, вы ошибаетесь! Салон мадам де Миранд, говорят, единственное место в Париже, где мирно сосуществуют орлеанисты, легитимисты, республиканцы и даже бонапартисты. И причиной тому одно из многочисленных достоинств хозяйки салона, а именно – дар объединять вокруг себя самых талантливых обитателей столицы без оглядки на их финансовое состояние, происхождение, общественное положение и политические взгляды.

– Стало быть, хозяйка салона не обделена умом и обаянием, – задумчиво прокомментировал инспектор. – Любопытно, как она выглядит. Должно быть, редкостная красавица.

Эти слова разбередили затянувшуюся было рану в самолюбии актрисы, нанесенную Люсьеном. Горячая кровь девушки мгновенно вскипела, и она отреагировала чересчур пылко.

– Ах, и вы туда же! – гневно сверкая глазами, выпалила Аглаэ. – Всего минуту назад вы понятия не имели о ее существовании, а теперь умираете от желания познакомиться с этой женщиной! Чертовщина какая-то!

Ошеломленный этим всплеском темперамента собеседницы, Валантен попытался загладить вину:

– Познакомиться? Что вы! Уверяю вас, я…

– Нечего оправдываться! – перебила его Аглаэ, состроив на этот раз обиженную гримаску. – Я прекрасно понимаю, что благородная дама из Сен-Жермен, вращающаяся в высших кругах светского общества, куда привлекательнее в ваших глазах, чем скромная комедиантка из бульварного театра.

Валантен никак не мог взять в толк, чем он мог вызвать столь бурную реакцию, но, чувствуя, что его спутница настолько раздражена, что вот-вот встанет и уйдет, хлопнув дверью, он отважился накрыть ее ладонь своей. Аглаэ руку отдергивать не стала.

– Ну что за муха вас укусила? – спросил Валантен примирительным тоном. – Мы так хорошо сидели и спокойно разговаривали, как добрые друзья, а вы вдруг рассердились из-за пустяка. Мне нет никакого дела до этой мадам де Миранд, смею вас заверить.

– А минуту назад мне так не казалось.

– Вы очень необычная девушка. То резвы и очаровательны, а то вдруг в мгновение ока превращаетесь в грозную фурию, выпустившую когти. Ума не приложу, чем я вас так разгневал, но поверьте, я этого не хотел, и мне очень жаль. Умоляю простить меня за оплошность.

Аглаэ закусила губу. Плечи у полицейского сокрушенно поникли, на лице было написано искреннее раскаяние, что придавало ему невероятно трогательный вид. Да, эти бархатные зеленые глаза и черты юного греческого бога, должно быть, покорили не одно женское сердце. Но сегодняшний вечер он предпочел провести именно с ней, с простой актрисой, а она, дуреха, пытается его оттолкнуть из-за всяких пустяков! Если бы Аглаэ могла, сама бы сейчас влепила себе пощечину.

– Вам не за что извиняться, – сказала она, потупив взор. – С моей стороны глупо было так раскипятиться. Но после вечерних спектаклей я всегда на нервах.

– Тем более мне жаль, что я ненароком вас огорчил, – улыбнулся Валантен. – Если судьба перестанет мне благоволить, вы, возможно, будете последней женщиной, с которой мне дано счастье побеседовать в этом мире.

Рука Аглаэ невольно сжалась под ладонью молодого человека, на лице актрисы отразилось недоумение, а в ее сердце шевельнулось дурное предчувствие.

– Что вы хотите этим сказать?

– Завтра на рассвете мне предстоит дуэль. А мой противник, если верить слухам, отличный стрелок. Так что, как видите, знакомство с мадам де Миранд никак не вписывается в мои планы на будущее, которого у меня может и вовсе не оказаться.

Пока он говорил, глаза Аглаэ открывались все шире от ужаса. Стало быть, она не ошиблась, заметив, что на прекрасном челе Валантена лежит тень злого рока. Девушка медленно высвободила руку из-под его ладони и прошептала, будто обращаясь к самой себе:

– Боже! Какие же мужчины глупцы!

Свет занимавшейся зари пока еще несмело просеивался сквозь кроны деревьев, окрашивая сумрак в синеватый оттенок. По сторонам заиндевевшей аллеи Венсенского леса вздымались дубы, словно вычерченные граверным резцом. Тропа вела от аллеи к круглой поляне, на краю которой стояла берлина[41], запряженная четверкой лошадей; в ледяном утреннем воздухе от попон поднимался пар. Мужчина в длинном каррике с двойной пелериной и в элегантном цилиндре расхаживал туда-обратно возле дверцы, нервно поглаживая тонкие усики и через равные промежутки времени бросая сердитые взгляды в сторону аллеи. Наконец он остановился и испустил досадливый вздох; дыхание, сорвавшись с губ, тотчас превратилось в белое облачко.

Из кареты донесся медоточивый голос:

– Друг мой, повторяю, вам лучше подождать внутри. Холод собачий, еще простуду подхватите, что будет весьма обидно, сами понимаете. Тем более что это никоим образом не ускорит прибытие вашего соперника.

– Он опаздывает уже почти на четверть часа! Просто возмутительно! Мы ведь договорились на семь часов, я не ошибаюсь, Грисселанж?

– Ни в коей мере! Я сам обсудил все детали поединка с Галуа. Наш юный друг лично поручился за то, что стервец из полиции явится сюда непременно.

– Видимо, он забыл добавить «в назначенное время»! – проворчал человек в каррике, а это был не кто иной, как репортер Фове-Дюмениль. – Будем надеяться, нам не придется пожалеть о том, что мы поверили на слово этому шпику.

Заспанное и покрасневшее от мороза лицо адвоката Грисселанжа показалось над дверцей берлины.

– Вот тут уж вам, дорогой мой, винить надо будет только себя самого, – досадливо заявил он. – Кабы вы меня послушали, судьба означенного шпика решилась бы еще вчера в «Трех беззаботных коростелях», пока он был в нашей власти. Откуда у вас вообще уверенность, что он сдержит слово и еще не сдал нас всех своему начальству?

– Галуа обещал глаз с него не спускать во избежание неприятных сюрпризов, – раздраженно отозвался репортер, перестав вышагивать по выстуженной земле. – К тому же я неплохо разбираюсь в людях. Этот Валантен Верн не из тех, кто манкирует словом чести и бежит от опасности. Я не сомневаюсь, что он придет. И вы можете заранее считать его трупом.

– Если вы так уверены, зачем же нервничать из-за нескольких минут опоздания?

– Это дело принципа. Нельзя заставлять ждать того, кто должен отправить вас на тот свет, так поступают лишь бессовестные грубияны… О, глядите-ка! Похоже, это они. Наконец-то!

Пара лошадей рысью несла по аллее легкий кабриолет с поднятым верхом. От породистых скакунов с гордо вскинутыми головами валил пар, упряжь тонкой выделки звенела на все лады. Их бег походил на сказочный танец балерин в тумане, а в самом появлении экипажа было что-то неземное, призрачное.

Пока кабриолет останавливался на противоположном краю поляны, двое мужчин вышли из черной неуклюжей берлины и встали рядом с Арманом Фове-Дюменилем: этакая укоризненная группа встречающих. Человек, сидевший до этих пор в карете с Грисселанжем, носил очки в роговой оправе; в руке он держал чемоданчик, выдававший его профессию врача. Выстроившись в ряд, троица молча наблюдала за приближением новоприбывших, которые направлялись к ним.

Во главе размашистым шагом, приминая покрытую инеем траву поляны, шел Валантен Верн. Полицейский даже сейчас не изменил своей привычке элегантно одеваться: на нем была мягкая шляпа с загнутыми по бокам полями и просторный плащ с муаровым отливом. Под мышкой он держал большой плоский ящик из полированного вяза. За ним, чуть ли не срываясь на бег, чтобы не отставать, спешил Эварист Галуа, разводя на ходу руками, словно оправдываясь: мол, не я в ответе за опоздание.

– Мы прождали вас двадцать с лишним минут! – выразил свое возмущение Фове-Дюмениль, мрачно смерив обоих взглядом. – Стыдитесь, господа! Дуэли нынче не поощряются, и в наших интересах поскорее покончить с этим, пока совсем не рассвело.

– Мы задержались не по своей воле! – воскликнул Галуа. – Всему виной фиакр, который должен был подъехать за нами к дому инспектора Верна. Кучер попросту не явился!

Валантен, сняв шляпу, торжественно поприветствовал собравшихся.

– Прошу прощения, господа, что заставил вас потерять столько времени, – сказал он. – Но я вынужден был спешно обратиться к соседу, профессору Дюпюитрану[42], чтобы одолжить у него кабриолет. Ради этого пришлось разбудить всеми уважаемого человека ни свет ни заря. Боюсь, он решил, что я внезапно помешался рассудком, и лишь его дружбе с моим покойным отцом я обязан тем, что он не велел слугам выставить меня за дверь, отказав в просьбе.

– Мы тут до костей промерзли, пока вы решали свои проблемы, – процедил сквозь зубы Грисселанж. – Хорошо хоть вообще соизволили явиться. Однако ваши оправдания я нахожу ничтожными, учитывая всю важность дела, которое затрагивает вопросы чести и требует самого серьезного отношения.

Как и накануне, в погребе «Трех беззаботных коростелей», адвокат не скрывал своей враждебности к Валантену.

Инспектор предпочел ответить в ироничном ключе:

– Боюсь, дорогой мэтр, мне не удастся получить от вас сатисфакцию за этот оскорбительный выпад. Если только почтенная адвокатура не согласится подождать своей очереди после прессы (он поклонился в адрес Фове-Дюмениля) и если ваш друг, присутствующий здесь, не подарит мне такой возможности, заблаговременно позволив себя убить. Полагаю, однако, что это никак не входит в его намерения.

– Неслыханная дерзость! – взвился адвокат. – Посмотрим, будете ли вы таким же наглецом с куском свинца в груди!

Очередное оскорбление Валантен попросту проигнорировал и повернулся к своему противнику, снова слегка ему поклонившись:

– Поговорим серьезно, месье. Если вынужденное ожидание на морозе, по вашему мнению, может повлиять на исход поединка, я готов перенести его на любой день и время, которые вы сочтете подходящими.

На сей раз Фове-Дюмениль схватил Грисселанжа за локоть, чтобы помешать ему продолжить ссору с Верном. Репортер, чьи нервозность и раздражение неумолимо нарастали с каждой минутой ожидания, обрел неколебимое спокойствие, как только соперник ступил на поляну, а на его изможденном лице теперь отражалась решимость человека, который точно знает, что делает. В глазах прославленного дуэлянта появился смертоносный блеск.

– Такое предложение делает вам честь, – ответил он полицейскому поклоном на поклон. – Но решение наших разногласий и так уже запоздало. Давайте без отлагательств перейдем к делу.

Валантен, откинув полу плаща, показал репортеру на двух руках плоский ящик-футляр, который он до этого держал под мышкой.

– Признаться, я плохо знаком с правилами дуэлей, но подумал, что, раз уж вы сочли себя оскорбленной стороной и на этом основании получили право выбора вида оружия, вы, может статься, позволите мне сразиться с вами на пистолетах, унаследованных мною от отца, которого я безмерно чтил. – Он вытянул руки так, чтобы Фове-Дюменилю удобно было повернуть в двух замках футляра маленькие медные ключики.

Однако открыть футляр у репортера получилось не с первой попытки – он даже слегка поцарапал большой палец на левой руке, настолько тугими оказались запорные механизмы. Когда крышка наконец была откинута, взорам предстали лежащие на зеленом бархате два великолепных дуэльных пистолета работы мастера Лассанса-Ронже из Льежа. Длина каждого составляла сорок сантиметров – это было весьма внушительное оружие. И красивое: резные пластины из орехового дерева на цевье и рукояти, восьмигранный ствол с фасками и клеймом льежской оружейной мастерской, курок и замочная доска с выгравированным витиеватым растительным орнаментом. Пистолетам сопутствовало множество необходимых принадлежностей: пороховница, шомполы, деревянный молоток для забивания пуль в канал, форма для отлива пуль, отвертка, масленка…

– Позвольте выразить свое восхищение, – сказал Фове-Дюмениль, облизнув царапину на пальце. – Орудия убийства высочайшего качества. Жаль только, что ими редко пользовались, если судить по замкам, забывшим о ключах. Что ж, быть посему! Раз уж такая смерть вас вдохновляет, используем оружие вашего покойного батюшки. Пусть его сначала проверят наши секунданты и каждый из них зарядит по пистолету, а мы затем выберем пистолет наугад. Есть возражения?

Валантен покачал головой, после чего Грисселанж и Галуа, взяв у него оружейный футляр, удалились к берлине. Пока они осматривали и заряжали пистолеты, врач принял у дуэлянтов головные уборы, плащи и сюртуки. Из-за холода оба остались в расшитых жилетах. Валантен ослабил узел шейного платка, чтобы легче дышалось.

Согласно жребию, первым пистолет себе выбрал репортер «Трибуны». Пока Эварист Галуа с футляром в руках шел к Валантену, Грисселанж зачитывал правила поединка:

– Господа, когда будете готовы, вам надлежит встать передо мной спина к спине. После этого я медленно досчитаю до десяти. На каждый счет вы будете делать один шаг вперед, удаляясь друг от друга. По окончании отсчета, никак не раньше, вы можете повернуться друг к другу лицом и выстрелить, когда сочтете нужным. Дуэль будет продолжаться до первой крови.

Последние слова адвокат сопроводил недоброй усмешкой. Не было сомнений, что, по его представлениям, исход поединка предрешен: противник Фове-Дюмениля будет уложен на месте единственным выстрелом, ибо, учитывая стрелецкое мастерство репортера, ничего другого и ожидать нельзя.

Эварист Галуа, вероятно, придерживался того же мнения. Когда он протянул Валантену открытый футляр с одним пистолетом, в глазах юноши читалась тревога, и он, не удержавшись, шепнул инспектору напоследок:

– С двадцати шагов Фове-Дюмениль выбивает монету в двадцать су. Ваш единственный шанс на спасение – это выстрелить раньше него и ранить так, чтобы он уже не смог в свою очередь спустить курок. Храни вас Господь!

Валантен тепло поблагодарил молодого ученого за совет. Сегодня они встретились около пяти утра, и за то малое время, что провели вместе, оба почувствовали некое сродство душ. Нет сомнений – если бы они познакомились при иных обстоятельствах, это могло бы стать началом настоящей дружбы. Галуа, который еще вчера радовался тому, что сумел вырвать инспектора из когтей соратников по тайному обществу, теперь корил себя за то, что не только не воспрепятствовал неравной дуэли, но и согласился стать секундантом. В его глазах это было не что иное, как убийство, замаскированное под дело чести. И неминуемая гибель инспектора казалась ему тем более бессмысленной, что, по его словам, члены «Якобинского возрождения» не имели никакого отношения к смерти Люсьена Доверня. Эварист даже предложил Валантену вступиться за него перед Фове-Дюменилем и воззвать к совести репортера, но полицейский заявил ему, что это будет напрасный труд, и сумел отговорить юношу. Так или иначе, теперь уже было поздно отступать. Оставалось идти до конца.

Пока врач раскладывал на банкетке в берлине корпию, бинты и медицинские инструменты, необходимые для оказания первой помощи раненому дуэлянту, четверо других участников мероприятия неторопливо сходились в центре поляны.

Валантен считался не таким уж плохим стрелком, но в этом деле ему было далеко до своего противника. Инспектор чувствовал бы себя куда увереннее, если бы им предстояло сразиться на шпагах: он всегда питал слабость к благородному искусству фехтования, которое требует ближнего боя. Противники сходятся в таком бою лицом к лицу, несут или принимают смерть, глядя ей в глаза, а не издалека, что низко и вульгарно. Дуэльный пистолет в его опущенной вдоль бедра руке казался невероятно тяжелым. Никогда еще Валантену не доводилось держать столь внушительное огнестрельное оружие. Достав футляр вчера вечером, перед тем как отправиться в театр, он даже не потрудился потренироваться стрелять из этих пистолетов. Репутация Фове-Дюмениля как непобедимого дуэлянта делала такую затею бесполезной, и желание забыть о предстоящем испытании в обществе прекрасной Аглаэ легко перевесило. Но сейчас, пока Валантен и его противник взводили курки и становились спиной к спине на поляне в ожидании начала отсчета от Грисселанжа, молодой инспектор задавался вопросом, не проявил ли он чрезмерную веру в судьбу или же это было непростительное легкомыслие. Впрочем, и то и другое грозило неизбежно привести к одному результату, а именно к его собственному трупу. Еще немного, и он, возможно, будет лежать на траве в окружении пятен своей крови, которая окрасит белоснежный иней багрянцем…

Адвокат начал отсчет, и противники стали удаляться друг от друга. На слове «десять» каждый сделал последний шаг, повернулся на месте и встал в профиль – так, чтобы не подставлять грудь под пулю и уменьшить тем самым площадь мишени. Валантен невольно почувствовал дрожь. Дистанция, отделявшая его от Фове-Дюмениля, казалась немыслимо короткой. Возникало леденящее душу впечатление, что он может рассмотреть малейшее сокращение мышц на лице репортера.

Вскинув пистолет, инспектор рискнул бросить взгляд в сторону: Эварист Галуа беспокойно переминался с ноги на ногу. Валантен по губам прочел, что тот велит ему стрелять без промедления, и снова переключил внимание на противника. Странно, но Фове-Дюмениль тоже не торопился открыть огонь. Дуло пистолета в его руке покачивалось, будто репортер не мог определиться, в какую часть тела соперника выстрелить. Валантен сделал глубокий вдох, задержал воздух в груди и неспешно прицелился.

Его палец лишь начал медленно надавливать на крючок, когда Фове-Дюмениль все же решился спустить курок.

Выстрел раздался, как резкий хлопок. Эхо металось в стылом воздухе целую вечность. Валантен закрыл глаза. На него словно упала багровая пелена.

Привратник дома двадцать один на улице Шерш-Миди не дремал. Едва услышав металлический стук колес кабриолета на булыжниках мостовой, он бросился открывать створки ворот. Не успел Валантен поставить экипаж на тормоз, а привратник уже с виноватым видом топтался у дверцы, сдернув с головы картуз.

– Какое счастье, что вы вернулись так рано, месье Верн! – зачастил он. – Простите бога ради, но я просто не мог ее ослушаться! Она тут такой шум устроила! Я думал, всех жильцов в доме и в округе перебудит. Истинная фурия! Иначе, знамо дело, я ни за что бы ее не впустил, ни-ни! Сами понимаете, уж мне-то известно, как месье дорожит своей приватностью.

Валантен спрыгнул с подножки кабриолета рядом с привратником, который вытянулся перед ним во фрунт и ошалело таращил глаза.

– Разрази меня гром, если я понял хоть что-то из того, что вы тут наговорили, папаша Матюрен! Какой шум? Что за фурия? Возьмите себя в руки и расскажите внятно, что стряслось.

– Да я о той женщине толкую! Не женщина – сущий ураган, месье Верн! Вы ж меня знаете, я не из тех, кто пасует перед первым встречным. Однако женщина эта, девица, точнее сказать… дьявол в юбке, право слово! То зубы заговаривает – ласково так да кокетливо, то как примется верещать – уши закладывает! Ураган, истинный ураган, месье! Я уж не знал, что с ней делать. Поверьте, держался как мог. Не ведаю уж, каким манером ей это удалось, да только я ничего лучшего не придумал, чтобы от нее отделаться, кроме как отдать ей ключ.

– Право слово, папаша Матюрен, – покачал головой Валантен, которого уже начинали раздражать сбивчивые объяснения привратника и вместе с тем забавляла его смущенная мина, – я все еще не понимаю ни единого слова. Давайте-ка вы успокоитесь и начнете с самого начала…

Привратник принялся лихорадочно теребить в руках картуз, старательно отводя взгляд, чтобы не смотреть в глаза Валантену.

– Ну, женщина пришла, значит, молодая брюнетка, худенькая такая, очень даже хорошенькая. Явилась под дверь, когда восемь отзвонили, и заявила, что ей срочно нужно с вами повидаться. Я ей сказал, что вас нет дома, но вроде как вы обещались скоро вернуться. Не мне обещались – я просто слышал, как вы говорили профессору Дюпюитрану, что, мол, возвернете ему кабриолет до полудня. Ну и тогда мамзель эта потребовала пустить ее в ваши апартаменты, чтобы она могла вас там подождать. Как вы понимаете, я ей отказал наотрез, сказал, что я, мол, ее впервые вижу и негоже, мол, пускать кого бы то ни было на частную жилплощадь в отсутствие хозяина…

– Но в конце концов вы уступили под натиском и дали ей ключ?

– О, месье Верн! Кабы вы знали, до чего я на себя за это зол! Ума не приложу, как ей удалось ключ у меня выманить! Все произошло так быстро! Мамзель эта мне то глазки строила, то угрозами осыпала. Сказала, что она кузина месье, приехала из провинции, и что месье, дескать, ужасно разгневается, когда узнает, что я вышвырнул ее на улицу. Ну честное слово, я уж не знал, как от нее отделаться!

Теперь Валантен озабоченно нахмурился. История о неведомо откуда взявшейся кузине ему не понравилась.

– Полагаю, эта молодая особа вскоре удалилась.

– Вовсе нет! Она ждет месье в его апартаментах.

Валантен, чертыхаясь себе под нос, устремился ко входу в дом.

– Вы что, сразу не могли это сказать, папаша Матюрен?! – На пороге он спохватился и, не оборачиваясь, бросил: – Кстати, юная фурия, часом, вам не представилась?

– Только имя назвала! Сказала, ее зовут Аглаэ, кузина Аглаэ!

Валантен уже мчался вверх по лестнице, одолевая разом несколько ступенек. Тревога, охватившая его при известии о том, что в квартиру проникла незнакомка, мгновенно уступила место радостному удивлению. Накануне вечером, услышав, что утром он дерется на дуэли, Аглаэ Марсо дулась на него до конца ужина, и они расстались не то чтобы в ссоре, но весьма недовольные друг другом: каждый считал, что их приятный тет-а-тет отчасти испорчен.

Так или иначе, за вчерашним ужином Валантен лишь уверился в том, что он действительно испытывает к молодой актрисе влечение, намек на которое возник у него при первом знакомстве. Но несмотря на то что Аглаэ обладала бесспорной физической привлекательностью, влечение это нельзя было назвать любовной страстью. В девушке было что-то пикантное, некая внутренняя свобода, граничившая с бесстыдством, но совершенно покорившая Валантена. Большую часть времени за ужином Аглаэ рассказывала ему о своем увлечении общественным движением за эмансипацию женщин – оно как раз набирало силу, благодаря поддержке прессы, снова обретшей свободу слова. Истинным кумиром Аглаэ была Олимпия де Гуж[43], она зачитывалась Жорж Санд и с воодушевлением говорила о том, что представительницы ее пола уже отвоевали себе место в таких искусствах, как живопись[44], к примеру, и литература. Ее мятежный дух и неподдельная искренность суждений поначалу приводили Валантена в растерянность, но затем покорили его сердце. И хотя мысль о том, что молодая особа, столь озабоченная собственной независимостью, распереживалась за него настолько, что с утра пораньше бросилась к нему домой, чтобы выяснить, чем закончилась дуэль, несколько озадачивала Валантена, тем не менее это было ему приятно.

«Однако откуда она узнала мой адрес?» – внезапно возник вопрос.

Этот вопрос вертелся у Валантена в голове, когда он бесшумно входил в свои апартаменты. На кресле в прихожей лежал капор; дверь библиотеки, служившей также курительной комнатой, была приоткрыта, и Валантен направился прямиком туда. Дверная створка отворилась без единого скрипа. Ставни были еще закрыты, в комнате царил полумрак. Девушка в платье из органди, с накинутой на плечи расшитой муслиновой шалью стояла спиной ко входу и рассматривала корешки книг, выстроившихся на полках книжного шкафа аккуратными рядами.

– Моя кузина из провинции, стало быть? Вот оно как. Право слово, смелости вам не занимать!

Валантен на цыпочках дошел до середины помещения и только после этого громогласно обратился к нежданной гостье, так что девушка вздрогнула и резко обернулась, прижав ладонь к груди.

– Вы! Это вы! – выпалила Аглаэ Марсо, словно поначалу ушам своим не поверила, и ее золотисто-карие глаза засияли. – Господи, как вы меня напугали! Нехорошо подкрадываться к людям со спины! – Она радостно заулыбалась и сложила руки так, будто собиралась захлопать в ладоши. – Но раз вы здесь, прямо передо мной, целый и невредимый, значит, ваша дуэль…

Инспектор, беспечно взмахнув рукой, докончил за нее:

– Дело прошлого, без каких-либо последствий для меня самого, чего нельзя сказать о моем противнике: ему понадобится несколько дней, а может, и целая неделя, чтобы залечить ужасную царапину, которую моя пуля оставила у него на правой руке.

Актриса нахмурилась, изобразив грозный вид.

– Так ему и надо! – пылко воскликнула она. – А вот нечего вызывать честных людей на дуэли! У нас тут не Средневековье, поди!

Валантен подошел к низкому столику и взял из коробки с мозаичной инкрустацией сигару. Некоторое время он наслаждался запахом сухого табака, поводя сигарой перед носом, затем снова заговорил:

– Я весьма тронут, что вы, судя по всему, проявляете беспокойство о моей скромной персоне, однако это не объясняет ни самого факта вашего появления в этой квартире в мое отсутствие, ни того, как вы раздобыли мой адрес.

Вопреки ожиданиям, Аглаэ ничуть не смутилась. Она встала напротив, уперев руки в бока, и уставилась прямо в лицо молодому человеку, очаровательно морща вздернутый носик. Глаза ее пылали.

– А вы чего ожидали? Что можно вот так запросто, за ужином, между делом, на десерт, заявить, что утром вы стреляетесь с лучшим дуэлянтом, которому нет равных в искусстве убийства ближнего, и продолжить есть как ни в чем не бывало?! А вам не приходило в голову, драгоценный месье, что после такого заявления кто-нибудь всю ночь не сможет сомкнуть глаз, думая о драме, которая должна разыграться на рассвете? И что утром кто-нибудь с первыми лучами солнца бросится на улицу Иерусалима, чтобы помешать этому безобразию?

– То есть вы хотите сказать, что сегодня ни свет ни заря явились в Префектуру полиции? – опешил Валантен.

– А что мне еще оставалось? – возмутилась Аглаэ. – Надо было вас остановить, я хотела убедить вас в том, что нельзя подставлять голову под топор! И найти вас я могла только в Префектуре.

– Но как вам удалось выпросить у дежурного полицейского мой адрес? Это строго запрещено нашими правилами. Только не говорите мне, что вы и там разыграли комедию про «кузину Аглаэ»!

– У меня не было выбора! Надо же было как-то убедить вашего цербера пропустить меня в здание. – Актриса немного поколебалась, но продолжила: – Однако, когда я оказалась перед вашим начальником, мне стало ясно, что фокус с кузиной тут уже не пройдет, необходимо придумать что-то поубедительнее.

– Вы что, прорвались к комиссару Фланшару?! И что вы ему наболтали?

– Я и не надеялась, что меня проводят к целому комиссару. Так что… пришлось импровизировать. Я назвалась ему вашей новой любовницей и сказала, что мы… э-э… познакомились на улице Иерусалима – тут уж библейская ассоциация, извиняюсь, сама собой напрашивалась, – произошло это накануне вечером, в ложе у «Итальянцев»[45], вы записали мне на клочке бумаги адрес, по которому я смогу найти вас сегодня утром, но я по рассеянности эту бумажку потеряла.

– И вам удалось заморочить ему голову такой дурацкой выдумкой?

– Ах вот как? Не верите? – взвилась молодая особа, напустив на себя оскорбленный вид. – Вы можете злиться на меня за то, что своей выдумкой я создала вам блистательную репутацию, но вы не имеете права подвергать сомнению мой актерский талант!

Валантен, расхохотавшись, вскинул руки, показывая, что сдается:

– Полно вам, полно! Стало быть, меня всегда считали унылым бобылем, а теперь я вдруг обрету среди коллег славу беспощадного сатира?

– Ну, не преувеличивайте так уж, – пожала плечами Аглаэ, спокойно усаживаясь в глубокое кресло с таким непринужденным видом, будто находилась у себя дома. – Лучше расскажите, как вам удалось уцелеть в схватке с непобедимым дуэлянтом.

Валантен невольно почувствовал себя польщенным, когда услышал в ее просьбе нотку восхищения. Однако ни на миг у него не возникло искушения солгать этой девушке.

– Боюсь вас разочаровать, дорогая Аглаэ, но в моей победе не было ничего героического. Победой я обязан вовсе не проснувшемуся чудесным образом таланту стрелка и даже не вмешательству божественных сил. Если хотите услышать правду без прикрас и увиливаний, извольте: я сжульничал.

– Сжульничали? – удивленно воскликнула Аглаэ, сбитая с толку. – Но как можно сжульничать в дуэли на пистолетах? Я думала, что и у вас, и у вашего противника были секунданты, то есть люди, присматривавшие за тем, чтобы поединок проходил по всем правилам.

Валантен кивнул, прикуривая сигару от пламени масляной лампы.

– Секунданты видели только обмен выстрелами. Но смею вас заверить, причиной моего жульничества были вовсе не трусость и не тщеславие. Если бы некий долг, взятые на себя обязательства не запрещали мне так глупо рисковать жизнью, я бы ни в коем случае не нарушил законы чести. Есть высшие интересы, которым все должно подчиняться. В таких случаях цель оправдывает средства.

– Так о каких же средствах идет речь? – нетерпеливо вопросила Аглаэ, у которой любопытство пересилило любые этические доводы. – Скажете вы, наконец, как вам удалось избежать смертельного выстрела соперника?

– Ответ заключен в этой склянке. – Валантен достал из жилетного кармана маленький флакон.

– И что же это?

– Весьма ядовитая субстанция, содержавшаяся в одном африканском растении, известном под названием чилибуха, или рвотный орех. Впервые этот алкалоид был выделен в тысяча восемьсот восемнадцатом году профессором Пеллетье из Фармацевтической школы Парижа. Профессор назвал его стрихнином.

– Что же в нем особенного?

– Стрихнин воздействует на нервную систему. Он представляет особый интерес для медицины, поскольку в терапевтических дозах стимулирует дыхательную функцию и благотворно влияет на органы чувств. Однако в больших дозах стрихнин провоцирует мускульные спазмы, которые, при его летальном количестве, могут вызвать конвульсии, остановку сердца и смерть от удушья. В случае с Фове-Дюменилем я ограничился дозой, необходимой лишь для того, чтобы обеспечить некоторое торможение мышечной активности, которое не позволило ему точно прицелиться.

– Однако в любом случае это было очень смело с вашей стороны, – заметила Аглаэ, глядя на Валантена с некоторым ласковым осуждением, как на созорничавшего ребенка. – А если бы его пуля все-таки угодила вам в какой-нибудь жизненно важный орган?

– Так или иначе, пришлось рискнуть. У меня было мало времени на подготовку к этой дуэли, а, как я вам сказал, на свои навыки в стрельбе я не мог положиться.

– Тем не менее в противника вы все-таки попали.

– Попал-то я в предплечье, хотя целился в плечо. Так что сами понимаете…

Аглаэ вздрогнула от запоздалого приступа страха, затем, спохватившись, что Валантен еще не все ей рассказал, продолжила расспросы:

– А тот страшный яд… как вы ухитрились подсунуть его сопернику так, что никто из секундантов этого не заметил?

– Должен признаться, когда меня посетила идея использовать стрихнин, я чуть голову не сломал, пытаясь придумать подходящий способ. Но в конце концов придумал!

– Ну не томите уже, что за полупризнания?! Говорите четко и ясно, как вы это сделали! – не выдержала Аглаэ.

– Пришлось повозиться с замком на футляре с дуэльными пистолетами. Я приделал к нему полую иглу со стрихнином так, что, поворачивая ключ в одном из замков, невозможно было не уколоть палец. В ранку таким образом сразу должен был попасть яд. Самым сложным мне казалось убедить противника воспользоваться оружием, которое я принес. Тут уж мне пришлось позавидовать вашему актерскому таланту и попытаться разыграть сцену, нахально солгав ему в лицо. Должно быть, я не настолько уж бездарен, поскольку в итоге все получилось именно так, как я и задумал.

В этот момент колокола на церкви Сен-Сюльпис неподалеку отзвонили девять утра. Аглаэ вскочила:

– Уже так поздно! Я должна вас покинуть, но теперь моя душа спокойна: я убедилась, что вы живы и здоровы.

Валантен не смог скрыть разочарования:

– Уже уходите? Я сегодня не успел позавтракать, и, раз уж вы здесь, мы могли бы где-нибудь посидеть вдвоем.

– Возможно, в следующий раз, – отозвалась Аглаэ с задорной и соблазнительной улыбкой. – Сегодня у меня никак не получится. Мы в театре мадам Саки даем новую пьесу, премьера в следующий вторник, а репетиции начинаются сегодня. Мне кровь из носу нужно быть в зале к десяти.

Оставшись в одиночестве, Валантен на некоторое время погрузился в раздумья. Впервые он чувствовал такое влечение к женщине – возможно, потому, что впервые женщина была не просто очарована его внешностью, но проявила к нему более глубокий интерес. Привратнику она представилась кузиной Аглаэ! В Префектуре полиции назвалась его «новой любовницей»! До чего же странное, диковинное создание! Врет не краснея, действует на свой страх и риск, позволяет себе вольности, которые не всякий мужчина отважится вообразить, и еще у нее самое одухотворенное, дерзкое, прекрасное лицо в мире!

Поймав себя на том, что стоит посреди библиотеки и блаженно улыбается, Валантен решил сосредоточиться на серьезных мыслях. Он только что избежал смерти от пули Фове-Дюмениля не для того, чтобы предаваться пустым мечтаниям! Теперь, когда разговор с Эваристом Галуа убедил его в том, что «Три беззаботных коростеля» и «Якобинское возрождение» были ложным следом, требовалось начать расследование с нуля. Возможно, что-то даст дело Тиранкура, того бонапартиста, о самоубийстве которого говорил префект полиции. Что там сказал этот бесноватый перед смертью, когда перебил в номере все зеркала и пустил себе пулю в грудь? «Зеркала меня заставили!» – вот что. Дело было темное, хотя само по себе вроде бы и не представляло интереса.

Занятый этими размышлениями, Валантен подошел к книжному шкафу, возле которого он несколько минут назад застал врасплох Аглаэ. Уверенным движением инспектор выдвинул вперед томик «Эссе» Монтеня. Раздался щелчок, и весь ряд полок со скрежетом повернулся, открыв тайный проход.

Шагнув туда, Валантен оказался в комнате площадью двадцать квадратных метров. Это был секретный кабинет, о котором никто, кроме него, не знал. Здесь инспектор хранил большую часть вещей, связывавших его с прошлым. В центре комнаты стоял огромный стол с тигелями, горелками, перегонными кубами, пробирками и колбами – здесь был весь инструментарий химической лаборатории, который одобрил бы и сам великий Пеллетье. Полки у дальней стены были заставлены чучелами небольших животных, коллекциями минералов, окаменелостей и засушенных насекомых; в банках с формалином плавали причудливые студенистые сгустки. На стенах висели гравюры с лечебными растениями. Интерьер этой странной, внушающей смутную тревогу кунсткамеры дополняли многочисленные рамки с бабочками всех форм, цветов и размеров.

Валантен поставил пузырек со стрихнином в один ряд с другими склянками, выстроившимися на столе, и направился к секретеру, в ящиках которого он хранил в идеальном, скорее, даже маниакальном порядке все важные документы. Подняв крышку секретера, молодой человек замер, ему хватило одного взгляда, чтобы понять: документы лежат не совсем так, как он их оставил здесь накануне вечером.

Кто-то побывал в потайной комнате и рылся в его бумагах.

Той ночью Валантен плохо спал: просыпался множество раз весь в поту, тяжело дыша, с ощущением, что ему не хватает воздуха. Под конец совсем измучившись, он встал с кровати и перебрался в библиотеку, где попытался побороть бессонницу чтением медицинского трактата, но не смог сосредоточиться на строчках. Буквы плясали перед глазами, смысл слов ускользал. Ему покоя не давала невыносимая мысль о том, что некто посторонний, проникший в его апартаменты, раскрыл секрет потайной комнаты. У него словно вырвали часть души.

В конце концов Валантен уронил открытую книгу на колени, заложив пальцем страницу, и откинулся на спинку кресла. Мало-помалу он погрузился в дремотное оцепенение, и в голове заклубились туманом воспоминания о временах, давно ушедших в прошлое.

Было лето, ему едва сравнялось пятнадцать. Гиацинт Верн отсутствовал уже три дня: опять уехал навестить дальнюю родственницу, которая отличалась слабым здоровьем. Валантена он оставил на попечение старой Эрнестины – она занималась хозяйством в его доме, а заодно служила нянькой и кухаркой. Эта добрая женщина как могла старалась окружить одинокого скучающего подростка заботой, но развеять его дурное настроение ей было не под силу.

А Валантена и правда одолевала хандра. Он предпочел бы сопровождать отца в этой поездке в глухую провинцию, вместо того чтобы маяться без него в Париже, и горячо упрашивал взять его с собой, но Гиацинт Верн был непреклонен. Сказал, что его кузина – ворчливая старая дева, она не выносит ни детей, ни шума, порой ведет себя просто отвратительно, а ласковой бывает только со своими кошками, которых в ее доме обретается не меньше дюжины. Валантен, будучи послушным сыном, в конце концов сдался, а теперь вот места себе не находил от скуки. Огромные апартаменты на улице Шерш-Миди казались ему пустыми и холодными, словно лишь присутствие отца согревало их и вносило оживление. Сейчас мальчик особенно остро осознавал себя ребенком, лишенным материнской ласки, хотя обычно такое положение вещей его не тяготило. Даже чтение научных трактатов, в котором он всегда находил усладу, что было весьма удивительно для отрока его лет, не могло заполнить пустоту в сердце.

В тот день он и вовсе не мог сосредоточиться на каком-либо деле более нескольких минут. Попробовал поиграть на бильярде и решить шахматную задачу, подкинутую ему отцом перед отъездом, но все эти занятия казались бессмысленными и неинтересными. Валантен праздно бродил из комнаты в комнату, проклиная безжалостное летнее солнце: оно лезло в окна, делая жару в квартире почти невыносимой. Все его раздражало: тошнотворный запах воска для паркета, безумолчный стук, который издавали мухи, настырно бившиеся о стекла, бормотание Эрнестины, беззаботно напевавшей себе под нос на кухне, пока варился клубничный конфитюр…

Ноги сами принесли его к отцовскому кабинету, и он оторопел, увидев в замке ключ. Валантену разрешали беспрепятственно ходить по всем апартаментам, где угодно, но этот кабинет всегда оставался частной территорией отца. Валантен никогда не переступал порога этой комнаты, и хотя формального запрета он от Гиацинта Верна не получал, тем не менее каким-то образом сам догадывался, что нельзя вторгаться в это пространство, принадлежащее только его владельцу и никому более. Впрочем, раньше отец всегда запирал свою дверь на замок.

Теперь же, увидев в замке ключ, подросток почувствовал дрожь любопытства, прокатившуюся по всему телу. Запретное искушало, дразнило и манило. Разумеется, ни за что на свете Валантен не хотел бы огорчить своего обожаемого отца. Но ведь отец ничего не узнает, а стало быть, и повода для огорчений у него не будет, верно?..

Некоторое время юноша напряженно прислушивался и, лишь удостоверившись, что Эрнестина не собирается уходить с кухни, шагнул к двери. Сердце билось так, что, казалось, вот-вот затрещат ребра. Когда он протянул руку к ключу, его пальцы тряслись, будто металл был раскален добела и мог ожечь до костей при малейшем прикосновении.

Но не ожег.

Ключ легко повернулся в замке. Дверная створка бесшумно качнулась вперед на петлях. Валантен бросил взгляд через плечо, внезапно заробев сделать решающий шаг и почти мечтая увидеть Эрнестину в конце коридора, чтобы не пришлось переступать невидимую границу. Но никто не собирался препятствовать ему совершить непоправимое.

Ставни в кабинете были закрыты, здесь царил полумрак. В тонких струйках солнечного света, сочившегося сквозь щели в досках, плавали пылинки. Сладковатый запах, похожий на аромат ладана, витал в воздухе. Валантен затворил за собой дверь и осмелился сделать первые робкие шаги по комнате. В сумраке тускло поблескивала полировкой мебель. Угадывались очертания большой кровати под балдахином, платяного шкафа, туалетного столика с одним зеркалом и косметическими принадлежностями, письменного стола и низкого стула, похожего на молельную скамеечку, с забытой на нем Библией.

Валантен заметил на столе подсвечник с двумя свечами и подошел ближе. Рядом с подсвечником лежало «огниво Фюмада». Подросток схватил эту коробочку с двумя отсеками, из первого достал серную спичку и погрузил ее во второй, который представлял собой резервуар с серной кислотой. Немедленно вспыхнуло пламя – слабое, дрожащее. Когда загорелись обе свечи, Валантен поднял серебряный подсвечник повыше, чтобы рассеять сгустившиеся тени.

Тогда-то он и увидел ее впервые.

Увидел над скамеечкой с Библией, в том месте, где полагается висеть распятию или образу Девы Марии.

Там был ростовой портрет восхитительной белокурой женщины в бальном платье с пышными складками и воздушными кружевами. Она стояла, повернувшись в три четверти, слегка наклонив голову к плечу, в позе, казавшейся непринужденной и вместе с тем непостижимо чарующей. Таинственная незнакомка была красива, воистину красива дивной, ангельской красотой. В зыбком свете свечей на портрете, выполненном почти в натуральную величину, она казалась нездешним созданием, призраком. И Валантену под магическим воздействием этой картины, зачаровавшей его, чудилось, что он попал в сказочный мир грез.

Спустя какое-то время – он сам не знал, сколько пробыл в отцовском кабинете, – из оцепенения его резко вывел знакомый голос:

– Что ты здесь делаешь, Валантен?

Юноша чуть не выронил подсвечник от испуга, смешанного с удивлением. В дверном проеме стоял Гиацинт Верн в дорожной одежде. У него за спиной было залитое солнцем окно, и против света невозможно было разглядеть выражение лица.

Валантен думал, что сердце взорвется у него в груди. Внезапное появление отца его словно парализовало. Он знал, что совершил дурной поступок. Проникнув в эту комнату, он злоупотребил свободой, которую всегда предоставлял ему отец. Он предал доверие человека, которым дорожил больше всего на свете. И заранее готов был принять от него любые упреки, даже сам призывал на свою голову настоящую кару.

– Я прошу у вас прощения, отец, – с трудом выговорил Валантен; в голосе его звучало искреннее раскаяние.

Гиацинт Верн сделал шаг вперед, и его лицо осветили свечи. Удивительно, но в выражении этого лица не было злости – лишь затаенная тревога. А когда он решился заговорить, тон его был ласковым, что окончательно смутило Валантена:

– Зачем ты извиняешься? Разве ты сделал что-то дурное, мой мальчик?

Валантен уже настолько приготовился выдержать шквал отцовского гнева, что эти вопросы повергли его в растерянность. Он не смог ответить сразу и растерялся еще больше, увидев, что отец, подошедший совсем близко, улыбается ему.

– Я… я не должен был входить в ваш кабинет без разрешения, – пробормотал юноша.

В улыбке отца таилась печаль, но голос оставался ласковым:

– Разве я когда-нибудь запрещал тебе входить сюда? Ведь нет же, правда? Так зачем же ты себя коришь? Это твой дом, здесь все принадлежит тебе. – Он сделал паузу, затем взял Валантена за плечи и развернул его к портрету. – Если кто и должен себя за что-то корить, так это я. Мне давно уже следовало привести тебя сюда, чтобы ты ее увидел. Глупо с моей стороны, но что-то всякий раз сдерживало меня в последний момент. Я никак не мог решиться, сам не знаю почему. Но сегодня я счастлив тебя с ней познакомить. Она прекрасна, правда?

Говоря это, Гиацинт Верн не отводил взгляда от загадочной белокурой женщины на портрете. Должно быть, какие-то мысли или воспоминания бередили его душу, потому что мышцы лица, освещенного светом свечей, почти неуловимо подрагивали, а пальцы то и дело сжимались на плече сына.

Валантен, и сам взволнованный этим внезапным смятением, которое так явственно демонстрировал отец, кивнул в ответ на вопрос.

– Она похожа на ангела, – тихо вымолвил он.

Гиацинт Верн посмотрел на сына так, будто был поражен точностью этих слов. Некоторое время он переводил взгляд с портрета на юношу и обратно, а на лице его застыло странное выражение: смесь потрясения и душевной муки.

– Знаешь, ты поразительно на нее похож. Если бы милостью Господней она осталась рядом с нами, я уверен, вы с ней чудесно поладили бы. Она сумела бы передать тебе свое умение радоваться жизни и легкий, веселый нрав, который очаровывал всех, кто ее знал. Порой мне кажется, что из-за меня тебе приходится вести скучную жизнь, совсем непохожую на ту, о которой мечтают мальчики твоих лет.

– Зачем вы так говорите? – запротестовал Валантен. – Вы самый заботливый из отцов!

– Ты правда так считаешь? Ах, дитя мое, ты даже не представляешь, как мне приятно это слышать! Но я часто говорю себе, что моя Кларисса сумела бы сделать для тебя гораздо больше, чем я. У нее был дар нести свет жизнелюбия всюду, где бы она ни находилась. Кларисса…

Валантен перевел взгляд на портрет. Отец был так взволнован, что до сих пор не сказал ему, кем была эта молодая женщина. Но скромный юноша не осмеливался спросить его напрямую. Вместо этого он задал другой вопрос:

– Почему вы говорите о ней в прошедшем времени? Она… умерла?

В ту же секунду Валантен понял, что никогда не забудет печаль, отразившуюся на лице Гиацинта Верна, – отцовские глаза как будто погасли. Ответил он едва слышно:

– Умерла во время родов. Врачи сделали все, чтобы ее спасти, но не сумели. Никому из смертных не под силу помешать ангелу расправить крылья и взлететь.

Затем, словно пытаясь развеять болезненные воспоминания, он глубоко вздохнул и увлек Валантена прочь из комнаты, на ходу с энтузиазмом, который звучал фальшиво, заявив, что ему не терпится показать сыну телескоп, который он привез ему в подарок, чтобы отметить свое возвращение.

После того случая безутешный вдовец понял, что Валантена нужно выводить в люди. Мальчик не должен оставаться затворником в этих апартаментах, где сам он жил воспоминаниями о навсегда утраченном счастье. На следующий же день Гиацинт Верн впервые отвел сына к своему другу, профессору Пеллетье, в результате чего Валантен обрел не только наставника и блестящий пример для подражания, но и второй дом – он каждый день завтракал за семейным столом ученого. А каждый вечер, когда он возвращался на улицу Шерш-Миди, Гиацинт Верн радовался, слушая рассказы Валантена о его новых друзьях – детях Пеллетье.

При жизни отца Валантен больше ни разу не переступил порог того кабинета. У него не было времени полюбоваться портретом. Он снова увидел эту картину лишь после смерти Гиацинта Верна, снял ее со стены и перенес в свою потайную комнату. И теперь при одной мысли о том, что туда мог проникнуть кто-то чужой и осквернить нескромным взглядом прекрасную Клариссу, его охватывала злость и горечь.

В соответствии с полученными указаниями Валантен нырнул под склоненные ветви ив на берегу пруда Сен-Мандэ[46] и пробрался по тропе у кромки воды до ручья Писсот. Там, в тихом местечке, которое буйные заросли превратили в уютную колыбель из веток, наслаждался последним теплым осенним деньком человек в шубе и великолепной соломенной шляпе, из-под которой выбивались светлые кудри. Он сидел на складном стуле в холодном утреннем свете и предавался радостям рыбалки. Казалось – возможно, из-за поднятого воротника шубы, – что его голова держится на могучих плечах без посредства шеи.

– Не холодновато ли для охоты на пескариков? – осведомился инспектор. – Неужто клюют?

Рыбак на стуле обернулся. При ближайшем рассмотрении можно было сказать, что это мужчина лет пятидесяти пяти крепкого и массивного телосложения. Овальное лицо с волевым подбородком и орлиным носом выдавало твердый, решительный характер, а в серых глазах таилось лукавство. Над верхней губой у него был шрам; в одном ухе поблескивала золотая серьга в форме кольца.

– Это вы, Верн? Припозднились, однако. На вас это не похоже.

– У Тронной заставы столкнулись рыдван, выезжавший из Венсенского леса, и повозка зеленщика, – поспешил оправдаться Валантен. – Товар бедолаги рассыпался по всей дороге, пришлось ждать, когда соберут. Однако позвольте и мне выразить свое удивление. Когда вы предложили встретиться не у вас на фабрике, а здесь, я даже не думал, что застану вас с удочкой в руках.

– А что ж я, по-вашему, для такого дела не гожусь? – поинтересовался с ироничной улыбкой человек в соломенной шляпе.

– Скажем, рыбак – не тот образ, который создается при чтении ваших «Мемуаров». К тому же я думал, что вы всецело поглощены недавно затеянным вами фабричным производством пресловутой бумаги, которую невозможно подделать.

Человек в соломенной шляпе взмахнул удочкой и закинул наживку чуть левее – леска свистнула в воздухе, и поплавок упал на поверхность пруда рядом с огромным замшелым бревном, в том месте, где вода казалась темнее и глубже.

– Рыбалка помогает мне развеяться и не терять сноровки, – сказал он, и его улыбка стала шире, в ней появилось что-то хищное. – Сам процесс ловли рыбы не слишком отличается от охоты на зверя или от выслеживания злоумышленника. Тут важно прежде всего изучить привычки будущей добычи. Вот, к примеру, видите тот обломок тополиного ствола в воде? Там обустроил себе логово мой старый знакомец, великолепный судак! Он затаился и подстерегает уклеек и пескарей. Здоровенный хищник, не меньше метра в длину! Рано или поздно, уж можете мне поверить, он клюнет на мой крючок.

– О, не сомневаюсь, – покивал Валантен. – Однако я просил вас о встрече не для того, чтобы расспросить об искусстве владения удочкой и сачком. Мне нужна ваша консультация совсем по другим вопросам.

Человек в соломенной шляпе грубовато расхохотался, положил удочку у ножек складного стула, хлопнул себя по ляжкам обеими руками, встал и сладко потянулся.

«Неуклюж, как медведь, но хитер, как обезьяна», – подумал Валантен, у которого этот занятный господин с первого дня их знакомства вызывал смешанные чувства. Он восхищал молодого инспектора своим острым умом, находчивостью, невероятной способностью выходить сухим из воды в самых опасных ситуациях, но в то же время вызывал отвращение из-за бесчестных методов, вульгарных манер и склонности к жульничеству.

– Насколько я понял, дело у вас срочное, – проговорил человек в соломенной шляпе, подхватывая Валантена под локоть. – Идемте, прогуляемся вон до той лужайки. Там можно будет поболтать, не опасаясь чужих ушей.

– Вы все еще под надзором полиции?

– Под самым что ни на есть пристальным! Нынче с самого утра за мной таскаются двое шпиков. Один вон там тихарится, засел в зарослях плюща и барбариса. Бинокля с нас не сводит с тех самых пор, как вы пришли. А второй, надо думать, топчется где-нибудь рядом с фабрикой, на случай, если я стряхну с хвоста его дружка.

Двое мужчин под руку дошли до обширной проплешины в зарослях вокруг пруда – здесь любой соглядатай, решивший подкрасться поближе, был бы как на ладони.

– Фамилия Тиранкур вам знакома? – задал пробный вопрос Валантен.

– Тот самый Тиранкур, которому с чего-то вдруг приспичило украсить собственными мозгами стены в борделе на улице Англад?

– Вы, как всегда, прекрасно информированы.

– Что поделать, информация – такой же объект капиталовложений, как и любой товар. Отличие в том, что она всегда приносит прекрасный доход. Мало кто ею владеет, зато многие хотят завладеть. Возвращаясь к вашему Тиранкуру, могу признаться, что мне о нем сказать особо нечего. Отставник на половинном жалованье, личность мало примечательная. Перед дамами вечно хорохорился, болтал о своих подвигах, но к кругу вождей бонапартизма никогда не принадлежал. В общем и целом мелкая рыбешка.

Инспектор постарался скрыть свое разочарование. Если уж дьявольски осведомленный обо всех и вся господин не может рассказать ничего интересного о Тиранкуре, значит, и этот след ведет в тупик. Он решил зайти с другой стороны:

– А что вам известно о некой мадам де Миранд, которая устраивает по четвергам приемы в особняке на улице Сен-Гийом?

– О, это совсем другого поля ягода. Ваша мадам де Миранд задает ля первой октавы в оркестре, состоящем из всех мало-мальски сведущих в искусствах, эстетике, морали и философии парижан высшего света. А я до сих пор без этого прекрасно обходился. Вкратце могу сказать, что нынче именно в ее салоне создаются и разрушаются репутации. Однако же, если вернуться, как говорится, к корням, сия новая пифия окажется не так уж далеко от почтенного Тиранкура. Мадам де Миранд… Частица «де» в ее фамилии придумана исключительно для красоты, а никакого месье де Миранда и вовсе не существовало. Сама госпожа – кстати, весьма обворожительная особа, чего уж там, – урожденная Эмили Шапель, а родилась она лет этак тридцать назад. Я говорю «этак», ибо, сами понимаете, когда речь заходит о женщинах, никакой точности в датах быть не может, тут нужна деликатность. Батюшка ее был начальником почтовой станции на тракте Пуатье.

– И как же ей удалось достичь нынешних высот в светском обществе? – спросил Валантен.

– Не притворяйтесь наивнее, чем вы есть на самом деле. Этот способ стар как мир и проверен не раз. Неужто вам невдомек, каким образом добиваются успеха люди, которых мать-природа наделила самой что ни на есть авантажной внешностью и достаточным количеством ума, чтобы воспользоваться этим полезным преимуществом к своей выгоде?

– Так она, стало быть, обычная куртизанка?

– Ну, я бы так ее не назвал. Скажем, она всегда умела находить щедрых покровителей и вовремя от них избавляться всякий раз, когда на горизонте появлялся кто-нибудь более перспективный.

– Вы можете назвать их имена?

– Последним отвергнутым был доктор Эдмон Тюссо, который успел представить ей нескольких своих весьма высокопоставленных пациентов. Среди них она остановила выбор на виконте Альфонсе де Шампаньяке. Сейчас виконт оплачивает все ее счета на улице Сен-Гийом. Попутно замечу, что тамошний особняк тоже принадлежит ему.

На сей раз чутье подсказало Валантену, что он наткнулся на что-то стоящее. Оба имени оказались ему знакомы. Тюссо был тем самым семейным доктором Доверней, которого он застал в морге возле тела Люсьена. А виконт де Шампаньяк был не кем иным, как пэром Франции, недавно назначенным главой судебной комиссии по делу бывших министров Карла X. Этот след явно требовал пристального изучения. Определенно, мысль о поездке к черту на рога, то есть в Сен-Мандэ, за консультацией самого необычного рыбака на свете пришла ему в добрый час.

На этом можно было бы и расстаться с консультантом, но ощущение, что его подлым образом обокрали, испытанное Валантеном несколько дней назад, когда он обнаружил, что кто-то побывал в потайной комнате, побудило его задать еще один вопрос:

– Могу я попросить вас о помощи в деле, априори никак не связанном с тем, что мы обсуждали до сих пор?

– Ну разумеется, какие между нами могут быть церемонии? Я ведь еще при первом нашем знакомстве, в тот день, когда вы только появились на улице Иерусалима, прямо заявил: такие, как вы, мне по нраву. Я сразу почувствовал, что у вас душа полицейского, вернее, вершителя правосудия. А уж я-то в людях разбираюсь, дерзну это сказать без ложной скромности! Признавайтесь же скорее, чем я могу вам услужить.

Валантен мгновение поколебался, но все же заговорил:

– Речь идет о некой Аглаэ Марсо. Она служит актрисой в труппе мадам Саки. Мне бы хотелось, чтобы вы тайно навели о ней справки. Происхождение, привычки, круг знакомств… В общем, все в таком духе, сами понимаете.

Человек в соломенной шляпе хмыкнул, подергав золотое кольцо в правом ухе:

– Еще как понимаю! Ах, молодость! А я-то все гадал, почему вас не видно под ручку с юными красотками. За таким пригожим парнем девки должны толпами бегать. Ну право слово! Теперь-то уж могу вам признаться: я даже начинал подозревать, что вы немного того, по другой части, в общем, не по дамской. Ан нет! Что ж, считайте дело сделанным. Вам вскоре сообщат, верна ли прекрасная дева или же, как сказал один драматург, играет в зверя с двумя спинами, стоит вам отвернуться.

Похабные инсинуации собеседника покоробили Валантена, но он и виду не подал. Этот человек являл собой незаменимый источник информации, и молодой инспектор очень им дорожил. К счастью, рыбак быстро сам сменил тему.

– Забавно, что вы попросили о встрече именно сейчас, месье Верн, – сказал он, неожиданно посерьезнев. – Я и сам как раз собирался связаться с вами – вы опередили меня всего на пару часов. Видите ли, я не забыл о том, что некогда вы просили меня выследить в городе злодея по кличке Викарий. Так вот, найти его здесь у нас не было шансов – этот негодяй три последних года не появлялся в Париже. Однако только что я узнал из надежного источника, что он соизволил вернуться в столицу. – Рыбак достал из кармана шубы скомканную записку и протянул ее Валантену. – Вот адрес его берлоги в квартале Сен-Мерри. Не знаю, интересует ли вас еще этот человек, но если интересует…

У Валантена вмиг вылетело из головы все, о чем они говорили до сих пор, – едва рыбак упомянул кличку Викарий, его накрыла волна эмоций, настолько мощная, что у него дрожала рука, когда он брал клочок бумаги с адресом.

– Скажу напоследок в качестве предупреждения, – продолжил бывший служитель закона, пристально глядя Валантену в глаза. – Мне также стало известно, что в последнее время вами интересуются темные личности в парижских трущобах. Наводят справки, рыскают повсюду, вопросы задают. Я пока не знаю, кто стоит за этой кутерьмой, но ничем хорошим это не пахнет. На вашем месте в ближайшие дни я бы ходил, внимательно оглядываясь.

Через несколько минут, распрощавшись со своим собеседником, изрядно взволнованный Валантен быстро шагал по берегу пруда в направлении центра Сен-Мандэ. Он надеялся нанять там фиакр, чтобы как можно скорее вернуться в Париж. Перед тем как выйти из зарослей, окружавших водоем, инспектор обернулся. Человек в соломенной шляпе уже снова сидел на раскладном стуле. Немногие сейчас узнали бы в этом безобидном на вид рыбаке каторжника, не раз и не два бежавшего из тюрем Бреста и Тулона, а также бывшего шефа сыскной бригады, именуемой «Сюрте» – «Безопасность», – того самого, который подписывался на служебных документах просто «месье В».

«В» означало «Видок».

С тех пор мамзель Луиза навещала меня каждый день. С удивительным постоянством она появлялась всегда в начале второй половины дня. Мне удалось прикормить ее крохами из того жалкого пропитания, которое дважды в день приносил Викарий. Поскольку всякий раз Он оставался в погребе, с садистским удовольствием наблюдая, как я по-собачьи лакаю из миски или руками запихиваю еду в рот, мне приходилось идти на разные ухищрения, чтобы сохранить для землеройки обед втайне от Него. Я делал вид, что подавился, и кашлял в кулак или держал последний кусок еды за щекой, пока Он не покидал погреб. При мысли о том, что Викарий может подловить меня на этом, я холодел от страха, ибо не сомневался: узнав, что у меня появилась компания, Он будет в ярости. Ведь я должен был принадлежать Ему и только Ему, весь, без остатка.

Для этого Он меня и дрессировал. В первое время я оказывался в клетке и получал побои по самым ничтожным поводам: мне достаточно было замешкаться при выполнении его приказа, не сразу потупить взор в его присутствии, плохо вычистить ночной горшок… Я плакал, молил о пощаде, но это лишь распаляло его гнев. Тогда я научился страдать молча. Поначалу я пытался найти в погребе что-нибудь, что могло бы послужить мне оружием защиты. Но там не было ничего подходящего. Да и кем я был тогда? Ребенком. Викарий намного превосходил меня в силе. И мало-помалу я перестал Ему сопротивляться. Я покорился.

Однако это не мешало мне по-прежнему люто ненавидеть его изможденное лицо, маленькие жестокие глазки, зловонное дыхание – от Него вечно разило луком и гвоздичным маслом. Меня тошнило от омерзения при виде его длинных белых костлявых рук, от которых я попеременно получал то затрещины, то ласки. По ночам я грезил, как рву их зубами, словно бешеный пес, но днем беспрекословно принимал все, что они мне давали: пищу, боль и гнусное наслаждение. Я был отвратителен самому себе и в такие моменты мучительно пытался понять, что я сделал плохого, а потом пришел к выводу, что вина моя очевидна. Я решил, что на мне лежит печать Зла с самого рождения, и что Он – палач, выполняющий приговор.

Оглядываясь в прошлое, я вижу, что эти мысли, преследовавшие меня денно и нощно, ложны, безумны. На самом деле я был всего лишь невинной жертвой. Но тогда страх мешал мне нормально соображать. Я постоянно дрожал от ужаса, был подавлен, пребывал в напряжении, лихорадочно следил за Ним краем глаза, пока Он находился в погребе, и пугался собственной тени, когда оставался один. Однако со временем Его поведение изменилось. Мало-помалу наказания сделались более редкими. Он достиг своей цели: я стал покорным. Слезы мои иссякли. Мольбы прекратились. В них не было смысла.

Существование мое улучшилось: Он принес мне одежду и башмаки, дал одеяла, кувшин, тазик для умывания. И даже деревянный волчок. Это была такая малость, и вместе с тем для меня это было всё. Я не хотел это потерять. Потому держал свое общение с мамзель Луизой в строжайшей тайне.

Ее появление принесло перемены. До этого я задыхался в замкнутом пространстве погреба, стены меня душили – казалось, что они надвигаются на меня и в конце концов раздавят, что я буду погребен заживо в этом темном, затхлом месте, похожем на склеп. Мамзель Луиза спасла меня от тех безумных мыслей, медленно, но неуклонно пожиравших мой мозг изнутри. Впервые за долгие месяцы у меня возникла цель, то, что помогало мне по утрам вставать с койки. Теперь каждый день я нетерпеливо ждал визита своего четырехлапого ангела, и время обрело для меня смысл, вернулось на законное место, изменило течение. Да, у меня появилась цель! Наконец-то! Я решил приручить свою гостью, сделать так, чтобы она стала моей верной подругой.

День за днем я шел к этой цели, обманывая бдительность Викария. Сначала мамзель Луиза стала подпускать меня к себе, позволила кормить ее с ладони, но мне понадобилось еще несколько недель и безграничное терпение, чтобы она дала себя погладить и совсем перестала меня бояться. В тот день, когда это произошло, я думал, у меня взорвется сердце. Получилось! Со дня заточения в этой постылой тюрьме впервые я сумел чего-то добиться. И я поставил себе задачу добиться большего. Я обмазывал едой деревянный волчок, запускал его и научил мамзель Луизу прыгать через него, когда он крутился, а потом возвращать мне волчок, подталкивая носом.

Так мы стали друзьями. Землеройка оказалась на удивление сообразительной для такой маленькой зверушки. Она сама поняла, что лучше не попадаться на глаза моему тюремщику, и всегда приходила меня навестить в определенное время: каждый день она появлялась неизменно в самом начале второй половины дня. Только в этот час Викарий ни разу не спускался в погреб, и я мог ненадолго расслабиться, избавиться от напряжения, которое в другие часы выматывало мне нервы. Лишь потом я понял, что у Него есть привычка к послеполуденному сну. Мне понадобились долгие месяцы, чтобы прийти к такому выводу. А мамзель Луиза, похоже, догадалась об этом сразу, как будто ей помог инстинкт, в сотню раз более эффективный, чем все мои мыслительные способности, вместе взятые. С третьего дня нашего знакомства она выбрала это время дня для визитов ко мне и уже не изменяла своему расписанию.

Ее присутствие рядом – казалось бы, такая малость! – спасло меня от наступавшей со всех сторон тьмы, которая грозила меня поглотить и уничтожить. Мамзель Луиза стала для меня не только компаньонкой в играх, но близким другом и наперсницей. Я рассказывал ей свою историю, делился страхами, душевными терзаниями, моим отвращением ко всем мерзостям, которые Викарий заставлял меня делать и сам учинял надо мной. Разговаривая с ней, я учился облекать в слова то, что со мной происходило. Я избавился от ложного чувства вины, которое застило мне глаза и не давало увидеть реальность такой, какой она была на самом деле. Я понял, что не могу быть в ответе за случившееся со мной. Ни в коей мере! Понял, что на мне нет вины и что истинное Зло – это не я, а Он. Зло – это Викарий. Понял, что со Злом надо сражаться, и победить Зло можно Злом.

Не знаю, как Он догадался, что во мне что-то изменилось. Думаю, вопреки всем принятым мною предосторожностям, Он прочел это по моему лицу, увидел в моих глазах. Я перестал быть его вещью. И тогда он начал следить за мной еще пристальнее. Былой страх вернулся в мою душу. Теперь всякий раз, когда ко мне приходила мамзель Луиза, я умирал от ужаса при мысли, что Он может нас застукать. Я не осмеливался даже вообразить себе Его ярость, которая в результате обрушится на меня. Я так сильно боялся, что в конце концов страх притянул кошмарные события, как магнит притягивает железную стружку.

В тот день мы с мамзель Луизой придумали новую игру. Я брал ее на правую ладонь, вытягивал руку горизонтально, землеройка проскальзывала ко мне в рукав, добегала до плеча, пробиралась под воротником и выскакивала на левую ладонь из другого рукава. От крохотных лапок было так щекотно, что меня разбирал смех, но я сдерживался изо всех сил, чтобы не привлечь внимание Викария.

Тщетно!

Дверь погреба вдруг резко распахнулась, с силой ударившись о стену. Меня ослепило пламя масляной лампы.

– Ах ты паршивец! Я так и знал, что ты от меня что-то скрываешь! Чего лыбишься, дрянь?

Викарий с воплями устремился ко мне. Его глаза метали молнии, рот перекосился от злобы, в уголках губ выступила пена. Он поставил лампу на деревянный ящик, набросился на меня, сбил с ног – и в этот самый момент заметил мамзель Луизу.

– Мышь! Мерзкая тварь! Сейчас я тебя поймаю!

Он хотел схватить ее своей длинной белой рукой в сеточке синих вен, но землеройка была для него слишком шустрой. Она шмыгнула в самый темный угол погреба и исчезла. Не догнав ее, раздосадованный Викарий вернулся ко мне. Его ноздри раздувались от ярости, голос срывался на визг, когда Он принялся осыпать меня проклятиями, одновременно избивая ногами. Я сжался в комок и ждал, когда эта буря утихнет. Терпеть боль мне помогала единственная мысль, вертевшаяся в голове: «Она спаслась! Луиза не пострадала! Он не смог причинить ей вреда!»

С наступлением сумерек в проулке стремительно сгустились тени, однако скрюченный домишко в конце невымощенного прохода все еще отлично можно было разглядеть.

Валантен не отводил от него глаз уже почти три часа. С обветшалого фасада в разных местах кусками пообвалилась штукатурка, и в прорехах видны были деревянные перекрытия. На первом этаже когда-то находилась мастерская сапожника, но сейчас и вход, и витрина были забиты досками. Два верхних этажа, отведенные под жилые помещения, явно пустовали. Оконные рамы с несколькими перекрестьями насквозь прогнили, многие стекла были разбиты. За этим бараком наверняка находился палисадник или внутренний дворик. С того места, где стоял Валантен, просматривалось начало тропинки между деревьями, заросшей дикими травами. Нога человека не ступала на нее, вероятно, долгие годы. Да и все здание казалось заброшенным. С тех пор как он занял здесь наблюдательный пост, он не заметил ни внутри, ни снаружи домишки никакого движения, не услышал ни малейшего шороха. Отсюда можно было бы сделать вывод, что он опоздал: птичка упорхнула. Но Валантен с выводами не торопился. Из записок отца о долгом выслеживании злодея, которое он вел годами, молодой человек понял, что с Викарием надо держать ухо востро и нельзя поддаваться на его хитроумные уловки. Верить первому и единственному впечатлению было непозволительно. Валантен знал, что должен набраться терпения и благоразумно выждать, а не бросаться очертя голову на незнакомую территорию.

Именно для того, чтобы хорошенько осмотреться на местности, он и явился тайком в квартал Сен-Мерри под вечер. Для пущей надежности молодой человек позаботился сменить элегантное платье на обычную одежду простого работяги: бесформенные штаны, рубаха, подпоясанная широким ремнем, и картуз, заломленный на ухо. В результате он получил возможность расхаживать по грязным улочкам, ничем не выделяясь среди обитателей этого замызганного квартала – одного из самых бедных и старых в Париже. Здесь в нездоровой тесноте жили все те, кого суровые времена выбросили на обочину общества. Экономические трудности лишь усугублялись уже два года, а после Июльской революции их число преумножилось. Несмотря на учрежденные в конце лета муниципальные мастерские вспомоществования[49], множество работников мануфактур остались на улице без надежды на заработок. А у простых ремесленников и сотрудников небольших частных мастерских доходы таяли, как снег на солнце: они не выдерживали конкуренции с быстро распространявшимся фабричным производством. Ставки портних и белошвеек за несколько лет сократились в два с лишним раза. Многие вкалывали по двенадцать-тринадцать часов в сутки и не могли на заработанные деньги ни семью прокормить, ни снять более или менее приличное жилье. Как раз такие бедолаги, неимущие, отверженные новым режимом, и населяли грязные домишки этого средневекового уголка Парижа.

Валантен, шагая по лабиринту извилистых закоулков квартала Сен-Мерри, поначалу удивлялся, что встречает так мало прохожих. Обычно здесь можно было увидеть столпотворение в любое время дня: безработные бродили в поисках пропитания, пьяницы дремали в подворотнях, калеки – истинные и мнимые – просили милостыню, уличные девки завлекали клиентов, стайки беспризорников озорничали, предоставленные самим себе… Инспектор не сразу сообразил, что была суббота, а значит, все, кто еще мог себе это позволить, рванули в палисадники на окраине деревеньки Бельвиль, в знаменитое местечко Ла-Куртий у городской стены Фермье-Женеро – Откупщиков. Тамошние места славились кабаками, где можно было поесть, поплясать и хорошенько напиться за сущие гроши. Популярностью пользовались «Белочки» знаменитого в те годы бельвильского кабатчика Денуайе, «Дамские угодники», «Пир горой» Дормуа… Все эти заведения, вынесенные за черту города, были свободны от пошлин, и дешевое вино текло там рекой: за десять су продавали литр такого пойла и эфемерное забвение в придачу. Городская беднота охотно соседствовала за столиками с пьянствовавшими в увольнении солдатами и буржуа из среднего класса, которых посетила блажь опуститься на самое дно. Гулянки шумели всю субботнюю ночь и продолжались утром воскресенья. Зачастую целые семьи работяг, одуревшие от каторжного труда, просаживали там почти все, что сумели заработать за неделю. А некоторые доходили до того, что закупались у аптекарей «снотворным» – загадочным зельем, погружавшим в сон тех, кто его выпьет, – опаивали родных детей, чтобы те проспали все выходные, а сами отправлялись кутить, ни о чем не заботясь[50].

Адрес в записке, полученной от Видока, привел Валантена на дно клоаки, средоточия всех мерзостей столицы. Продвигаясь вглубь квартала по темным узким улочкам, где на каждом шагу попадались кучи мусора и продукты жизнедеятельности – не только животных, но и человека, – он невольно вспомнил про нападение, жертвой которого стал несколько дней назад в соседнем Сент-Авуа. Все-таки то, что он чисто случайно оказался здесь, в Сен-Мерри, именно в субботний день, надо было признать большой удачей: необычное для этих мест спокойствие и обезлюдевшие закоулки позволяли заранее заметить потенциальную угрозу.

Едва эта мысль мелькнула в голове Валантена, как из-за угла выпростался в сумерках хрупкий силуэт. Молодой инспектор даже не успел испугаться – оказалось, там и бояться нечего. Это была тщедушная девочка в лохмотьях и простых сандалиях, обмотанных поверх тряпками, несмотря на холодное время года. Вид у нее был изможденный, волосы грязные и нечесаные, лицо – мертвецки-бледное. На висках проступали голубоватые вены, под глазами залегли темные круги. Она поймала инспектора за рукав и одарила его безрадостной улыбкой; у нее не хватало двух передних зубов.

– Купишь цветочки для своей суженой, парниша? – Девочка показала ему корзинку с букетиками камелий и жухлых хризантем.

– Спасибо, но у меня нет невесты, – отозвался Валантен, осторожно высвободив рукав.

– Тогда для мамаши твоей, а? На вид ты ничего так, добрый малый, я тебе за это самый лучший букет отдам всего за восемь лиардов[51]. Это ж даром, всего-то два су, считай.

При других обстоятельствах Валантен не поленился бы порыться в кармане в поисках мелочи, но сейчас ему не терпелось добраться до логова Викария, поэтому он сухо ответил:

– Моя мать умерла. Мне некому дарить цветы.

В глазах девочки под спутанной челкой вдруг затеплился странный огонек, будто они зажили своей внутренней жизнью. Голос ее сделался глубже, тягучее, ласковее.

– Как грустно! Такой пригожий парниша и такой одинокий! Тебе не хватает любви, и я буду плохой девочкой, если отпущу тебя просто так. Всего за тридцать су можешь зайти погреться ко мне, тут неподалеку. – Многозначительно подмигнув, она подобрала юбки, заголив до середины бедер тощие грязные ноги.

Валантен, приглядевшись к ней повнимательнее, понял, что девица явно старше, чем ему показалось поначалу: ей было не меньше четырнадцати. Его обманули худоба и низкий рост.

Вместо того чтобы грубо отшить обитательницу квартала и продолжить путь, инспектор не мог не проникнуться состраданием к ней – за фальшивой попыткой соблазнения отчетливо читалась жизнь, полная невзгод. Мысленно ругая себя за неблагоразумие, он взял руку девочки, заставив ее опустить юбки, после чего достал кошелек и вытряхнул его содержимое в маленькую, заскорузлую от мозолей ладошку.

При виде такого количества монет нищенка зачарованно округлила глаза.

– Да благословит вас Господь! – ликующе выпалила она. – Он послал мне ангела из рая!

В итоге Валантену с превеликим трудом удалось от нее избавиться, и он не переставал себя корить. Это ж надо было устроить маскарад, переодеться работягой, чтобы сойти в квартале за своего, а потом вот так все испортить, засветившись в мгновение ока на всю округу! В таких местах новости распространяются со скоростью пушечного залпа. Рабочий, богатый, как царь морской, не может не вызвать подозрений, а уж тем более приступа алчности у местных разбойников! Инспектор ускорил шаг, чтобы поскорее добраться до цели, но лицо маленькой торговки цветами так и стояло у него перед глазами. Впрочем, именно ради спасения таких, как она, детей с украденным детством он и затеял погоню за монстром, и теперь, когда цель была близка, уже ничто не могло его остановить.

Валантен тряхнул головой, прогоняя образ малолетней нищенки, и переключил все внимание на кривой домишко сапожника и окружающие его другие шаткие лачуги, в которых целые семьи обездоленных жили в адской тесноте. Определенно, Викарий с годами не изменил своим привычкам. Он всегда чувствовал себя вольготно в самых грязных трущобах, там, где легче всего найти новые жертвы. Но на сей раз удача должна была от него отвернуться.

Где-то в квартале колокола отзвонили половину одиннадцатого. Пора было потревожить зловредного зверя в его собственном логове.

Инспектор проверил, свободно ли выходит из ножен спрятанный за голенищем сапога кинжал. Эта предосторожность была излишней – он заранее позаботился смазать лезвие жиром перед выходом из дома. Затем он достал из-за пазухи двуствольный дорожный пистолет с кремнёвым замком. Главными преимуществами этого оружия были небольшие размеры – меньше двадцати сантиметров в длину – и возможность сделать два выстрела подряд без перезарядки. Валантен удостоверился в очередной раз, что оба ствола надлежащим образом заряжены, и сунул пистолет за ремень так, чтобы его легко можно было оттуда выхватить в любой момент. У него возникло нервное возбуждение, как у хищника, готового наброситься на добычу. Этого момента он ждал долгие годы.

Когда инспектор покинул полуразрушенную хибару, из окна которой до этих пор он вел наблюдение, в квартале уже сгустилась ночная темень. Газовым освещением, появившимся в столице в прошлом году, пока были оборудованы только самые богатые улицы. Здесь, в старом Париже, оставалось рассчитывать лишь на масляные фонари, но те, которые не были разбиты, все равно по большей части не горели ввиду небрежения властей округа, чьей обязанностью было следить за их эксплуатацией. Беспросветная тьма, накрывшая квартал с наступлением ночи, внушала чувство тревоги и небезопасности, но жаловаться было грех: если держаться самых темных мест, никто не заметит его приближения.

Обдумывая, как лучше проникнуть в кривой домишко, Валантен отказался от лобовой атаки и решил зайти с тыла. Если Викарий почувствует себя загнанным зверем, он непременно избавится от пленника. Или от пленников. В том, что кроме злодея в доме должен быть кто-то еще, Валантен почти не сомневался. Вряд ли этот монстр по возвращении в Париж отказался от своих порочных склонностей. Если осведомители Видока не ошиблись, Викарий определенно поселился здесь не один: он привел с собой своих домашних питомцев.

Стараясь не поскользнуться в месиве из грязи и нечистот, заменявшем здесь мостовую, Валантен в два прыжка пересек проулок и свернул в боковой проход, на заросшую сорняками тропу. Поднялся ночной ветер, зашелестел сухими стеблями, оживляя тьму зыбкими, тревожными шорохами. Он прокрался вдоль изгороди и, как и ожидал, оказался в небольшом дворике. В центре дворика возвышался поросший мхом колодец, к дальнему участку изгороди прислонился ветхий сарай с прохудившейся крышей и проросшими сквозь щели и прорехи кустами ежевики.

Прищурившись, Валантен внимательно оглядел задний фасад лачуги. На первом этаже одно окно было разбито – идеальный вход!

Очень осторожно и бесшумно он приблизился к пустому оконному проему, подтянулся на руках и перелез через подоконник. Внутри пахло сыростью и плесенью. В темноте проступали очертания старой дровяной печи, покрытого засохшими пятнами стола и кастрюль на полках. Валантен подошел к печи, открыл заслонку и ощупал пространство внутри. Угли под толстым слоем золы были еще теплыми. Дом вроде бы казался необитаемым, но кто-то не далее как вчера или позавчера разводил здесь огонь.

Инспектор выпрямился, настороженно прислушиваясь. Вой ветра на улице помешал ему сразу услышать какой-то шум внутри дома, но, сосредоточившись, он все-таки различил приглушенное постукивание. Как будто кто-то протащил по дощатому полу стул или более тяжелый предмет. Звук определенно шел из глубины лачуги, откуда-то со стороны сапожной мастерской.

Он достал из-за пояса пистолет, взвел оба курка, прикрыв их ладонью, чтобы заглушить щелчки, и двинулся к двери. В коридоре за ней царила непроглядная темнота. Зажигать свет было опасно – его могли заметить, но расхаживать на ощупь по незнакомому дому, рискуя каждую секунду угодить в какую-нибудь ловушку, было еще опаснее. После недолгих колебаний молодой полицейский решился все-таки зажечь лучину[52], и на стенах заплясали пугающие тени.

В коридоре обнаружились четыре двери и первые ступеньки лестницы, ведущей на верхние этажи, – дальше доски сгнили от сырости и проломились. Все двери были закрыты. Валантен замер в нерешительности. Внезапно на дом обрушился такой порыв ветра, что внутри все загудело, – почудилось, будто рушится черепица. А когда этот шум стих, он снова услышал едва различимое постукивание. Оно доносилось из-за двери впереди и справа от него. И звучал этот стук как предвестник затаенной угрозы, как подтверждение тому, что Валантен всегда знал в глубине души: Викарий не простой преступник, он не таков, как остальные. Этот зверь не даст застать себя врасплох.

Молодой полицейский продолжил путь, прикрывая лучину рукой, в которой держал пистолет, затем остановился перед закрытой дверью и затаил дыхание. Осторожно прижался ухом к створке – теперь стук звучал отчетливее. Невозможно было угадать источник этого звука. Но там, за дверью, определенно кто-то был, и этот кто-то производил загадочный звук намеренно.

Мысленно заклиная механизм не скрипеть, он начал осторожно поворачивать дверную ручку, и та подалась, не издав ни единого скрипа. Когда ручка дошла до упора, Валантен слегка толкнул створку, желая удостовериться, что дверь не заперта, и не встретил никакого сопротивления. Тогда, сделав глубокий вдох, он резко распахнул дверь и устремился вперед, вскинув пистолет перед собой.

В комнате никого не было.

Должно быть, он оказался в помещении за мастерской, которую когда-то занимал сапожник. На обтрепавшемся ковре валялась деревянная стружка; в углу стояла пустая этажерка; повсюду лежали сломанные или проржавевшие инструменты – никому не нужный мусор.

В стене с другой стороны дома, противоположной той, откуда Валантен сюда проник, было узкое окно. Осенний ветер трепал незакрепленный ставень, и тот издавал назойливый стук, который и привел инспектора в эту комнату. Нервное напряжение, не отпускавшее его с тех пор, как он покинул свой наблюдательный пункт, внезапно исчезло. Пришла уверенность в том, что он опоздал.

Валантен уже собирался вернуться в коридор и обыскать остальные помещения, скорее для очистки совести, чем в надежде кого-либо найти, когда сердце в его груди вдруг пропустило удар. «Черт побери, чуть было не прошляпил! – мысленно взвился Валантен. – Ковер! Ковер – в мастерской?!»

Через секунду он уже наклонился и поднял край затертого ковра.

Под ним в дрожащем пламени лучины обнаружился прямоугольник люка.

Нервы в один миг снова натянулись до звона. С величайшими предосторожностями он взялся за вделанное в деревянную крышку кольцо и потянул на себя. Открылся черный колодец. Неровные ступени вели в самое чрево кривого домишки.

Спускался он предельно осторожно, с пистолетом наизготовку, вглядываясь в темноту и отведя руку с лучиной подальше назад. Запах сырой земли постепенно наполнял легкие. Неприятный запах. Удушливый. Через несколько секунд от этого могильного духа у него начали подгибаться ноги, но он быстро призвал себя к порядку.

Лестница привела его к двери, оказавшейся незапертой, – створка качнулась под рукой, скрежетнув петлями. Первое, что Валантен увидел за ней, был стрельчатый свод подвала, построенного, должно быть, еще в Средние века. А в следующий миг его взгляд остановился на клетке: массивной, страшной, из стальных прутьев.

На подстилке у дальней стены лежал мальчик, совершенно голый. Спутанные светлые волосы почти полностью скрывали его лицо. Из перерезанного горла вытекло много крови – она темным пятном засохла вокруг деревянного распятия на кожаном шнурке, лежавшего на тщедушной груди.

Маленький деревянный крестик, усеянный вмятинами…

– Дамьен, – вырвалось у Валантена из пересохшего горла.

Однако, еще даже не успев подойти к трупу и отвести от мертвого лица льняные пряди волос, он уже с абсолютной уверенностью знал, что Дамьеном этот мальчик быть не может.

Валантену понадобилось целых два дня, чтобы прийти в себя после вылазки в квартал Сен-Мерри. За это время он смирился со своим поражением, окончательно осознав, что Викарий выскользнул у него из рук, ушел, как уходил до этого множество раз, когда охоту на него еще вел Гиацинт Верн. Однако теперь монстр не оставил вообще никаких следов. Инспектор опросил соседей и выяснил, что некий пожилой человек поселился в кривом домишке несколько недель назад и уже пару дней не показывался – взял да исчез. Соседи думали, он ремесленник, купивший мастерскую, чтобы ее отремонтировать и открыть свое дело, но ничего конкретного о нем не знали. Незнакомец все это время жил затворником и в разговоры ни с кем в округе не вступал. Тщательный обыск дома не дал ничего, что могло бы вывести молодого инспектора на новый след. Что до мальчика, которого монстр убил, перед тем как сбежать, – его личность установить не удалось. По всей вероятности, это был беспризорник, которого Викарий подобрал на улице, – о его пропаже никто не спохватился.

Но как Викарий узнал, что его тайное убежище раскрыто? Этот вопрос занимал Валантена прежде всего. За неимением лучшей версии, он заключил, что соглядатаи Видока выдали себя каким-то образом. Хищник, всегда остававшийся начеку, заметил слежку и вовремя решил сменить место охоты.

Раздосадованный Валантен в конце концов утешил себя тем, что, хоть он и упустил прекрасную возможность поймать зверя, время теперь на его стороне. Мало-помалу петля будет сужаться. Если Викарий останется в столице, он, Валантен, рано или поздно снова выйдет на его след. Последняя жертва доказывала, что злодей не отказался от своих извращенных, преступных пороков. Не сегодня, так завтра он совершит роковую ошибку. Все, что требуется от Валантена, – это проявить терпение и оказаться в нужное время в нужном месте. И когда он обезвредит монстра, Дамьен наконец будет свободен от оков Зла.

А пока молодому инспектору ничего не оставалось, как вернуться к расследованию двух самоубийств – Люсьена Доверня и бонапартиста Тиранкура, возможно, связанных между собой. Несколько дней назад комиссар Фланшар и префект полиции ясно дали понять: им срочно нужен результат, который не даст распространиться волне слухов о репрессиях против оппозиции при новом режиме. А после беседы с Видоком у Валантена появились имена троих людей, которые могли бы помочь распутать это темное дело, состряпанное из безумия, смерти и зеркал: тот самый виконт де Шампаньяк, Эмили де Миранд и доктор Эдмон Тюссо.

Три имени – три ниточки, за каждую из которых придется дернуть, чтобы посмотреть, куда она ведет.

Валантен решил начать с того, кого счел более доступным, и отправился на улицу Сюрен, к особняку Доверней. Просить аудиенции у хозяина дома он не стал. Что-то ему подсказывало, что Шарль-Мари Довернь проявит себя не лучшим собеседником, ибо господина депутата интересовало не столько правосудие, сколько кровная месть. И если в процессе расследования будет установлена неудобная истина, он, несомненно, сделает все, чтобы ее скрыть. Нет, нужно было обратиться к особе, которая любила несчастного Люсьена и готова была говорить о нем честно и откровенно.

Именно поэтому инспектор занял наблюдательный пост на противоположном тротуаре, откуда хорошо просматривались все входы и выходы из особняка. В разгар утра он увидел, как оттуда вышла молодая служанка с пустой корзиной для провизии, последовал за ней, сохраняя небольшую дистанцию, а когда они добрались до соседнего квартала, догнал и завел разговор. Поначалу служанка артачилась, но, когда Валантен сопроводил свою просьбу монетой в пять франков, все же согласилась оказать содействие. Валантен сразу же вернулся на улицу Сюрен и принялся ждать, расхаживая туда-обратно по тротуару и обдумывая варианты действий на случай, если его изначальный план не сработает. Однако после того, как служанка возвратилась в особняк с полной корзиной покупок, не прошло и четверти часа, как железная калитка снова открылась – на этот раз, чтобы выпустить Фелисьену Довернь. Девушка была одна. На улице она огляделась по сторонам и, разумеется, не могла не заметить стоявшего неподалеку Валантена, но, не подав и виду, как ни в чем не бывало зашагала по тротуару в сторону улицы Анжу.

Валантен двинулся за ней на должном расстоянии.

Один за другим они миновали улицу, застроенную изысканными особняками и дорогими доходными домами еще в конце прошлого века и при Империи. Выждав подходящий момент, инспектор приблизился было к девушке на тротуаре, но та сделала ему знак рукой, дав понять, что у нее есть свой план и надо подождать. В итоге они дошли до сквера Людовика XVI и часовни Покаяния, возведенной там в память об обезглавленном монархе и королеве Марии-Антуанетте, затем, обогнув часовню, пересекли курдонёр[53], обсаженный кипарисами и украшенный кенотафом[54] в честь швейцарских гвардейцев, погибших в 1792 году во время ареста короля. Место было безлюдное. Юная Фелисьена уверенным быстрым шагом направилась к одной из двух крытых галерей по бокам портика, через который можно было войти в упомянутую часовню. Там Валантен наконец подошел к ней.

– Благодарю вас за то, что так скоро откликнулись на мою просьбу, – сказал он, поздоровавшись с девушкой-подростком. – Я боялся, вас не отпустят в город одну.

Фелисьена покраснела:

– Обычно я не выхожу из дому без сопровождения, однако после ужасной смерти Люсьена папенька сам на себя не похож. Я сказала, что хочу сходить в церковь, помолиться за брата, и никто не стал мне препятствовать. Здесь мы можем спокойно поговорить, нас никто не увидит и не потревожит.

– Воистину, вы весьма изобретательны, – заметил Валантен, вспомнив о записке, которую она незаметно сунула ему в руку во время его первого визита на улицу Сюрен.

– Почему вам срочно понадобилось со мной повидаться? – спросила Фелисьена, явно с трудом сдерживая нетерпение. – Вы узнали, что побудило Люсьена покончить с собой?

– Я бы хотел ответить вам утвердительно, но, к сожалению, пока что мне все еще приходится по крупицам восстанавливать события нескольких недель, предшествовавших его гибели. Меня интересуют люди, с которыми он мог общаться в тот период. Во время прошлой нашей встречи вы сообщили мне, что ваш брат страдал нервным истощением и у него случались приступы лунатизма. Возможно, он консультировался с врачом на сей предмет?

– Вероятно, вы имеете в виду доктора Тюссо?

– Это было бы логично, не так ли? Ведь он ваш семейный доктор.

– О, он сделался таковым совсем недавно. Как раз Люсьен и представил его отцу. Мой брат с восхищением говорил о его новаторских терапевтических методах. Однако что не вызывает сомнений, так это то, что доктор Тюссо обладает выдающейся способностью очаровывать людей. Даже наш отец, которому не так уж легко внушить симпатию, мгновенно поддался его чарам.

Валантену послышалась в ее тоне некоторая неприязнь.

– Верно ли я понял, что вы этот всеобщий восторг не разделяете? – уточнил он.

Фелисьена нахмурилась и снова зарделась, отчего ее личико сделалось совсем детским. Она вдруг показалась Валантену беззащитной и очень уязвимой. Теперь перед ним стояла не та решительная девица, готовая нарушить любые запреты своего высшего класса и семьи, чтобы помочь ему с расследованием, а девочка-подросток, ранимая и потерянная, едва переступившая порог детства.

– Мне не нравится, как этот врач втерся в доверие к нашей семье. И его влияние на моего брата, быстро распространившееся и на моих родителей, тоже не нравится. Из-за него меня разлучили с матушкой сейчас, в тот самый момент, когда мы очень нужны друг другу.

– Как это произошло?

– Гибель Люсьена и сопутствовавшие ей страшные обстоятельства глубоко потрясли матушку. А, как я сказала, к тому времени доктор Тюссо уже завоевал полное доверие моего отца. В итоге доктор Тюссо убедил его отправить матушку в клинику, которой он сам руководит в Валь-д’Ольнэ.

– Вам запретили ее навещать?

– Нет, конечно! Мы с отцом ездили туда три дня назад. Но это очень необычное место, оно произвело на меня неприятное впечатление. Время и число посещений там строго ограничены. Пациентов держат в строжайшей изоляции: им не позволяют общаться друг с другом, а еду подают только в палаты… Там царит очень странная атмосфера.

Валантен внутренне подобрался. Пока это была всего лишь смутная интуиция, но она подсказывала, что с клиникой Тюссо стоит разобраться подробнее.

– Вы упомянули, что Люсьен говорил о новаторских методах лечения, практикуемых доктором Тюссо. Вам известно, что он имел в виду?

– Не вполне. В то время я попросту не уделила этому внимания. Все, что я могу сказать, это что Тюссо решил лечить мою матушку сном. Но когда мы ее навещали третьего дня, она была словно одурманена. Мне показалось, она была с нами и вместе с тем отсутствовала, ее мысли витали где-то далеко. Мне это очень не понравилось.

– Возможно, ваш брат тоже лечился в этой клинике? К примеру, от лунатизма?

– Я не знаю. Но с тех пор как Люсьен переехал из отцовского дома, он замкнулся в себе. Наши доверительные беседы прекратились. Так что, вполне возможно, он прошел курс лечения в клинике доктора Тюссо, ничего мне не сказав. А почему вы об этом спросили?

– На всякий случай. Повторяю, я всего лишь хочу лучше понять, чем он занимался незадолго до смерти… И последний вопрос на сегодня: имя Мишель Тиранкур вам о чем-нибудь говорит?

– Нет, кажется, я о нем никогда не слышала, – ответила Фелисьена, хорошенько подумав. – А кто это? Знакомый Люсьена?

– Пока что нет никаких свидетельств того, что они знали друг друга. Но всякое может быть… – Валантен помолчал и продолжил: – Я хочу попросить вас об одной важной услуге, Фелисьена.

Девушка робко улыбнулась:

– Ведь я уже доказала, что готова на все ради установления истины о смерти брата.

– Полагаю, в ближайшие дни вы еще раз навестите свою матушку. Не могли бы вы воспользоваться этим визитом, чтобы выяснить, не проходил ли Люсьен лечение в пресловутой клинике? А также не был ли пациентом доктора Тюссо и упомянутый мною Мишель Тиранкур? Постарайтесь тайком расспросить персонал. Кроме того, там наверняка есть книга регистрации с именами всех пациентов. Если узнаете что-нибудь любопытное, свяжитесь со мной по этому адресу. – Он вложил в руку девушки записку.

– Можете на меня рассчитывать, я сделаю все что смогу, – серьезно кивнула Фелисьена. – А теперь простите, мне пора возвращаться домой. Если я буду отсутствовать слишком долго, папенька забеспокоится.

Она протянула Валантену руку, тот коснулся ее пальцев губами и заметил, что девушка вздрогнула. Оставшись один, он некоторое время провожал глазами неуклюжую полненькую фигурку, которая удалялась от него вдоль кипарисов на удивление решительным шагом.

Полнозвучный голос лектора стих в амфитеатре Фармацевтической школы. Унылый, сероватый дневной свет лился в окна, выходившие на узкую улицу Арбалет, но глаза студентов сияли внутренним священным огнем. Все они встали в едином порыве воодушевления и бурно зааплодировали профессору Пеллетье, чье выступление, как всегда, оказалось блистательным, четким и ясным.

Означенный профессор, приняв скромный вид, утихомирил паству мановением руки и не без удовлетворения человека, достойно сделавшего свое дело, принялся наблюдать, как волна серых и черных рединготов хлынула к выходу. Если сегодня ему удалось передать свою страсть к химии хотя бы двум или трем из этих молодых людей, он не зря потратил время.

В аудитории оставалось всего полдюжины учеников, когда он заметил Валантена: тот держался в сторонке, стоял возле входа, прислонившись плечом к стене. Профессор издалека послал ему короткий знак приветствия, и бывший ученик в ответ бесшумно похлопал ему в ладоши.

– Мои комплименты, месье, – сказал молодой полицейский, подойдя, чтобы пожать Пеллетье руку, когда зал опустел. – Я слышал лишь окончание лекции, но ваши тезисы показались мне блестящими. И как всегда, вас все слушали затаив дыхание. Достойная смена подрастает, должно быть?

– Валантен, как же я рад тебя видеть! – воскликнул ученый, поправив на плечах малиновую мантию с тремя полосками горностаевого меха. – А что до подрастающей смены, кому как не тебе знать, что самые одаренные из моих учеников, увы, склонны со временем отрекаться от фармацевтики.

– Однако сейчас бывший ученик пришел к учителю, дабы ему снова воссиял свет знаний. Вы сможете уделить мне несколько минут?

– Мое время всегда принадлежит тебе! Но если ты не против, проводи меня до гардероба – мне нужно избавиться от этой тяжеленной профессорской мантии. Побеседуем на ходу. Сегодня после обеда у меня еще одна лекция, вернее, я должен буду читать доклад о различных способах фальсификации смородинового желе чиновникам из Совета здравоохранения Парижа, но еще не успел закончить редактуру.

Валантен невольно улыбнулся. Со дня их знакомства этот великий человек пребывал в трудах с утра до ночи, выполнял множество разных задач и официальных миссий, будучи членом многочисленных ученых обществ. Он вечно пенял Валантену, что тот редко к нему заглядывает, при этом никогда не мог посвятить своему бывшему протеже более нескольких минут.

– Вот уж не думал, что смородиновое желе – столь важный предмет научных исследований, – иронично заметил молодой полицейский.

– О, напрасно, друг мой! Бедняки разводят это желе в воде и используют как общеукрепляющий напиток, и детей им кормят вместо обычной еды, а подделки, которых появилось великое множество из-за дешевизны и большого спроса, лишены какой-либо питательной ценности.

– Тогда я не удивлен – вы по-прежнему печетесь об общественном благе.

– Общественное благо – отлично сказано! Нужно во всеуслышание разоблачать мошенников, которые, кстати, оказались весьма изобретательны. Поддельное желе изготавливают по-разному. Я определил два основных способа. Первый таков: берут обычный пектин, подкрашивают его свекольным соком, добавляют малиновый сироп для аромата и желатин в качестве загустителя. Второй чаще встречается в наших западных землях. Там основой «желе» служит ламинария обыкновенная, она же морская капуста. Нужный цвет ей придает штокроза, а вкус – глюкоза и виноградная кислота… Но, кажется, я увлекся собственной темой. Ты сказал, что пришел за консультацией…

Лицо молодого инспектора омрачилось:

– Речь идет об одном деликатном деле, которым я сейчас занимаюсь по долгу службы. Возможно, в числе разнообразных природных веществ, экстрагированных химиками из растений в недавние годы, вам доводилось слышать о яде, способном лишить человека воли и пагубным образом повлиять на его поведение?

– Что значит – пагубным? – уточнил Жозеф Пеллетье.

– К примеру, спровоцировать приступы лунатизма или безумия. И в итоге сподвигнуть человека к самоубийству.

Прославленный профессор несколько секунд задумчиво смотрел в окно, затем перевел удрученный взгляд на молодого спутника:

– Бедный мой мальчик! У тебя были задатки великого химика, и чем же ты сейчас занимаешься? Растрачиваешь силы своего выдающегося интеллекта на расследование самых что ни на есть низменных преступлений!

– Прошу вас, давайте не будем возобновлять тот бессмысленный спор, который стал причиной нашего раздора четыре года назад, когда я принял решение пойти на службу в полицию, – вздохнул Валантен. – Мы с вами оба поставили себе целью сражаться со злом, только на разных территориях. Однако я понял, что ваше время сегодня ограничено, а мне совершенно необходимо получить от вас ответ на заданный вопрос.

– Прости меня, Валантен. – Ученый ласково похлопал его по плечу. – Но ты ведь знаешь, что я о тебе очень беспокоюсь. Что ж, ладно… Тебя, стало быть, интересует вещество, способное лишить человека свободы воли?

– Именно так.

– Ну, первое, что приходит в голову, – это алкалоиды растений семейства пасленовых, прежде всего той самой «дьявольской тройки», которая тебе хорошо известна.

– Белладонна, дурман, белена, – перечислил Валантен. – Их так называют, потому что считалось, что ведьмы используют эти растения в своих ритуалах, вызывая дьявола на шабаш. Я знаю, что все три ядовиты и в некоторых случаях смертельно опасны.

– Браво! Приятно слышать, что ты не растерял своих познаний в ботанике. Белену еще называют дремотницей, потому что она искажает восприятие реальности, а настойка из нее может погрузить человека в сон, от которого он не проснется. Однако два других растения в этой тройке еще более опасны, и в настоящее время их свойства пристально изучаются многими исследователями. Прогресс в экстрактивной и аналитической химии позволил нам продвинуться в описании различных содержащихся в них активных веществ. Речь идет главным образом об очень сильных алкалоидах.

– Я не сомневался, что в вашем лице найду лучшего консультанта на свете!

Пеллетье приятно было услышать комплимент, и он даже отложил процесс переодевания, чтобы продолжить лекцию. За беседой они успели дойти до гардеробной для преподавательского состава, примыкавшей к актовому залу Фармацевтической школы. Через открытую дверь зала были видны стены, облицованные деревянными лакированными панелями, и портреты выдающихся аптекарей прошлого. Разглядывая их торжественные лица, Валантен не мог не задуматься о том, что современные фармацевты стали достойными преемниками тех, кто когда-то оберегал древних монархов от отравления ядами.

– Перейдем к белладонне, – продолжил профессор Пеллетье. – Воклен выделил из нее главный компонент еще при Империи: это был алкалоид, который один немецкий профессор несколько лет назад назвал «атропином» по имени мойры Атропос, той, что перерезала нити жизней, по верованиям древних греков. Попав в организм человека, это вещество вызывает тревогу, головокружение, а также галлюцинации и нервные конвульсии. Затем могут последовать кома и смерть в результате кардиореспираторного паралича. Что касается дурмана, он тоже содержит атропин, но, помимо этого, в нем есть и много других алкалоидов в больших количествах, однако до сих пор их еще не удавалось выделить в чистом виде. Все они тоже могут стать причиной спутанности сознания и тревожных галлюцинаций. В деле экстрагирования этих компонентов некоторые прусские химики продвинулись дальше, чем мы. Недавно я прочитал письменный доклад одного из них, поданный в Королевскую академию Пруссии. Автор утверждает, что люди, отравившиеся этими пока еще плохо изученными веществами, порой впадали в измененное состояние сознания, что сопровождалось полной потерей памяти[55].

– Очень любопытно, – проговорил Валантен, задумчиво потирая подбородок. – А как вы думаете, можно ли одурманить человека подобными веществами так, чтобы ни он, ни окружающие этого не заметили?

Ученый покачал головой:

– Мне это кажется крайне маловероятным, прежде всего из-за галлюцинаторных приступов, которые вызываются алкалоидами, – такое не может пройти незамеченным, даже если жертва ничего не будет помнить. Однако ты сказал не только о временном помешательстве, но и о случаях лунатизма. Ничего подобного в исследованиях о свойствах пасленовых мне не встречалось.

– Ясно. Значит, в настоящее время не существует вещества, способного лишить человека воли и вызывать у него попеременно лунатические приступы и припадки неистового бреда так, чтобы он об этом не подозревал?

– Нет, не существует. По крайней мере, насколько мне известно.

Валантен досадливо поморщился. Когда Фелисьена упомянула о новаторских терапевтических методах доктора Тюссо, он вообразил, что врач использует в своей клинике некие вредные для человеческой психики вещества. Однако если уж сам знаменитый профессор Пеллетье оказался не в силах эти вещества определить, придется отказаться от заманчивой версии.

По возвращении домой молодой инспектор обнаружил почту, оставленную для него у входа привратником. Там было два письма, и он сразу отнес их в библиотеку. От первого конверта исходил едва заметный запах жимолости. Валантен открывал это письмо с опаской, и взгляд его невольно метнулся к рядам книг, за которыми скрывался вход в потайную комнату.

Чутье его не обмануло: это было послание от Аглаэ Марсо. Актриса писала, что хочет снова увидеться с ним, и приглашала на премьеру спектакля, в котором она играет. К письму прилагалась контрамарка на его имя. Молодой человек закусил губу. Ночная вылазка в логово Викария и недавние попытки выяснить что-нибудь о докторе Тюссо отодвинули мысли о хорошенькой актрисе на второй план. Но он не забыл о неприятных подозрениях, возникших у него, когда выяснилось, что в потайной комнате кто-то побывал и рылся в его документах. В тот день, когда Валантен покидал свои апартаменты на рассвете, чтобы отправиться к месту дуэли с Фове-Дюменилем, его вещи за потайной дверью были в идеальном порядке, он сам их разложил определенным образом. Аглаэ в его отсутствие удалось попасть в квартиру. Кто, кроме нее, мог проникнуть в комнату и устроить там обыск? Какую цель она преследовала? Всего лишь поддалась женскому любопытству или у нее был еще менее благовидный мотив? Пока что эти вопросы оставались без ответов, а мысли о возможном предательстве со стороны актрисы вызывали у него бурю эмоций. В итоге Валантен предпочел вовсе об этом не думать и отказаться от приглашения на спектакль.

На втором послании было написано только его имя, без адреса. Это был небольшой лист бумаги, сложенный и запечатанный воском, но без конверта. Пока взгляд Валантена стремительно скользил по нескольким строчкам, набросанным корявым почерком, сердце его неумолимо ускоряло биение.

На следующий день, чтобы не маяться в ожидании встречи, назначенной Видоком, и чем-то себя занять до вечера, Валантен решил отправиться в Валь-д’Ольне. Лакированные туфли, редингот и цилиндр он сменил на сапоги из мягкой кожи для верховой езды, короткие замшевые штаны и удобную охотничью куртку черного бархата, а также прихватил с собой вместительную сумку, сложив туда все, что могло пригодиться в путешествии, включая двуствольный пистолет. С удовлетворением окинул свое отражение в зеркале у выхода из апартаментов – ни дать ни взять дворянин из загородного поместья, – и отправился к заставе Анфер, откуда ходила «кукушка»[56] до Шатене. Дальше он пешком прогулялся до деревеньки Ольне, приютившейся в маленькой долине, которую пересекала одноименная речушка.

Погода в этот день, как и в предыдущие, выдалась благоприятная для прогулок. Отрадно было шагать по сельским просторам, вдыхая терпкий аромат осенних трав. Под ногами шуршали опавшие листья, и Валантену вспоминались детские годы, когда он мальчишкой бегал по лесам. Осень была его любимым сезоном: хрупкость и красота природы в эту пору умиротворяла его беспокойную, мятущуюся душу.

Впереди показались первые дома деревеньки; колоколам местной часовни вторил перезвон молота, бьющего по наковальне, и прозрачный воздух полнился бронзовыми дрожащими отзвуками эха. Валантен направил свои стопы к главной площади – там кузница разверзла огненную пасть, из которой доносился глухой рокот огня, будто огромный пес рычал, беснуясь на поводке. Кузнец, добродушного вида великан с могучим торсом, прикрытым кожаным фартуком, трудился над какой-то деталью для лошадиной упряжи. Заметив подошедшего молодого денди с широкой улыбкой, он прервал работу.

– Доброго дня, приятель, – весело завел разговор Валантен. – Вы наверняка сможете мне помочь. Я ищу тут одно лечебное заведение – мне сказали, оно находится где-то в окрестностях вашей деревни.

Кузнец вытер пот со лба тыльной стороной ладони и окинул незнакомца настороженным взглядом.

– Вам, что ли, родственника надо навестить? – поинтересовался он, нахмурив густые брови.

– Не совсем так. Мне посоветовали эту клинику, потому что там обещают пациентам покой и уединение. Тетушка моя перенесла тяжелое воспаление легких, и я подумал, что ей будет полезно покинуть ненадолго душную атмосферу столицы. Что может быть лучше свежего воздуха для поправки здоровья? Но сначала я счел своим долгом осмотреться на местности, а потом уж принимать решение.

Эту легенду Валантен сочинил, пока трясся в «кукушке», чтобы навести справки у людей по соседству с клиникой доктора Тюссо, прежде чем отправиться туда непосредственно. Кузнец выслушал его вроде бы даже с некоторой неприязнью.

– Уединение для пациентов – это да, этого у них хоть отбавляй, – поморщился он. – А вот насчет полезности для здоровья, тут уж совсем другая история…

– Что вы имеете в виду?

– Чес-слово, не хочу, чтоб вы меня не так поняли, сплетничать о клинике я не собираюсь. Скажу лишь, и то потому, что вы человек вроде неплохой, не стал бы я на вашем месте доверять родную тетушку абы кому.

Валантен постарался скрыть ликование: с первого раза ему попался осведомленный свидетель. Теперь оставалось его разговорить, да так, чтобы не вызвать подозрений слишком уж дотошными расспросами.

– Стало быть, у этой клиники дурная репутация? А мне говорили, лечат там на славу…

– Так я не о том! – Кузнецу, видимо, не хотелось, чтобы его заподозрили в разглагольствованиях о вещах, в которых он ничего не смыслит. – Я не о том, как там лечат, толкую. Просто само место такое, что сам бы я там и вовсе закис, вместо того чтобы воспрянуть духом и телом.

– Отчего же?

– Ежели вы туда сходите, сами все поймете. Но по мне, так эта клиника с виду больше на тюрьму похожа, чем на что-либо другое. И люди тамошние чудно себя ведут.

– Вы меня совсем заинтриговали. Какие люди? И что значит «чудно себя ведут»?

– Дом купил один парижский доктор года три назад. Едва он здесь обосновался, сразу велел повырубить все живые изгороди и обнести территорию высоченной стеной. Ворота сторожат злющие здоровенные псы: каждый с теленка размером, не меньше. Поговаривают, вокруг клиники по всему парку даже волчьи капканы понарасставлены. Откуда ж у нас тут волкам взяться, скажите на милость? Отродясь их не было!

– А вы этого врача сами-то встречали уже? – поинтересовался Валантен.

– Ни разу еще не довелось. Вообще никого оттуда не встречал: ни врачей тамошних, ни пациентов. Они за оградой все живут и только промеж собой общаются. Ну не чудно, что ли? Единственный человек оттуда, кто на белый свет выходит, это калека, которого они за провизией посылают. Он глухонемой, представьте себе! Нет уж, поистине странное местечко, уж можете мне поверить.

– Что ж, похоже, мне повезло, что я с вами потолковал, прежде чем туда наведаться. Надеюсь, вы не откажетесь от скромного вознаграждения?

Великан, увидев, что Валантен полез в карман за кошельком, тотчас замахал огромными волосатыми ручищами в знак отказа, затем поспешно схватился за молот и клещи и с новым усердием продолжил работу. Он как будто бы жалел о том, что позволил себе наговорить лишнего, поэтому инспектор решил не навязываться.

– Стало быть, теперь мне остается только самому взглянуть на клинику и составить мнение о ней, – с наигранной веселостью заявил он. – Если вы будете так любезны указать мне дорогу…

– Пройдете вон ту рощу, за ней будет распятие на перекрестке. Вам нужно свернуть на левую тропу и добраться по ней до ручья, а там увидите: клиника стоит на дальнем склоне лощины.

Указания кузнеца с хорошо подвешенным языком оказались на редкость точны, и Валантен без труда отыскал лечебное заведение доктора Тюссо. То, что поведал о клинике кузнец, лишь раздразнило его любопытство. Меры предосторожности, принятые столичным врачом для того, чтобы обезопасить территорию от незваных гостей и любознательных жителей деревни, выглядели чрезмерными, если он всего лишь хотел обеспечить уединение своим пациентам. А вот если каменная ограда и псы призваны были охранять от чужих глаз некую неблаговидную деятельность внутри заведения, тогда они казались вполне уместными. Полицейский сказал себе, что на сей раз ему удалось напасть на многообещающий след, и загорелся желанием побольше узнать о том, чем занимается доктор Тюссо.

Обширная территория клиники находилась в лощине, вдали от дорог. Как и сказал кузнец, весь парк был окружен высокой стеной. Валантен прикинул, что в некоторых местах она достигает трех метров. Поверху стена была утыкана стальными кольями. Такая ограда не только позволяла предотвратить любые попытки вторжения на территорию клиники, но и полностью скрывала ее от нескромных взглядов извне.

Молодой инспектор обошел вокруг стены и удостоверился, что единственным входом и выходом здесь служили решетчатые ворота, к которым вела подъездная дорога. Как только он к ним приблизился, буколическую тишину лощины разорвал оглушительный злобный лай. Валантен едва успел нырнуть в кусты, когда за решеткой показались два могучих свирепых дога с бешеными глазами и летящей из пасти пеной. Они бросались на ворота, вставая на задние лапы, и раскачивали створки так, что те скрежетали в петлях. Вскоре позади них раздался короткий свист, и два пса тотчас, повизгивая, исчезли в парке.

«Ничего себе торжественная встреча! Однако, чтобы отбить у меня любопытство, нужно что-нибудь посерьезнее», – мысленно хмыкнул Валантен, выбираясь из своего укрытия. Он обошел клинику с другой стороны; там над крепостной стеной возвышалась макушка главного здания: было видно крытую шифером кровлю сложной конфигурации, с несколькими коньками и башенками. В теплые времена года ее, должно быть, надежно заслоняла листва деревьев в парке, но сейчас, судя по всему, можно было бы хорошо рассмотреть и все здание, если отойти подальше и подняться повыше.

Вдохновленный этой мыслью, инспектор принялся взбираться на поросший лесом склон лощины. Его медленный подъем скрашивало пение какой-то невидимой птицы; легкий ветер нес приятный запах мхов и по пути сметал с черных веток последние золотистые листья. При иных обстоятельствах Валантен охотно задержался бы, чтобы полюбоваться этой чарующей осенней картиной, пронизанной ласковым духом меланхолии, но инстинкт охотника неуклонно вел его вперед. Внутренний голос шептал, что он явно не зря сегодня трясся в дорожном рыдване, чтобы попасть в Ольне.

На середине склона инспектор оглянулся. За черным кружевом ветвей голых деревьев открывался великолепный вид сверху на парк и небольшую загородную усадьбу, переделанную доктором Тюссо под клинику. Здание стояло на берегу пруда, по которому плавали несколько лебедей, ломая на безмятежной поверхности воды отражение кустов утесника.

Валантен перевел взгляд на лестницу из белого камня, которая вела к парадному входу, – у нижних ступенек стояло элегантное тильбюри[57]. Он достал из сумки морскую подзорную трубу, растянул ее, поднес к глазу и нацелил на экипаж. Судя по роскошному оснащению и двум чистопородным лошадям в упряжке, тильбюри могло принадлежать только очень состоятельному владельцу, вероятно вельможе. Затем инспектор осмотрел фасад. Ставни на нижнем этаже были открыты, но почти все окна убраны решетками и здесь, и на втором этаже. За белыми занавесками кое-где мелькали фигуры проходивших по комнатам людей.

Валантен решил набраться терпения – рано или поздно из клиники кто-нибудь выйдет, а в его распоряжении был целый день, по крайней мере, уйма времени до последнего рейса «кукушки» в Париж. Поэтому он уселся на кучу сухих листьев, удобно прислонившись спиной к стволу орехового дерева, и достал из кармана куртки серебряную флягу. Добрый глоток старого арманьяка раскатился волной уютного тепла по всему телу.

«Что ж, дражайший доктор Тюссо, попытаемся разобраться, зачем это вы превратили свою клинику в неприступную крепость», – подумал молодой полицейский.

Коротко говоря, ждать до самого вечера ему не пришлось. Для начала он заметил сторожа с большим псом на поводке, кругами обходившего парк через равные промежутки времени. Затем выяснилось, что персонал питается и, видимо, ночует здесь же, в клинике, поскольку в обеденный час никто ее не покинул. И наконец, когда солнце уже начало клониться к горизонту – карманные часы Валантена показывали около четырех, – входная дверь открылась, выпустив на крыльцо человека в рединготе цвета глазированного каштана. Валантен навел подзорную трубу на худое костистое лицо с остроконечной бородкой. Сомнений быть не могло: на крыльце стоял владелец здешних мест, тот самый врач, которого инспектор видел в морге у трупа Люсьена Доверня, а затем – на похоронах последнего. Сейчас доктор Тюссо разговаривал с кем-то, пока что остававшимся внутри здания. Через некоторое время дверная створка открылась шире, и порог переступили еще двое.

Валантен живо вскочил и подкрутил колесико подзорной трубы, наводя на них резкость. Особе, перед которой Тюссо явно рассыпался в любезностях, было лет тридцать. Инспектор хорошо рассмотрел красивое надменное лицо и восхитительные медно-рыжие волосы, уложенные на английский манер: локоны рассыпались по плечам. Под пелериной из расшитого муслина это дивное видение было облачено в платье из органди с декольте «лодочкой» и зауженными книзу пышными рукавами. Такой роскошный наряд больше подходил для прогулок по Елисейским Полям, нежели для поездки в загородную клинику. Красавица что-то оживленно обсуждала с врачом.

Третий человек на крыльце держался чуть в стороне. Это был мужчина в темной одежде, плаще и цилиндре. Он не принимал никакого участия в разговоре и, казалось, вовсе им не интересовался: безучастно стоял, словно погрузившись в свои мысли, далекие от того, что происходило вокруг. Однако стоило прекрасной особе подать ему знак, после того как доктор Тюссо раскланялся и поцеловал ей руку, человек в цилиндре немедленно устремился вниз по ступенькам, опередив спутницу. При этом походка его выглядела весьма странной – напряженной и скачкообразной, будто он шел на негнущихся ногах. И он двигался так же неуклюже и неуверенно, когда помогал женщине устроиться в тильбюри. Затем этот человек медленно обошел экипаж и уселся рядом с ней. На мгновение, снимая колеса с тормоза и берясь за вожжи, он повернул голову так, что Валантену стало видно его лицо. И это лицо инспектора поразило – он понял вдруг, почему незнакомец двигался так неестественно и заторможенно.

Его широко открытые глаза смотрели в пустоту и были странно, даже пугающе неподвижны. Человек в цилиндре с отсутствующим взглядом как будто спал наяву.

С наступлением ночи над Парижем нависли тугие тяжелые тучи. Над рекой поднялся влажный ветер, взбивая рябь на поверхности воды. Валантен прошел мимо монастыря селестинцев и оставил позади здания Арсенала, где, несмотря на поздний час, еще царила суета. Напротив, посреди тускло поблескивавших вод Сены, четко вырисовывался остров Лувьера[58]. Уже лет двадцать его использовали исключительно как дровяной склад. Построек там было мало: контора управляющего на западной оконечности, собственно складское помещение небольших размеров и руины бывшей мануфактуры, где когда-то производились пуговицы. В эпоху Террора мануфактура эта была реквизирована и приспособлена под производство оружия, а впоследствии заброшена. Больше там ничего примечательного не было: несколько чахлых тополей да валуны. По ночам, после ухода рабочих и грузчиков, остров становился совершенно пустынным.

«Идеальное место для тайной встречи… или для засады», – подумал Валантен. Поплотнее запахнув полы плаща, чтобы защититься от ночной прохлады, он шагал над проливом Май по Пон-де-Грамон. Этот мост соединял остров Лувьера с набережной Морлана на правом берегу Сены. Шаги инспектора, сопровождавшиеся ритмичным постукиванием трости по деревянному настилу, громко разносились в тишине, оповещая о его присутствии всю округу в радиусе одного лье. Молодой человек, прищурившись, всматривался в берег острова, ожидая увидеть тех, кто его там ждал. Но берег был безлюдным. Единственный масляный фонарь освещал фасад хибары, служившей конторой управляющего складом, но желтоватый свет был не в силах рассеять сумрак. От воды поднимался туман, укутывая остров бледным саваном.

Добравшись до другого конца моста, инспектор приблизился к фонарю. Здесь не было ни души, лишь старый бродячий кот прикорнул на скамейке под фонарным столбом, но при виде Валантена он проворно шмыгнул в темноту. Инспектор удостоверился, что контора заперта на замок и что внутри никто не прячется. Расступившиеся ненадолго тучи дали пролиться на остров лунному свету, и молодой человек воспользовался этим, чтобы наскоро осмотреться. Казалось, всё здесь – поленницы, нагромождения досок, кусты и уцелевшие стены старой мануфактуры – покрывал толстый слой серой пыли, все словно сковало окаменевшим инеем, отчего над островом витал дух запустения и смерти. Впрочем, это мрачное впечатление было недолгим, потому что уже в следующую секунду тучи снова сомкнулись, образовав непроницаемый покров, и все подробности пейзажа погрузились во тьму.

Теперь, получив представление об окрестностях, Валантен решил занять место на скамейке, которое недавно освободил для него бродячий кот. Молодой человек уселся и достал флягу. Последний глоток алкоголя вернул его мысли к клинике доктора Тюссо, за которой он наблюдал почти весь день. Сейчас он уже ничуть не сомневался, что врач тем или иным образом причастен к гибели Люсьена Доверня. Мужчина в цилиндре, которого он видел на выходе из клиники в компании прекрасной незнакомки, выглядел в точности как лунатик – его поведение соответствовало тому, как, по описанию Фелисьены, вел себя ее брат во время приступов лунатизма. Это не могло быть простым совпадением. Все указывало на то, что подобные симптомы вызваны теми самыми оригинальными терапевтическими методами, разработанными доктором Тюссо. В чем же они заключались? И есть ли вероятность, что именно они привели Люсьена, молодого человека нервического склада, к самоубийству? Идет ли в данном случае речь о несчастном случае или о преступлении, которое еще предстоит раскрыть?

Все эти вопросы кружились в голове Валантена, когда из темноты на набережной вдруг донесся собачий лай. И словно по команде от руин отделилась тень. Силуэт высокого худого мужчины неспешно приближался к инспектору. Валантен, не сводя с него глаз, поднялся со скамейки. «А вот и отгадка подоспела, – мелькнуло в голове. – Сейчас выясним, что это на самом деле – встреча с друзьями или ловушка».

Тень пока что преодолела лишь половину дистанции, отделявшей ее от инспектора, когда из тьмы вынырнул еще один полуночник. Он шел по тропе, пересекавшей весь остров поперек, – по ней можно было добраться до восточной оконечности, где был еще один мост, вернее, простые мостки, ведущие на другую набережную Сены. Валантен, отметив, что этот путь отступления для него перекрыт, машинально взглянул в сторону Пон-де-Грамон, по которому он сюда пришел.

Облака тумана, витавшие над узким проливом, не позволяли разглядеть, есть ли кто-то на мосту, однако молодой полицейский не удивился, когда через минуту оттуда донеслись шаги, гулко отдававшиеся на досках. Если слух его не обманывал, по мосту шагали еще двое, и теперь он был лишен всех путей к бегству. «Друзья или враги?» – все еще крутилось в голове. Впрочем, ответ, учитывая обстоятельства, был очевиден, и очень быстро он превратился в непреложный факт, поскольку Валантен различил примешавшийся к эху шагов металлический скрежет, звучавший до боли знакомо. Точно такой же звук предшествовал нападению на него в окутанном туманом квартале Сент-Авуа вечером того дня, когда он познакомился с Аглаэ Марсо.

Это открытие могло бы вызвать панику у кого угодно на его месте, и Валантен непременно поддался бы ей тоже, если бы не предвидел подобный поворот событий заранее. За время, проведенное на склоне лощины в Ольне, у него была прекрасная возможность тщательно поразмыслить над запиской от якобы Видока, который назначил ему встречу. И чем больше он об этом думал, тем больше сомневался в ее подлинности. Если бывший шеф бригады «Сюрте» собирался встретиться с осведомителем, вроде как разведавшим что-то новое о Викарии, зачем он позвал на эту встречу еще и его, Валантена? Это выглядело неблагоразумно. Видок мог передать ему полученные сведения в другой день, сохранив тем самым в секрете личность своего источника. Подозрения вызывали также час и место назначенной встречи. По ночам на остров Лувьера никто и носа не совал. Зачем же понадобилось устраивать рандеву в месте, совершенно безлюдном в поздний час? Если только тот, кто его устроил, не собирался свести счеты с приглашенным без лишних свидетелей и легко избавиться от трупа, сбросив его в Сену.

Все эти соображения привели Валантена к единственному возможному выводу: его пытаются заманить в ловушку, расставленную самым топорным образом. В итоге на обратном пути в Париж, трясясь в «кукушке», инспектор спокойно обдумал план действий. Самым простым и безопасным для него сейчас было бы оповестить комиссара Фланшара и получить от него в помощь отряд полицейских сержантов, чтобы окружить остров. Но такое масштабное развертывание сил, готовящихся к операции захвата, не прошло бы незамеченным и непременно вспугнуло бы тех, кто пытался заманить его в ловушку. Он не забыл о нападении в тумане и об обыске в потайной комнате. Если эти два события и записка от лже-Видока – то есть три атаки за несколько дней – связаны, тогда кто-то им целенаправленно интересуется. Четвертой атаке Валантен подвергнуться не желал, поэтому необходимо было воспользоваться возможностью раскрыть и обезвредить раз и навсегда своего врага или врагов… Даже если ради этого ему придется рискнуть, оно того стоит.

Теперь к нему быстро приближались с разных сторон четверо мужчин. Пока они были далеко и почти неразличимы во мраке, Валантен хранил полную неподвижность, сидя под масляным фонарем. Он прекрасно понимал, что таким образом являет собой отличную мишень, но успел тщательно взвесить все за и против. Позади него была стена конторы, оба выхода к реке противники держали под своим контролем, так что получалось, что он загнан в угол, и четверка незнакомцев об этом знала, а следовательно, у них не было никакого резона стрелять в него, рискуя привлечь чужое внимание залпом. Ведь его нарочно заманили в это пустынное место, чтобы прикончить по-тихому.

Четверка приближалась, рассредоточившись полукругом, чтобы перекрыть жертве пути к бегству, и уже ступила на освещенную территорию. Теперь Валантен наконец смог их рассмотреть. Трое были в одежде простых работяг, один – в костюме буржуа. Лица их были вымазаны сажей, но Валантен без труда узнал того, кто, судя по всему, был их главарем. Этот бочонок на ножках с бегающими лживыми глазками под припухшими веками невозможно было не узнать: Гран-Жезю, сутенер, которого Валантен поколотил две недели назад, перед тем как его перевели в сыскную бригаду комиссара Фланшара. Троих остальных он раньше никогда не видел. Двое из них держали грозного вида ножи. Последний, верзила со зверской мордой, с пугающей легкостью поигрывал каменной кувалдой. Именно он оказался калекой: слегка прихрамывал. На одном из его башмаков были металлические набойки, помогавшие держать в правильном положении увечную ступню, – они-то и издавали тот скрежет, который слышал Валантен. Несмотря на это, верзила казался самым опасным противником из всей четверки.

– Какая приятная встреча, многоуважаемый инспектор! – воскликнул жирный сутенер, направив на Валантена внушительных размеров кавалерийский пистолет. – До чего же неблагоразумно разгуливать в одиночку в такую пору, да еще в столь уединенных местах. Особенно для тех, кто сам любит подкараулить какого-нибудь честного труженика и преподать ему урок.

Валантен иронично усмехнулся, демонстративно окинув взглядом лицо толстяка, еще хранившее следы недавней взбучки.

– Да уж тебе, приятель, и вовсе стоит по вечерам дома сидеть, с такой-то разукрашенной физиономией, не то от тебя детишки шарахаться будут, как от буки.

Гран-Жезю лишь презрительно пожал плечами, затем повернулся к подручным, будто призывая их в свидетели:

– Вы только послушайте! Господин инспектор еще шутить изволят! – Его взгляд неторопливо вернулся к Валантену, и в глазах появился недобрый блеск. – Можешь умничать сколько угодно, но на сей раз ты влип по самые помидоры! Неплохо я придумал с этой запиской от Видока, а?

Сутенер, похоже, решил покуражиться, вдоволь насладиться тем, что он считал своим неизбежным реваншем. А Валантен сказал себе, что надо этим воспользоваться, чтобы побольше выведать о его шайке.

– Как вы узнали о моих отношениях с Видоком? – спросил он, не теряя из виду ни малейшего движения противников.

– Олух несчастный! А ты что себе возомнил? Думал, можешь безнаказанно наехать на такого человека, как я? Мои люди сидят у тебя на хвосте уже две недели. Мне было известно, что ты гоняешься за Викарием, и когда они мне сказали о твоей стрелке с Видоком, я сложил два и два да скумекал, что тут можно забацать грандиозную западню.

– А еще ты со своими подручными обнаглел настолько, что влез в мой дом и устроил обыск. Это было рискованно. Кто-нибудь мог вас застать, – покачал головой Валантен.

Гран-Жезю вытаращил на него глаза. Либо это заявление и правда удивило сутенера, либо он обладал выдающимся актерским талантом.

– Что это ты такое болтаешь? – нахмурил толстяк лохматые брови. – В отличие от тебя мы не идиоты, чтобы вот так запросто соваться в волчье логово.

– Ладно, оставим это. Скажи лучше, что ты собираешься делать дальше.

– А у тебя что, никаких догадок еще не возникло?

Валантен потер подбородок, изобразив задумчивый вид:

– Ну, может, и возникли. Да вот только не верится мне, что я настолько отбил тебе мозги, чтобы ты вообразил, будто можно напасть на инспектора полиции и выйти сухим из воды. В Париже рано или поздно все становится известно.

Толстяк злорадно осклабился:

– Так ведь, чтобы обвинить кого-то в убийстве, нужно сначала труп найти. – Он кивнул на верзилу, который все это время без видимых усилий крутил в руке кувалду, как ярмарочный силач, желающий произвести впечатление на толпу зрителей. – Малышу Пьеру не понравилось, когда ты намедни ему шкуру проткнул. Кровищи было – жуть! И с тех пор он спит и видит, как бы с тобой за это расквитаться. Когда он с тобой закончит, твоя тушка превратится в фарш. Вот уж рыбы в Сене обрадуются такому лакомству!

– Паштет из него сделаю! – счел необходимым уточнить означенный Малыш Пьер и, поплевав на обе ладони, взмахнул кувалдой над головой.

– Погоди-погоди! – Гран-Жезю придержал подручного за плечо. – Сначала избавим себя от неприятных сюрпризов. А ну, брось сюда твою трость! – рявкнул он Валантену. – Я так понял, ты чересчур ловко ею орудуешь.

Валантен сделал глубокий вдох. Настал решительный момент. То, ради чего за два часа до назначенного времени он уже побывал на острове Лувьера в первый раз и принял необходимые меры: заранее изучил местность и подготовился к тому, чтобы отразить возможное нападение. Сейчас инспектор явился сюда повторно, и через несколько секунд должно было выясниться, не проявил ли он излишней самоуверенности. Если да, у него в любом случае не останется времени, чтобы об этом пожалеть.

Сделав вид, что выполняет приказ Гран-Жезю, который по-прежнему держал его на мушке, Валантен перехватил трость за нижний конец. Только вместо того, чтобы бросить ее к ногам бандитов, он резко взмахнул тростью над головой и разбил рукояткой масляный фонарь. Пятерых мужчин в мгновение ока окутала тьма.

Валантен, воспользовавшись эффектом неожиданности, выхватил из-за пояса двуствольный пистолет и дважды выстрелил в ту сторону, где стоял Малыш Пьер. Необходимо было в первую очередь обезвредить этого громилу, потому что, если тот первым доберется до него, противостоять такой природной силище будет невозможно. Ответом на два залпа стал душераздирающий хрип и глухой стук упавшего замертво тела.

– Проклятие! – возопил во мраке Гран-Жезю. – Этот гад разнес Малышу Пьеру башку к чертям! Не дайте ему перезарядить! Убейте его! Убейте!

Валантен швырнул ставший бесполезным пистолет в ту сторону, откуда звучал голос толстяка. Трость-шпага сейчас тоже никак не могла ему пригодиться, потому что отразить клинком одновременную атаку трех бандитов, один из которых вооружен заряженным пистолетом, было нельзя. К счастью, во время своей первой вылазки на остров Валантен позаботился спрятать здесь на такой случай кое-что еще. Пошарив рукой под скамейкой, придвинутой к стене конторы управляющего, он извлек оттуда пару армейских пистолетов, заряженных и с взведенными курками. Когда два негодяя, понукаемые главарем, начали приближаться, полосуя ножами пустоту перед собой, зрение Валантена уже успело приспособиться к темноте. С пистолетом в каждой руке он опустился на колено для лучшего упора и не спеша прицелился в обе тени, двигавшиеся в его сторону. Две вспышки сверкнули одновременно. Два бандита опрокинулись назад, не успев издать и стона.

Гран-Жезю, стоявший всего в дюжине шагов от них, видел, как оба его подручных рухнули на землю, и почувствовал ледяную дрожь, прокатившуюся волной по позвоночнику. Ему показалось, что он спит и видит кошмарный сон. Ужас наяву. За несколько секунд полицейский, который, казалось, был уже у него в руках, убил троих его лучших людей. А он остался один на один с этим карающим ангелом.

Напуганный до смерти сутенер лихорадочно озирался во мраке. Его противник будто испарился. Сжимая обеими трясущимися руками рукоятку пистолета, Гран-Жезю нацелил дуло на темный силуэт конторы и начал медленно пятиться. Решив, что отошел на безопасное расстояние, он уже собирался развернуться и сломя голову помчаться к мосту, а потом затеряться в кривых проулках квартала Марэ.

В ярости и отчаянии он прощупывал взглядом окружающую тьму, с ужасом ожидая, что в любую секунду оттуда выскочит враг, как черт из табакерки. Неистовые удары собственного сердца так громко отдавались у него в ушах, что он не заметил, как зашелестела трава где-то слева, совсем рядом. Паника преобладала у него над всеми чувствами, и сутенер не сразу понял, откуда взялась эта обжигающая волна, раскатившаяся от груди по всему телу. Он сделал еще пару заплетающихся шагов. Внутренности теперь терзало лютое пламя. Кулак разжался против его воли, повинуясь неконтролируемому мышечному спазму, и оружие выскользнуло из ослабевших пальцев.

В следующее мгновение Гран-Жезю ткнулся коленями в траву, жадно хватая воздух широко разинутым ртом, как рыба, выброшенная на берег. По жирному телу прошла судорога, и его вырвало волной крови. Голова начала клониться на грудь – лишь тогда мерзкий негодяй опустил взгляд и увидел последнее, что ему дано было увидеть в жизни: длинное тонкое стальное лезвие торчало из его жилета на уровне сердца.

Я ошибся.

Я был не прав, когда твердил себе, что за все это время – за долгие месяцы, за целые годы – Викарий ко мне привязался. Что он дорожил мной. О, дорожил по-своему, конечно же, – в его особой, уродливой, омерзительной, извращенной манере. В конце концов у меня были основания так думать. Я говорил себе, что именно поэтому он заставил меня убить мамзель Луизу. Чтобы не делиться мною ни с кем. Чтобы между ним и мною никто не стоял, ибо мысль эта должна была казаться ему невыносимой.

Да, я ошибся и понял это через несколько дней после лютой смерти моей четвероногой подруги… когда в погребе появился Другой.

Я пребывал в то время в плачевном состоянии. Слишком много лишений, жестоких испытаний, отчаяния и горя выпало на мою долю. Нервы у меня в конце концов не выдержали. Руки теперь постоянно тряслись. Казалось, меня терзает лихорадка, хотя лоб, когда я его щупал, как будто был не горячее, чем обычно.

Одуревший от горя, взвинченный донельзя, я не мог найти покоя, и каждую ночь сидел на своей подстилке, раскачиваясь из стороны в сторону, словно сам себя убаюкивал, но заснуть у меня не получалось. Днем же я погружался в полуобморочное состояние: в нем чередовались короткие периоды бодрствования, ясности сознания, во время которых я не мог сдерживать слезы, и глубокого сна, больше похожего на потерю сознания, из которого я выходил еще более изнуренным, в ступоре и полнейшем отупении.

Очнувшись после одного из таких обмороков, я обнаружил, что перестал быть единственным пленником в погребе.

О, я понял это далеко не сразу. Нет, не сразу!

Сознание возвращалось ко мне постепенно. Голова словно была сдавлена тисками. Тошнило так, что я думал, меня вырвет. И каждый раз, когда я пытался приоткрыть веки, в мозг вонзались тысячи раскаленных игл. Я перекатился на другой бок, зарывшись лицом в одеяло, вонявшее плесенью, и прижимал к глазам кулаки – долго, пока под веками не заплясали алые пятна, пустившись в безумную сарабанду. Лишь тогда я медленно отвел руки и высунулся из-под одеяла.

Лучики солнечного света расчертили полумрак погреба. Мне почудилось, будто на земляном полу вырисовываются контуры человеческого тела, и я подумал, что у меня галлюцинации. Наверняка разум надо мной подшутил. Тогда я зажмурился и подождал, чтобы головокружение слегка утихло. А когда снова осмелился открыть глаза, человеческая фигура была на месте.

Другой мальчишка.

Поскольку я невольно застонал, поднимаясь на койке, он тоже проснулся и сел на ворохе тряпок, служивших ему подстилкой. У него были такие же светлые волосы, как у меня, но более злое и ожесточенное лицо, выдававшее решительный, твердый характер.

Да, белобрысый мальчишка. Но совсем не такой, как я, – старше, выше, сильнее.

– Кто… кто ты?

Ответа не последовало. Другой пристально смотрел на меня, но будто бы не слышал моего вопроса. Сердце мое бешеным бесом колотилось в груди. Я не верил своим глазам и вместе с тем задыхался от страха перед этим внезапным вторжением незнакомца в мой замкнутый мирок, отрезанный, как мне казалось раньше, от внешнего мира навсегда.

– Как ты сюда попал? Викарий тебя привел? Он тебя запер здесь?

Светловолосый мальчик хранил молчание, внимательно изучая меня взглядом. В его глазах не было страха – лишь спокойное любопытство, к которому, по мере того как он рассматривал меня, примешивалось что-то похожее на иронию. Я не знал, как мне себя вести. Приблизиться к нему я не решался. От его необъяснимого молчания с каждой минутой мне все больше делалось не по себе. Кто он? Почему не проронил ни слова? Представляет ли он для меня какую-то опасность?

Не знаю, сколько времени мы просидели так, глядя друг на друга, как пара фарфоровых собачек, словно бросая вызов. В моей голове кружился вихрь мыслей. Викарий, должно быть, понял, что меня тяготит одиночество, и в конце концов решил обеспечить мне компанию. Этот несчастный отныне тоже обречен на заточение. Сейчас он настолько потрясен, что не может реагировать на окружающее, но рано или поздно придет в себя, и мы сможем установить не только зрительный контакт. Общая беда непременно нас сблизит. Однако, убеждая себя в этом, я каким-то непостижимым образом уже чувствовал, что мы слишком разные, чтобы поладить. За этим неподвижным, замкнутым лицом читалась такая твердая воля и бунтарский дух, что у меня перехватывало дыхание. Мало-помалу я стал искать иное объяснение его присутствию в погребе.

И нашел.

Викарий и не думал скрасить мое одиночество. Наоборот, он злился на меня за то, что я скрыл от него свою дружбу с мамзель Луизой, и решил найти мне замену. Другой должен занять мое место. А что станет со мной? Что делают с надоевшими игрушками?

Страх меня парализовал. Горло сдавило. Казалось, воздух теперь проникает в легкие с трудом, тончайшей струйкой. В груди все горело огнем. Я начал задыхаться. Мне хотелось броситься к двери погреба, заколотить в нее кулаками изо всех сил, заорать, призывая Викария, чтобы вымолить у него прощение. Но я не мог даже встать на ноги, тем более сделать шаг. Ноги стали ватными. Силы меня покинули. В диком отчаянии я скатился с койки на земляной пол и пополз. Мне нужно было любой ценой добраться до ступенек, ведущих к запертой двери, хотя я знал, что не сумею по ним подняться.

И в этот момент Другой захохотал.

Меня накрыла волна оглушительного, едкого, колючего, как репейник, издевательского смеха, и я обернулся. Незнакомец твердо стоял на ногах, уперев руки в бока, и хохотал во всю глотку, глядя, как я извиваюсь на полу. В его глазах я был земляным червем, мелкой ничтожной тварью, которую можно раздавить каблуком и не заметить.

Так мы и познакомились – один с Другим.

– Так значит, бойня на острове Лувьера прошлой ночью – это ваша работа?

– Моя.

– Черт меня подери! Однако, когда вы беретесь за уборку, рукава засучиваете по самые плечи! А мне нашептали, что в Префектуре полиции склоняются к мысли, что это было сведение счетов между соперничающими бандами.

– Тогда я не стану никого разубеждать, чтобы избежать необходимости пускаться в сложные объяснения. Мне довелось слегка повздорить с Гран-Жезю, и с тех пор он затаил на меня обиду. Возможно, это именно его люди шныряли в последнее время по округе, собирая сведения обо мне.

– Едва ли для вас будет новостью мое предупреждение о том, что вы очень рискуете: если ваши начальники узнают, что вы решаете свои проблемы у них за спиной да еще незаконными методами, им это не понравится. Кому, как не мне, знать, что любой, кто в Префектуре задирает нос чуть выше других, тотчас получает по нему доброго щелчка. А то и всю голову отхватить могут. Впрочем, по Гран-Жезю никто скорбеть не будет. Этот гнусный тип поставлял сирот господам из высшего общества с извращенными пристрастиями. Пусть горит в аду! – Свое проклятие Видок сопроводил красноречивым жестом.

Они с Валантеном сидели в апартаментах инспектора на улице Шерш-Миди. Уютно устроились в библиотеке у камина, где потрескивал огонь, курили сигары и потягивали старый коньяк, выдерживавшийся в бочках еще до Революции.

– Давайте забудем об этом мерзавце, – поморщился Валантен. – Я попросил вас о встрече, потому что появилось кое-что новое в деле, над которым я сейчас работаю.

– Да-да, я в курсе. Вы про самоубийство сына депутата Доверня.

– Дьявол вы, а не человек! – покачал головой Валантен. – Как вы догадались? Во время нашей с вами беседы в Сен-Манде я о нем и словом не обмолвился.

– Я просто навел справки, – уклончиво отозвался бывший каторжник. – С тех пор как мы с вами свели знакомство, вы должны были понять, что от меня почти невозможно что-либо утаить. Однако, насколько я помню, вы также интересовались смертью того чудака, небезызвестного Тиранкура.

– Как выяснилось, эти два дела связаны. Я получил подтверждение сегодня утром. Сестра Люсьена Доверня сообщила мне, что ее брат и упомянутый Тиранкур за несколько недель до внезапной гибели проходили курс лечения в клинике доктора Тюссо.

– Откуда ей это известно?

– Несмотря на юный возраст, Фелисьена Довернь весьма умна и отважна. Я попросил ее выведать нужные сведения, когда она поедет навещать мать, пребывающую сейчас там же, в клинике в Валь-д’Ольне. Так вот, девице удалось разговорить одну из медсестер, ухаживающих за пациентами. Довернь и Тиранкур оба лечились у доктора Тюссо и вскоре после этого покончили с собой при драматических обстоятельствах, несомненно, известных вам.

– Так-так…

– Я уверен, что это не может быть простым совпадением, потому и связался с вами снова. Вам уже удалось что-нибудь выяснить об этом докторе и его методах, которые представляются мне весьма нетрадиционными?

Утром Валантен получил короткую записку от Фелисьены и немедленно отправил посыльного в Сен-Манде. В письме он просил Видока собрать сведения об Эдмоне Тюссо и немедленно увидеться с ним, Валантеном, если обнаружится что-то интересное. Бывший начальник сыскной полиции отозвался на просьбу весьма расторопно: в самом начале вечера он уже стучал в дверь апартаментов на улице Шерш-Миди.

– Тюссо – заметный человек в столице, – начал Видок, залпом допив содержимое своего бокала. – Парадоксально, но факт: при этом ведет он себя весьма сдержанно, пожалуй, даже скрытно. Несмотря на это ему удалось всего за несколько лет обзавестись весьма влиятельной и богатой клиентурой. Его пациенты принадлежат к сливкам общества, среди них парламентарии, судьи, писатели, банкиры, негоцианты. У нашего добрейшего доктора, судя по всему, редчайший дар мгновенно становиться незаменимым для тех, кто однажды испытал на себе его целительское искусство.

– Примерно то же самое я понял из рассказа Фелисьены Довернь, – покивал Валантен, стряхнув пепел сигары на серебряное блюдце. – Она сказала, что ее отец буквально очарован доктором Тюссо и полностью попал под его влияние за несколько недель. При этом, смею вас заверить, депутат Довернь – человек со сложным характером, он не из тех, чье доверие легко завоевать.

– Не он один поддался чарам этого врача. Как я уже говорил вам во время нашей прошлой встречи, Тюссо некоторое время встречался с Эмили де Миранд, затем уступил свое место виконту де Шампаньяку. В общем, сей последователь Эскулапа на короткой ноге со всей политической и великосветской элитой!

Пламя в камине начинало угасать, и Валантен подошел поворошить угли, которые уже едва теплились, вяло рассыпая эфемерные искры. Молодой человек подбросил в огонь еще поленьев и, когда огонь затрещал веселее, повернулся к гостю, чувствуя, как по ногам разливается тепло от ожившего очага.

– Если я вас правильно понял, – сказал он, нахмурившись, – Тюссо оказался достаточно ловким, чтобы обзавестись связями и покровителями в самых влиятельных кругах. А стало быть, чтобы прижать его, нужно иметь в рукаве солидные козыри.

– Не стану вам возражать, дорогой мой. Однако достичь вселенского обожания у него не вышло. Некоторым этот человек внушает живейшую неприязнь, особенно в своей профессиональной среде. Он уже что-то не поделил с руководством Медицинского факультета, и кстати, отчасти по этой причине закрыл свой частный парижский кабинет и основал пресловутую клинику в Валь-д’Ольне.

– Весьма любопытно. Чем же он не угодил коллегам?

Видок с наслаждением вытянул ноги поближе к камину и неопределенно взмахнул рукой:

– Право слово, я мало что смыслю в медицине, но сдается мне, его осуждают за использование методов лечения, не одобренных Медицинским факультетом. Доводилось ли вам слышать о животном магнетизме?

– Я знаю лишь, что эту медицинскую концепцию в конце прошлого века привез во Францию венский врач по фамилии Месмер. Незадолго до Революции она была у нас официально запрещена, но некоторые эскулапы до сих пор используют ее в своих практиках, более или менее тайно.

– Так вот ваш Тюссо из их числа, по крайней мере, если верить слухам. Хотя, судя по всему, он применяет в клинике терапевтический метод собственной разработки, вдохновленный трудами другого врача, некоего Александра Бертрана, одного из основателей газеты «Глобус». Сейчас этот Бертран там главный редактор научного отдела.

– У вас есть представление о том, в чем состоит метод Тюссо?

– Ни малейшего! Но на вашем месте я бы в ближайшее время наведался в пассаж Шуазёля, где находится редакция газеты. Бертран наверняка сумеет удовлетворить ваше любопытство.

Валантена вдруг охватило нетерпение. Он бросил окурок сигары в камин и, радостно потирая руки, ринулся к выходу из библиотеки:

– Зачем же откладывать? Схожу в редакцию немедленно! Если повезет, застану там Бертрана, если нет – узнаю его домашний адрес.

Видок, развалившийся в кресле, пыхнул сигарой, опечаленно взглянув сначала на свой пустой бокал, потом на графин с коньяком, на поверхности которого плясали отсветы огня в камине, играя богатой палитрой оттенков: от темного шоколада до старого золота.

– И охота же вам соваться на мороз! – воскликнул он. – Неужто не желаете послушать, что мне удалось разведать о той бульварной актриске, Марсо?

Валантен замер на месте, и сам удивился, как больно у него кольнуло сердце при одном упоминании этой фамилии.

– Аглаэ? Вы узнали о ней что-то любопытное?

– Честно признаться, совсем немного, зато это должно вас успокоить, ведь, как мне показалось, вы к ней неровно дышите… Однако ваш камин печет, как адский пламень! Наверное, оттого у меня в горле и пересохло. Вы позволите? – Видок указал подбородком на графин с коньяком и, не дожидаясь разрешения от хозяина, щедро плеснул вожделенного напитка себе в бокал, незамедлительно сделал добрый глоток и прищелкнул языком. – Мои комплименты, любезный друг! Вкус у вас отменный. Будто ангелы пощекотали мне глотку легкими крылышками!

– Вернемся к делу, Видок! К делу! Что вы можете рассказать об Аглаэ?

Бывший каторжник, бывший полицейский, нынешний предприниматель, извечный жулик и плут скроил ироничную гримасу – словно матерый дворовый кот, окидывая взором свои владения, наслаждался собственной властью над подданными. Он заговорил, то и дело прерываясь на глоток коньяка:

– Девице двадцать два года от роду. Четыре года назад она приехала в столицу из родной Лотарингии, быстро стала получать небольшие роли в разных театрах на бульваре Тампль, была замечена мадам Саки и принята ею в труппу в марте прошлого года. Определенно, девица серьезная и рассудительная. В отличие от большинства актрис, всегда отказывается от присутствия на гулянках и званых вечерах, которые часто следуют за спектаклями. О каких-либо прочных любовных связях ее неизвестно, хотя у этой красотки нет отбоя от воздыхателей. Последним ее кавалером был сын депутата Доверня, однако они перестали встречаться за несколько недель до его самоубийства.

– И что же, никаких подозрительных знакомств или связей с политическими партиями?

– Ни намека. Если эта Аглаэ действительно вас так интересует, могу заверить: путь свободен. Однако имейте в виду: девица не из тех, кому легко вскружить голову. Несмотря на неоспоримые преимущества, которыми столь щедро одарила вас мать-природа, барышня так просто не сдастся!

Валантен не стал разубеждать Видока – раз уж тот решил, что у него есть виды на юную актрису, пусть пребывает в своем заблуждении, инспектора это не волновало. Зато его обрадовало, что Аглаэ за ним не шпионит, – теперь можно было вздохнуть с облегчением. Невыясненным, однако, оставался один вопрос: если не она и не люди Гран-Жезю проникли в его потайную комнату, то кто? Впрочем, сейчас у Валантена были дела поважнее. Он устремился к выходу, прихватив по дороге плащ, трость и шляпу.

– Благодарю за ценную информацию, – бросил он по пути, уже из другого конца библиотеки. – Я отправляюсь в редакцию «Глобуса». Камин, коньяк и сигары в вашем распоряжении. Когда соберетесь уходить, позовите привратника – у него есть дубликаты ключей, он запрет за вами квартиру.

Видок, ожидая, когда хлопнет входная дверь, расплылся в довольной улыбке. Затем налил себе еще коньяка, выбрал новую сигару из дорогого ларца с инкрустацией, раскурил ее со всей тщательностью и блаженно выпустил облако дыма, откинувшись на спинку кресла. «Ах, молодость! И где мои двадцать лет?» – мелькнуло у него в голове.

Валантен, покинув свои апартаменты, бросился искать фиакр, чтобы поскорее отправиться на правый берег. Был вечер пятницы, не пробило еще и семи часов – если повезет, большинство редакторов будут в «Глобусе», им ведь нужно подготовить сразу два выпуска, субботний и воскресный.

Осень гасила последние желто-алые всполохи листвы на деревьях. Со вчерашнего вечера в Париже установилась пасмурная дождливая погода. В этот довольно поздний час улицы уже опустели. Редкие прохожие, попадавшиеся инспектору на пути, спешили по домам, кутаясь в теплые пальто. На площади Сен-Сюльпис бригада рабочих меняла старые масляные фонари с двумя фитилями на современные, газовые, с пятью светильниками. Люди, вынужденные работать под проливным дождем, угрюмо косились на элегантно одетого Валантена – кто с неприязнью, кто с завистью. Свободный фиакр ему удалось найти только у Дворца пэров на улице Вожирар. Кучер дремал на козлах, накинув на голову вместо капюшона кусок вощеной холстины. Валантену пришлось тряхнуть его за плечо, чтобы разбудить.

На фиакре он доехал до улицы Пти-Шан и попросил высадить его у входа в пассаж Шуазёля. Здесь, в этой крытой галерее, недавно построенной на деньги банкиров Мале и быстро ставшей одним из самых популярных мест у парижан, в бюро под номером семьдесят пять размещалась редакция «Глобуса». Эта ежедневная газета, которой руководил сначала Дюбуа, затем Шарль де Ремюза, стояла в ряду главных печатных органов сопротивления режиму Карла X и открыто выступала против правительства Полиньяка. После июльских событий большинство редакторов, убежденные орлеанисты, покинули газету и многие из них получили в качестве вознаграждения официальные должности при новом режиме. Недолгое время «Глобус» находился на грани закрытия, затем новая дирекция все взяла в свои руки с целью превратить газету в рупор сенсимонизма[59].

Не задержавшись ни на секунду для того, чтобы полюбоваться великолепным витражом и мраморными пилястрами, между которыми разместились модные бутики, Валантен широким шагом направился прямиком в редакцию газеты. Там он застал громокипящий улей: в дыму от трубок сновали репортеры богемного вида и деловитые типографские работники. Инспектор остановил одного из них, официально представился и сказал, что ему нужно поговорить с Александром Бертраном. Человек взглянул на него заинтригованно, но без особой враждебности. С тех пор как правительство Луи-Филиппа провозгласило свободу прессы, журналисты по-прежнему относились к полицейским без особого пиетета, но по крайней мере заклятыми врагами их не считали.

К великому облегчению Валантена, сотрудник «Глобуса» в конце концов указал ему на застекленную клетушку в глубине общего редакционного зала. Доктор Бертран уединился там, чтобы немного побыть в относительной тишине – он заканчивал редактуру своего обзора недавних заседаний Академии наук, который нужно было опубликовать в воскресном номере.

Врач оказался человеком за тридцать, с высоким лбом мыслителя, волевыми чертами лица и импозантными завитками-руфлакетами на висках. Одет он был в редингот из толстой шерсти; высокий воротник рубашки поддерживал белый шейный платок, завязанный на несколько узлов. Доктор Бертран нервно скрипел пером по бумаге, явно пытаясь сосредоточиться и хоть как-то отрешиться от долетавшего и сюда гомона.

Когда Валантен вкратце изложил цель своего визита, врач испустил обреченный вздох.

– О горе мне! – возопил он, досадливо отбросив гусиное перо. – Все как сговорились не дать мне ни единого спокойного часа, чтобы закончить статью! Ну и что конкретно вы хотите знать про животный магнетизм?

– По сути, все, что вы можете рассказать на эту тему, поможет мне продвинуться в расследовании, – сказал Валантен. – Мои познания о животном магнетизме весьма ограничены. Собственно, мне неизвестно почти ничего, кроме самого термина и имени доктора Месмера.

– Тогда давайте начнем с начала. Месмер изучал медицину в Венском университете. В Париж он приехал в тысяча семьсот семьдесят восьмом году, и впереди него примчалась весьма спорная слава целителя. Здесь ему удалось не без успеха внедрить свой неординарный метод лечения и прославиться еще громче. Месмер, видите ли, считал, что в каждом живом организме существует естественная магнетическая сила, которую он называл флюидом, и что болезни обусловлены внутренними закупорками, препятствующими свободной циркуляции флюида внутри тела. Задача врача, стало быть, по Месмеру, состоит в том, чтобы искусственным образом «магнетизировать» больных, усилить флюид и распределить его равномерно. Для этого Месмер использовал магниты, затем начал погружать своих пациентов в чаны с водой, выполнявшие роль аккумуляторов магнетизма. В результате у некоторых его клиентов из высшего общества, подвергнутых такой «банной процедуре», случались настоящие припадки, во время которых они теряли над собой контроль и даже бились в конвульсиях. Новация австрийского доктора расколола медицинский мир на два лагеря: одни видели в Месмере обыкновенного шарлатана, другие, наоборот, считали, что он совершил революцию в медицине.

– А кем он был на самом деле?

– Как всегда, истина находится где-то посередине. Ошибка венского врача состояла в том, что он с завидным упорством обосновывал свои лечебные практики спорным с точки зрения физики и биологии тезисом о существовании пресловутого магнетического флюида. Это и стало причиной его разногласий в тысяча семьсот восемьдесят четвертом году с Академией наук и Королевским медицинским обществом. В конце концов, устав сражаться со скептиками, Месмер вынужден был вернуться на родину. Но к тому времени один из верных последователей венского магнетизёра, маркиз де Пюисегюр, уже усовершенствовал его теоретическую базу. Пюисегюр первым заявил, что положительные результаты, полученные при лечении некоторых болезней магнитами, связаны с тем, что пациенты погружались в неведомое доселе состояние сознания, названное им «магнетический сон».

Валантен вздрогнул.

– Речь идет о какой-то форме лунатизма? – спросил он.

– Не совсем так, хотя эти состояния похожи! – живо отреагировал доктор Бертран, который уже как будто забыл о своем незаконченном обзоре для «Глобуса» и мало-помалу увлекся лекцией о магнетизме. – Я сам годами изучал эти феномены и посвятил им множество научных работ[60]. В итоге я пришел к выводу, что магнетический флюид не более чем фикция. Зато я понял также, что некоторые методы психологического воздействия, применявшиеся Месмером и впоследствии доработанные Пюисегюром, могут оказаться действенными средствами лечения, особенно для снятия определенных видов боли. И по моему убеждению, их эффективность объясняется тем, что человек в процессе этой особой терапии пребывает в некоего рода бессознательном состоянии, когда воображение и внушение играют важную роль.

– Вы хотите сказать, что человека можно сподвигнуть на неосознанные действия, в которых он будет руководствоваться только чувствами?

– Берите выше. Я много лет поддерживаю переписку с теми европейскими врачами, кто в своих практиках более или менее открыто опирается на работы доктора Месмера. Самые заметные среди них – португальский священник, аббат Фариа, и швейцарский магнетизёр по фамилии Лафонтен. Они оба погружают своих пациентов в некий сон наяву и в процессе этого погружения не только оказывают влияние на их чувства, но и внушают их разуму определенные действия. Самое удивительное, что, проснувшись, эти люди ничего не помнят о поступках, совершенных ими независимо от своей воли.

Валантен, слушая доктора Бертрана, ощутил тревожный холодок. У него даже слегка закружилась голова, когда он представил возможные последствия подобных манипуляций с человеческим сознанием в преступных целях.

– А каким же образом можно ввести кого-то в состояние повышенной чувствительности к чужому внушению?

– Отличный вопрос, господин инспектор! – воскликнул Бертран и даже бесшумно поаплодировал. – Вот уж не думал, что простой полицейский так быстро разберется в сути научной проблемы. Со времен Месмера способы погружения в транс получили значительное развитие. Еще один из моих коллег, с которыми я состою в переписке, шотландский врач Джеймс Брейд, объявил себя приверженцем совершенно новых техник внушения. Он утверждает, что ему удается погружать пациентов в своеобразный сон за счет угнетения нервных центров, а для этого он предлагает новаторский метод: особое состояние сознания, по его словам, может возникнуть у человека, если заставить его сосредоточить взгляд на каком-нибудь блестящем предмете. Брейд назвал этот метод «гипноз».

На сей раз сердце Валантена пропустило удар. Решительно все складывалось: поведение Люсьена Доверня в недели, предшествовавшие его самоубийству, та же странная заторможенность движений незнакомца на пороге клиники в Валь-д’Ольне, внезапные нервные срывы у Доверня и Тиранкура, присутствие в обоих случаях зеркал с блестящей поверхностью, таинственность терапевтических приемов доктора Тюссо, его интерес к животному магнетизму, своеобразный сон, во время которого человеческий разум подчиняется чужой воле… В чем же состоят темные намерения человека, построившего в Валь-д’Ольне целую крепость под видом лечебного заведения? Есть ли связь между ним и Эмили де Миранд, а главное, виконтом Шампаньяком, которому предстоит возглавить судебный процесс над бывшими министрами Карла X?

Последний вопрос мучил Валантена сильнее всего, когда он покидал редакцию «Глобуса», поскольку было очевидно: если ответ окажется положительным, тогда ни комиссар Фланшар, ни префект полиции не простят ему ни малейшей ошибки.

На следующее утро, ближе к полудню, Валантен явился в особняк виконта де Шампаньяка в пригороде Сен-Жермен. Последние два дня, благодаря поездке в Ольне и сведениям, полученным от Видока и Бертрана, его расследование продвигалось вперед семимильными шагами. Причастность доктора Тюссо к самоубийствам Доверня и Тиранкура больше не вызывала сомнений. Однако прежде чем подать официальный рапорт комиссару, инспектор хотел прояснить природу взаимоотношений, связывавших Доверня и Тюссо, и также интриганку Эмили де Миранд и Альфонса де Шампаньяка. Притом он прекрасно понимал, что для этого придется вторгнуться на весьма небезопасную территорию и действовать надо будет крайне осторожно и деликатно.

Дворецкий в ливрее, впустивший его в дом аристократа, обладал повадками свирепого и беззаветно преданного хозяину цербера. Он принадлежал к особому типу домашних слуг, процветавшему при Старом порядке[61] и Реставрации, – такие людишки чувствуют сопричастность величию своих господ и демонстрируют к нижестоящим еще больше строгости и презрения, чем дворяне.

Валантена он принял благосклонно, сразу оценив его элегантный вид и дорогую одежду, однако едва полицейский сообщил о своей должности и цели визита, на лице дворецкого отразилось недовольство. Первым его порывом было немедленно выпроводить незваного гостя под предлогом, что господин виконт никого не принимает по утрам, тем более в субботу. Однако под натиском Валантена, чьи зеленые глаза внезапно сделались свинцово-серыми от гнева – и выглядело это жутковато, – слуге пришлось сдаться и проводить настырного визитера в богато обставленную приемную, окна которой выходили в чудесный регулярный парк.

Роскошные букеты тигровых лилий в великолепных вазах муранского стекла распространяли вокруг пьянящий, дурманящий аромат. В четырех углах помещения на эбеновых колоннах высились восхитительные статуи в стиле Помпадур, любезно улыбаясь вошедшему. «Ну хоть кто-то здесь более гостеприимен, чем тот лакей», – подумал Валантен, машинально потрепав по макушке мраморного херувима.

Уверенный, что теперь его не заставят долго ждать, молодой инспектор не стал усаживаться на банкетку, одну из многих в этом зале, обитых дорогими тканями, и принялся рассматривать бесчисленные картины, украшавшие стены. Там были полотна, подписанные малоизвестными художниками – Мишель Гарнье, Жан-Жозеф Тайасон, Луи Буайи, – но встречались и работы таких прославленных мастеров, как Жан-Батист Шарден и Франсуа Буше. Некоторые являли собой истинные шедевры и свидетельствовали об утонченном вкусе владельца.

Переходя от одной картины к другой, полицейский обнаружил вопиющую оплошность в декоре помещения, призванном производить благоприятное впечатление на гостей. На пустом участке стены, задрапированной золотисто-алыми шелками, отчетливо просматривался след от висевшей здесь картины, которую недавно сняли. Этот отличавшийся по тону – более бледный – прямоугольник над антикварным геридоном между двумя окнами с видом на лужайки и аккуратно подстриженные деревья неизбежно притягивал взгляд и казался непростительной ошибкой, изменой хорошему вкусу, совершенно необъяснимой. Он выглядел в этом изысканном интерьере, как бородавка, уродующая лицо красивой женщины.

Где-то в глубине особняка часы с маятником пробили одиннадцать раз, и этот громкий звон отвлек Валантена от созерцания обстановки. Оказалось, что он топчется здесь уже добрую четверть часа в ожидании, когда виконт соизволит его принять. Обычно Валантен никому не позволял так испытывать свое терпение, и если бы он находился не в доме пэра Франции, принадлежащего к одной из древнейших аристократических фамилий, то непременно дал бы волю своему возмущению, однако сейчас он слишком нуждался в сведениях, которые мог ему предоставить Альфонс де Шампаньяк, и не желал таким образом заранее настроить против себя столь высокопоставленного вельможу. Ему ничего не оставалось, как подавить собственное неудовольствие и терпеливо ждать милости от виконта дальше.

Минуты теперь тянулись отчаянно медленно. Зато Валантен обратил внимание на необычную тишину, царившую в огромном особняке. Это было тем более необъяснимо, что распорядок дня в подобных богатых домах, как правило, суматошный – слуг здесь должно быть много, и дел у них в течение дня лишь прибавляется. Однако не слышно было не только торопливых шагов, но и ни единого звука. Было так тихо, будто особняк опустел или здесь находился тяжелобольной человек, которого ни в коем случае нельзя беспокоить.

Заинтригованный Валантен уже места себе не находил: нервно вышагивал туда-обратно по приемной, то и дело бросая раздраженные взгляды на дверь, через которую его сюда привели. Но дверь оставалась закрытой. В итоге, не выдержав, он направился к другой, в противоположном конце зала, – она, должно быть, вела в анфиладу гостиных на первом этаже, – и осторожно ее приоткрыл.

За дверью действительно оказалась роскошная гостиная, в которой высокие, от пола до потолка, окна были задернуты толстыми шторами. Несмотря на царивший там полумрак, молодой человек разглядел, что многие картины на стенах завешаны отрезами белой ткани. «Решительно, у этого Альфонса де Шампаньяка весьма оригинальные представления о декоре, – мысленно подивился он. – И это странно для человека, привыкшего принимать у себя цвет парижского высшего общества!»

Валантен на цыпочках переступил порог гостиной и подошел к ближайшей картине. Зачем ее завесили полотнищем? Что за причуды? Чем объяснить все эти странности – картина, снятая со стены в приемной, гнетущая тишина во всем особняке, остальные полотна здесь, спрятанные от взоров?..

С заколотившимся сильнее сердцем он протянул руку, приподнял угол ткани, чтобы заглянуть под нее, – и обнаружил гладкую, блестящую поверхность зеркала в вычурной раме. Быстро обернувшись, инспектор окинул взглядом многочисленные входы и выходы. Тишину по-прежнему ничто не нарушало. Если его здесь застанут, можно будет распрощаться с карьерой в полиции – у виконта достаточно связей в самых высших кругах власти, чтобы добиться его немедленного увольнения. Но вернуться в приемную просто так, не выяснив все до конца, Валантен не считал возможным.

Уже понимая, что сделал важное открытие, он задержался в гостиной, чтобы удостовериться: остальные три куска ткани тоже скрывают зеркала. Теперь нетрудно было догадаться, что тот бледный прямоугольник на стене в приемной был следом вовсе не от картины, как он сначала думал, а от такого же зеркала. Завесить его в помещении, где бывают многочисленные посетители, было немыслимо, поэтому слугам пришлось его просто снять.

Выходя из гостиной, Валантен лихорадочно соображал. Этот странный пунктик насчет зеркал, который определенно есть у Альфонса де Шампаньяка, явным образом связывал его с самоубийствами Доверня и Тиранкура, а также с таинственными лечебными практиками доктора Тюссо, увлеченного животным магнетизмом. И в виду грядущего судебного процесса над бывшими министрами, расследование в одночасье приобрело весьма деликатное политическое измерение. Случилось именно то, чего боялся префект полиции. Теперь инспектор Верн не мог и шага ступить без доклада вышестоящим и согласия оных на дальнейшие следственные действия в окружении виконта. А ему необходимо было допросить не только самого Шампаньяка, но и загадочную Эмили де Миранд, поскольку она определенно была связующим звеном между тремя из четырех фигурантов этого темного дела.

В итоге Валантен, решив не терять больше драгоценное время впустую, торопливо зашагал к выходу в вестибюль, чтобы покинуть особняк и немедленно отправиться на улицу Иерусалима, но в этот момент дверная створка распахнулась. Тот самый дворецкий, впустивший его в дом больше получаса назад, снова появился, прямой и непреклонный, как само Правосудие. На молодого инспектора он уставился с нескрываемым превосходством:

– Господин виконт уведомляет господина полицейского о прискорбной невозможности уделить ему время. Только что господину виконту нанесла неожиданный визит его близкая подруга, мадам де Миранд, каковая разделит с ним завтрак. Господин виконт также сообщает, что вы можете прийти в другой раз, однако не ранее середины следующей недели и предпочтительно в начале второй половины дня.

Валантен готов был сорвать на лакее злость, услышав об издевательском дозволении явиться сюда с повторным визитом, но сдержался. Зачем скандалить? Лакей будет только рад увидеть гостя в бессильном бешенстве и с еще большим наслаждением проводит его до крыльца, чтобы выставить за дверь. Взяв себя в руки, инспектор вежливо улыбнулся:

– Я вижу, ваш хозяин не чужд традициям французской галантности и гостеприимства. Передайте ему мои комплименты. Хотя нет, не трудитесь – я сделаю это сам, когда в следующий раз буду иметь удовольствие подвергнуть его небольшому допросу.

Дворецкий негодующе поджал губы. Мысль о том, что какой-то жалкий полицейский чиновник осмеливается даже мечтать о том, что ему удастся подвергнуть его хозяина чему бы то ни было, приводила слугу в ужас. Если бы он мог ухватить инспектора пинцетом, как таракана, и вышвырнуть вон, немедленно сделал бы это.

Один за другим они по диагонали пересекли вестибюль, настолько просторный, что в нем тотчас заметалось эхо от звука их шагов по плитке с узором шахматной доски. Монументальная лестница из крюссольского камня вела на широкую галерею, в которой находились жилые помещения второго этажа. Проходя мимо, Валантен почувствовал какое-то движение наверху и поднял взгляд. Роскошно одетые мужчина и женщина стояли на галерее у кованых железных перил и смотрели вниз, на него.

Он узнал их мгновенно.

Это была та самая пара, которая двумя днями ранее у него на глазах покинула клинику в Валь-д’Ольне.

Когда Валантен прибыл на улицу Иерусалима, у входа в Префектуру полиции царила некоторая суета. У фасада стояли два фиакра: в один из них уже загрузились четверо инспекторов в штатском, открытую дверцу второго придерживал городовой в мундире. На крыльце что-то оживленно обсуждали несколько человек. Когда Валантен подошел к ступенькам и собирался спросить, что происходит, от этой группы отделилась массивная фигура комиссара Фланшара, чью буйную львиную гриву трепал ветер. Шеф бригады «Сюрте» подхватил молодого полицейского под локоть:

– Верн, как вы вовремя! Мы получили из надежного источника сведения о некоем Латуре, смутьяне из среды бонапартистов. Говорят, прямо сейчас он разыгрывает из себя наперсточника на бульваре Тампль. Это не что иное как хитрое прикрытие для встречи главарей их подпольного общества. Я немедленно отправляюсь на место событий, чтобы руководить задержанием. Нельзя терять ни минуты, если мы хотим надеть наручники на этого мерзавца!

– У меня есть новости по делу Доверня, и отчет не терпит отлагательств, – сказал Валантен. – Я должен сообщить вам чрезвычайно важные факты.

– Не вижу препятствий, – бросил комиссар, бесцеремонно увлекая подчиненного за собой к фиакру. – Вы едете со мной, всё расскажете по дороге.

Едва они разместились в экипаже, Фланшар постучал набалдашником трости по передней стенке салона, и два фиакра один за другим помчались в сторону улицы Барийер и Понт-о-Шанж – лошади сразу припустили рысью.

Комиссар, поудобнее устроившись на скамье, благодушно кивнул Валантену:

– Итак, слушаю вас, мой мальчик. Что вы там обнаружили такого увлекательного по делу Доверня?

Инспектору пришлось изрядно напрячь связки, чтобы перекрыть цокот копыт и грохот обитых железом колес по брусчатке мостовой.

– Увы, я боюсь, как бы дело Доверня не превратилось с часу на час в дело Шампаньяка.

– Черт! – выпалил комиссар, вмиг растеряв все свое благодушие. – Вы меня пугаете, юноша, честное слово. Что вы имеете в виду?

Инспектор начал подробный рапорт о продвижении расследования и обо всем, что ему удалось узнать, как только он напал на след доктора Тюссо. В завершение он уверенно перешел к выводам:

– Теперь обстоятельства дела представляются мне вполне ясными. Доктор Тюссо разработал и внедрил в своей клинике опасную технику внушения, в которой задействованы зеркала. В результате он получает контроль над мыслями и поступками будущих жертв. Я не сомневаюсь более, что именно он подтолкнул к самоубийству Люсьена Доверня и Мишеля Тиранкура. Что еще хуже, сейчас он подчинил своему влиянию виконта де Шампаньяка. Что касается Эмили де Миранд, эта дама, вероятно, служит ему приманкой: она поставляет доктору подопытных «свинок». Какие цели они тем самым преследуют? Пока мне это неизвестно, но мы быстро выясним всю подноготную, когда возьмем обоих под наблюдение. Разумеется, нужно будет как-то добиться встречи с виконтом, чтобы он ответил на наши вопросы.

Комиссар Фланшар задумчиво потер подбородок. Его пальцы нервно сжались на набалдашнике трости, на лбу глубоко пролегла тревожная морщина.

– Должен сказать, вы проделали отличную работу, Верн, – проговорил он наконец, издав глубокий вздох, который выдавал крайнюю степень озабоченности. – Однако, как вы сами, должно быть, догадываетесь, мы ступили на скользкую почву. Подумать только – нам надо допросить пэра Франции! Да еще того самого пэра, которому поручено возглавить суд над бывшими министрами! Это теперь уже не просто уголовное дело в ведении полиции.

– Я прекрасно это понимаю, месье.

– Тем лучше! Ибо мы с вами, мой мальчик, оба можем вылететь со службы. Пока что сидите тихо, ничего не предпринимайте. О продолжении расследования и речи быть не может, пока я не обеспечу нам надежное прикрытие. Прежде всего мне нужно будет доложить обо всем префекту Жиро де л’Эну. Только он сможет добиться для нас разрешения на допрос Шампаньяка и дальнейшие следственные мероприятия. Я достаточно ясно изложил план?

– Предельно ясно, месье. Я лишь хотел бы знать, когда вы рассчитываете попасть к префекту полиции. Ибо мы ограничены во времени. Не знаю, как далеко продвинулся Тюссо в своих опытах над разумом Шампаньяка, но, судя по тому состоянию, в котором пребывал виконт, когда я видел его возле клиники в Ольне, худшее может случиться со дня на день.

– Как только мы возьмем проклятого бонапартиста под белы ручки на бульваре, я тотчас отправлюсь к префекту. Учитывая возможные политические последствия, я думаю, ему в свою очередь придется просить аудиенции у самого министра. Так что инструкций от Жиро де л’Эна можно не ждать как минимум раньше завтрашнего утра. И до тех пор я прошу вас обойтись без самодеятельности. Договорились?

Валантен, скрыв разочарование, покорно кивнул. Будь его воля, он не стал бы ждать никакого карт-бланша от высшего руководства. Однако комиссар Фланшар, как начальник бригады «Сюрте», лучше просчитывал риски. Новый режим не пользовался всеобщей народной поддержкой, подвергался жестким атакам со стороны раздробленной, но исключительно зубастой оппозиции, и потому не мог позволить себе ни одного неверного шага. Корона все еще опасно покачивалась на голове Луи-Филиппа.

Чтобы отвлечься от докучных мыслей, молодой инспектор сосредоточил внимание на том, что происходило за окном фиакра. Лошади, понукаемые кучером, мчали полицейских по улице Сен-Дени. Только что позади осталось старое здание почтовой станции – особняк Гран-Сер, – и кучеру пришлось орать во всю глотку, чтобы заставить бригаду рабочих, строивших рядом новый крытый пассаж, уступить дорогу. Через несколько минут оба служебных экипажа уже сворачивали на бульвары, где, как и всегда по субботам, можно было ожидать столпотворения.

– Оставим фиакры у театра «Амбигю», – сказал комиссар Фланшар, после того как, высунувшись из окна в дверце, оценил обстановку. – Потом пешком дойдем до бульвара Тампль. Нельзя привлекать к себе внимание. Этот Латур – ушлый смутьян, всегда начеку. Мы уже не в первый раз пытаемся его арестовать, но до сих пор ему удавалось уходить у нас из-под носа.

Валантен кивнул и обошелся без комментариев. Одного упоминания о бульваре Преступлений хватило, чтобы у него перед глазами возник образ Аглаэ Марсо, и мысль о ней отозвалась болезненным уколом в сердце. Он два дня пренебрегал ее приглашением на премьеру новой пьесы, так ничего и не ответив на ее письмо, потому что подозревал девушку в том, что это она проникла в его потайную комнату и устроила там обыск. Но Видок развеял большую часть его подозрений, и теперь Валантен боялся, что Аглаэ сердится на него за бессовестно проявленное безразличие. Как только выпадет возможность, надо будет с ней встретиться и открыто объясниться, решил он.

Фиакры уже проехали мимо первых театров на бульваре Сен-Мартен, и комиссар вывел Валантена из задумчивости, громко приказав кучеру остановиться. Приближался полдень – большинство парижан, гуляющих по боковым аллеям, рассредоточились по многочисленным местным ресторанчикам, так что шестеро полицейских беспрепятственно и быстро дошли пешком до водонапорной башни. Оттуда дорога расширялась на триста метров, образуя тенистое вытянутое пространство – это и был излюбленный горожанами участок старых фортификаций Парижа, ныне превращенный в знаменитый бульвар Тампль, он же бульвар Преступлений, с барочными фасадами, псевдо-коринфскими и псевдо-византийскими фронтонами театральных залов, но главное – с постоянными ярмарочными павильонами. Эстрады иллюзионистов, шатры акробатов и цирковых диковинок до самого окончания вечерних спектаклей привлекали пестрые толпы гуляк; здесь, в праздничной фривольной суматохе и гомоне, можно было встретить работяг и буржуа, разномастных шалопаев и всякого рода авантюристов, ищущих возможности подзаработать.

– Одной группой идти нельзя, – сказал Фланшар подчиненным. – Так нас за сотню метров вычислят. Если мой осведомитель не ошибся, Латура нужно искать напротив павильона восковых фигур Курция. Вы четверо, – обратился он к инспекторам из первого фиакра, – смешайтесь с толпой и незаметно окружите указанное место. Внимательно смотрите по сторонам, постарайтесь не терять меня из виду. Когда я приподниму шляпу – только по этому сигналу! – сужайте круг. Бонапартиста будем брать в самый последний момент, когда все окажемся рядом. Верн, вы останетесь со мной.

Двое полицейских подождали, пока четверо их коллег в серых рединготах[62] растворятся в толпе, и тоже двинулись по направлению к павильону восковых фигур. Над ярмаркой витали головокружительные запахи леденцов, миндального печенья и жареных сосисок, народ толпился у прилавков и подмостков, праздничное настроение будто передавалось по воздуху. Одни зеваки таращили глаза на дрессированных собачек, плясавших на задних лапах в балетных юбочках, или на ученых обезьян, умеющих считать; другие завороженно слушали торговца эликсиром от всех болезней и веселились над ужимками канатоходца в костюме Пьеро. Повсюду звучали оживленные разговоры и смех, выкрикивали свежие новости продавцы газет, торговцы пирожными расхваливали свой товар.

– Думаете, мы найдем нашего бонапартиста в этом муравейнике? – спросил Валантен, оттесняя с дороги торговца химическими спичками из Германии («Самые надежные на рынке! Результат гарантирован!»).

– Не беспокойтесь, – отозвался Фланшар. – Я же сказал, он сегодня разыгрывает из себя наперсточника, оборудовал для этого специальное местечко. И подручные у него должны быть, один или двое. Неплохое прикрытие: так он может незаметно встретиться с сообщниками и заодно набить кошелек… Что это с вами, Верн? Вы внезапно побледнели! Вам нехорошо?

Валантен, достав из кармана платок, вытер со лба холодный пот. Как только они с комиссаром углубились в толпу, молодому человеку стало трудно дышать. Запахи еды, гомон, лихорадочное веселье вокруг подействовали на него странным, гнетущим образом, и с каждой проведенной здесь минутой сильнее становилось неприятное головокружение.

– Нет, все в порядке, – выговорил он, превозмогая дурноту. – Просто я почти ничего не ел с утра. Должно быть, от голода в глазах помутилось.

– Тогда соберитесь, мой мальчик! Сейчас не время для обмороков.

В этот самый момент с неба упали первые капли. Это был вовсе не ливень – так, мелкий дождик, но толпа зевак мгновенно поредела. Большинство людей укрылись под деревьями на променаде или под навесами театров. Валантен вздохнул свободнее. Запрокинув голову к серому небу, он подставил лицо холодным брызгам, и это его немного взбодрило.

– Ну вот, мы на месте, – сказал Фланшар через несколько минут, слегка подтолкнув его локтем. – Видите того верзилу в сиреневом рединготе? Это и есть Латур.

Инспектор повернул голову в указанном комиссаром направлении. На расстоянии десятка метров от них высокий худой брюнет в рединготе с воротником-стойкой, обмотанным шейным платком в три оборота, и в клетчатых брюках стоял за перевернутым ящиком с наброшенным на него вместо скатерти обрывком занавески. Вокруг толпились зрители. Медленными, выверенными движениями брюнет положил на импровизированный стол небольшой деревянный шарик и накрыл его полой, выдолбленной внутри кеглей, а по сторонам поставил еще две такие же кегли, но пустые.

– Шарик катится, катится, катится… – зачастил он, ловко переставляя кегли так, чтобы они не отрывались от «скатерти» и шарик не выскочил. Совершив несколько таких манипуляций, брюнет выпрямился и широко развел руки. – Луи[63] тому, кто укажет кеглю, под которой находится шарик! – выкрикнул он.

Парень в мундире Национальной гвардии положил перед крайней слева кеглей четыре монеты по пять франков.

– Шарик здесь, – уверенно заявил он.

– Да тут же все просто! – вмешался другой зритель – усатый месье в цилиндре, с тросточкой и в пальто с меховым воротником. – Шарик всегда под одной и той же кеглей. Достаточно не терять его из виду. – Он поднял ту кеглю, что была в середине, и под ней обнаружился деревянный шарик. – Вот видите! – торжествующе возопил усач. – Элементарно!

Комиссар Фланшар потянул Валантена за собой в сторону, под платан, как будто им вдруг понадобилось спрятаться от мелкого дождика.

– Они комедию пока ломают, – с усмешкой пояснил комиссар молодому человеку. – Разумеется, эти двое в сговоре. Такого подставного игрока называют «граф», его роль состоит в том, чтобы одурачить какого-нибудь простофилю и втянуть в игру. Смотрите, что будет дальше.

Брюнет за перевернутым ящиком повторил свои манипуляции, и когда пришло время делать ставки, самым удачливым опять оказался человек в пальто с меховым воротником. Как и в прошлый раз, он выбрал правильную кеглю и в результате получил вдвое больше денег.

– Прелюдия закончилась, – прокомментировал комиссар Фланшар. – Теперь большинство зрителей убеждены, что отследить шарик не так уж сложно. Вот теперь начнется настоящая игра. Латур, передвигая кегли, ловко спрячет шарик в ладонь – никто ничего не заметит. Тогда какой-нибудь простофиля может указать на любую кеглю – он все равно проиграет, потому что шарика не будет ни под одной.

А публика тем временем уже и правда увлеклась игрой. Пока брюнет снова менял местами кегли, зрители теснились вокруг него, азартно толкаясь и вытягивая шеи, чтобы получше разглядеть «стол». Один из них, буржуа с пышными бакенбардами, обставил всех конкурентов, выложив перед крайней справа кеглей золотую монету.

– Обознатушки! – заявил Латур, подняв эту кеглю. – Но я человек добрый. Предлагаю сыграть на квит[64]. Под какой из этих двух шарик?

Буржуа сделал выбор, Латур медленно поднял указанную кеглю. Под ней, разумеется, ничего не было. Соучастник наперсточника, человек в пальто с меховым воротником, снова вмешался, заявив, что месье с бакенбардами недостаточно внимателен: мол, с самого начала же было ясно, что шарик под третьей кеглей. И, словно желая доказать свою правоту, он сам поднял оставшуюся кеглю, открыв взорам деревянный шарик.

– Поняли уловку? – спросил Фланшар, подмигнув Валантену. – У подставного в кулаке был второй шарик, как две капли воды похожий на первый. Он этот шарик незаметно подложил на стол, когда поднимал кеглю. Латур так коммуницирует со своими сообщниками: в течение дня они по очереди выполняют роль «графа», предварительно подкладывая тайные послания во второй шарик, полый внутри.

– Право слово, весьма изобретательно, – заметил Валантен.

– Что да, то да, но сколько веревочке ни виться… В общем, пора прикрыть эту лавочку. Пойду проверю, все ли наши заняли свои места. А вы незаметно подойдите к Латуру поближе. Как только я дам сигнал, берите его. Мои люди займутся остальными.

Дождик между тем уже закончился. Пока комиссар пробирался сквозь подросшую снова толпу, Валантен прокладывал себе дорогу к ящику наперсточника. Остановился он метрах в четырех от Латура, который уже начал новый сеанс игры.

Вдруг весь ярмарочный шум и гам перекрыл пронзительный крик:

– Шухер! Фараоны!

Валантен от неожиданности не успел вовремя отреагировать, а к тому времени, когда он осознал, что происходит, толпа вокруг уже пришла в движение. Люди озирались во всех направлениях, вставали на цыпочки и даже подпрыгивали на месте, пытаясь разглядеть из любопытства, в чем дело. Увлекаемый толпой назад, инспектор увидел, что Латур лихорадочно шныряет взглядом по ближайшим зрителям. И тут их взгляды пересеклись. Прежде чем Валантен успел отвести глаза, бонапартист наставил на него указательный палец и заорал:

– Вон он! Прямо передо мной!

«Проклятие! – мелькнуло у Валантена в голове. – Мерзавец меня вычислил!»

Молодой инспектор бросился вперед, расталкивая тех, кто стоял у него на пути. Он думал только о том, что надо задержать Латура, и, охваченный охотничьим азартом, не замечал людей по сторонам, ибо все его внимание было сосредоточено на цели. Поэтому Валантен не видел, как к нему метнулся парень в мундире Национальной гвардии и с ножом в кулаке.

По счастью, в тот самый момент, когда гвардеец собирался сделать выпад, толпа шарахнулась влево, и лезвие, лишь слегка задев по касательной плечо Валантена, попало в женщину, которая шла прямо за ним, – та вскрикнула от боли. При виде кровавого пятна на светлом платье люди вокруг ударились в панику, послышался визг, поднялась суматоха, в которой Валантен потерял из виду Латура и его сообщников.

Через десять минут, когда Фланшару с подчиненными удалось восстановить некоторое спокойствие на бульваре, бонапартистов уже и след простыл.

– Какое фиаско! – вздохнул комиссар. – Этот дьявол Латур опять нашел способ от нас ускользнуть. Верн, ну что же вы?! Неужели и правда не смогли ничего сделать, чтобы помешать ему уйти?

Валантен сунул палец в дыру на рукаве своего редингота:

– Отклонись лезвие ножа чуть левее, и сейчас некому было бы отвечать на ваши вопросы. Жаль, не удалось найти того, кто подал им сигнал тревоги…

– Ба! Какая разница? – пожал плечами Фланшар. – Наверное, они поставили кого-то на стрёме, а мы его прозевали. Главное, что вы невредимы, а женщина, которой удар ножом достался вместо вас, ранена не смертельно. Однако префект устроит мне головомойку за то, что мы упустили Латура…

Валантен молчал. Он и правда чудесным образом избежал смерти. На сей раз удача действительно приняла его сторону – надо было радоваться, но Валантену что-то мешало возблагодарить судьбу за счастливое избавление от случайной опасности. Он пытался убедить себя, что всему виной его расшалившееся воображение, но не мог отделаться от мысли, что голос таинственного бонапартиста, предупредившего соратников, показался ему смутно знакомым.

Распрощавшись с Фланшаром и его сотрудниками у дверей Префектуры полиции, Валантен нашел прибежище в первом попавшемся кафе. После того как он на волосок разминулся со смертью, ему необходим был добрый глоток чего-нибудь бодрящего. Комиссар проявил понимание и отправил его отдыхать до завтрашнего утра, напоследок строгим тоном еще раз напомнив молодому инспектору воздержаться от безрассудного самоуправства и дождаться результатов его разговора с префектом, перед тем как продолжить расследование. «Благоразумие – мать безопасности», – добавил Фланшар, сделав акцент на последнее слово, чтобы Валантен, памятуя о том, что он служит в бригаде «Сюрте», то бишь стоит на страже общественной безопасности, точно не пропустил мимо ушей попытку начальства скаламбурить.

Допивая за столиком третью рюмку «Флок де Гасконь»[65], инспектор потихоньку приходил в себя. Сегодня он подвергся смертельной опасности в пятый раз за последние две недели. Сначала было нападение в тумане, потом произошла стычка с членами «Якобинского возрождения», которые чуть не казнили его в погребе «Трех беззаботных коростелей»; на следующее утро он мог погибнуть на дуэли с Фове-Дюменилем, а через два дня Гран-Жезю со своими подручными устроил ему западню на острове Лувьера. А теперь вот атака бонапартиста с ножом… В суматошной толчее на ярмарке все произошло так внезапно, выпад был столь стремительным и яростным, что Валантен даже не успел по-настоящему испугаться. Однако сейчас мысли именно об этом последнем покушении на его жизнь отзывались во всем теле неприятной дрожью. Возможно, именно оттого, что он совсем не ожидал удара ножом в толпе, и возникло у Валантена отвратительное чувство, что он мог вот так глупо умереть из-за дела, которое того не стоило и практически не имело к нему отношения.

Впервые с тех пор, как он поступил на службу в полицию, Валантен четко осознал всю опасность выбранного для себя нового образа жизни. Пришедшее понимание, что он может погибнуть, не успев достичь единственной значимой в его глазах цели – покончить со злодеяниями Викария и вернуть полную свободу несчастному Дамьену, – повергло его разум и чувства в смятение. И одновременно ему открылся весь масштаб собственного одиночества. Не было на свете ни единой живой души, с которой он мог бы поделиться своей растерянностью и отчаянием, не было у него ни родственников, ни настоящих друзей, у которых люди обычно ищут утешения. Валантен не поддерживал близких отношений ни с кем, за исключением профессора Пеллетье, а тот был настолько поглощен научными исследованиями, что видеться с ним удавалось лишь урывками. После смерти отца молодой человек, по сути, разорвал все связи даже с ровесниками и вел жизнь отшельника или монаха. Не переоценил ли он при этом свои силы? Возможно ли вершить на земле великие дела, отгородившись от мира живых высокой стеной?

Такой ход мыслей мало-помалу привел его к единственному человеку, который недавно проявил о нем заботу и приязнь. Вернее, проявила. Аглаэ Марсо. С самого знакомства Валантен чувствовал влечение к этой хорошенькой актрисе, а потом неожиданная буря эмоций, которую она вызвала в нем, повергла молодого инспектора в растерянность. Девушка демонстрировала редкостное свободомыслие и в речах, и в поступках. Она не побоялась пойти против общественного мнения, рискнула своей репутацией, когда без колебаний явилась в Префектуру полиции, наврала там с три короба, а потом проникла в его апартаменты – и все ради того, чтобы отговорить малознакомого мужчину рисковать жизнью на дуэли.

А что он, со своей стороны, сделал для нее?

Он просто-напросто был сбит с толку разноголосицей новых, ранее неведомых ему чувств, не мог ни подавить их, ни внятно выразить, поэтому воспользовался первым же надуманным предлогом, чтобы сжечь все мосты. Ведь он даже не был до конца уверен, что в его потайной комнате действительно кто-то побывал. Ему показалось, всего лишь показалось, что некоторые его вещи лежали не совсем на своих местах. Может ли он подписаться под этим сейчас? Накануне дуэли он так нервничал, что мог сам переложить документы на столе, не отдавая себе в том отчета, – к примеру, когда несколько часов провел в потайной комнате, колдуя над замками на ящике с дуэльными пистолетами. Да, сейчас, когда Валантен пытался спокойно выстроить в голове события того вечера, ему представлялось уже почти бесспорным, что именно так все и было. В любом случае, Видок его совершенно успокоил по поводу нравственных принципов Аглаэ. И это он, Валантен, повел себя с ней как последний предатель и грубиян.

Решив искупить свою вину, если, конечно, еще было не поздно это сделать, молодой человек попросил официанта принести ему чистый лист бумаги и письменный прибор. Дрожащей рукой он в спешке набросал записку, сообщив Аглаэ, что, к его величайшему сожалению, упустил возможность увидеть ее в новой роли – обстоятельства непреодолимой силы, дескать, помешали ему в последний момент явиться на премьеру в театр, но таковы уж, увы и ах, издержки его профессии… Попутно он выразил надежду, что Аглаэ не таит на него обиду, и заверил, что непременно побывает на одном из ее ближайших спектаклей.

Когда письмо было готово, он сложил лист бумаги и подозвал парнишку – тощего взлохмаченного шалопая лет двенадцати с шустрым любопытным взглядом, – который убивал время, глазея, как клиенты за соседним столиком играют в кости. Валантен дал ему двухфранковую монету и попросил отнести послание в театр мадам Саки. На всякий случай он пообещал еще два франка, если парнишка управится со своей задачей быстро и вернется до трех часов. После этого, поскольку он с утра ничего не ел и алкоголь уже начинал кружить голову, инспектор заказал себе полноценный обед.

Спустя два часа, когда Валантен покидал кафе, на сердце у него стало заметно легче, а желудок приятно потяжелел. Оставалось чем-то себя занять до вечера. Фланшар запретил ему до новых распоряжений приближаться к главным фигурантам дела. Комиссар заявил, что, во-первых, нельзя их ненароком вспугнуть раньше времени, а во-вторых, ему надо было заручиться поддержкой начальства и удостовериться, что префект полиции прикроет своих подчиненных, если им дадут добро вплотную заняться виконтом де Шампаньяком. Обреченный на бездействие, инспектор приготовился к тому, что день будет долгим. Шагая по улице Фур, он увидел проезжавший мимо катафалк и в конце концов решил направить свои стопы к Южному кладбищу[66].

Когда он подходил к некрополю, зарядил дождь, мелкий, но густой и настырный. Погода опять соответствовала обстоятельствам. Новое кладбище, открытое в 1824 году, пока еще казалось загородным парком: здесь раскинулись широкие лужайки, размеченные купами деревьев, а сторожка была оборудована в одной из старых мукомолен Парнасского холма. Надгробий пока еще было мало, и все они разместились в северной части кладбища, как будто мертвые стеснялись дать себе волю и занять территорию, слишком прекрасную для них.

Валантен дошел по главной аллее до могучего ясеня, который и сейчас, лишенный густой кроны, не потерял своего величия. Под этим ясенем стоял могильный камень – стела из белого мрамора, украшенная замысловатым орнаментом естественно-научной тематики. Просвещенный взгляд легко различил бы среди элементов орнамента компас, угломер и бесчисленные химические символы из «Таблицы веществ по их взаимному сродству», составленной в 1718 году для Академии наук аптекарем Этьеном-Франсуа Жоффруа[67]: «кислотные спирты», «королёк антимония», «витриоловая кислота», «уксусный спирт», «абсорбирующая земля»… Кроме того, всю поверхность стелы опоясывали сто сорок первых знаков десятичного разложения числа пи, вычисленных словенским математиком Юрием Вегой в 1789 году. Сама надгробная надпись поражала своей лаконичностью.

Всего лишь два имени и четыре даты:

Взгляд Валантена упал на эту надпись, и тотчас ожили воспоминания. Всякий раз, когда он приходил сюда побыть в тишине, собраться с мыслями, перед его глазами вставал один и тот же образ из прошлого. Всегда один и тот же: улыбающееся лицо мужчины, вереницами отражений разлетающееся до бесконечности во мраке. Красивое лицо, обрамленное белоснежными волосами, хотя мужчина был вовсе не стар – во цвете лет. Он протягивал руку, приглашая пойти с ним, – протягивал осторожно, деликатно, словно боялся вспугнуть маленького заплутавшего зверька. Эта ласковая улыбка и жест, преисполненный сострадания, стали самыми ранними его воспоминаниями об отце. Валантену тогда было лет двенадцать.

Впоследствии мальчик открыл в этом человеке, одиноком и обычно немногословном родителе, кладезь терпения и доброты. Никому не доверив заботу о воспитании ума единственного сына, Гиацинт Верн сам занялся его образованием. Он передал ему свою веру во всесилие разума и безмерную любовь к наукам. Через несколько лет, когда мальчишки-подростки, его сверстники, уже увлекались книгами о ратных подвигах и переживали первые любовные волнения, юный Валантен дни напролет проводил за чтением статей из «Энциклопедии»[68] или за изучением трудов Ньютона и Лавуазье. Потом случился тот эпизод с запретной отцовской комнатой, где мальчик нашел портрет Клариссы Верн – жены Гиацинта, очень молодой женщины, которая умерла в родах много лет назад. После этого безутешный вдовец решил, что его сын должен начать потихоньку открывать для себя внешний мир. С пятнадцати до девятнадцати лет Валантен делил все свое время между апартаментами отца и научными штудиями в лаборатории Жозефа Пеллетье, счастливый оттого, что может внести скромный вклад в исследования прославленного ученого.

Все эти годы Гиацинт Верн опекал его неустанно. Возможно даже, он окружил его чрезмерной заботой, любовью и нежностью, стараясь таким образом восполнить ему отсутствие матери. Порой Гиацинт уезжал из города – ненадолго, всего на несколько дней, и не более двух раз в год: престарелая кузина, жившая одна в провинции, требовала внимания. Каждый раз Валантен чувствовал, что такие вынужденные отлучки для отца как нож острый. Гиацинт оставлял сына на попечение своей единственной служанки Эрнестины и не покидал их обоих без многословных наставлений о благоразумии и всяческой осторожности. Зато его возвращение всякий раз становилось настоящим праздником, и он никогда не забывал привезти для сына подарок. Однако здоровье родственницы, видимо, ухудшалось и очень его тревожило, поскольку, взрослея, Валантен все чаще замечал, что отец возвращается из своих путешествий в провинцию удрученным и бесконечно печальным.

Как мог он тогда догадаться об истинной цели поездок Гиацинта Верна?

От воспоминаний о счастливом прошлом к горлу подкатил ком. Не обращая внимания на дождь, Валантен опустился на мокрую траву рядом с могилой и прижался лбом к холодному мрамору стелы.

Их жизнь изменилась в первые месяцы 1826 года. Гиацинт Верн проявлял все большую озабоченность и тревожность. Обычно спокойный и внимательный, он сделался рассеянным и нервным. Той зимой он наведался в провинцию два раза подряд. Кузина тяжело болела и нуждалась в уходе, который нельзя было организовать на расстоянии. Во время второй отлучки отца Валантен прочитал в «Вечернем эхе» заметку о страшной находке. В январе одноэтажный ветхий дом в коммуне Бельвиль обрушился из-за оползня. Жилец, арендовавший эту хибару, как писали в газете, в те дни отсутствовал, а впоследствии так и не объявился. Был он священником, собственнику представился Мартеном, но, возможно, фамилия была вымышленная. Некоторое время спустя бригада рабочих, разгребавшая руины, нашла под ними сводчатый погреб, ничуть не пострадавший. Когда они проникли внутрь, их ожидало кошмарное зрелище: в металлической клетке лежал труп мальчика лет двенадцати. Мальчик был абсолютно голый; умер он от удушья.

Валантен, читая об этом, испытал страшное потрясение. Как будто слепцу, к которому вдруг чудесным образом вернулось зрение, безжалостно полоснул по глазам солнечный свет. Как будто спящий проснулся, вырвавшись из тенет ночного кошмара, и обнаружил, что реальность стократ ужасней сновидения. Он знал, что тот мальчик под завалом – жертва Викария. Все складывалось – таинственно исчезнувший жилец-священник, погреб, металлическая клетка… Когда Гиацинт Верн вернулся домой, на улицу Шерш-Миди, он нашел Валантена во власти душевных терзаний. Отец и сын долго говорили, но так и не пришли к согласию о том, как быть дальше, даже повздорили. И страдания Валантена от этого лишь усилились: впервые у него возник спор с человеком, который был воплощением доброты и которого он почитал превыше всех на свете.

А через несколько недель, словно сама судьба, прогневавшись, решила разрушить его счастье и доказать, что оно было иллюзорным, случился тот ужасный инцидент с фиакром. Гиацинт Верн, как всегда по утрам, отправился на оздоровительный променад по берегу Сены. С проезжавшей по набережной Вольтера двуколки птицелова опрокинулся на мостовую деревянный ящик и развалился в щепки. Дюжина получивших внезапную свободу пестрых попугаев вспорхнула в воздух, напугав, по злосчастному совпадению, лошадей в упряжке фиакра, который стоял у края тротуара. Топтавшийся рядом кучер, захваченный врасплох, не успел сдержать животных, взявших с места в галоп. На траектории пути обезумевшей упряжки оказался Гиацинт Верн – он получил страшный удар в висок и в плечо при столкновении. Свидетели происшествия донесли его, потерявшего сознание, до находившейся рядом антикварной лавки и срочно послали за местным врачом. В кармане раненого были документы, так что с установлением личности и адреса затруднений не возникло. Через полчаса, обезумев от беспокойства, Валантен уже мчался на набережную Вольтера, но, когда он прибыл туда, отец уже покинул этот свет. Раздавленный горем и терзаемый сожалением о том, что они не успели помириться, молодой человек несколько нескончаемых минут пребывал в полной прострации возле тела, выстуженного смертью. Он молча смотрел на застывшее красивое лицо и белоснежные волосы, испачканные кровью.

А еще через несколько дней Валантен так же смотрел на остывшее тело несчастной Эрнестины, которая ушла от горя вслед за хозяином, и думал, что ему уже не оправиться от этих потерь. Две недели спустя, когда юноше казалось, будто он провалился на самое дно пропасти, откуда не сможет выбраться наверх никогда, он, чтобы чем-то заполнить пустоту, взялся разбирать бумаги в кабинете отца. Тогда-то и раскрылась тайна Гиацинта Верна. Никакой престарелой кузины не существовало. Последние семь лет своей жизни отец посвятил выслеживанию Викария. Из любви к сыну, оттого, что счастье Валантена было высочайшей ценностью в его глазах, этот человек – кроткий, увлеченный наукой, жаждущий мира и процветания для всех, – переступил через себя и сделался грозным поборником справедливости. Когда Гиацинт Верн пропадал на несколько дней, это означало, что он напал на след и отправился проверять собранные сведения на месте.

Это открытие глубоко взволновало Валантена. Как мог он ничего не замечать? Как мог ни о чем не догадываться столько времени? Неужто он настолько безучастен к внешнему миру и настолько душевно неполноценен, что не сумел воздать Гиацинту Верну посильной помощью за все, что тот сделал для него? Ведь долг сына – помогать отцу. Тогда стыд, боль и гнев побудили молодого человека продолжить борьбу, начатую Гиацинтом Верном. Монстр был на свободе, он прятался где-то там, во тьме. Пора было бросить ему вызов и освободить наконец из его когтей несчастного Дамьена.

Валантен, погруженный в воспоминания, не заметил, что дождь усилился, а затем и вовсе превратился в неистовый ливень. Когда он наконец очнулся от раздумий, одежда его уже вымокла насквозь, по лицу струились потоки воды. Он с сожалением покинул уединенную могилу и укрылся под навесом у входа на кладбище, где нашли убежище еще несколько посетителей. Теперь он был защищен от дождя, но по его щекам по-прежнему струились ручейки, оставляя на губах легкий привкус соли.

Во дни – быть может, недели? – последовавшие за появлением Другого в погребе, у меня установились с ним странные отношения. В начале своего заточения я воображал, что, будь у меня компания, это помогло бы легче сносить ужас плена и издевательства Викария.

У выхода с кладбища Валантен сначала огляделся в поисках фиакра, но потом решил пройтись до дома пешком, тем более что ливень почти утих. Из всех образов прошлого, сохранившихся в его памяти, этот посещал его чаще других: склонившееся над ним лицо Гиацинта Верна в шатре кривых зеркал на Тронной площади. Одиннадцать лет минуло с тех пор, но воспоминание по-прежнему было ярким и отчетливым.

После того как Валантен вырвался из когтей Викария, ему невероятно повезло: он встретил самого доброго и великодушного человека в мире. Когда-то Гиацинт Верн потерял свою юную супругу по имени Кларисса – она умерла от первых родов, разрешившись от бремени мертвым мальчиком. Какая-то инфекция свела ее в могилу – врачи не сумели ничего сделать. С тех пор раз в год одинокий вдовец отправлялся на Пряничную ярмарку, туда, где он впервые встретил Клариссу. Увидев Валантена в зеркальном шатре, он не только проникся жалостью к заблудившемуся напуганному ребенку, но и был поражен его поразительным внешним сходством с покойной женой. Этот милосердный человек забрал сироту с собой, дал ему свою фамилию и воспитал как родного сына. Теперь у Валантена в душе саднила незаживающая рана оттого, что он не успел должным образом выразить Гиацинту Верну свою благодарность. Судьба жестоко обошлась с ним, сначала подарив ненадолго, а потом отобрав приемного отца, которого он полюбил всем сердцем.

Когда инспектор подходил к своему дому на улице Шерш-Миди, он был настолько погружен в печальные мысли, что не сразу заметил двух мужчин в серых рединготах, стоявших у его подъезда. Едва Валантен полез в карман за ключами, один из незнакомцев окликнул его суровым голосом:

– Инспектор Верн?

По характерной одежде и по тростям со свинцовыми набалдашниками, заменявшими дубинки, Валантен мгновенно узнал в обоих своих коллег из полиции. Один был долговязый и тощий, с неприятной корявой физиономией, мешками под глазами и выдающимся подбородком. Унылый вид делал его похожим на служащего похоронного бюро. Второй был ниже напарника сантиметров на двадцать, коренастый, с багровым прыщеватым носом и красными прожилками на щеках – к адептам трезвости он явно не принадлежал.

Валантена окликнул, как оказалось, долговязый, который теперь стоял и таращился на него с каким-то нездоровым интересом.

– Верн. Он самый, – кивнул молодой инспектор. – Что вам нужно?

Долговязый кашлянул и повернулся к напарнику, словно пришел в замешательство и искал у него поддержки. Но коротышка притворился, будто он здесь не при делах, так что долговязый вынужден был продолжить:

– Нас прислал шеф бригады «Сюрте», комиссар Фланшар. Он желает с вами пообщаться.

Валантен не сдержал удивления:

– Комиссар уже успел получить указания от префекта полиции? Однако он меня предупредил, что новостей не стоит ждать до завтрашнего утра.

Долговязый полицейский покачал головой, скроив недоуменную гримасу, и лицо его из неприятного сделалось почти безобразным. Было заметно, что он чувствует неловкость.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – проворчал он. – Коли вы и правда инспектор Верн, вам надо проехать с нами, у нас есть ордер на арест, выписанный на ваше имя следственным судьей. Комиссар Фланшар желает лично вас допросить.

Валантен ушам своим не поверил. Ордер на арест? Немыслимо! Он, видимо, неверно понял или стал жертвой недоразумения.

– Вы хотите меня арестовать? Меня? Слушайте, это какая-то ошибка! Я работаю с комиссаром Фланшаром по очень важному и секретному делу. Мы с ним расстались всего несколько часов назад.

– Не надо спорить. И голос повышать необязательно, – бросил долговязый полицейский, беспокойно оглядевшись. – Мы просто выполняем приказ. Следуйте за нами спокойно, а про ошибку можете все рассказать комиссару.

Валантена вдруг охватили сомнения. Его зеленые глаза сделались свинцово-серыми, и он смерил обоих полицейских самоуверенным взглядом, хотя самоуверенность эта была напускной.

– Чем докажете, что вы те, за кого себя выдаете? – подозрительным тоном поинтересовался инспектор. – Могу я взглянуть на упомянутый вами ордер?

На сей раз красномордый полицейский не остался в стороне: полез во внутренний карман редингота, извлек сложенный лист бумаги, развернул его и показал инспектору, не отдав, однако, в руки. Выглядел документ вроде бы убедительно. Отпечатанный типографским способом формуляр казался подлинным, все печати были на месте, и в нужную графу было вписано пером его имя. У Валантена появилось противное чувство, что он спит и видит кошмарный сон или что это дурацкий розыгрыш.

– Вы хотя бы можете назвать мне причину такого обращения? В чем меня обвиняют?

Долговязый с унылым лицом агента похоронного бюро хлопнул напарника по плечу, потеснив в сторону, а пока тот складывал ордер, достал из кармана «кабриолет»[69] и принялся непринужденно им помахивать. Валантену он ответил прокурорским тоном:

– Вы обвиняетесь в заказном убийстве вашего приемного отца четыре года назад. Вас также подозревают в присвоении наследства и убийстве законного наследника, некоего Дамьена Комба.

У Валантена сердце пропустило удар. Он закрыл на секунду глаза и задышал часто, как будто ему не хватало воздуха. Лицо сделалось мертвенно-бледным, словно от него разом отхлынула кровь.

– Я… я не понимаю… – пробормотал он, уставившись невидящим взглядом в пустоту. – Это же… это бред какой-то…

Потрясение было столь сильным, что молодой человек даже не заметил, как долговязый схватил его за правую кисть и обмотал ее цепью «кабриолета». Лишь когда второй полицейский впервые нарушил молчание, его голос вывел Валантена из ступора.

– Думаешь, это необходимо? – спросил коротышка напарника, подбородком указав на «кабриолет». – Он как-никак наш коллега.

Долговязый стрельнул в коротышку взглядом:

– Мы получили четкие инструкции, сам знаешь. Фланшар самоуправства не любит. Так что, коли не хочешь неприятностей, будем делать все как приказано.

Он резко дернул за цепь – Валантен пошатнулся. Напарник тем временем встал за спиной молодого человека, чтобы пресечь попытки к сопротивлению. Потихоньку сгущались сумерки, мимо прошел фонарщик с лесенкой на плече: направлялся зажигать первые газовые рожки на улице. Троица двинулась к служебной берлине, стоявшей у тротуара неподалеку.

Когда они разместились в салоне полицейской кареты, долговязый резким жестом задернул шторки на окнах, и внутри воцарился полумрак. Щелкнул хлыст, берлина медленно тронулась с места, грохоча ободами колес, и эхо заметалось между узкими фасадами.

Валантен, зажатый с двух сторон полицейскими на скамье, пытался собраться с мыслями. Сам арест стал для него изрядным потрясением, но еще больше его поразили выдвинутые обвинения. Смерть Гиацинта Верна – убийство? А он – заказчик? Это звучало абсурдно до безумия! Не менее абсурдно, чем подозрение в незаконном присвоении наследства. А уж намек на то, что он расправился еще и с несчастным Дамьеном, вовсе был смехотворным! Все это взбаламученный разум Валантена уже не мог вынести. Он чувствовал себя беспомощным и бесполезным, марионеткой, у которой перерезали все нитки.

В итоге, издав тяжелый вздох, молодой человек привалился затылком к спинке сиденья и постарался выровнять дыхание, умерить сердцебиение, а также очистить разум от лишних мыслей. Несмотря на полный упадок сил и подавленность, его инстинкт самосохранения работал исправно, как всегда. Валантену было всего двенадцать, когда небывалые способности к выживанию помогли ему вырваться из когтей Викария. Секрет заключался в том, чтобы не позволять эмоциям одержать верх и трезво осмысливать любую ситуацию. Сейчас, когда он справился с изначальным шоком, стало очевидно, что вся эта история с его арестом выглядит подозрительно. Если у комиссара Фланшара действительно были к нему претензии, почему тот не высказал их сегодня утром? Почему не приказал его задержать, когда он, Валантен, сам явился на улицу Иерусалима? Единственное правдоподобное объяснение заключалось в том, что, когда они вместе отправились на бульвар Тампль, у Фланшара против него еще ничего не было. Однако сразу возникал другой вопрос: каким образом можно было «раскрутить» дело четырехлетней давности за полдня? Нет, решительно, тут что-то было не так!

Валантен был занят этими размышлениями, когда карета заложила крутой вираж – сила инерции бросила молодого инспектора на соседа слева. Шторка на окне в этот момент колыхнулась, и за ней на долю секунды мелькнули башни Консьержери – упряжка, как понял Валантен, только что въехала на Понт-о-Шанж, чтобы перебраться по этому мосту на правый берег Сены.

– Куда вы меня везете? – возмутился он. – Я думал, мы едем к комиссару Фланшару в штаб-квартиру «Сюрте».

Полицейский, по-прежнему державший рукоятку «кабриолета», цепь которого с одного конца была туго намотана на его кулак, а с другого – на правую кисть Валантена, сухо ответил, не удосужившись взглянуть в сторону арестанта:

– Я не говорил, что ты встретишься с ним сегодня. У нас приказ доставить тебя в Ла-Форс[70]. Там комиссар тебя и допросит. Завтра или когда-нибудь потом – это уж как он сочтет нужным.

Валантен даже пропустил мимо ушей внезапный переход на «ты» со стороны долговязого, потому что это известие нанесло ему новый удар. Потерять возможность встретиться с Фланшаром сегодня же вечером означало, что не удастся быстро снять с себя все обвинения. Стало быть, его заставят провести как минимум одну ночь в тюрьме, а с этим он никак не мог смириться. После тех нескольких ужасных недель заточения в погребе Викария для Валантена сама мысль о том, что его снова могут лишить свободы, была непереносима.

В течение следующих нескольких минут молодой человек делал вид, что удручен и подавлен немилостью судьбы. Когда стражники перестали обращать на него внимание и затеяли пустой разговор о том, надо ли ждать повышения жалованья в ближайшее время, он принялся выстраивать план, как выйти из этой передряги. Одно было бесспорно: у него есть только одна попытка, и, если он хочет вырваться на свободу, надо дождаться, когда берлина проедет улицу Сен-Дени и углубится в кривые закоулки квартала Марэ, а потом уже начинать действовать. Поэтому он сосредоточился на маршруте – отслеживать перемещение кареты, направлявшейся в Ла-Форс, приходилось вслепую, и тут никак нельзя было обмануться в расчетах.

Когда молодой инспектор пришел к выводу, что кучер свернул на узкую улочку Ломбар, он сделал глубокий вдох и приступил к выполнению плана. Свободной левой рукой достал из жилетного кармана часы и притворился, что случайно выронил их. Наклонился, резко потянувшись к часам правой рукой, так, что от рывка полицейский, намотавший себе на кулак второй конец цепи «кабриолета», качнулся вперед.

Долговязый недовольно хрюкнул и дернул цепь, чтобы заставить Валантена выпрямиться:

– Чего закопошился? А ну, сиди смирно, не то…

Договорить он не успел. Продолжив движение вверх руки, обмотанной цепью, за которую тянул полицейский, Валантен нанес мощный удар ему в висок. Кулак, усиленный металлическими звеньями цепи, врезался в него с такой силой, что разодрал кожу. Полицейский издал короткий хрип и, оглушенный, привалился к дверце кареты. Его напарник в полумраке не сразу понял, что произошло: он всполошился, лишь когда увидел обмякший костлявый силуэт в углу. Бормоча проклятия, коротышка принялся доставать пистолет, но нервы и теснота салона вынуждали его терять драгоценные минуты. Он успел лишь нащупать под рединготом рукоятку оружия, когда Валантен развернулся и ударил его лбом в лицо. Хрустнул носовой хрящ, коротышка разразился поросячьим визгом. Из расплющенного качанчика цветной капусты, в который превратился его нос, хлынула кровь. Валантен воспользовался его временной недееспособностью, чтобы размотать цепь у себя на руке и распахнуть ударом ноги дверцу кареты. Затем он перелез через неподвижное тело первой жертвы и прыгнул на мостовую. Упряжка как ни в чем не бывало продолжила бег, кучер ничего не заметил – лишь через десяток метров вопли коротышки, который, в отличие от напарника, не потерял сознания, привлекли его внимание.

Валантен между тем, не останавливаясь, мчался к лабиринту улочек квартала Марэ. Если удастся добежать целым и невредимым до первого поворота, у него будут все шансы затеряться в хитросплетениях закоулков, крытых пассажей, верениц внутренних двориков, из которых состояли по большей части кварталы старого Парижа.

Пока что удача была на его стороне, и он уже собирался свернуть за угол первой улицы, когда позади грохнул выстрел. Сначала Валантен почувствовал сильный удар сзади в районе плеча. Боль пришла потом – ошеломительная, обжигающая.

Он все же нашел в себе силы на последнем дыхании метнуться за угол и там прислонился лбом к фасаду здания. Левая рука мгновенно онемела. Он ощупал правой рукой ключицу и увидел на пальцах кровь. С улицы Ломбар донесся топот бегущих ног, который быстро приближался. Оставаться на месте было нельзя.

Собрав остатки сил, Валантен добрел, пошатываясь, до ближайшей двери подъезда и ввалился в темный вестибюль, где воняло затхлостью и мочой.

У него было меньше часа на то, чтобы выбраться из квартала. Потому что за это время полиция успеет перекрыть все пути к отступлению, и он застрянет здесь, как зверь в капкане.

Тем же вечером, как только закрылся занавес, Аглаэ Марсо торопливо направилась в свою гримерку переодеваться. Днем она получила записку от Валантена с заверением в том, что он будет в театре, и невольно искала его взглядом среди зрителей на протяжении всего спектакля. Он не уточнил, что явится именно сегодня, но девушке так не терпелось его увидеть, что она не могла сдержаться: напрягала зрение изо всех сил, металась взглядом по первым рядам вновь и вновь, отвлеклась пару раз настолько, что даже перепутала несколько реплик, но Валантена в зале так и не нашла. Оставалась надежда, что он ждет ее у служебного выхода, поэтому переодевалась Аглаэ в спешке.

Когда наутро после той дурацкой дуэли она дождалась Валантена в его же собственных апартаментах, ей показалось, что он был приятно взволнован ее присутствием. И оттого внезапное молчание пригожего полицейского, последовавшее за той их встречей, было для нее непостижимо. Когда он не ответил на ее приглашение, Аглаэ подумала, что ошиблась, приняв желаемое за действительное. И вся мера испытанного ею тогда разочарования помогла ей понять, насколько этот сумрачный Аполлон, чьи глаза порой обретали прозрачную ясность, какая бывает только у очень маленьких детей, растревожил ее сердце. Аглаэ увидела в нем трогательную ранимость, скрытую за внешней уверенностью в себе. Неужели он это понял? Неужели от страха, что она заглянет глубже и обнаружит затаенный внутренний надлом, он сразу замкнулся в себе, ощетинился, как ежик, выставляющий иголки в случае опасности?

Проглотив обиду, Аглаэ решила прояснить ситуацию до конца. Она была не из тех, кто покорно уходит на цыпочках, когда им дают от ворот поворот. Если Валантен не питает к ней никаких чувств, пусть скажет об этом в лицо. Девушка твердо вознамерилась найти полицейского и откровенно с ним объясниться, когда неожиданно подоспела записка от него, разрешившая недоразумение. Тучи рассеялись, как по мановению руки волшебника.

Перед тем как покинуть гримерку, Аглаэ, все еще полная надежд найти Валантена у выхода из театра, бросила последний взгляд в зеркало: надо было удостовериться, что она предстанет перед молодым человеком в лучшем виде. В этот вечер у нее не было времени как следует привести себя в порядок, но она с облегчением отметила, что отражение демонстрирует ей вполне соблазнительную картинку. На актрисе было светло-зеленое платье из шелковой узорчатой ткани, тщательно подобранная в тон короткая накидка с капюшоном и плюшевая шляпка, кокетливо заломленная набок и придававшая ей очаровательно дерзкий и задорный вид. В коридоре, по которому сновали реквизиторы и участники спектакля, она столкнулась со своим партнером, игравшим главного героя, и он удержал ее за локоть:

– Куда это ты торопишься? Папаша Саки приглашает нас всех в «Бургундские виноградники» отпраздновать успех новой пьесы.

– Без меня! – бросила Аглаэ. – Пусть старый козел держит свои шаловливые ручонки при себе – так у него хоть будет время поесть да выпить.

– Зря ты кобенишься. Я знаю таких, кто мечтал бы оказаться на твоем месте.

– Тогда я это место им охотно уступаю! – Она с веселым смехом выскользнула из рук актера и поспешила к служебному выходу. Эта дверь вела в узкий тупик, всего два десятка метров отделяли ее от бульвара.

Несмотря на поздний час, боковые аллеи были, как обычно, заполнены субботней толпой. Зрители еще толпились у фасадов театров, обсуждая выступление любимых артистов. Заядлые гуляки оккупировали многочисленные кафе на бульваре или аплодировали последним подвигам ярмарочных силачей и гимнастов – тех из них, кого непогода не выгнала с подмостков. Развеселая публика привлекала торговцев лубочными картинками и «утками» – состряпанными на скорую руку газетными листками, в которых перепечатывали, раздувая до сенсаций, криминальную хронику, несколькими часами раньше появившуюся в «Вестнике», «Трибуне» или «Конституционалисте». Крики газетчиков сливались в несмолкаемую какофонию:

– «Смертный приговор вынесен Огюсту Тимоте Тьерселену, мастеру-краснодеревщику, который убил свою любовницу стамеской!» Все подробности о кошмарной трагедии и тридцати двух ранах на трупе невинной жертвы!

– «Финансовый и политический скандал: депутат-орлеанист в грязи по самую макушку! Откровения комиссионера Планшона о взятках за заказы на поставку армейского обмундирования!» Все, что от вас до сих пор скрывали, вы узнаете за скромную сумму в одно су!

– «Побег средь бела дня в столице: инспектор полиции, обвиняемый в преступлениях четырехлетней давности, сумел ускользнуть во время конвоирования в тюрьму Ла-Форс! Есть ли основания подозревать заговор сослуживцев?»

Аглаэ, не обращая внимания на эти вопли, вышла из тупика на бульвар и жадно разглядывала людей, стоявших у колоннады театра. Валантена среди них не было. Она рассердилась на себя за то, что почувствовала разочарование, но ничего не могла с этим поделать: очень уж ей хотелось повидаться с ним в этот вечер. Что ж, не в этот, так в другой…

– Эй, красавица! Ждешь кого? Сдается мне, твой дружок тебя бортанул. Я не ошибся? – Мужчине, окликнувшему ее, было на вид лет двадцать пять – тридцать. Одет он был с показной роскошью от макушки до пят, а точнее, от белой шляпы до мысков лакированных туфель. Расшитый цветочными узорами жилет кричащей расцветки, напомаженные завитки волос на висках, маленькие золотые серьги-колечки в обоих ушах и светлый локон, подвешенный, как трофей, в качестве кисточки на цепочке для карманных часов, дополняли идеальный образ сутенера. Видимо, он покровительствовал проституткам, промышлявшим здесь же, на бульваре, – несколько девиц, виляя повязанными косынками бедрами, расхаживали по тротуарам, завлекая добропорядочных буржуа.

Такие типы, как этот хлыщ, считали портики театров самым подходящим местом для найма новых сотрудниц. Охота здесь шла вовсю. Красавчики вроде этого атаковали жертву в лоб, остальные действовали обманом, используя других женщин в качестве вербовщиц. Эти женщины обычно выдавали себя за честных торговок нарядами. Они знакомились с самыми пригожими юными актрисами и предлагали им взять напрокат платья и драгоценности для выхода в свет за какую-нибудь ничтожную сумму – поначалу. Простушки, купившиеся на эту приманку, постепенно влезали в долги настолько, что в конце концов им уже ничего не оставалось, как продавать самих себя, чтобы не попасть за долги в тюрьму Сен-Пелажи[71]. Аглая лично была знакома с одной хорошенькой дебютанткой по имени Фаустина, приехавшей в Париж из Тура, – та и месяца не отыграла на сцене театра «Амбигю-Комик», как оказалась на тротуарах улицы Англад.

– Как можно было обмануть такую очаровательную девицу! – не отставал хлыщ, с похабной улыбочкой нагло разглядывая Аглаэ. – Но уж я-то сумею тебе его заменить, да так, что ты будешь довольна донельзя. Как насчет прогулки в Ла-Куртий? Танцульки и кувшинчик сюренского вина помогут забыть любые амурные разочарования!

– Нет уж, благодарю, – надменно отозвалась Аглаэ. – Я не из тех, кто раздает свои локоны на сувениры первым попавшимся франтам. – Она покосилась на «кисточку», приделанную к цепочке его карманных часов.

Хлыща это, однако, не смутило: отступать он не собирался, наоборот, шагнул к ней. От него приторно воняло гвоздикой и табаком. Аглаэ невольно попятилась в узкий тупик у себя за спиной. Хлыщ продолжал приближаться. Его улыбка из соблазнительной сделалась хищной, в сумерках блестели белые острые зубы. Аглаэ только сейчас поняла, что сделала ошибку, позволив оттеснить себя подальше от бульвара. Здесь, в этом темном тупике, незнакомец может наброситься на нее, и этого никто не заметит: даже если она закричит, ее вопли потонут в гомоне толпы.

– Ну-ну, цыпа, – самонадеянно осклабился сутенер, – знаешь же, как говорят: никогда не зарекайся. Если позволишь мне познакомиться с тобой поближе, уж можешь не сомневаться, потом ты сама с удовольствием отдашь мне нечто большее, чем парочка локонов, в залог своей страсти.

В этот момент у него за спиной прозвучал властный голос:

– Ты глухой? Не слышал, что тебе барышня сказала? По-моему, она ясно дала понять, что не заинтересована в знакомстве с тобой.

Плохой парень, чертыхнувшись сквозь зубы, резко развернулся, готовый дать отпор тому, кто решил ему помешать. Однако то, что он там увидел, немедленно охладило его воинственный пыл. На повороте с бульвара в тупик застыл пугающий силуэт. На первый взгляд казалось, что это обычный человек: элегантно одетый молодой мужчина, чей длинный черный плащ подчеркивает пугающую белизну лица. Но при внимательном рассмотрении становилось ясно, что это поразительно, почти нереально красивое мертвенно-бледное лицо и горящие ледяным пламенем глаза могут принадлежать только сверхъестественному существу. Словно сам архангел смерти спустился на землю, дабы собрать жатву заблудших душ.

И словно для того, чтобы усилить это впечатление, незнакомец сунул руку под полу плаща и бесстрастно произнес:

– Если ты не исчезнешь немедленно, я тебе кишки выпущу. Давай, решайся, но побыстрее. Очень уж я нетерпеливый.

Сутенер был слишком растерян, чтобы заметить, что этот страшный призрак, взявшийся неведомо откуда, едва держится на ногах. Девчонка ему, конечно, попалась хоть куда, но она не стоила того, чтобы ради нее связываться с самим дьяволом. В итоге хлыщ предпочел удалиться без лишних слов, на всякий случай подальше обойдя пугающую тень.

Едва сутенер исчез в толпе на бульваре, незнакомец застонал от боли, и рука, которую он держал под плащом, изображая, будто там есть оружие, безвольно повисла. Охваченный слабостью, он пошатнулся на грани обморока, и Аглаэ, только что узнавшая своего спасителя, бросилась к нему и подхватила под локоть, чтобы не дать упасть.

– Валантен! Боже! Что с вами стряслось?

Молодой инспектор привалился к ее плечу. По бледному лбу струился пот, у него явно был жар. Только беспримерное волевое усилие помогло ему ввести в заблуждение сутенера и обратить его в бегство. Но это лишило его последних сил. Когда Валантену удалось разлепить губы, голос его был едва слышен, и Аглаэ пришлось напрячь слух, чтобы различить обрывки фразы:

– …больно… очень… пуля в плече… помогите…

Девушка в панике оглянулась на служебный ход театра, который был совсем близко.

– Обопритесь на меня, я доведу вас до гримерок и попрошу кого-нибудь послать за доктором!

Глаза Валантена расширились, дрожащие пальцы вцепились в рукав актрисы, горячее дыхание обожгло ей шею:

– Нет… нель… нельзя… За мной… гонится… по… лиция… Надо… в надеж… ное место… Я должен… скрыться…

Он явно бредил, или же Аглаэ его неправильно поняла. Как такое может быть? Его, инспектора «Сюрте», преследует полиция? Это же нелепость какая-то! Но если, при всей абсурдности, это все-таки правда, в какую передрягу она попадет, если согласится ему помочь?..

Однако в умоляющих глазах Валантена было столько отчаяния, что Аглаэ не смогла отказать.

– Хорошо, – кивнула она. – Я снимаю комнату через два дома отсюда. Сможете туда дойти, опираясь на меня?

Валантен, кривясь от боли, закинул руку ей на плечи и медленно выпрямился.

– При… дется…

Через минуту они уже брели по бульвару Преступлений, крепко обнявшись. Большинство театров к этому времени закрылось, павильоны ярмарочных циркачей заперли ставни, и припозднившиеся гуляки начали разбредаться по домам в тусклом свете фонарей, между которыми сновал холодный ночной вечер, заставляя железные детали зловеще скрежетать.

Лишь немногие полуночники на бульваре могли заметить нетвердо державшуюся на ногах парочку, которая, пошатываясь, ковыляла, стараясь быть поближе к фасадам и подворотням. А те, кто ее замечал, не обращали особого внимания, думая, что какого-нибудь загулявшего пьяницу тащит домой его несчастная половина.

Пуля прошила его плечо насквозь между лопаткой и ключицей, не задев, к счастью, по пути ни костей, ни сухожилий и не застряв внутри. Единственной заботой было то, что вслед за пулей в рану могли попасть волокна одежды и вызвать воспаление. Нужно было обработать канал, чтобы предотвратить распространение инфекции.

В своей комнатушке Аглаэ уложила Валантена, пребывавшего в полуобморочном состоянии, на кровать и немедленно приступила к этой медицинской процедуре, насчет которой он успел ее кое-как проинструктировать по дороге. Девушка нагрела швейную иглу на огне масляной лампы и принялась аккуратно удалять из раны крошечные кусочки обгоревшей ткани, затем обильно полила края водкой – какой-то тайный воздыхатель однажды прислал ей бутылку, и та дождалась своего часа. После этого она соорудила повязку из разорванной на узкие полосы юбки и шелкового шарфа.

Во время всей этой процедуры Валантен лежал неподвижно с закрытыми глазами. Лишь невнятное бормотание и слабые стоны порой срывались с его губ и служили Аглаэ подтверждением, что он еще не впал в кому. Так или иначе, молодой человек потерял много крови и через четверть часа после того, как она его перевязала, погрузился в глубокий сон без сновидений.

Следующие двое суток лихорадка не утихала, долгие периоды сна сменялись краткосрочным беспокойным бодрствованием. Аглаэ, которая сказалась больной, чтобы оправдать свое внезапное отсутствие в театре и все свободное время посвятить уходу за раненым, в такие моменты успевала напоить его жаропонижающим отваром, но ничего не помогало. Она начинала корить себя за то, что, послушавшись Валантена, не вызвала врача, и уже собиралась бежать в больницу, когда на третий день температура у него наконец стала снижаться.

После полудня Валантен очнулся и смог проглотить целую тарелку бульона со свиным салом. Ему сразу сделалось лучше, тем не менее боль в плече, сильно отдававшаяся в спину, мешала собраться с мыслями и выработать линию дальнейшего поведения. Он сумел убедить своего ангела-хранителя, что врача звать все-таки нельзя, но, поскольку было ясно, что так просто лихорадка не пройдет, попросил девушку срочно отправиться в аптеку Пеллетье с запиской владельцу и принести оттуда корпию, камфорный уксус, а главное – лауданум[72], чтобы утолить его страдания.

Напоследок, когда Аглаэ уже выходила из комнаты, он ее предупредил: записку нужно передать лично Жозефу Пеллетье, только ему и никому другому, при этом аптекарь не преминет забросать ее вопросами и захочет выяснить, где находится Валантен, но она должна во что бы то ни стало сохранить это в тайне. На обратном пути ей также надо удостовериться, что за ней не следят.

Валантен, оставшись один, постарался мысленно восстановить всю хронологию событий последних дней, чтобы понять, каким образом вокруг него могла закрутиться такая кутерьма. Но в голове мутилось, перед глазами плыло, образы перед мысленным взором дробились, двоились, растворялись. Он снова чувствовал себя ребенком в лабиринте кривых зеркал, в окружении неосязаемых миражей и неуловимых теней. Портрет Клариссы Верн, освещенный пламенем свечи, пустой неподвижный взгляд виконта де Шампаньяка, недовольное лицо комиссара Фланшара, безжизненное тело приемного отца в антикварной лавке, блаженная улыбка на мертвом лице Люсьена Доверня в морге, железная клетка в погребе, тонущем во мраке… Когда эта круговерть наконец замедлилась, Валантен весь взмок от пота и чувствовал полное опустошение. В конце концов он перевернулся на другой бок, зарывшись в подушки. Он смертельно устал от борьбы, которую приходилось вести вслепую; устал от кошмарных снов, преследовавших его столько лет почти каждую ночь; устал от безумного мира, где волки ненасытны и негде спрятаться агнцам, преследуемым без передышки; устал от лжи, несправедливости и воспоминаний, выжигавших его изнутри. Устал от всего.

Тем временем Аглаэ, взбудораженную событиями последних дней и постоянно думавшую о том, что в ее отсутствие раненому может стать хуже, терзало беспокойство совсем иной природы. Она тревожилась о здоровье Валантена, но при этом задавалась вопросом, в какую опасную историю он мог ее втянуть. Девушка старательно гнала от себя мысль о том, что совершает невероятную глупость, однако мысль эта преследовала ее неотступно. Тем не менее свою миссию она выполнила со всем тщанием и осторожностью, как бравый маленький солдатик.

На обратном пути ей удалось обзавестись ценными сведениями, что, впрочем, не потребовало от нее никаких усилий: все газеты последние несколько дней наперебой потчевали почтенную публику деталями головокружительного побега в центре столицы и подробно писали об обвинениях в убийствах, выдвинутых против инспектора из бригады «Сюрте». Некоторые репортеры считали эту историю доказательством того, что, несмотря на отставку прежнего начальника сыскной службы, знаменитого каторжника Видока, «Сюрте» так и осталась сборищем бандитов и проходимцев. Одни призывали к чисткам в полиции, другие пользовались случаем подчеркнуть, что новые власти не лучше своих предшественников.

Но что больше всего поразило Аглаэ в гуще газетной полемики, так это суть обвинений, предъявленных Валантену. Они казались слишком ужасными, чтобы можно было поверить в них хоть на секунду. Все ее существо восставало против мысли о том, что у человека с такой ангельской внешностью может быть душа убийцы. Однако портрет Валантена, который складывался из разнообразных газетных статей – одинокий полицейский с темным прошлым и сомнительными методами, – заставил ее задуматься о том, что на самом деле она почти ничего о нем не знает. В тот вечер, что она провела с ним накануне дуэли, Валантен расспрашивал ее об отношениях с Люсьеном Довернем, внимательно слушал ее откровения, связанные с актерской карьерой, о приверженности делу борьбы за права женщин, но сам о себе ничего не рассказывал. Теперь это упрямое молчание интриговало еще больше. Вспоминались также роскошные апартаменты на улице Шерш-Миди, где он жил, и его дорогая одежда, несовместимые с жалованьем скромного служителя закона. От этого Аглаэ было не по себе. Даже если в глубине души она доверяла Валантену, ей необходимо было от него самого услышать, кто он на самом деле такой.

Валантен, которого лауданум спас от раскаленных тисков боли, заметил смятение девушки и счел необходимым ее успокоить. Открыть ей свое мрачное прошлое без утайки он, однако, не решился: время пока не настало. Но как-никак Аглаэ пошла на риск, согласившись ему помочь, и молодому человеку казалось справедливым хотя бы отчасти поделиться с ней своими тайнами.

Он был еще слишком слаб, чтобы вести подробное повествование, поэтому вкратце поведал, что в детстве попал в руки монстра, похожего на страшных людоедов из сказок. Рассказал о Дамьене, таком же мальчишке, с которым он провел в погребе несколько недель и сбежал, едва ему представилась возможность. А Дамьен остался. Не без волнения Валантен говорил о встрече с тем, кто стал ему приемным отцом и в чьей смерти теперь его обвиняют. А под конец признался, что пошел в полицию только ради того, чтобы продолжить дело Гиацинта Верна и положить конец злодеяниям Викария.

Аглаэ по ходу его рассказа испытала бурю эмоций. Когда он замолчал, на лице девушки отражались смешанные чувства: сострадание, ужас и недоумение.

– Как можно было обвинить вас в заказном убийстве человека, которому вы обязаны всем? – воскликнула она. – Любой судья сразу поймет, что обвинение противоречит здравому смыслу!

– Я и сам ломаю над этим голову. До недавних пор я и вовсе был уверен, что мой приемный отец стал жертвой несчастного случая. Подозрение в том, что это могло быть убийство, ни разу не приходило мне в голову. Все это кажется безумием! Каким образом полиция спустя четыре года после той трагедии пришла к выводу, что смерть моего отца была не случайной? И почему это давнее дело снова вытащили на свет именно сейчас?

– Что вы хотите сказать?

За разговором Аглаэ успела разложить на тумбочке у кровати все, что она принесла из аптеки Пеллетье, и теперь меняла Валантену повязку. Тот, успокоенный болеутоляющей настойкой, безропотно доверился заботам своей благодетельницы.

– Мне кажется по меньшей мере странным тот факт, – сказал он, – что обвинения против меня выдумали, как раз когда мое расследование очень быстро движется к концу.

– Вы про самоубийство Люсьена?

– Не только. Тут речь идет не об отдельно взятой смерти. Сейчас я уже не сомневаюсь, что Люсьен Довернь был лишь одной из жертв. Его разумом манипулировали в преступных целях, которые еще предстоит прояснить, но уже очевидно, что все это связано с готовящимся судебным процессом над министрами Карла Десятого. Если я не ошибся, кто-то хочет дестабилизировать новый режим.

Валантен поделился с Аглаэ своими недавними открытиями. Объяснил, что побудило его заподозрить доктора Тюссо в использовании животного магнетизма и метода внушения с помощью зеркал, для того чтобы получить контроль над поведением некоторых своих пациентов. И упомянул, что Эмили де Миранд может быть соучастницей.

– Просто невероятно! – воскликнула Аглаэ, которую рассказ молодого инспектора о таинственной силе гипноза заворожил и одновременно встревожил. – Вы хотите сказать, что человека можно одурманить настолько, что он будет совершать определенные действия против своей воли, а потом ничего и не вспомнит об этом? У меня кровь стынет в жилах от одной мысли, что такое возможно!

– По крайней мере, теперь вы лучше понимаете, что полиция преследует меня не просто так: кто-то хочет помешать мне раскрыть всю правду о заговоре и не нашел для этого ничего лучше, как сфабриковать уголовное дело.

– Как же вы будете защищаться?

Валантен молчал, собираясь с мыслями. Теперь у него в голове наконец прояснилось, и потихоньку стал вырисовываться план.

– Для начала нужно выяснить, что дало основания следственному судье выписать ордер на мой арест. И я вижу лишь один способ это сделать: мне необходимо как можно скорее поговорить с комиссаром Фланшаром.

– Но ведь это означает по доброй воле броситься в пасть льву! – забеспокоилась Аглаэ. – Насколько я поняла, все полицейские службы участвуют в облаве на вас. В газетах пишут, что вас затравят, как дикого зверя!

– Это будет рискованно, но у меня нет выбора. Я должен убедить Фланшара дать мне несколько дней на то, чтобы завершить расследование. После этого я отвечу на любые обвинения в свой адрес. И непременно сумею доказать свою невиновность.

Актриса уже продезинфицировала рану и наложила свежую повязку на плечо Валантена, но, словно по рассеянности, осталась стоять рядом, водя пальчиками по его затылку. Он осторожно отвел ее руку и заставил сесть напротив себя.

– Мне совестно вовлекать вас в эту темную историю, тем более что вы и так уже столько сделали для меня, – заговорил Валантен серьезно и значительно, – но все же я вынужден опять просить вас о помощи, Аглаэ. Разумеется, учитывая обстоятельства и потенциальную опасность, я пойму, если вы откажетесь. Даю слово, вы меня ничуть не обидите.

Отважная Аглаэ не колебалась ни секунды:

– Если вы думаете, что после того как два дня и две ночи я вас выхаживала, глаз, можно сказать, не смыкала и даже не побоялась, что меня уволят из труппы мадам Саки, если вы думаете, что после всего этого я преспокойненько брошу вас на произвол судьбы, то вы очень сильно ошибаетесь! Лучше скажите, что от меня требуется.

– Завтра, пока я буду на встрече с комиссаром Фланшаром, мне нужно, чтобы вы понаблюдали за особняком виконта де Шампаньяка. Возможно, тот факт, что мои неприятности начались сразу после того, как я там побывал, нельзя считать простым совпадением. Сам того не ведая, я мог случайно растревожить осиное гнездо. Возможно, сейчас ход событий ускорится. Я лишь надеюсь, что еще не поздно все остановить и что три потерянных мною дня наши противники не использовали пока что в своих интересах. Если время еще есть, тогда все скоро начнется, и отправной точкой будет либо клиника в Валь-д’Ольне, либо особняк Шампаньяка.

– Вы дали мне слишком неопределенное задание. Что именно мне нужно будет делать, когда я окажусь рядом с этим особняком?

– Просто записывайте, кто туда приходит и кто уходит, постарайтесь как-нибудь выяснить имена гостей. А если виконт куда-то отправится, следуйте за ним и узнайте место назначения. Только не попадайтесь никому на глаза! Я убежден, что мы имеем дело с людьми, которые не остановятся ни перед чем ради достижения своих целей!

В комнате сгущались сумерки. С бульвара даже через закрытое окно долетала барабанная дробь, звон литавр и аплодисменты. Начинался вечерний парад-алле, чтобы привлечь на ярмарку побольше зевак.

Валантен, уставший от такого длинного разговора, откинулся на подушки и закрыл глаза. Через несколько мгновений лауданум, принятый им заблаговременно, подействовал как снотворное, отправив его в объятия Морфея.

Аглаэ, растроганная до глубины души видом спящего, некоторое время смотрела на него, боясь пошевелиться. Во сне черты Валантена теряли всякую суровость, обретая детскую чистоту и невинность. Девушка склонилась к нему и осторожно подула на ресницы, чтобы удостовериться, что он действительно заснул. Затем она очень медленно наклонилась еще ниже и запечатлела поцелуй на его приоткрытых губах.

Комиссар Фланшар стремительным шагом покинул Префектуру полиции. Вид у него был, как у разъяренного быка, рвущегося в бой: голова опущена, свирепый взгляд исподлобья. Не сказав кучеру ни единого слова, он уселся в фиакр, ждавший его у края тротуара, и раздраженно швырнул на сиденье кожаный портфель. Знак отправляться он подал ударом набалдашника трости в потолок, да так, что содрогнулся весь экипаж.

Четыре дня!

Уже четыре дня прошло с тех пор, как Валантен Верн сбежал от его агентов и успешно скрывается. Префект полиции все это время кипел и бурлил от гнева. Он назначил Фланшара персонально ответственным за это фиаско, о котором теперь уже говорили и в министерских кабинетах. Комиссар между тем делал все, чтобы напасть на след беглеца, своего бывшего подчиненного. Апартаменты на улице Шерш-Миди были взяты под постоянное наблюдение. Поскольку инспектора Верна во время побега удалось подстрелить – по крайней мере, это утверждалось в официальном рапорте, – полицейские обошли все парижские больницы. Тщетно. Накануне Фланшар дал своим людям указание пройтись также по частным врачебным кабинетам и аптекам столицы, но уже сомневался, что это принесет хоть какую-то пользу. Чертов Валантен Верн как будто растворился в воздухе – в буквальном смысле.

Комиссар поежился и испустил шумный вздох. Он очень устал и пребывал в дурном настроении. С тех пор как ноябрь взялся разукрашивать Париж инеем, дни становились всё короче, а из-за недавних неприятностей ему приходилось засиживаться в Префектуре полиции всё дольше: буквально света белого не видел. Распроклятая служба! Стылый сырой воздух проникал в карету изо всех щелей; цокот подков лошади отдавался от фасадов домов мрачным эхом.

Как ни старался Фланшар отвлечься, его мысли неумолимо возвращались к странной личности инспектора Верна. Прежде чем взять его в бригаду «Сюрте», он основательно навел справки об этом юноше. Прочитал десятки рапортов, расспросил коллег. И всякий раз в характеристике Верна звучали одни и те же слова: одинокий, замкнутый, себе на уме, чужак в Префектуре, необычный полицейский… Еще при первом знакомстве с ним комиссара поразило, как четко Верн задает дистанцию между собой и всеми остальными, возможно, даже неосознанно. Рафинированная манера одеваться, пристальный взгляд, которым он будто оценивает и сразу судит собеседника. «И правда, странный тип! Богатенький чудак. Должно быть, пошел в полицию со скуки», – вспомнил Фланшар собственные мысли о Верне в ту пору.

В дальнейшем он вынужден был изменить то свое первое суждение. В деле Доверня парень показал поистине выдающуюся прозорливость: вычислил доктора Тюссо и Эмили де Миранд, нашел рациональное объяснение тайне зеркал, связал подозрительные самоубийства Люсьена Доверня и Мишеля Тиранкура с предположительным заговором вокруг судебного процесса над бывшими министрами – и все это в кратчайший срок, ставивший его достижения на грань гениальности. Именно это и вызывало досаду комиссара: выдающиеся результаты Верна в расследовании должны были сразу его насторожить и дать понять, что он, Фланшар, недооценил парня. Вместо этого он самонадеянно решил, что контролирует ситуацию, и, когда дело дошло до ареста, не позаботился принять надлежащие меры предосторожности. В глубине души комиссар знал, что претензии, которые ему выдвинул префект полиции, вполне обоснованы. По большей части именно он в ответе за то, что Верн так успешно сбежал.

Пока комиссар занимался этим мысленным самобичеванием, фиакр остановился. Фланшар был настолько занят раздумьями, что даже не заметил точного момента, когда колеса перестали грохотать по брусчатке. Удивившись, что он так быстро добрался до места назначения, комиссар отодвинул шторку на дверце. Сумерки окрасили камни мостовой сиреневатыми разводами теней. Сена лениво плескала волнами, нежась в темноте. По набережной сновали крысы, нервно попискивая. «Проклятие! Что мы здесь забыли? Этот олух, что ли, заснул на козлах?» – мелькнуло в голове Фланшара. И тут на другом берегу он заметил шлюзы грузового порта Арсенала. Получалось, карета стоит на набережной Сен-Бернар. Прямо напротив его дома на противоположной стороне Дворцового острова![73]

Фланшар, уверившись, что пьяный кучер задремал, бросив фиакр на произвол судьбы, тотчас распахнул дверцу и шагнул на подножку, чтобы устроить ему головомойку. Кучер в пальто с пелериной и в низко надвинутом на глаза мятом коричневом цилиндре сгорбился на козлах, не подавая признаков жизни: похоже, и правда дрых без задних ног.

Фланшар схватил его за рукав и собирался хорошенько встряхнуть, но в этот самый момент кучер резко обернулся и направил ему в лицо угрожающий раструб кремнёвого пистолета фирмы «Бутэ и сын». От этого порывистого движения высокий воротник пальто разошелся, и, несмотря на сумерки, комиссар мгновенно узнал правильные черты лица Валантена Верна.

– Вы! Это вы! Что все это значит?!

Инспектор не ответил, лишь качнул стволом, безмолвно приказав начальнику вернуться в салон фиакра. Сам он тоже слез с козел, постаравшись скрыть болезненную гримасу и не опустив оружия. Рана еще причиняла ему боль, и оставалось надеяться, что он принял достаточную дозу лауданума, чтобы продержаться еще какое-то время. Если Фланшар поймет, что противник слишком слаб, то непременно воспользуется этим, и тогда он, Валантен, не сможет дать отпор. Живо представляя себе драку с комиссаром, он прекрасно понимал, какому риску сейчас подвергается, но считал, что у него нет выбора.

Превозмогая боль, Валантен сел в фиакре на скамью напротив Фланшара, который уже оправился от удивления и теперь мрачно его рассматривал.

– Вы спятили, Верн! Что за угрозы? Вы чего собираетесь этим добиться?

Молодой человек изобразил виноватую улыбку.

– Прошу меня простить за столь варварские методы, – сказал он, кивнув на оружие, – но не думаю, что без этого вы согласились бы меня выслушать.

– За вами гонятся все полицейские Парижа, и у них приказ стрелять на поражение, – прорычал Фланшар, тряхнув львиной гривой. – У вас никаких шансов ускользнуть. Поверьте мне, разумнее всего для вас сейчас отдать мне пистолет и поехать вместе со мной к прокурору. Обещаю, я сделаю все, что в моей власти, чтобы суд учел вашу добровольную сдачу правосудию.

Валантен отмел это предложение, качнув стволом. Он внимательно следил за комиссаром, чтобы сразу пресечь любую попытку сопротивления.

– Я и не собираюсь ни от кого ускользать, можете не сомневаться. Если я взял на себя смелость привезти вас в столь поздний час в это уединенное местечко, то лишь потому, что хочу спокойно поговорить с глазу на глаз.

– Спокойно? – усмехнулся комиссар. – С пушкой в руке, нацеленной на меня? Вы бредите, Верн. А я могу сказать вам только одно: сдавайтесь немедленно и наймите себе хорошего адвоката.

– Сказать-то легко! Насколько я знаю, меня обвиняют в убийстве приемного отца, незаконном присвоении наследства и устранении некоего Дамьена Комба. Всего-то! Однако мне неизвестно, на чем зиждется это бредовое обвинение.

Фланшар испустил глубокий вздох и начал поднимать руку.

– Спокойно, комиссар! – предупредил Валантен. – Никаких лишних движений. Не хотелось бы мне в вас стрелять. Двух приписанных мне убийств будет достаточно, вы не находите?

Фланшар замер и кивнул на кожаный портфель, лежавший рядом с ним на скамье:

– У меня с собой материалы по вашему делу. Сами можете удостовериться, что мы собрали неопровержимые доказательства.

– Доставайте! – велел Валантен, внезапно занервничав. – Только медленно и так, чтобы я видел ваши руки.

Фланшар безропотно подчинился. Он достал из портфеля стопку документов и протянул молодому человеку сложенный, как письмо, лист бумаги без конверта. Адреса там не было, только имя прописными буквами: «ВАЛАНТЕНУ».

– Я получил все это в Префектуре полиции неделю назад без сопроводительной записки и каких-либо объяснений. Если позволите мне достать из кармана зажигалку, сможете ознакомиться с письмом прямо сейчас.

Валантен с отчаянно бьющимся сердцем развернул лист бумаги и начал читать при свете пламени в руке комиссара. С первых же слов он понял, о чем идет речь. Это письмо он уже читал и перечитывал множество раз, однако не смог удержаться и снова пробежал глазами текст. Каждая фраза отзывалась болью, как ожоги, которые он сам себе наносил опять и опять.

Валантен опустил лист бумаги. Глаза у него влажно блестели. Он был мертвенно бледен. Сейчас, четыре года спустя, нервы по-прежнему были обнажены, эмоции не поблекли. Воспоминание о том споре с приемным отцом и вырвавшихся тогда у него, Валантена, жестоких словах, нахлынуло приливной волной. Внезапная гибель Гиацинта Верна помешала Валантену покаяться, сделать первый шаг к примирению, смягчить разногласия и попытаться прийти к взаимопониманию с отцом. Та душевная рана так и не затянулась, и болела она сильнее, чем физическая, от пули, пронзившей его плечо, и не было лекарства, способного утолить эту боль.

Комиссар Фланшар помахал стопкой документов, которые он по-прежнему держал в руке.

– В одном конверте с письмом, только что прочитанным вами, было подлинное завещание, написанное тем же почерком. Как и сказано в письме, Гиацинт Верн оставил все свое состояние некоему Дамьену Комбу. Документ составлен двадцать шестого февраля тысяча восемьсот двадцать шестого года, то есть за неделю до мнимого несчастного случая, унесшего жизнь вашего приемного отца. Здесь также есть выписка из церковно-приходской книги о крещении означенного Дамьена. Если он еще жив, должен быть вашим ровесником. Вы знаете, о ком идет речь? Вероятно, он был для вашего приемного отца очень близким человеком, если тот выбрал его своим единственным наследником.

Валантену казалось, что он спит и видит кошмарный сон. Теперь он лучше понимал подозрения со стороны полиции. На основании всех этих документов складывалась цельная убедительная картина, каждая деталь которой указывала на него как на виновника двух убийств. И вся эта картина была насквозь ложной. Что-то в выражении лица молодого человека изменилось: в глубине глаз вспыхнуло мальчишеское упрямство. Пару секунд он обдумывал, не рассказать ли комиссару всю правду, но это было невозможно: слишком долго и сложно объяснять. Решить же проблему нужно было как можно скорее.

– Эти документы принадлежат мне, – в конце концов произнес Валантен. – Их украли две недели назад из моей квартиры. Я тогда заметил, что вещи лежат не на своих местах, но в итоге решил, что показалось. Как бы то ни было, у меня в голове не укладывается, что вы вот так легко лишили меня своего доверия на основании каких-то бумажек. Здесь нет никаких прямых доказательств, позволяющих обвинить меня в убийствах и присвоении наследства.

– Разумеется, я не удовольствовался этими анонимно переданными в полицию документами, – спокойно сказал Фланшар. – Но и проигнорировать их я не мог. Даже если в них нет ни прямых доказательств вашей вины, ни достаточных оснований для возбуждения дела, то, по крайней мере, четко просматривается мотив для преступлений. Поэтому я взял на себя труд провести собственное расследование. Сходил в архив и ознакомился со всеми рапортами и протоколами допросов, касающимися гибели вашего отца. Там я нашел имя и адрес кучера того самого фиакра, который сбил его на набережной. Затем я под предлогом обычной канцелярской проверки, якобы для уточнения данных, вызвал этого человека в Префектуру полиции. Пришлось немало потрудиться, чтобы расколоть мерзавца, но плеть из бычьих жил творит чудеса – в итоге он признался, что несчастный случай таковым вовсе не являлся. Кто-то щедро заплатил ему за инсценировку – он с подельниками все обставил так, будто лошади в упряжке фиакра с перепугу рванули куда глаза глядят и якобы ненароком задавили Гиацинта Верна. Так что, как видите, речь и правда идет о предумышленном убийстве!

Сердце Валантена бешено заколотилось. Он думал, что сумеет невозмутимо выслушать ложь и без особого труда опровергнет все фальшивые обвинения, однако слова комиссара его как громом поразили. Стало быть, это правда! Смерть его приемного отца не была несчастным случаем! Теперь Валантен сомневался, что сможет хладнокровно дослушать все остальное. Ему внезапно захотелось оказаться далеко отсюда, залезть под одеяло в своей спальне и залпом допить флакон лауданума. Не видеть больше этого мира, погрязшего в мерзостях, прекратить сражаться, перестать убегать во мраке от чудовищ, которые безудержно мчатся следом, наступая на пятки. Заснуть, провалиться в сон без сновидений, забыться и ни о чем больше не думать.

Однако несмотря на охватившее его чувство отвращения к миру, он сумел превозмочь слабость – лишь крепче сжал рукоятку пистолета, словно тот еще что-то значил, словно помогал ему держать под контролем не только комиссара и подсказывал нужные вопросы.

– Вам удалось узнать у кучера имена его подельников и заказчиков? – сдавленным голосом произнес Валантен.

Комиссар взглянул ему в глаза. Когда он заговорил, в его тоне уже не было прокурорских интонаций, но в нем по-прежнему звучал неумолимый рок:

– Только одно имя: заказчика. За убийство кучеру заплатил некто… с вашим именем. Валантен Верн!

Для инспектора это был новый удар – его плечи поникли, рука, в которой он держал пистолет, начала опускаться от опасной слабости. Фланшар сразу почуял, что у него появился шанс: не подавая виду, он напряг мускулы, готовясь броситься на противника, как только тот потеряет бдительность. Но Валантен вовремя осознал угрозу по тому, как едва заметно дрогнули мышцы лица комиссара. Дуло пистолета снова поднялось.

– У меня пока нет возможности убедить вас в своей правоте, – проговорил молодой человек с вызовом, – но кучер солгал. Я не виновен в преступлениях, в которых меня обвиняют, и сумею это доказать.

– Лучше сдавайтесь и доверьтесь королевскому правосудию. Если вы действительно невиновны, это в ваших же интересах. Долго бегать от полиции вам не удастся.

Инспектор упрямо покачал головой. Он не имел права показать свою слабость – на карту была поставлена не только его собственная жизнь. Ему необходимо было оставаться на свободе, чтобы докопаться до истины и отомстить за отца.

– Я не привык вверять свою судьбу чужим людям, – сказал Валантен. – Если я хочу оправдаться, в моих интересах как раз обратное: я не должен предстать перед судом с пустыми руками.

– Вы что-то задумали, Верн?

– Два дня, комиссар. Я прошу вас дать мне два дня отсрочки. За это время я сумею закончить расследование, которое вы мне поручили, и добиться признания от Тюссо и его сообщников.

Фланшар поморщился:

– Мне очень жаль, мой мальчик, но вы просите невозможного. Если я вас отпущу, это будет для меня концом карьеры.

– В таком случае, вы не оставляете мне выбора… – С этими словами Валантен достал из кармана плаща увесистую пару наручников. – Проденьте цепочку под ручку дверцы, а потом защелкните браслеты у себя на руках. И не жульничайте – я проверю замки.

– Вы совершаете большую ошибку, – процедил сквозь зубы Фланшар, но приказ все же выполнил. – В результате вы ничего не добьетесь, кроме еще одной дырки в шкуре. И от второй раны вы можете уже не оправиться.

– Что ж, возможно, – признал Валантен. – Однако я все же рискну. А теперь прошу меня извинить, я заберу то, что принадлежит мне. – Он взял со скамьи стопку документов и положил их в портфель комиссара, а портфель завернул в полу плаща.

Фланшар хотел было запротестовать, но Валантен не дал ему на это времени: быстро заткнул комиссару рот кляпом из его собственного шарфа и, выскочив из фиакра, зашагал прочь.

Пока он шел в сумерках по пустынной набережной, за его спиной раздавались скрип рессор и задушенные вопли начальника бригады «Сюрте».

В тот же день часом раньше другой фиакр стоял на улице, где обитали богатые господа, в пригороде Сен-Жермен. В салоне фиакра сидела Аглаэ Марсо и глаз не сводила с фасада особняка виконта де Шампаньяка. Она провела здесь большую часть дня, но ничего примечательного не заметила. Впечатление было такое, что дом пребывает в странном оцепенении. Все ставни на окнах жилых этажей оставались закрытыми. Ни один гость не появился на пороге. Ни единая живая душа не мелькнула за окнами первого этажа, никто из обитателей не высунул носа в парк. А между тем виконт принадлежал к высшему обществу, и титул пэра предполагал насыщенный образ жизни, хотя бы из-за политических и светских обязанностей, которые никак не могли позволить ему вести существование затворника.

Молодая актриса уже задавалась вопросом, не ошибся ли Валантен, отправив ее сюда в качестве тайного соглядатая, когда к решетчатым воротам особняка наконец подкатила роскошная двухместная карета-купе с двумя пассажирами. Один из них выполнял обязанности кучера – это был господин, одетый как богатый буржуа, в накинутой на плечи просторной шубе и в цилиндре. У него было круглое лицо в красных прожилках, длинные бакенбарды и широкий лысеющий лоб. С кнутом и вожжами он управлялся довольно неуклюже: было видно, что править упряжками не привык.

Вторым пассажиром была дама. Она выглянула из закрытой кареты в окошко и бросила спутнику пару слов в тот момент, когда он, поставив колеса на тормоз, спустился с козел и направился к воротам звонить в колокольчик. Аглаэ за это время успела лишь мельком увидеть красивое властное лицо и буйные медно-рыжие кудри женщины, однако было ясно, что ее облик вполне соответствовал словесному портрету мадам де Миранд, набросанному Валантеном. А вот ее спутник выглядел слишком низеньким и пузатым для того, чтобы оказаться пресловутым доктором Тюссо.

В ответ на звон колокольчика из дома вышел чопорный дворецкий. Он открыл ворота, и карета-купе въехала на территорию особняка, заскрипев гравием на курдонёре.

Аглаэ тотчас охватило нервное возбуждение. Похоже было, что Валантен все-таки не ошибся, и теперь его враги сделали первый ход на воображаемой шахматной доске. Охваченная желанием разузнать для него побольше, молодая актриса попросила кучера подождать и, выйдя из фиакра, направилась вдоль ограды особняка прогулочным шагом. У ворот она остановилась, сделав вид, что поправляет булавки, удерживавшие изящную шляпку на волосах, собранных в пучок. При этом она тайком наблюдала за тем, что происходило на парадной лестнице особняка. Обоих гостей тут, судя по всему, ждали с нетерпением, потому что на верхних ступеньках уже переминался с ноги на ногу мужчина в домашнем сюртуке и с сигарой в зубах. Неужто сам виконт де Шампаньяк вышел их встретить? Аглаэ не была в этом до конца уверена, однако на слугу мужчина точно похож не был.

Опасаясь, что ее заметят, если она задержится у ворот надолго, девушка прошла еще метров двадцать, затем пересекла мостовую и вернулась назад по противоположному тротуару, стараясь держаться в тени фасадов. Она не знала, что ей делать дальше, и переживала из-за того, что Валантен еще не заехал за ней. Он предупредил, что собирается перехватить комиссара Фланшара у выхода из Префектуры полиции, чтобы выторговать себе отсрочку. Аглаэ, понимая, насколько это опасно, до последнего пыталась его отговорить, но он ее не послушал. А теперь ему уже пора было бы вернуться, живому и невредимому… Если он не появится до того, как гости снова сядут в свой экипаж, как ей тогда быть? Мерзнуть здесь дальше, наблюдая, не наведается ли кто-нибудь еще в этот зачарованный замок Спящей Красавицы, или же сменить стратегию и последовать за каретой мадам де Миранд? Аглаэ никак не могла решить и мысленно молилась о том, чтобы не оказаться в итоге перед необходимостью делать реальный выбор.

Когда она дошла до своего фиакра, кучер наклонился к ней:

– Тут такое дело, барышня… – проворчал он, почесав в затылке. – Смеркается уже. Ваш дружок нынче утром нанял меня на весь день. Нет, я, конечно, ничего такого, не жалуюсь – деньги-то легкие, поди. Но как вы думаете, нам тут еще долго торчать-то? Холодать начинает.

Аглаэ только теперь обратила внимание, что настал вечер, и поежилась: поднялся сырой пронизывающий ветер, который принес со стороны садов запах влажной земли и травы, отчего ощущение холода лишь усиливалось, как будто они остановились не на городской улице, а в сумрачной и стылой лесной чаще. Сиреневые тени расползлись по тротуару и потихоньку карабкались вверх, на фасады домов и стволы деревьев, пожирая их сантиметр за сантиметром. Девушке даже почудилось, будто она слышит жадное причмокивание голодного сумеречного монстра, который затаился за углом да только и ждет наступления полной темноты, чтобы наброситься и на нее тоже.

Аглаэ тряхнула головой, прогоняя эти глупые мысли. Воображение у нее, однако, расшалилось очень несвоевременно – вот что значит целый год играть в криминальных мелодрамах!

– День еще не закончился, насколько я вижу, – осадила она бедного замерзшего кучера. – Мы уедем только с наступлением ночи, не раньше. А жаловаться вам и правда не на что: мой друг щедро оплатил ваше время.

Кучер проворчал в бороду проклятие и поплотнее закутался в пальто – настроение у него окончательно испортилось. Однако это не помешало ему полюбоваться, как клиентка поднимается на подножку и усаживается в салон фиакра: на мгновение мелькнули белый чулок и тоненькая точеная лодыжка. Эта цыпа, конечно, за словом в карман не лезет, но будь он лет на десять помоложе, не постеснялся бы за ней приударить. Порезвиться с такой в постели, должно быть, того стоило, ради этой награды можно было бы и в два раза дольше померзнуть.

За полчаса ничего нового не произошло. В этом квартале и днем было тихо, а вечером он и вовсе погрузился в сонное безмолвие. Прохожих почти не наблюдалось, лишь колыхались в сумерках клочья тумана.

Вдруг на парадной лестнице особняка Шампаньяка заиграл свет. Аглаэ ребром ладони протерла запотевшее окошко фиакра, чтобы лучше видеть. Двое слуг в ливреях и с масляными лампами в руках освещали дорогу троице, которая спустилась по ступенькам и направилась к элегантной карете-купе. Хозяин дома переоделся: двоих гостей он сейчас сопровождал в плаще и цилиндре. Вместе с дамой этот человек сел в салон, а круглолицый буржуа снова занял место на скамеечке для кучера. Аглаэ испустила вздох облегчения: ее дилемма разрешилась сама собой, теперь уж и выбирать ничего не нужно было.

– Следуйте за каретой, которая сейчас выедет за ворота, – сказала она, наклонившись к окошку за спиной кучера. – Только непременно держите дистанцию! Нельзя, чтобы нас заметили.

Она резко отпрянула в глубь салона: купе проехало мимо по направлению к улице Эколь де Медсин. Затем обе упряжки, одна за другой, мелкой рысью свернули на улицу Арп, уходящую на север, к Сене. Аглаэ была рада оказаться в более оживленных кварталах: так уменьшался риск привлечь к себе внимание пассажиров кареты-купе. Однако в остальном она испытывала противоречивые чувства. Ей кружил голову пьянящий дух приключений. Появление Валантена в ее жизни внесло разнообразие в серые будни и заставило забыть о проблемах бедной актрисы, играющей в бульварных пьесках. С другой стороны, девушка прекрасно понимала, что ввязалась в опасную игру, когда согласилась помогать беглому арестанту и очертя голову бросилась в сомнительную авантюру, о смысле и целях которой почти ничего не знала.

«Дорогуша, – сказала она себе, – вообще-то поздно уже метаться. Раньше надо было думать. А теперь, когда ты увязла в этом деле по самую шею, остается только порезвее сучить лапками, чтобы не утонуть окончательно».

На съезде с Понт-о-Шанж кареты свернули на набережные и поехали вдоль реки, слабо поблескивавшей в последнем сиянии заката. У Лувра фиакр резко замедлил движение, и Аглаэ, отодвинув шторку, осмелилась бросить быстрый взгляд на улицу. Оказалось, в порту Сен-Николя причалили две баржи, и десяток портовых рабочих их разгружали, таская тяжелые ящики к веренице телег, перегородивших проезд. Буржуа, правивший каретой-купе, заметив их, в последний момент свернул на улицу Пули. Чтобы не выдать себя, кучер фиакра, где сидела Аглаэ, благоразумно придержал лошадей и дождался, когда за поворотом стихнет грохот металлических ободов на колесах купе, а затем уже в свою очередь свернул на узкую улочку.

Они миновали Лувр, затем проехали всю улицу Сент-Оноре до площади Пале-Руаяль и оттуда продолжили путь по улице Риволи. В этом чрезвычайно оживленном квартале уже горели газовые фонари и не смолкал шум, в котором мешались обрывки разговоров прохожих, лязг проезжающих экипажей и перестук подков. На Аглаэ эта обыденная жизнь, шедшая своей чередой за стенками фиакра, производила странное впечатление. Обычные люди продолжали заниматься обычными делами: они ходили по магазинам или сидели в кафе, не подозревая о том, что совсем рядом разворачивается настоящая драма, участник которой – самый обычный наемный фиакр – катится мимо них в эту секунду. Ей казалось, будто она спит и видит сон посреди целой толпы бодрствующих людей, которые находятся так близко, совсем рядом, и вместе с тем недосягаемо далеко.

Это странное ощущение породило в душе новые страхи. А если мадам де Миранд и ее спутники собираются покинуть Париж и на ночь глядя направляются в предместье, а то и еще дальше? Кучер нанятого Валантеном фиакра наверняка откажется пересечь городскую черту. Убедить его следовать за каретой-купе у нее тогда точно не получится, и даже если он в конце концов согласится, потерянное на уговоры время уже не удастся наверстать, чтобы догнать таинственную троицу.

Удивительное дело, только что она переживала из-за того, что позволила себя втянуть в безрассудную авантюру, а теперь боялась упустить этих незнакомцев, за которыми устроила слежку. Аглаэ боялась даже представить, что ей придется брести обратно в ночной темноте с пустыми руками и в итоге признаться в своей неудаче разочарованному Валантену. Так что она испытала облегчение несколько минут спустя, когда фиакр снова замедлил ход, а потом и вовсе остановился, скрипнув рессорами.

– Сдается мне, мы прибыли на место назначения, барышня, – объявил кучер, наклонившись к окошку.

Аглаэ открыла шторку и с удивлением обнаружила, что они стоят посреди широкого открытого пространства, слабо освещенного несколькими масляными фонарями на кованых железных столбах, скупо разбросанных по периметру. Ночная темень уже завладела городом, но пятна света позволяли разглядеть редкие силуэты всадников и экипажей, каменные балюстрады и голые деревья вдалеке.

– Где мы? – спросила девушка.

Кучер закатил глаза, будто ответ был очевиден:

– На площади Согласия, где же еще? Там, где Капета и его австриячку укоротили на голову, когда воля народная еще что-то да значила[74].

– А где карета-купе? Я ее не вижу…

– Она остановилась вон там (кучер указал кнутом на юго-западный угол эспланады), возле старого притона Тюро у рвов вдоль Елисейских Полей. Я прикинул, что лучше встать подальше, вы ведь не хотели, чтобы нас заметили.

– Вы всё правильно сделали, – похвалила Аглаэ. – Мой друг будет рад узнать, что его указания выполнены точь-в-точь.

– Тут такое дело… вроде как ночь уже настала, мне скотинку свою надо бы в стойло отогнать. Если вам еще мои услуги понадобятся, обращайтесь прямиком в контору нашу и спросите Эмиля. Буду рад с вами покататься. Провести денек, не особо парясь, в компании такой очаровательной брюнеточки, как вы, – такая удача не часто выпадает! – В завершение своей речи кучер игриво подмигнул девушке, затем, спрыгнув с козел, придержал для нее дверцу, залез обратно и бодро защелкал кнутом. Лошади, словно почуяв скорое возвращение в конюшню, резво рванули с места, и фиакр исчез в темноте.

У Аглаэ тревожно сжалось сердце: теперь она осталась одна. Оглядевшись, девушка постаралась вспомнить, что она знает об этом уголке Парижа, чтобы как-то сориентироваться на местности. Площадь Согласия, находившаяся между садом Тюильри и буколическими просторами Елисейских Полей, имела форму огромного восьмиугольника, была обнесена балюстрадой и окружена рвом шириной около двадцати метров, на дне которого были разбиты сады. По углам здесь высились павильоны из камня, похожие на садовые беседки; изначально они предназначались для аллегорических скульптур во славу Людовика XV[75], но из-за Революции закончить прожект не удалось, и в последующие годы пустовавшие павильоны были отданы под жилье. Некоторые обитатели этих построек открыли там же свое дело, так на площади появился трактир, винная лавка, кабинет писаря…

– Вот это да! Подружка инспектора Верна! Разрази меня гром, если я ожидал вас тут встретить! Неужто вас никто не предупредил, что любопытство – весьма опасный порок?

Комиссар Фланшар, увидев лицо девушки, с первого взгляда узнал в ней хорошенькую незнакомку, которая две недели назад заявилась рано утром на улицу Иерусалима, чтобы выспросить адрес своего, как она сказала, любовника. Непонятно было только, что она делает здесь, в подземельях, и главное, откуда ей известно об их тайном убежище.

Тычком пистолета в спину комиссар заставил ее войти в помещение за дверью, испытывая нараставшее беспокойство. Неожиданная встреча с Валантеном Верном и так выбила его из колеи. Он просидел в фиакре, прикованный наручниками к дверце, больше часа, пока его не освободил наконец патрульный полицейский сержант, который заметил брошенный у берега Сены экипаж и озаботился взглянуть, в чем дело. А теперь выяснилось, что эта девица шпионит за его товарищами… И как это понимать? Как часть согласованного плана? Значит, Верн ломал комедию, когда просил у него отсрочки? Если так, значит, молодой инспектор его все-таки подозревает. Фланшару необходимо было выяснить это наверняка. Так или иначе, придется вытрясти из этой девицы все, что ей известно.

Когда Аглаэ и следом за ней комиссар переступили порог, на лицах троих находившихся в подземном помещении людей отразилось удивление. Лишь сидевший перед зеркалом мужчина и бровью не повел, будто ничего не заметил. Он продолжал сидеть неподвижно, завороженный отражением лампы, которой доктор Тюссо покачивал над его головой.

Актриса шагнула к этому незнакомцу, которого считала виконтом де Шампаньяком, но Фланшар очередным тычком в спину направил ее к парочке, стоявшей в углу зала со сводчатым потолком. Мадам де Миранд наблюдала за девушкой со злобой и презрением; прекрасное надменное лицо слегка кривилось под влиянием едва сдерживаемых эмоций и оттого казалось почти вульгарным.

– Кто это такая? – ледяным тоном поинтересовалась мадам де Миранд. – Что она здесь делает?

– У меня есть все основания полагать, что она за вами следила, – раздраженно отозвался Фланшар. – И меня это, надо сказать, не радует. Я же предупредил вас, что нужно удвоить меры предосторожности. Впрочем, мы еще вернемся к этой теме, не здесь и не сейчас. В данный момент важнее всего, чтобы наш пациент не пострадал от внезапного вторжения.

– О чем вы? – нахмурилась мадам де Миранд.

– Лучше прервать последний сеанс внушения. Ставки слишком высоки, чтобы можно было допустить хоть малейший риск. Виконт уже погружен в транс – воспользуйтесь этим, чтобы отвезти его обратно в особняк. Завтра утром он ничего не будет помнить. Отправляйтесь, доктор Тюссо вам поможет. – Фланшар перевел взгляд на спутника мадам де Миранд, упитанного буржуа. – А вы останетесь со мной. Поболтаем с этой любопытной юной особой: надо выяснить, кто ее послал и не разнюхал ли инспектор Верн про нас еще что-то, о чем мы пока не в курсе.

Куртизанка, покорно кивнув, направилась к виконту, однако, поравнявшись с Аглаэ, остановилась, и на ее губах появилась жестокая усмешка. Она подняла голову пленницы за подбородок рукой в перчатке и вперила пронзительный взгляд ей в лицо.

– Какая жалость, что мне надо уйти, – промурлыкала мадам де Миранд, поглаживая кончиками пальцев длинную шею актрисы; затем пальцы скользнули ниже, к декольте. – Я бы с удовольствием занялась тобой лично. Уверена, мне удалось бы вырвать из столь прелестной груди сладкозвучные стоны…

Аглаэ и так подозревала, что ей уготована незавидная судьба, но, услышав такое недвусмысленное подтверждение, да еще произнесенное спокойным тоном с ноткой садизма, похолодела от ужаса. Ей хотелось оглушительно заорать, чтобы очнуться от этого кошмарного сна. Но страх парализовал ее и лишил дара речи. Не в силах пошевелиться, она могла лишь взглядом следить, как Эмили де Миранд помогает доктору Тюссо поднять виконта со стула. Каждое движение Шампаньяка казалось неестественным, механическим, и это напомнило молодой актрисе парад автоматов, виденный ею когда-то на бульваре Преступлений.

Когда все трое покинули зал, Фланшар усадил пленницу на место виконта и велел своему упитанному помощнику связать ей руки за спиной. Аглаэ воспользовалась этой паузой, чтобы постараться выровнять дыхание и собраться с мыслями. Никто не знал, где она находится, а стало быть, рассчитывать она могла только на себя, если хотела вырваться из подземелья живой. Для этого ей нужно было выиграть время и постараться убедить бандитов, что она знает об их заговоре больше, чем на самом деле. Если они почувствуют угрозу, тогда, возможно, оставят ее в живых, чтобы использовать как заложницу и обменный фонд. Это было чертовски рискованно, и неизвестно, к чему могло бы привести, но в такой отчаянной ситуации других вариантов она не видела.

Приняв решение, девушка подняла голову и, дерзко задрав подбородок, окинула вызывающим взглядом молча смотревших на нее мужчин.

– И на что же вы надеетесь? – поинтересовалась она, молясь о том, чтобы голос не дрогнул, выдав ее страх. – Вам же должно быть понятно, что я не могла действовать в одиночку. Теперь инспектор Верн знает о ваших грязных махинациях достаточно, чтобы всех вас арестовать в ближайшие часы. Вы затеяли опасную игру – и проиграли.

Упитанный буржуа с круглым лицом в красных прожилках, нахмурившись, уставился на комиссара. Всем своим видом толстяк являл воплощение слабоволия и трусости.

– Что это она тут плетет? – промямлил он. – Вы заверили меня, что ситуация у вас под контролем и что вы сфабриковали идеальное дельце, чтобы прижать чертова инспектора к ногтю.

– Спокойно, Грисселанж! – отрезал Фланшар. – Кому, как не мне, знать, что Верн все еще в розыске и ордера на его арест никто не отменял. Каким образом он, по-вашему, при таких обстоятельствах докричится до высшего руководства в обход меня? Если сопляк высунет нос наружу хоть на секунду, его немедленно арестуют, и я первым услышу об этом.

– А если он вам не все сказал? Ведь добрался же он как-то до Эмили и доктора Тюссо! И даже понял, что мы используем гипноз, чтобы подчинить себе разум Шампаньяка. Мальчишка мог и еще что-нибудь разнюхать. А не сказал он вам об этом, вполне возможно, потому, что и вас уже подозревает…

Фланшар пожал массивными плечами, давая понять, что не считает необходимым отвечать на какие-то измышления. Он давно знал, что адвокат Грисселанж – слабое звено в их немногочисленной тайной организации. Когда доктору Тюссо нужны были подопытные, это он, Грисселанж, совершил роковую ошибку, подкинув им сына Доверня. Сказал тогда, что молодой повеса, недавно начавший посещать собрания в «Трех беззаботных коростелях», дескать, порвал все связи с семьей и его внезапная гибель не вызовет шума. Адвокату поверили, признав юношу идеальным материалом для опыта, имевшего целью проверить, можно ли с помощью гипноза заставить человека, принадлежащего к высшему обществу, покончить с собой. Доктор Тюссо считал, что результат такого опыта будет более показательным, чем в случае с Тиранкуром, выходцем из низшего класса, предложенным самим Фланшаром. Мол, если с Довернем все пройдет успешно, можно будет смело начинать работу с их истинной целью – виконтом Шампаньяком, возглавившим судебный процесс над бывшими министрами.

Тюссо честно выполнил свою часть договора, внушив Люсьену мысль о самоубийстве. Но тут оказалось, что выбор Грисселанжа был катастрофическим. Депутат Довернь не только не смирился с внезапной смертью мятежного сына, но и поднял волну. Он задействовал все свои связи на самом верху, чтобы добиться официального расследования. Фланшар сумел вовремя отреагировать: устроил так, чтобы это дело поручили необычному молодому полицейскому, волку-одиночке со спорными методами, который в случае необходимости мог бы дискредитировать все мероприятие. Уж по крайней мере он, Фланшар, все сделал правильно.

Грисселанж же, если подумать, подвел соратников не только из-за Доверня. Он совершил еще одну ошибку. Если бы адвокат действовал посмелее, судьба Валантена Верна решилась бы сразу после его попытки внедриться в «Якобинское возрождение». Расправа над инспектором в погребе «Трех беззаботных коростелей» поставила бы финальную точку в расследовании по делу депутатского сына, ведь всю ответственность тогда можно было бы возложить на идеалистов из республиканского тайного общества, на этих пустозвонов, от которых никакого проку – лишь болтать умеют. Депутат Довернь удовлетворился бы таким результатом, а Фланшара со товарищи никто бы и не заподозрил. Но этот тюфяк Грисселанж позволил Верну уйти живым из погреба кабака, а теперь вот готов обгадиться от страха при мысли, что инспектор напал на их след. Комиссар сейчас с удовольствием влепил бы толстяку пару затрещин, чтобы привести в чувство, но сдержался. У него было дело поважнее.

Фланшар встал напротив Аглаэ, сунул пистолет за пояс и с хрустом размял пальцы.

– Не думаю, что вы настолько глупы, чтобы надеяться выйти отсюда живой, – заговорил он, даже не потрудившись придать голосу интонацию угрозы. – Но имейте в виду: есть разные способы расстаться с жизнью, скажем, более или менее мучительные. Если вы любезно ответите на все мои вопросы, я обещаю вам быструю и безболезненную смерть. В противном случае…

Аглаэ заерзала. Веревка, которой ей связали руки, неприятно врезалась в кожу. Она попыталась вообразить, что ее ждет, и тотчас задохнулась от накатившей паники. Они собираются ее допросить, будут бить, наверное, а может, и того хуже, при этом она знает слишком мало, чтобы долго водить их за нос. Эти люди очень быстро поймут, что она пришла сюда одна и что некому примчаться ей на помощь. Тогда им останется только убить ее и бросить труп в подземельях, где его никто никогда не найдет.

– Первый вопрос, – начал Фланшар, присев на корточки, чтобы оказаться на уровне лица пленницы. – Кто-нибудь сопровождал вас до этого места? Может быть, инспектор Верн?..

Девушка захлопала ресницами, словно хотела прогнать страшное видение. Сейчас ей надо было собраться с силами, чтобы совладать со страхом и попробовать оказать сопротивление.

– Чего я никак не могу понять, – медленно заговорила она, – так это как вы, высокопоставленный государственный служащий, ответственный за охрану общественной безопасности, согласились участвовать в таком преступном деле.

В ее голосе был намек на вызов, и Фланшара это удивило. Он привык к тому, что женщины на допросах быстро ломаются – достаточно словесных угроз. Страх перед насилием развязывает языки самым строптивым. Он не понимал, почему эта девица, находящаяся всецело в его власти, осмеливается сопротивляться.

Грисселанж, стоявший за его спиной, достал из ножен кинжал. Толстяк оскалил крепко сжатые зубы в нервической гримасе; на лбу у него вздулась синяя вена, будто под кожу заползла крошечная гадюка.

– Дайте я ей нос отрежу или глаз пощекочу острием, – процедил он сквозь зубы. – Обещаю, эта девка сразу сделается покорной, как ягненок.

– Спокойно, Грисселанж! – прорычал Фланшар, и, обернувшись, смерил его грозным взглядом.

Отдавать такую смелую девушку в лапы своего жалкого сообщника ему уже не хотелось. Были и другие способы добиться от нее того, что им было нужно. Богатый опыт службы в полиции подсказывал комиссару, что порой упрямцы легко отвечают откровенностью на откровенность, и тут можно получить свое, просто начав признания первым.

Фланшар выпрямился, прошелся по кругу, обойдя соломенный стул, и, снова встав перед Аглаэ, положил тяжелые ладони ей на плечи.

– Снимаю перед вами шляпу, мадемуазель, – сказал он с искренним восхищением. – Отваги вам не занимать. Но вы зря стараетесь. Через два дня виконт де Шампаньяк отправится в Винсенский замок, чтобы присутствовать на первом допросе бывших министров этого ничтожества, Карла Десятого. Нам стало известно, что в камере, где держат принца Полиньяка, есть зеркало, похожее на то, что вы видите здесь. Догадываетесь, что будет дальше? Виконт в необъяснимом приступе безумия набросится на бывшего председателя совета министров – и убьет его. Разумеется, версия временного помешательства не устроит ни республиканцев, которые сочтут, что власти таким образом решили заткнуть Полиньяку рот, дабы избежать опасных для них разоблачений, ни карлистов, которые обвинят короля Луи-Филиппа в том, что он предпочел банальное убийство честному суду. Смерть Полиньяка будет искрой, и от нее вспыхнет сухой порох.

– Такое впечатление, что вас это радует, – резко сказала Аглаэ. – Что, соскучились по резне времен Революции и Империи?

Фланшар покачал головой, словно его огорчила наивность пленницы:

– Вы недавно выразили недоумение, почему я согласился участвовать в преступном деле. И тем самым вы ошиблись дважды. Во-первых, я не «согласился участвовать». Я все это сам придумал. Мне посчастливилось свести знакомство с доктором Тюссо, когда коллеги-ученые из зависти устроили ему травлю. Тогда-то я и разработал план нашего маленького заговора в мельчайших деталях. А во-вторых, назвать наше дело преступным – значит все перевернуть с ног на голову. Преступники, злодеи и подлецы – те, кто отнял власть у народа после Июльской революции, после Трех славных дней. Преступник – герцог Орлеанский со всей его кликой банкиров и богатеев. В июле я был на баррикадах. Я видел, как парижане восстали против гнета. И чего же они добились в итоге? Да просто на троне сменился хозяин. Богачи по-прежнему у власти. Но это ненадолго! Скоро мы всё исправим!

– Исправите, столкнув страну в новую смуту?

– Как говорится, не разбив яиц, не приготовишь омлета, – пожал плечами Фланшар. – Это народная мудрость, которая стоит разглагольствований всех вельможных баранов в палате депутатов, вместе взятых. В общем так, хватит терять время попусту! Вы будете отвечать на мои вопросы или нет?

Аглаэ поняла, что погибла, но гордость не давала ей признать поражение. Она собрала остатки храбрости и, воскликнув:

– Идите к черту! – плюнула в лицо комиссару.

Фланшар скривился, достал платок из кармана, неторопливо и тщательно вытер щеку, не сводя глаз с девушки, затем выпрямился и отошел на пару шагов, уступая место своему подручному.

– Что ж, – вздохнул комиссар. – Вы сами напросились, милочка. Грисселанж, она ваша. Постарайтесь на сей раз меня не разочаровать: вытрясите из нее все, что она знает!

Адвокат нехорошо прищурился и, выставив вперед кинжал, приблизился к добыче. Аглаэ хотела вскочить и сражаться, как только получится: лягаться, брыкаться, кусаться, – но при виде смертоносного лезвия ее охватила страшная слабость. Ноги сделались ватными. Она боялась, что, если сейчас шелохнется, упадет со стула.

Грисселанж схватил девушку за собранные в пучок волосы и резко дернул голову назад. Кинжал в его руке медленно качнулся по направлению к глазу актрисы – и в этот самый момент раздался треск ломающихся досок. Дверь разлетелась в щепы – из туннеля ворвались двое мужчин. До того как Фланшар и Грисселанж успели сообразить, что происходит, раздался выстрел, и все помещение заполнилось запахом пороха.

Грисселанж вскрикнул, выронил кинжал, затем схватился за грудь, покачнулся и рухнул наземь.

Но Фланшар быстро оправился от изумления: выхватив из-за пояса пистолет, он метнулся за спину сидевшей на стуле Аглаэ, использовав ее в качестве прикрытия, обхватил девушку за шею свободной рукой и приставил дуло к ее виску.

Ворвавшиеся мужчины, не ожидавшие такой быстрой реакции от комиссара, не стали продолжать стрельбу из опасения ранить пленницу. Они остановились по бокам зеркала, расставив ноги; у обоих в каждой руке было по пистолету.

– Верн! Видок! – удивился Фланшар, узнав нападавших. – Как, черт возьми, вы здесь оказались?

– Просто-напросто проследили за вами, Фланшар, – отозвался Валантен. – Вы, вероятно, думали, что останетесь вне подозрений, но, как и большинство преступников, в конце концов совершили ошибку. Вам не уйти от расплаты.

– Хотелось бы знать, в чем заключалась эта ошибка, – проговорил комиссар, быстро переводя взгляд с Верна на Видока и обратно, чтобы предвосхитить новую атаку с их стороны.

– Сегодня, когда я оставил вас прикованным наручниками к дверце фиакра, вы, несмотря на кляп, попытались позвать на помощь. Я услышал ваш искаженный голос, удаляясь по набережной. И все понял. Четыре дня назад вы взяли меня с собой, предложив поучаствовать с вашей бригадой в задержании бонапартиста Латура. В гуще ярмарочной толпы раздался крик, который всполошил преступника и едва не стоил мне жизни. И крик этот тогда показался мне знакомым, хотя я не смог понять, почему. Неудивительно! Вы изменили тембр: возможно, зажали рот воротником пальто, чтобы ваш голос не узнали. Но сегодня, когда я отошел всего на несколько шагов от фиакра, после того как вы отказали мне в помощи, я снова услышал тот же крик и уже не сомневался.

– То есть вы хотите сказать, что, если бы я не стал звать на помощь…

– Я по-прежнему ничего не знал бы о вашей роли в этой зловещей драме. Как говорится, от малых причин большие последствия! Вы вот тоже любите поговорки, народную мудрость уважаете, так что должны оценить всю иронию ситуации. Когда я понял, что тогда, на ярмарке, вы устроили мне западню, еще раз обдумал всю эту мутную историю с проникновением в мое жилище. За исключением Аглаэ, только вы и префект полиции знали о моей дуэли с Фове-Дюменилем. Вы могли воспользоваться моим отсутствием, чтобы устроить у меня в апартаментах обыск и украсть документы, которые, как вы потом сказали, вам якобы прислал аноним. Кроме того, вы единственный, с кем я поделился сведениями о преступных манипуляциях, жертвой которых стал виконт де Шампаньяк, и это было поводом заставить меня замолчать.

Фланшар покивал и восхищенно присвистнул:

– Мои поздравления, Верн. Я знал, что поначалу недооценил вас. Что мне, однако, непонятно, это как вы так быстро скооперировались с прохвостом Видоком, чтобы примчаться сюда всей ватагой.

Нервы Валантена были взвинчены до предела. С тех пор как он с Видоком вломился в этот погреб и увидел, что Аглаэ находится в смертельной опасности, его одолевало страшное чувство вины. Это из-за него девушка здесь оказалась, и, если с ней случится беда, он не сможет себя простить. Потому он вступил в диалог с Фланшаром: надеялся, что тот рано или поздно потеряет бдительность и можно будет его обезвредить, не причинив вреда Аглаэ.

– Я еще не знал доподлинно, какова ваша истинная роль в этой игре с мадам де Миранд и доктором Тюссо, – сказал Валантен, – и мне не было известно, есть ли у вас другие сообщники. Я не мог сдать вас властям без веских доказательств. Поэтому решил проследить за вами в надежде раскрыть всю вашу банду. Но действовать в одиночку было нельзя, и тут удача мне улыбнулась. Я вспомнил, что месье Видок каждую среду по вечерам встречается с бывшими членами своей бригады в одном заведении Латинского квартала, и бросился туда, молясь о том, чтобы вы не упорхнули за это время. Мне повезло: мы с Видоком прибыли на набережную, как раз когда сержант выпускал вас из фиакра. А затем мы за вами проследили до этого подземелья.

Пока Валантен таким образом отвлекал внимание комиссара, Видок незаметно переместился: его целью было выйти из поля зрения Фланшара и занять позицию для выстрела так, чтобы не подвергать опасности жизнь пленницы. У него почти получилось, но его преемник на посту главы «Сюрте» вовремя отреагировал:

– Еще один шаг, Видок, и я размозжу голову этой очаровательной крошки!

– Лучше сдавайтесь, Фланшар! – рявкнул Валантен. – Ваши сообщники уже задержаны. Люди Видока держат их на прицеле, а все выходы из подземелья перекрыты. Виконта де Шампаньяка в этот самый момент везут к доктору Бертрану, специалисту по животному магнетизму и гипнозу. Когда он снимет ментальные блоки, поставленные доктором Тюссо, виконт сможет подтвердить наши обвинения. Вы проиграли. Зачем вам убивать еще одну невинную душу? Отпустите девушку, Фланшар!

Комиссар, казалось, задумался. Однако, вместо того чтобы выполнить требование Валантена, он заставил Аглаэ встать со стула и, прикрываясь ею, как живым щитом, начал пятиться в глубину помещения, к выступающей из стены огромной каменной глыбе.

– Жаль вас разочаровывать, мой мальчик, – проговорил он, обращаясь к Валантену, – но Фланшара вы просто так не возьмете. Я выбрал это место потому, что здесь есть два выхода. За этой стеной подземный ход ведет прямиком к Сене. Я уйду по нему, забрав с собой цыпочку, которая, как видно, очень дорога вашему сердцу. Если вы не будете меня преследовать, даю слово: я отпущу ее живой и невредимой, как только окажусь в безопасности. Если же вы продолжите играть в поборников правосудия и пойдете за мной, она умрет первой. Доходчиво ли я выразился?

Валантена одолел приступ бессильной ярости. Он видел страх в глазах Аглаэ и безмолвный призыв о помощи, обращенный к нему. Но что он мог сделать? Сейчас все преимущества были на стороне злодея, и тот получил возможность диктовать свои условия.

– Ладно, – скрепя сердце произнес молодой инспектор. – Тут победа за вами, Фланшар. Мы дадим вам десять минут. И ни секундой больше!

Торжествующая улыбка комиссара ранила его не так сильно, как немое отчаяние, отразившееся на лице девушки. Он с сожалением опустил пистолеты и сделал Видоку знак последовать его примеру.

Не теряя их обоих из виду, Фланшар продолжил отступать вместе с Аглаэ к стене, и через пару мгновений они исчезли за глыбой, скрывавшей тайный ход, будто растворились в камне.

Валантен не увидел, но почувствовал, как Видок, стоявший у него за спиной, подошел ближе.

– Только не говорите мне, будто поверили, что Фланшар отпустит вашу подругу! Уж я-то знаю таких людей, Верн. Они готовы на все, чтобы спасти собственную шкуру, и без зазрения совести нарушат любое обещание.

– Я с вами согласен. Но у нас не оставалось выбора: надо было дать ему небольшую фору, иначе он убил бы Аглаэ на месте, почувствовав себя загнанным в угол. А теперь одолжите мне один из ваших пистолетов, Видок. Я постараюсь догнать Фланшара и застать его врасплох. А вы возьмите двоих людей и ждите нас у выхода из туннеля на берегу Сены.

– Может, мне лучше пойти с вами? В темноте он может устроить западню, вдвоем будет сподручнее.

Видок, разумеется, был прав, но Валантен уже твердо решил идти в одиночку, потому что это была его битва, потому что и здесь продолжалась та самая борьба со Злом, не прерывавшаяся ни на минуту. Она началась много лет назад в зловещем погребе, когда двенадцатилетний мальчишка решился бросить самодельный мяч из тряпок и глины в масляную лампу. И Валантен знал, что, даже если он спасет Аглаэ и обезвредит Фланшара, эта борьба не закончится. Победу можно будет праздновать, лишь когда он отомстит за смерть приемного отца и положит конец злодеяниям Викария… Хотя, быть может, Зло не исчезнет никогда, и борьбу придется вести вечно… Впервые эта страшная мысль возникла в его голове ясно и отчетливо, преодолев все ментальные барьеры. Но Валантен тут же ее отогнал – с яростью и гневом, накопленными за столько лет. В любом случае у него не было выбора, кроме как сражаться до последнего вздоха.

Он решительно покачал головой в ответ на предложение Видока, и по лицу молодого человека было видно, что он не потерпит возражений:

– Нет. Двоих нас Фланшар быстрее заметит. А если ему удастся уйти от меня, я рассчитываю на вас – задержите его на берегу.

Они обменялись оружием, и Валантен направился в тот угол помещения, где исчезли Фланшар и Аглаэ. За выступавшей из стены каменной глыбой обнаружился узкий проход, затопленный тьмой. Оттуда исходил гнилостный запах, будто это была одна из тайных троп, ведущих в преисподнюю.

Видок предложил ему взять факел, но Валантен отказался, ведь огонь сделал бы его легкой мишенью для Фланшара, и осторожно ступил во мрак.

Не успел он сделать и нескольких шагов, как сердце бешено заколотилось в груди, на лбу и спине выступил холодный пот. Пальцы, сжимавшие инкрустированные ореховым деревом рукоятки пистолетов, сделались неприятно вялыми, Валантен почувствовал приступ головокружения. Сунув один пистолет в карман редингота, молодой человек поднес руку к виску. Точно такое же болезненное недомогание он уже испытывал раньше: когда Грисселанж со своими приятелями из «Якобинского возрождения» приволок его в погреб в «Трех беззаботных коростелях». И когда он осматривал логово Викария в квартале Сен-Мерри. Валантен ничего не мог с этим поделать. Каждый раз, когда он оказывался в замкнутом темном пространстве, пропитанном запахом сырой земли, перед глазами вставали воспоминания из детства о страшном периоде заточения. Образы теснились перед мысленным взором, устраивали бешеную чехарду, менялись, как в калейдоскопе. И каждый раз ему требовалось несколько минут, чтобы привыкнуть к темноте, совладать с паникой и идти вперед.

Сейчас вырваться из-под власти внутренних демонов ему помог образ Аглаэ в лапах Фланшара. Валантен вытер лоб рукавом и медленно продолжил путь.

Проход был настолько узким, что он мог коснуться влажных стен ладонями, слегка разведя руки в стороны. Неровная почва под ногами становилась все более скользкой: появились пятна мха, пропитанные водой, теперь уже струившейся по стенам ручейками. Идти приходилось очень осторожно, чтобы не выдать своего присутствия. Малейший шум в этом тесном подземном лазе разносился эхом и был слышен издалека. Наконец Валантен различил впереди плеск шагов по воде и приглушенное восклицание. В этом замкнутом пространстве, погруженном в чернильную темноту, сложно было определить расстояние до источника звука, но инспектор рассудил, что от Аглаэ и Фланшара его отделяет не больше сотни метров.

Он сделал короткую передышку. Воздействие лауданума, принятого им вечером, уже начинало ослабевать: боль в левом плече потихоньку возвращалась. Нужно было поскорее переходить к атаке, пока он еще на что-то способен. План у Валантена был простой: подобраться к Фланшару и его заложнице, не привлекая внимания, как можно ближе, дав комиссару почувствовать уверенность в том, что ему удалось оторваться от преследователей, и напасть в подходящий момент так, чтобы не подвергнуть опасности жизнь юной актрисы. Еще минут десять он продвигался вперед на ощупь, и вдруг гнилостный запах стократно усилился – откуда-то распространялось зловоние экскрементов. Валантен подумал, что подземный лаз, по которому он шел, соединяется впереди с канализационной трубой, ведущей в Сену. Подтверждение подоспело через несколько метров, когда у него под ногами заплескалась стоячая вода, на поверхности которой плавали гниющие отбросы.

Внезапно из темноты донеслось проклятие. И прозвучало оно где-то совсем близко. Через несколько секунд послышались звуки ударов по металлу, как будто невидимый безумец бился всем телом о железную преграду.

Валантен прищурился, стараясь хоть что-нибудь рассмотреть в темноте. Ему почудилось, будто он различает метрах в тридцати прямо по курсу сероватый овал. Удвоив меры предосторожности, молодой человек начал приближаться к нему – шум становился все громче, и к звукам ударов добавилось яростное рычание. То бледное овальное пятно оказалось выходом из узкого лаза, по которому шел Валантен, в более широкую перпендикулярную подземную галерею. Когда инспектор добрался до перекрестка, первым, что он разглядел, была каменная кладка стены напротив и желоб, заполненный грязной водой. От зловония он уже почти задыхался. Значит, догадка действительно была верной: подземный лаз привел его в один из туннелей для стока нечистот; эти туннели вырыли в последние годы для новых кварталов на правом берегу.

Удары о металл эхом разносились под каменными сводами и явно исходили слева. Валантен осмелился со всей осторожностью выглянуть за угол. Последние метры сточной трубы были видны в тусклом свете. Ночь была лунная, и благодаря этому молодой человек удостоверился, что туннель ведет на берег Сены, но выход из него перекрыт массивной железной решеткой. Фланшар, вцепившись в толстые прутья обеими руками, как раз пытался ее открыть: дергал и толкал изо всех сил, чтобы сорвать навесной замок и цепь, не дававшую решетке повернуться в железных петлях. Его яростному рычанию вторили скрежет и лязг упрямого металла. На земле у ног комиссара лежала несчастная Аглаэ: она лишилась чувств или оцепенела от страшных переживаний.

У Валантена внутри все перевернулось при виде этой картины. Он затеял игру с огнем, а пламя в итоге обожгло эту бедную девушку. Неужели он проклят? Неужели все, кто проявляет к нему сочувствие и приязнь, обречены на смерть по его вине? У него в голове помутилось от бури чувств, в которой перемешались угрызения совести, страх, тоска и физическая боль. Но нужно было продержаться еще немного. Ровно столько, чтобы вырваться из тьмы на свет. А для этого ему необходимо было выйти из этой клоаки вместе с Аглаэ, живой и невредимой.

Привалившись к стене, Валантен взял в руки оба пистолета, но использовать их сразу не решился: он слишком боялся промахнуться из-за раны в плече, которая болела все сильнее, так, что у него плыло перед глазами, и это могло помешать правильно прицелиться. А чтобы приблизиться, надо было покинуть укрытие и пройти по освещенному лунным сиянием туннелю – Фланшар мог обернуться в любую секунду и взять его на прицел. У Валантена оставался единственный ход в этой партии, и он требовал игры ва-банк.

– Фланшар! – крикнул молодой человек. – Это я, Валантен Верн! Сдавайтесь! Сами понимаете, вы в тупике, нет смысла упорствовать!

Массивный силуэт впереди резко развернулся: комиссар с кошачьим проворством и ловкостью вздернул пленницу на ноги и укрылся за ней.

– Верн?! Я же вас предупредил, что, если вы будете меня преследовать…

– Подумайте, комиссар! – перебил его Валантен. – У вас всего одна пуля. Если выстрелите в Аглаэ, чем это вам поможет? Вы останетесь в моей власти. А если используете свой единственный выстрел, чтобы сломать замок, по другую сторону решетки вас примет Видок с распростертыми объятиями. Видите? У вас нет выбора! Сдавайтесь!

Последовала пауза, затем Фланшар заговорил:

– Вы чересчур самоуверенны. Я ведь могу отомстить за себя, прострелив очаровательную головку вашей подружки. Что вы на это скажете?

– Вы можете это сделать, но не сделаете, – отозвался инспектор, молясь о том, чтобы комиссар не опроверг его слова в ту же секунду. – До сих пор вы действовали, руководствуясь своими политическими убеждениями. И суд наверняка примет это во внимание. Но если прямо сейчас вы совершите хладнокровное убийство, уже ничто не спасет вас от гильотины. Ну же, Фланшар! Подумайте сами! Вы не какой-то там вульгарный убийца!

Комиссар заставил Аглаэ опуститься на колени, выкрутив ее руку назад, и по-прежнему держал заложницу на прицеле.

– В отличие от вас, Верн? – саркастически расхохотался он. – Вы уже сказали этой невинной юной особе, что виновны в убийстве? Она знает, кто вы такой на самом деле? Вы открыли ей свою черную душу, Верн?

– Вы бредите, Фланшар! – выкрикнул Валантен.

– Да полно вам! Меня-то вы точно не проведете, мой мальчик! Выбирая вас для этого расследования, я думал, что имею дело всего лишь с полицейским, который не соблюдает общие правила, с маргиналом, которого будет легко дискредитировать, если что. Но те документы из вашей квартиры – подлинные, я их не сфабриковал. И кучер, признавшийся в том, что ему заплатили за наезд на Гиацинта Верна, – он существует, я его не выдумал. – Говоря это, Фланшар все больше распалялся. Потеряв осторожность, он склонился к Аглаэ, заставив ее развернуться к нему. В его глазах полыхало дикое пламя, каждое слово он теперь не просто произносил, а яростно изрыгал ей в лицо: – Отцеубийца! Вот истинная суть человека, в которого вы влюбились, дитя мое! Он обычный бандит, совершивший преступление из самых низменных побуждений: ради денег! А все потому, что его приемный отец переписал завещание на имя другого наследника, некоего Дамьена Комба, которого ваш дружок, возможно, тоже убил. Так кто из нас с ним настоящий монстр, а?

Валантен, воспользовавшись тем, что комиссар, терзая бедную Аглаэ, как будто забыл о нем, сделал несколько шагов по туннелю. Было ясно, что лучшего шанса ему может и не представиться. Задержав дыхание, молодой инспектор вытянул правую руку, прицелился и спустил курок.

Звук выстрела громовым эхом заметался по туннелю. Пуля отрикошетила от стены в нескольких сантиметрах от головы Фланшара, и Аглаэ вскрикнула.

– Мимо! – выпалил комиссар, оттолкнув девушку, и выпрямился с торжествующей улыбкой, адресованной противнику. – Ай-ай-ай! Похоже, теперь перевес на моей стороне. У вас было два пистолета, а стало быть, две пули. Первую вы потратили на тюфяка Грисселанжа, а сейчас глупейшим образом расстались со второй. – С этой победной тирадой комиссар уверенно двинулся к Валантену, небрежно держа собственный пистолет в опущенной руке.

Инспектор, застывший на месте, дал ему приблизиться. Когда их разделяло всего несколько шагов, Фланшар медленно поднял руку с оружием. Достаточно было заглянуть в его горящие злорадством глаза, чтобы понять, какое ликование он испытывает при мысли о том, что противник теперь полностью в его власти. Но Валантен не дал ему времени насладиться триумфом. Вскинув заряженный пистолет, полученный от Видока, он выстрелил в комиссара почти в упор.

Фланшар широко раскрыл глаза, в которых отразилось недоумение, и медленно осел на пол, как сдувшийся воздушный шар. Через несколько мгновений он был уже мертв – растянулся в желобе, уткнувшись лицом в вонючую жижу, которая быстро окрасилась алым.

Не став задерживаться для того, чтобы удостовериться в смерти врага, Валантен бросился к Аглаэ. Девушка, испытавшая сильное нервное потрясение, сжалась в комок у решетки, обхватив руками лодыжки; ее била крупная дрожь. Когда инспектор упал рядом с ней на колени и хотел заключить в объятия, она невольно отшатнулась.

– Аглаэ, это я, Валантен, – попытался он ее успокоить. – Все закончилось, волнения позади. Вы в безопасности.

Голова девушки по-прежнему была опущена, и ему пришлось напрячь слух, чтобы разобрать отрывистые, невнятные слова, которые тяжело срывались с ее губ. Голос Аглаэ казался вялым и безжизненным; грязные, спутанные волосы скрывали выражение лица.

– Это… правда… всё… правда? Ужасы… которые про вас… говорил… он… тот человек… все обвинения… в газетах?

Валантен, не зная, что еще можно сделать, взял ее ледяные ладони в свои и крепко сжал.

– Поверьте мне, Аглаэ, Фланшар солгал или сам пребывал в заблуждении. Я не убивал отца, чтобы завладеть его состоянием, и не причинил никакого вреда Дамьену Комбу. Это не просто неверно, это было бы невозможно.

Аглаэ подняла на Валантена огромные золотисто-карие глаза – в них читалось удивление и растерянность.

– Что… что вы хотите сказать?

– Я не могу быть виновным в преступлениях, в которых меня обвиняют. Не могу по одной важной причине, – проговорил Валантен странным, надломленным тоном. – Потому что Дамьен Комб – это я.

– Да, я и есть Дамьен Комб. Но мне удалось забыть эту истину на семь долгих лет.

Валантен дождался, когда они с Аглаэ останутся наедине в фиакре, чтобы поведать ей во всех подробностях свою историю, ибо она вправе была это услышать. Девушка из-за него рисковала жизнью, поэтому заслуживала узнать тайну, которую прежде сумел раскрыть лишь один человек: тот, кого Валантен любил и ценил больше всех на свете до самой его безвременной смерти, приемный отец, Гиацинт Верн.

– Мне было восемь лет, когда я попал в руки Викария, и двенадцать, когда сумел от него сбежать. Но часть меня так и осталась в том погребе, заточённая во мраке. Я понял это спустя семь лет после побега, когда прочитал в «Вечернем эхе» заметку о неожиданной и страшной находке в Бельвиле: об одном из убежищ монстра.

– Я уже ничего не понимаю, – пробормотала Аглаэ, к которой постепенно возвращался здоровый румянец. – Мне казалось, Дамьен – имя другого мальчика, того, с кем вы провели в заточении несколько недель.

Они с Аглаэ вышли из подземелья на площадь Согласия около двух часов ночи, изнуренные усталостью и пережитыми испытаниями. Видок, к счастью, пообещал заняться формальностями самостоятельно. Бывший шеф бригады «Сюрте» заверил Валантена, что у него еще остались связи на улице Иерусалима и он сумеет всё уладить. До рассвета Эмили де Миранд и доктор Тюссо уже окажутся за решеткой, а подробный рапорт об этом деле будет лежать на столе у префекта полиции. Он также сказал, что остальное подождет до завтрашнего дня и в любом случае им будет проще объясниться с полицейским начальством, когда виконт де Шампаньяк придет в себя, обретет память, ясность сознания и сможет подтвердить их слова.

Таким образом успокоив Валантена, бывший каторжник велел ему больше ни о чем не думать, кроме как о том, чтобы отвезти Аглаэ домой и хорошенько отдохнуть самому. До конца выполнив роль доброго самаритянина, Видок еще каким-то образом ухитрился в столь поздний час раздобыть для них свободный фиакр, избавив тем самым от необходимости тащиться пешком по спящему Парижу.

Несмотря на жгучую боль в раненом плече, Валантен решил не откладывать больше откровенный разговор с Аглаэ. За последние часы он пережил такую бурю эмоций, перехлестывающих через край, что чувствовал потребность излить душу. К тому же он боялся, что, если не выговорится сразу, потом уже не сумеет найти нужных слов для своих откровений. Сейчас его разум был подобен запертой комнате, которую нужно было срочно проветрить, чтобы пыль не легла толстым саваном на все, что там находится. И еще надо было пользоваться моментом, пока боль в плече настолько выматывала его, что сил держать внутреннюю оборону не оставалось. В общем, довериться Аглаэ он мог сейчас или никогда. Валантен понимал: если он хочет вырваться наконец из своего одиночества, необходимо обнажить перед ней душу, рассказать о своих страданиях…

– То, в чем я вам сейчас признался, – продолжил молодой человек, и его глаза на изможденном, осунувшемся лице лихорадочно заблестели, – стало известно мне самому благодаря психиатру, доктору Эскиролю. Мой приемный отец проконсультировался с ним втайне от меня, будучи уверенным, что специалист по душевным болезням сумеет мне помочь. Но лучше будет рассказать вам эту историю с самого начала… Как я уже упомянул вскользь, родители бросили меня во младенчестве, и я о них почти ничего не знаю. Мне не исполнилось и месяца, когда я был отдан в приемную семью лесника из Морвана. Оттуда меня в июле тысяча восемьсот пятнадцатого года, едва мне сравнялось восемь, и забрал Викарий. Он привез меня в парижское предместье у Монтрёйской заставы и запер в погребе своего дома. Я и представить тогда не мог, что проведу в том страшном месте, в заточении, четыре долгих года и стану жертвой противоестественных склонностей извращенца в сутане.

Лицо Аглаэ омрачилось, когда она слушала о страданиях, пережитых ее спутником. Из деликатности или какой-то душевной стыдливости она не могла открыто взглянуть ему в глаза и произнести слова утешения, но ее глубочайшее сочувствие и так было заметно: оно проявлялось в участившемся, прерывистом дыхании, от которого все быстрее поднималась прелестная грудь девушки.

– В столь раннем возрасте ребенок не может понять, что означают такие громкие слова, как «Зло» или «Рок». Я искал объяснение тому, что со мной случилось, и в итоге убедил себя, что все это произошло по моей собственной вине. Решил, что я плохой и потому должен быть справедливо наказан. Именно это и было тяжелее всего выносить – укоренившуюся во мне уверенность, что я заслуживаю своей участи. Тяжелее физических страданий. Это и еще одиночество.

– Вы не пробовали сбежать раньше?

– Как ни безумно это звучит, но я смирился со своей долей. Викарию удалось подавить во мне всякую волю к сопротивлению, превратить меня в свое домашнее животное, послушное и почти благодарное за то, что хозяин уделяет ему крохи своего внимания. А потом, в один злосчастный день, по прошествии многих месяцев и лет моего плена, он заставил меня сделать нечто ужасное. Намного ужаснее, чем все остальное…

Валантен замолчал, снова мысленно переживая лютую смерть землеройки, мамзель Луизы. Ему стало трудно дышать: застарелая скорбь, спрятанная в самых дальних уголках души, комом подкатила к горлу; так тина поднимается во взбаламученной воде со дна пруда и медленно распространяется по поверхности. Аглаэ почувствовала, что нельзя сейчас нарушать его молчание, и просто положила ладонь на его руку, стремясь успокоить.

– Парадоксальным образом именно этот акт беспричинной жестокости и спас меня, – продолжил Валантен, когда нашел в себе силы снова заговорить. – Потрясение, испытанное мною тогда, вызвало своего рода внутренний разлом. Как впоследствии доктор Эскироль объяснил отцу, мой разум, вместо того чтобы осмыслить немыслимое и стерпеть нестерпимое, как будто бы раскололся надвое. В итоге место в погребе рядом с Дамьеном занял Валантен. С того дня нас всегда было двое: Дамьен, покорный и слабый, неспособный к бунту, и его двойник Валантен, строптивый, упрямый, сильный и решительный. Только один из них был способен вырваться из лап Викария…

Аглаэ вздрогнула, ошеломленно моргнув:

– Вы хотите сказать… О нет, это же невозможно!

– Тем не менее так все и было, – кивнул Валантен, который догадывался, о чем думает его подруга. – Чтобы вырваться из плена, несчастный мальчик, замурованный в погребе живьем, должен был отсечь часть своей души. У Дамьена не было ни сил, ни смелости, чтобы бросить вызов Викарию. Лишь Валантен мог это сделать. И когда Гиацинт Верн нашел измученного мальчишку в шатре кривых зеркал на Тронной площади, он поднял на руки и прижал к груди именно Валантена. А Дамьен остался пленником где-то во мраке бесконечной ночи. И только смерть Викария может освободить его.

– Ваш приемный отец все это знал?

– Долгое время ему была известна лишь часть правды. В первые дни нашей жизни под одной крышей он с величайшим терпением, добротой и заботой сумел добиться, чтобы я рассказал ему свою историю. Но я не мог говорить о Дамьене. Мой разум попросту стер эту часть меня, как впоследствии он стер и все воспоминания о моем пребывании в заточении. Гиацинт Верн тайком от меня начал восстанавливать мою биографию. По самым ничтожным крупицам сведений, которые я сумел ему дать, он нашел дом лесника, где я жил в Морване, затем поговорил с сестрами милосердия в парижском приюте, где меня оставили во младенчестве. В итоге ему удалось выяснить мои настоящие имя и фамилию. Он даже каким-то образом раздобыл выписку о крещении Дамьена Комба. Пролив свет на мое прошлое, которое для меня самого оставалось темным, отец понял, что арест Викария будет тем самым ключом, с помощью которого можно отпереть замкнутые врата моего раздвоившегося сознания. Ни слова мне не сказав, он целых семь лет прилагал все усилия к тому, чтобы выследить монстра. До того самого дня тысяча восемьсот двадцать шестого года, когда случайно прочитанная заметка в газете открыла мне глаза. Осознав, что Викарий жив и продолжает мучить невинных, я испытал второе потрясение, которое разрушило в моей памяти барьеры, возникшие в результате того, первого. Я вспомнил, кто я такой. Отца в тот день не было дома. А когда он вернулся, у нас состоялся долгий и тяжелый разговор, во время которого он мне и признался, что ему давно известна правда обо мне. Тогда я еще не знал, что отец обсуждал мой случай с доктором Эскиролем, но, следуя советам последнего, он сразу попытался убедить меня, что я должен принять свою истинную личность во всей полноте и что я не смогу жить дальше, отрицая собственное прошлое. Вскоре после этого Гиацинт Верн переписал завещание, заменив в нем имя «Валантен Верн» на «Дамьен Комб». Тогда же он сочинил мне то послание, которое из потайной комнаты в моей квартире украл комиссар Фланшар, не сумевший, разумеется, понять его истинный смысл.

Аглаэ покраснела от смущения:

– Боже, а ведь совсем недавно, в том ужасном подземелье, я чуть было в вас не усомнилась!

– Вам не в чем себя упрекать. Все обстоятельства раздутого Фланшаром дела указывали на меня. Однако я до сих пор никак не могу объяснить показания кучера того фиакра, который сбил моего отца на набережной. Если я не был заказчиком убийства, тут все равно есть тайна, и ее необходимо раскрыть!

Аглаэ нежно провела ладонью по его щеке:

– Забудьте хоть ненадолго о тайнах и убийствах. Пусть подождут до завтра. А пока ночь еще не закончилась, воспользуйтесь тем, что от нее осталось, чтобы хоть немножечко поспать.

Без дальнейших рассуждений она уютно прижалась к его груди и закрыла глаза. А он не стал отстраняться, но и обнять девушку не решился.

Неделю спустя Валантен Верн вернулся на улицу Иерусалима, в Префектуру полиции, впервые за семь дней внеочередного отпуска, предоставленного ему руководством в качестве вознаграждения за решающую роль в деле Фланшара и его сообщников, а также для восстановления после ранения. Молодой человек воспользовался этим свободным временем, чтобы еще раз повидаться с Фелисьеной Довернь в часовне Покаяния, что в сквере Людовика XVI. Он сдержал обещание, данное этой отважной девушке, – рассказал всю правду о смерти ее брата. Фелисьена вздохнула с облегчением, узнав, что Люсьен покончил с собой не по своей воле, и Валантен был взволнован до глубины души, слушая ее сбивчивые от избытка чувств, но искренние слова благодарности.

С Аглаэ молодой инспектор виделся почти каждый день. Их отношения по взаимному безмолвному согласию оставались дружескими, однако Валантен, сколь мало он ни был знаком с причудами женской психики, ясно понимал, что прелестная актриса видит в нем больше, чем просто друга, и если она старается этого не показывать и не торопить события, то лишь из уважения к его былым страданиям. Сам Валантен пребывал во власти смешанных чувств, которые вихрем охватывали его всякий раз, когда он оказывался в присутствии Аглаэ. Мозг непрестанно подавал ему противоречивые сигналы. Он испытывал влечение к этой девушке, но для него невозможно было ни обнять ее, ни поцеловать. Порой молодой человек задавался вопросом, как он поведет себя, если Аглаэ сама решится сделать первый шаг. Но не находил ответа. Он совершенно не представлял, как отреагирует на это его тело. И поскольку собственная способность откликнуться на чаяния влюбленной женщины вызывала у него сомнения, он не делал ничего, что могло бы прояснить двусмысленную природу их отношений.

И кое-что еще не давало ему покоя. До сих пор он не получил никаких разъяснений относительно своей дальнейшей службы в полиции. Валантен не знал, припишут ли его окончательно к бригаде «Сюрте», переведут обратно в отдел надзора за нравами, где он сможет продолжить свою борьбу против Викария, или же попросту вынесут формальную благодарность, а затем бросят его на жертвенный алтарь реорганизации и чисток, полным ходом идущих в Префектуре полиции. Так что полученное наконец официальное приглашение к высшему начальству, подоспевшее на утро седьмого дня его отпуска, он принял с надеждой, подпорченной каплей тревоги.

Теперь инспектор бригады «Сюрте», пока еще не лишенный должности и полномочий, томился под дверью кабинета нового префекта полиции. Ахилл Либерал Трейар только что был назначен на место доказавшего свою некомпетентность Жиро де л’Эна[78], и злые языки немедленно объявили, что двойное имя нового избранника властей символизирует их неспособность определиться между жесткими силовыми мерами и политикой примирения для решения вопроса уличных беспорядков. Даже пошли слухи, будто в министерских кулуарах уже обсуждается кандидатура следующего префекта.

Далекий от этих низменных проблем, Валантен рассеянно наблюдал за чехардой, устроенной секретарями и прочими канцелярскими крысами в приемной главного начальника. Персонал Префектуры непрерывно сновал туда-сюда с папками и предметами мебели наперевес – эта символическая игра в «музыкальные стулья» с перемещением по кругу всего и вся, похоже, была обязательным ритуалом для воцарения нового префекта.

Время шло. Валантену удалось в конце концов отрешиться от суеты вокруг и сосредоточиться на мыслях о последствиях «дела Морфея» – так, в честь римского бога сна и сновидений, на днях окрестили завершившееся расследование репортеры. В итоге отвечать за всех перед судом выпало только одному участнику этого беспримерного заговора. Речь шла о докторе Тюссо. Ослепленный гордыней и профессиональными амбициями, он согласился оказать помощь преступникам лишь потому, что видел в этом для себя способ продвинуться в изучении предельных возможностей гипноза. Фланшар и Грисселанж погибли, так что единственной фигуранткой дела, способной раскрыть предположительные связи между членами заговора и разнообразными тайными республиканскими обществами, осталась Эмили де Миранд. Сразу после ареста ее препроводили в камеру предварительного заключения Дворца Правосудия и держали там под надежной охраной. Тем не менее следующей же ночью она исчезла при не выясненных до конца обстоятельствах. Опытной соблазнительнице удалось каким-то образом обмануть бдительность своих тюремщиков или, что более вероятно, заручиться поддержкой кого-то из них.

Что касается Валантена, он сумел быстро избавиться от выдвинутых против него обвинений. Бумаги, украденные Фланшаром и снова оказавшиеся в руках молодого инспектора, а также другие официальные документы, которые за долгие годы собрал Гиацинт Верн, позволили подтвердить его истинную личность. В результате потеряли смысл обвинение в присвоении наследства и озвученный Фланшаром мотив для убийства Валантеном приемного отца. В итоге следственный судья выдал разрешение на перекрестный допрос кучера того злополучного фиакра, найденного комиссаром. И выяснилось, что этому человеку действительно заплатили, чтобы он сбил на набережной Гиацинта Верна, но имя заказчика он никогда Фланшару не называл – по той простой причине, что заказчик ему не представился, и видел его кучер один-единственный раз, глубокой ночью в заброшенной лачуге на пустыре в Иври. Фланшар, уверенный в том, что вина Валантена доказана, солгал, чтобы деморализовать своего подчиненного.

Валантен, узнав об этом, испытал облегчение от того, что теперь он свободен от подозрений, однако показания кучера подтвердили факт убийства его отца, и по поводу личности заказчика не возникало сомнений. Гиацинт Верн был хорошим человеком, его уважали и любили все, с кем он когда-либо сводил знакомство. Смерти ему мог желать только один преступник, тот самый, кого он тщетно преследовал в течение семи лет. Викарий! Это открытие потрясло Валантена до глубины души. Теперь его решимость найти и покарать монстра за все злодеяния, которые он творил на своем пути, укрепилась как никогда.

Инспектор закипал от гнева, думая о своем старом враге, когда наконец в приемную явился секретарь и сообщил, что префект полиции готов его принять.

Валантена препроводили в кабинет с высоким потолком и тяжелыми бархатными шторами на окнах. Стены здесь были обшиты до середины навощенными деревянными панелями. Угольная печка распространяла приятное тепло, тогда как в остальных помещениях Префектуры было зябко и сыро. Префект Трейар восседал в кресле времен наполеоновской Империи; на столе перед ним лежали вскрытые стенные часы, и он, вооруженный ювелирной лупой и двумя пинцетами, увлеченно ковырялся в шестеренках. Когда Валантен вошел, префект поднял голову, оставив лупу на месте, и молодому человеку показалось, что на него воззрился огромный глаз циклопа.

– Инспектор Верн! – воскликнул Трейар, соизволив все-таки убрать оптический прибор, и указал подчиненному на стул напротив. – Признаться, мне не терпелось познакомиться с вами лично.

Валантен осторожно полюбопытствовал:

– Могу я узнать, чем заслужил такой интерес к своей персоне?

– От предшественника я унаследовал толстенное досье на вас, – отозвался префект, похлопав по кожаной папке, битком набитой документами. – Почетное место здесь занимают ордер на ваш арест и рапорт, поданный комиссаром Фланшаром, опять же по вашу душу…

Валантен хотел было заявить, что сфабрикованное против него дело закрыто, но Трейар вскинул руку в успокаивающем жесте. У нового префекта были каштановые волосы и добродушное, рыхлое, апатичное лицо, отнюдь не вязавшееся с его новой должностью, а прозрачные голубые глаза придавали ему и вовсе мечтательный, дилетантский вид.

– Вернее, поданный этим негодяем Фланшаром, надо было мне сказать, – поправился он с улыбкой. – Я в курсе, что его облыжные обвинения с вас уже сняты. Соответственно, осталось разрешить один важный вопрос: что нам теперь с вами делать?

Поскольку Трейар замолчал, Валантен счел своим долгом выразить лояльность новому главе парижской полиции:

– Я в полном распоряжении господина префекта и теперь, после того как расследование известного вам прискорбного дела завершилось, готов вернуться к исполнению своих повседневных обязанностей.

– Ну разумеется, разумеется, – медовым голосом отозвался Трейар, раскачивая шестеренку в разобранных часах. – Однако взгляните-ка сюда. Представьте себе, институт полиции подобен этому сложному часовому механизму. Для его исправной работы необходимо, чтобы каждая деталь находилась на своем месте и идеально взаимодействовала с теми, что ее окружают. Ловкость, с которой вы раскрыли заговор Фланшара и его сообщников, подсказывает мне, что вас нужно оставить в бригаде «Сюрте». Но вы, должно быть, слышали, что сейчас это подразделение – объект пристального внимания министерства. Поставлена задача обелить репутацию бригады, прискорбно запятнанную некогда, скажем так, слишком смелой кадровой политикой ее прежних начальников. И нельзя не признать, что гвалт, поднятый в последнее время газетчиками вокруг вашего имени, не пойдет ей на пользу. Слишком уж много шума и гама. Хотя я прекрасно понимаю, что все это произошло против вашей воли… Еще есть возможность вернуть вас во Второе бюро, в службу надзора за нравами, но ваш бывший начальник, комиссар Гронден, этому противится. Говорит, вы склонны использовать неправомочные методы и пренебрегать полученными от руководства указаниями.

Валантену уже было ясно, к чему приведет этот разговор: префект полиции вызвал его, чтобы объявить об увольнении. Для молодого человека это было ударом, но он постарался не подать виду. Теперь ему не терпелось поскорее покинуть кабинет, хозяин которого начинал его адски раздражать своими рафинированными манерами.

– Чтобы упростить дело, я до полудня пришлю вам прошение об отставке, – сухо проговорил Валантен.

Трейар некоторое время молчал: крутил в пальцах пружину от часового механизма и в полной тишине задумчиво рассматривал молодого инспектора. Затем на его лице вдруг появилась лукавая улыбка.

– Времена меняются, инспектор Верн! – воскликнул он. – Научные открытия и технический прогресс скоро коренным образом изменят наш старый мир. Однако большинство людей еще пребывают в неведении о достижениях ученых в разных областях, и некоторые пользуются их неведением в своих целях. Ибо преступный мир тоже эволюционирует. Как показало ваше расследование, методы наших врагов в ближайшем будущем радикально преобразятся. И нам нужно будет к этому приспосабливаться. Посему я решил основать в структуре полиции особое подразделение, которое займется злоумышленниками нового типа. Я долго раздумывал над названием этого подразделения, но раз уж его специализацией будет все необычное и на первый взгляд необъяснимое, назовем его Бюро темных дел. Хотя «подразделение», мнится мне, слишком громкое слово, ибо штат нового бюро, по крайней мере в начале его существования, будет состоять из одного человека. Я имею в виду вас! При условии, разумеется, что вы согласитесь взять на себя эту миссию, ибо я не хочу вас ни к чему принуждать.

Валантен поднял на префекта глаза, округлившиеся от удивления:

– Но почему я?

– Как я уже сказал, у меня есть весьма подробное досье на вас. Посему мне известно, что вы обладаете обширными познаниями в естественных науках, в частности изучали химию и фармацевтику под руководством знаменитого профессора Пеллетье. И я убежден, что подобные знания и навыки будут весьма полезны в будущем для охраны правопорядка. – Трейар снова помолчал и продолжил: – Вы не обязаны принимать решение прямо сейчас. Если вам нужно время, чтобы все хорошенько обдумать, мы можем встретиться еще раз через пару дней, и тогда вы дадите мне ответ.

Валантен все никак не мог поверить своим ушам. Время, чтобы все хорошенько обдумать?! Да ведь префект на блюдечке с голубой каемкой предлагает ему полную свободу действий и все необходимые ресурсы для охоты на Викария и для борьбы со Злом, то есть дарит ему возможность продолжить дело, не законченное его приемным отцом! О чем тут думать? Его выбор сделан!

И с глубочайшей благодарностью он незамедлительно дал именно тот ответ, которого префект Трейар ожидал.

Эти строки, только что перечитанные мною, открывают дневник Дамьена. Мой дневник. Я написал их в апреле 1826 года, той печальной весной…

В тот год, впрочем, не было никакой смены сезонов. В природе словно бы что-то разладилось, и погода сама пребывала в смятении, созвучная нашим заблудшим душам. Весна выдалась унылая – серость, забрызганная слезами. И душа моя, тоже сделавшись серой, непрерывно рыдала. За какие-то несколько недель я обрел память и свое настоящее имя, а потом одного за другим потерял двух самых близких людей – отца и славную мою Эрнестину. Внутри меня бушевала буря: осенние ветра кружились там в безумной сарабанде, не стихали вихри из тех, что за ночь могут раздеть целый лес догола, до последнего листочка. Я был как пьяный посреди всего этого безумия, в моих ушах звучали вой и стенания. Я не мог сомкнуть глаз, не спал ночами напролет, а днем угрюмо слонялся по пустой квартире, снедаемый угрызениями совести.

Невозможно было запретить себе думать о том последнем разговоре с отцом. Я снова и снова прокручивал в голове слишком резкие слова, брошенные нами друг другу. И спрашивал себя, можно ли было избежать той ссоры. С тех пор как отец понял, что воспоминания начали возвращаться ко мне, он постоянно пытался со мной это обсудить. Говорил, что доктор Эскироль высказался весьма категорично: пока Валантен во мне доминирует над Дамьеном, я не смогу примириться со своим прошлым. Мне необходимо сломать выстроенные защитные барьеры, чтобы, как высокопарно выразился психиатр, начался процесс «рубцевания памяти».

Только вот это было невозможно. В глубине души я был убежден, что, пока Викария не постигнет заслуженная кара, Дамьен не сумеет выйти из темного погреба, где я его оставил. Но я не знал, как объяснить это отцу, попросту не находил нужных слов. Это было выше моих сил. А отец, будучи воплощенными добротой и терпением, не мог понять, почему я так упорствую. Адепт научного прогресса, Гиацинт Верн свято верил во всемогущество медицины, и я чувствовал, что он сердится на меня за то, что я отвергаю предложенное им решение.

Когда мне сказали о его смерти, я страшно разозлился на самого себя. Этот человек дал мне все: крышу над головой, образование, имя. Я обязан ему своей нынешней жизнью. И когда он впервые попросил от меня что-то взамен – всего лишь согласиться на лечение, найденное им для меня, – я ему отказал. В тот раз – в последний раз, когда я общался с ним перед его безвременной смертью, – мы расстались почти во гневе. Но я не хотел причинить ему боль. А чего хотел, чего все еще хочу сейчас – и сам не очень-то понимаю. Видимо, слишком глубока была у меня уверенность в том, что я смогу вернуться к нормальной жизни, лишь когда тот, кто стал причиной всех моих зол, будет наказан.

Во дни, последовавшие за похоронами на Южном кладбище, которое отец сам выбрал и давно перенес туда останки своей драгоценной Клариссы, я почти не сомневался, что и сам уйду в вечную ночь, откуда нет возврата. Но этого не случилось. Ночь не пожелала меня принять, или, скорее, я сам ее в конце концов отверг. Надо думать, я обладаю беспримерной жизненной силой, которую не могут отнять у меня и самые страшные несчастья. Как тонущий пловец, достигнув дна, отталкивается от него пятками, чтобы всплыть на поверхность, я сумел вырваться из хватки теней, угрожавших утопить меня во мраке.

У Валантена Верна еще оставалась важная миссия: надо было положить конец злодеяниям Викария, начать за ним погоню с того места, где вынужден был остановиться Гиацинт Верн. Но в память об отце и для того, чтобы искупить свою вину перед ним, я должен был совершить долгое и тягостное путешествие в собственное прошлое. Пусть я не мог вернуть себе личность Дамьена Комба, но, по крайней мере, в моей власти было написать его историю, хронику сошествия в ад. Мне нужно было найти выход из лабиринта, проложить путь из тьмы на свет.

Сейчас дневник Дамьена лежит прямо передо мной. Внушительная стопка страниц, самые старые из которых уже пожелтели. Эти последние строки я пишу в неколебимой надежде, что труд мой не напрасен. Очень скоро, когда я отложу перо, часть моей жизни закончится вместе с этим дневником. Приемный отец все-таки оказался прав: я действительно должен был набраться смелости, спуститься в тот страшный погреб и протянуть руку Дамьену. Это было необходимо, потому что слишком долго меня терзало смутное чувство вины. Чувство, опасное тем, что к нему мало-помалу привыкаешь и даже начинаешь находить в нем удовольствие, а оно тем временем незаметно сводит тебя с ума. Теперь для меня все это позади. И я знаю, что мне еще предстоит сделать. Рано или поздно на пути Викария встанет человек. Какая разница, как его будут звать – Валантен или Дамьен? Главное, он выполнит то, чему суждено свершиться!

Сейчас я подложу эту последнюю страницу в стопку исписанных листов, в самый низ, перевяжу их веревкой и, покинув свои апартаменты на улице Шерш-Миди, отправлюсь к Аглаэ. Я по-прежнему не знаю, возможно ли что-нибудь между нами, сумеет ли мое тело без противления принять ласки и объятия другого человека, но мне кажется, надо это проверить. Хотя бы попробовать. Оно того стоит.

На пути к Аглаэ мне нужно будет перейти Сену по мосту. Я возьму дневник с собой. Возьму, чтобы дать ей прочитать или чтобы бросить в реку.

Пока не знаю. Пока не решил…

Когда я только начинал обдумывать приключения некоего полицейского, чьей специализацией должно быть раскрытие темных дел – таких, которые послужат предлогом рассказать о многочисленных научных открытиях и изобретениях XIX века, – на ум мне сразу пришел период Июльской монархии (1830–1848). Те годы были во многих отношениях судьбоносными. Бурное развитие наук и технический прогресс способствовали небывалому росту экономики, достигшей расцвета при Второй империи[79]. Вместе с тем обнищание беднейших классов и расслоение оппозиции вызвали сильную политическую нестабильность и привели к разрушению социальных институтов, унаследованных от Старого режима. Все это представляет собой чрезвычайно выгодные декорации для детективного сюжета.

Как показывает исторический фон романа, Июльская монархия началась с эпохи смуты и потрясений. На городских улицах не утихали волнения, повсюду шли забастовки и манифестации. Луи-Филипп и его правительство поначалу колебались между двумя политическими курсами, получившими название «сопротивление» и «движение». В связи с этим судебный процесс над бывшими министрами Карла X стал первым большим испытанием в череде тех, с которыми пришлось столкнуться новому режиму.

За исключением роли, которую я отвел виконту де Шампаньяку (вымышленному персонажу), все отсылки к этому судебно-политическому делу основаны на исторических фактах. К примеру, в октябре 1830 года действительно вспыхнул мятеж, во время которого республиканцы пошли в атаку на Венсенский замок с твердым намерением учинить самосуд над арестантами. На протяжении всего судебного процесса в палате пэров, начавшегося 15 декабря в Люксембургском дворце, велика была вероятность восстания, и властям пришлось прибегнуть к хитрости, чтобы перед вынесением приговора доставить на суд четверых бывших министров, которым угрожала расправой вооруженная чернь. Министры сохранили головы на плечах, но были приговорены к пожизненному заключению, а принц Полиньяк, бывший глава правительства, – еще и к гражданской смерти[80]. В итоге Луи-Филипп, пройдя через это испытание, лишь укрепил свои позиции.

Все, что в романе имеет отношение к истории животного магнетизма и гипноза, в равной степени достоверно. Так, доктор Александр Бертран, с которым Валантен встретился в редакции газеты «Глобус», действительно существовал. И, как опять же показано в романе, он одним из первых опроверг теорию «флюида», продвигавшуюся Месмером, а главную роль в практике «осознанных сновидений» отвел воображению и внушению. Однако должен заметить, что, хотя шотландский врач Джеймс Брейд действительно ввел в обиход сам термин «гипноз» и вполне мог поддерживать переписку с Бертраном, его основной вклад в разработку новых техник внушения состоялся в реальности несколько позже (лет на десять), чем в романе, но сюжет потребовал от меня ускорить его успех.

В заключение я, как всегда, привожу библиографический список, чтобы любознательные или увлеченные историей читатели могли преумножить свои знания о Июльской монархии, которую канцлер Паскье (1767–1862) назвал «одним из самых поучительных и увлекательных предметов для изучения».

«Король французов» – официальный титул, принятый Луи-Филиппом (1773–1850), герцогом Орлеанским, вместо феодального «король Франции и Наварры»; правил с 9 августа 1830 года по 24 февраля 1848 года. – Здесь и далее, кроме указанных случаев, примеч. пер.

Глава Орлеанского дома династии Бурбонов, Луи-Филипп был кузеном трех королей, занимавших трон до него: Людовика XVI, Людовика XVIII и Карла X. – Примеч. авт.

Парижский сезон светских мероприятий у высшего общества продолжался с декабря до Пасхи. С начала мая самые богатые семейства переезжали за город и возвращались в столицу лишь к концу осени. – Примеч. авт.

Под «академиками» имеются в виду члены Французской академии, основанной как частное общество в 1625 году; академический статус общество получило спустя десять лет благодаря стараниям кардинала Ришельё, который мечтал «сделать французский язык не только элегантным, но и способным трактовать все искусства и науки». Сейчас это часть Института Франции, объединяющего пять национальных академий.

Редингот – длинный двубортный приталенный сюртук с фалдами.

Так называли юношей-проституток. – Примеч. авт.

Старая улица на острове Сите, где в ту пору находились подразделения Префектуры полиции. – Примеч. авт.

Так на арго той эпохи называли сутенеров, которые специализировались на мужской проституции. – Примеч. авт.

Имеется в виду Первая империя – период в истории Франции с 18 мая 1804 года, когда Наполеон Бонапарт был провозглашен императором, по 7 июля 1815 года, когда была распущена правительственная комиссия, осуществлявшая исполнительную власть после его повторного отречения от престола.

Туше – укол в фехтовании.

Sbire (фр.) – головорез. Сбирами также назывались низшие служащие инквизиции, а в Италии – судебные и полицейские стражники. – Примеч. ред.

Современные историки склонны рассматривать эту смерть как печальный итог неудавшейся эротической игры. – Примеч. авт.

Этим словом, наряду с термином «легитимисты», представители новой власти называли сторонников свергнутого Карла X. – Примеч. авт.

Жюль-Огюст-Арман-Мари Полиньяк (1780–1847) – министр иностранных дел и премьер-министр Франции, при котором 25 июля 1830 года королем Карлом X были подписаны Июльские ордонансы – четыре указа, послужившие поводом к революции 27–29 июля. Носил титул графа (1817–1820), затем принца (1820–1847), а в последний год жизни – герцога де Полиньяка.

Адрес – письменное коллективное заявление, которое конституционные органы (палата депутатов, палата пэров) могли подавать непосредственно королю. – Примеч. авт.

«Вертушками для подкидышей» называли вращающийся короб с дверцей, в котором матери, не имевшие возможности воспитывать новорожденных детей, могли их оставить для передачи в приют, сохранив анонимность. – Примеч. авт.

«Полетом Орла» во французской историографии называют второй период правления Наполеона Бонапарта между его возвращением к власти 1 марта 1815 года и роспуском правительственной комиссии 7 июля после повторного отречения от престола.

Старица – небольшой участок реки, отделившийся от основного русла.

Букв. «после смерти» (лат.). Исследование post mortem – вскрытие.

Воочию, при внешнем осмотре (лат.).

Матьё Орфила был профессором судебной медицины Парижского университета. Его «Трактат по судебной медицине» будет не единожды издан и переиздан при Июльской монархии, переведен на иностранные языки и признан авторитетным руководством в данной области. – Примеч. авт.

Трупное окоченение (лат.).

С 25 августа 1830 года бельгийцы протестовали против голландского владычества и в одностороннем порядке объявили о независимости своей страны 4 октября. – Примеч. авт.

Маскарон – рельеф в виде маски зверя или мифологического персонажа.

Андре-Шарль Буль – производитель мебели в стиле, названном в его честь, поставщик Людовика XIV.

Напалечники были предшественниками наручников; это металлическое приспособление надевалось на большие пальцы рук арестанта, удерживая их вместе. – Примеч. авт.

Кенкет – лампа, в которой масло стекает в горелку сверху вниз по трубке.

Нормальная школа («Эколь нормаль») – высшее учебное заведение, основанное во времена Французской революции для подготовки преподавательских кадров. Название «Нормальная школа» было присвоено ему в 1830 году.

Первый директор Нормальной школы, перешедшей на самоуправление сразу после Июльской революции. Во время самой революции Гиньо распорядился запереть двери заведения, чтобы помешать своим студентам присоединиться на баррикадах к их товарищам из Политехнической школы, а затем проявил себя оппортунистом, присягнув на верность новому режиму. – Примеч. авт.

«Три славных дня» – одно из названий Июльской революции 27–29 июля 1830 года.

Териак – мифическое универсальное противоядие и лекарство от всех болезней, изобретенное, по легенде, царем Митридатом. Опыты по изготовлению териака проводились до середины XIX века; снадобье держали в сосудах – горшках и вазах – особой формы.

Республиканская организация, основанная во время Июльской революции противниками Луи-Филиппа. Членов «Общества друзей народа» заподозрили в подготовке восстания против нового режима, и оно было запрещено 2 октября 1830 года. – Примеч. авт.

Канатоходка и акробатка, прославившаяся во времена Первой империи и затем ставшая директрисой театра. – Примеч. авт.

Театры на бульваре Тампль в ту пору славились кровавыми мелодрамами, из-за чего газетные репортеры даже окрестили его бульваром Преступлений. – Примеч. авт.

Муза комедии в древнегреческой мифологии. – Примеч. авт.

Республиканские периодические издания тех времен. – Примеч. авт.

Гимбарда – музыкальный инструмент, разновидность варгана.

Отставниками на половинном жалованье называли офицеров армии Первой империи, переведенных в резерв режимом Реставрации. – Примеч. авт.

Журналистка и писательница Клэр Демар (1799–1833) – одна из пионерок феминистического движения, которое развернулось в первые годы Июльской монархии. В 1833 году, незадолго до самоубийства, Демар в своей брошюре «Обращение женщины к народу с призывом об освобождении женщин» выступила с резкой критикой института брака, назвав его легальной формой проституции. – Примеч. авт.

Геридон – круглый столик на одной ножке.

Берлина – большая дорожная карета.

Знаменитый анатом из Отель-Дьё, без сомнения величайший хирург той эпохи. – Примеч. авт.

Олимпия де Гуж (1748–1793) – французская журналистка, писательница и общественная деятельница, автор «Декларации прав женщины и гражданки» (1791).

В эпоху Июльской монархии каждым пятым художником была женщина, и в художественных салонах их чествовали наравне с мужчинами. – Примеч. авт.

Имеется в виду парижский «Итальянский театр».

Сен-Мандэ – поселок на северо-западном краю Венсенского леса и одноименное озеро, изначально – пруд.

Лев. 26:27–28: «Если же и после сего не послушаете Меня и пойдете против Меня, то и Я в ярости пойду против вас и накажу вас всемеро за грехи ваши».

Иез. 25:17.

Эти «мастерские», предназначенные в основном для земляных работ, имели целью борьбу с безработицей и активно пропагандировались Одилоном Барро, префектом Сены, однако показали себя неэффективными: с их помощью было создано не более трех тысяч рабочих мест. – Примеч. авт.

Доподлинный исторический анекдот. – Примеч. авт.

Лиард – французская монета, равная по номиналу трем денье или четверти су.

Просмоленная щепка, служившая для освещения. – Примеч. авт.

Курдонёр – двор, ограниченный зданием с трех сторон.

Кенотаф – надгробный памятник, установленный не на самой могиле, а в месте, как-то связанном с умершим или погибшим человеком.

Скополамин, основной алкалоид дурмана, будет выделен Шмидтом только в 1892 году; впоследствии это вещество начнут использовать мошенники и насильники в качестве средства, подавляющего волю жертвы. – Примеч. авт.

Так называли общественный дорожный экипаж, вмещавший до десяти пассажиров, на котором по воскресеньям целые семейства парижских буржуа могли добраться до предместий и городков в окрестностях Парижа, таких как Сен-Клу, Мёдон, Шавиль, Монфермей, Ангиен, Антони, Со и других. – Примеч. авт.

Тильбюри – двухколесный экипаж.

Этот остров на Сене в черте Парижа существовал до 1847 года, потом пролив, отделявший его от берега, засыпали. Назывался он в честь своего первого владельца – купца Николя Лувьера.

Модное в ту пору философское учение, поднимавшее социально-экономические вопросы и провозглашавшее «нравственный индустриализм» и строительство общества, основанного на идее всеобщего братства. Названо по имени его главного теоретика, Клода-Анри де Рувруа де Сен-Симона, скончавшегося в 1825 году. – Примеч. авт.

Прежде всего можно назвать «Трактат о лунатизме и различных его модификациях» (1823), «О животном магнетизме во Франции и суждении о нем различных научных обществ» (1826), «Об экстазе» (1829). – Примеч. авт.

Имеется в виду дореволюционная Франция.

Почти все сотрудники полиции в штатском, когда им необходимо было соблюдать конспирацию, чтобы сойти за обычных горожан, носили эту одинаковую служебную одежду, предоставлявшуюся Префектурой. – Примеч. авт.

Луи – разговорное название 20 франков.

«На квит» – игра, при которой можно либо проиграть всё, либо удвоить выигрыш.

«Флок де Гасконь» – гасконский аперитив, винный ликер с арманьяком.

Прежнее название Монпарнасского кладбища. – Примеч. авт.

Этьен-Франсуа Жоффруа (1672–1731) – французский химик, физик и врач, основоположник теории химического сродства.

«Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел» – французское фундаментальное справочное издание эпохи Просвещения, публиковавшееся с 1751 по 1772 год. В числе его авторов были Дидро, Руссо, Вольтер, д’Аламбер, Фальконе, Монтескьё и др.

Предшественник современных наручников. Представлял собой цепь с деревянными рукоятками на обеих концах. Рукоятки позволяли удерживать намотанную на запястья арестанта цепь при конвоировании. – Примеч. авт.

Старая парижская тюрьма в квартале Марэ, на улице Руа-де-Сисиль. – Примеч. авт.

До 1831 года это была тюрьма для осужденных за преступления против общественной нравственности и за неуплату долгов, затем она стала местом содержания только политических заключенных. – Примеч. авт.

Лекарство на основе опия, опиумная настойка, которая использовалась как болеутоляющее. – Примеч. авт.

В те времена это было второе название острова Сите. – Примеч. авт.

Имеется в виду казнь короля Людовика XVI и королевы Марии-Антуанетты в 1793 году на гильотине, установленной в северо-западном углу площади Согласия. После того как Людовик XVI был свергнут и лишен титула короля, Национальный конвент присвоил ему гражданскую фамилию Капет, принадлежавшую его предку Гуго Капету, основателю династии Капетингов, одной из ветвей которой была династия Бурбонов.

Речь идет о каменных цоколях, которые сохранились до наших дней, но сейчас на них стоят восемь статуй в виде женских фигур, символизирующих самые большие города Франции. – Примеч. авт.

Насильственно; букв. «воинской рукой» (лат.).

Вполне достоверный исторический факт. – Примеч. авт.

В исторической реальности это назначение случилось несколькими днями раньше, 7 ноября 1830 года. – Примеч. авт.

Период французской истории с 1852 по 1870 год.

Гражданская смерть – лишение всех гражданских и политических прав, а также покровительства закона.