© Перевод. Крузе М., 2017

© ООО «Издательство «Э», 2017

Поздняя ночь. Уже несколько дней висит густой туман. «Наполеон Соло» деловито скользит по морю к побережью Англии. Должно быть, мы совсем рядом с островами Силли. Нужно быть настороже. Высокие приливы, сильные течения, и по этим морским путям ходит много судов. Мы с Крисом глядим в оба. Вдруг на скалистых островах вырастает маяк, и его луч вспыхивает высоко над водой. И тотчас же мы видим буруны – слишком близко. Крис налегает на штурвал, а я подбиваю паруса, выводя «Соло» параллельно скалам, которые мы еще можем разглядеть. Засекаем время изменения пеленга на маяк, чтобы рассчитать расстояние до него, – получается меньше мили. Судя по карте, видимость света маяка – тридцать миль. Нам повезло: туман не такой густой, как бывает в наших родных водах, у берегов Мэна. Неудивительно, что только в ноябре 1893 года об эти скалы разбилось не менее 298 судов.

На следующее утро «Соло» выбирается из белого тумана и скользит по зыби под легким бризом. Он осторожно входит в бухту, где приютился городок Пензанс. Море бьется о гранитные утесы Корнуолла, юго-запад побережья Англии, где нашли конец немало кораблей и людей. Узкий вход в бухту таит немало опасностей, в том числе и нагромождение скал, известное как мыс Лизард.

Сегодня ясно и солнечно. Море спокойное. На вершинах утесов раскинулись зеленые поля. После двухнедельного перехода от Азорских островов, во время которого мы вдыхали лишь запах соленого моря, аромат земли очень приятен. В конце каждого морского перехода я чувствую себя так, словно доживаю последнюю страницу сказки, но на этот раз ощущение особенно сильно. Крис, единственный член моего экипажа, разворачивает стаксель. Яхта спокойно скользит по воде и проносит нас мимо деревни Маусхоул, которая притаилась в расщелине между утесами. Вскоре мы подплываем к высокому каменному волнолому Пензанса и пришвартовываем «Наполеон Соло». Финальными оборотами швартовых вокруг тумб мы венчаем трансатлантический переход на «Соло» и достигаем последней из целей, которые я начал ставить пятнадцать лет назад. Именно тогда Роберт Мэнри показал мне, не только как можно мечтать, но и как воплощать желание в реальность. Мэнри сделал это на крошечной яхте «Тинкербель». Я повторил то же на «Соло».

Мы с Крисом поднимаемся на каменную пристань, чтобы найти таможню и ближайший паб. Я смотрю вниз, на «Соло», и вдруг понимаю, что он является моим отражением. Я придумал эту яхту, создал ее и шел на ней. Все, что у меня есть, – в ней. Мы вместе закончили эту главу моей жизни. Пришло время новой мечты.

Крис вскоре уедет, а я останусь, чтобы в одиночестве продолжить свое путешествие на «Соло». Я зарегистрировался для участия в «Мини-Трансат», а это гонка для одиночек. Но не стоит думать об этом сейчас. Сейчас надо праздновать. Мы отправляемся на поиски места, где можно выпить по кружке пива – первой за несколько недель!

«Мини-Трансат» проходит в два этапа – от Пензанса до Канарских островов, а затем до Антигуа. В любом случае я хотел бы побывать на Карибских островах: уверен, что смогу там найти работу на зиму. «Соло» – быстрая круизная яхта, и мне интересно увидеть, как она проявит себя в соревновании с настоящими гоночными яхтами. Думаю, что можно не тратить на нее деньги, она и так отлично подготовлена. Некоторые из моих соперников в лихорадочной суматохе перед стартом делают переборки и «волшебными маркерами» рисуют номера на парусах, в то время как я наслаждаюсь местной выпечкой и рыбой с жареной картошкой. Все, что мне остается сделать в последний момент, – наклеить марки на конверты и насладиться местным пивом.

Впрочем, шутки в сторону. Сейчас осеннее равноденствие, бушуют шторма, и всего за неделю по Ла-Маншу пронеслись две сильные бури, буквально разламывая суда пополам. Многие из заявленных участников гонки задерживаются. Опрокинулась одна из французских яхт, и экипажу не удалось ее спасти. Люди пересели на спасательный плот и умудрились добраться на нем до уединенного крошечного пляжа, вытянувшегося вдоль коварных утесов побережья Бретани. Одному французу не повезло: изуродованное тело и обломки яхты нашли на камнях мыса Лизард. У всех моментально испортилось настроение.

Я решил сходить в местный магазинчик, торгующий предметами морского обихода, чтобы закончить приготовления. Лавка прячется в сыром переулке, вход не обозначен даже вывеской, но никому не надо указывать путь во владения старого Уиллоуби. Многие считают, что торговец – известный грубиян, но за несколько посещений я привык к нему. Уиллоуби приземист, ноги у него такие кривые, словно их гнули вокруг пивного бочонка. Он сильно косолапит, медленно передвигается по магазину, раскачиваясь вперед и назад, точь-в-точь корабль без парусов на волнах. Из-под седых растрепанных волос сверкают прищуренные блестящие глаза, в зубах зажата трубка.

Оборачиваясь к одному из продавцов, он указывает на гавань:

– Вот что я скажу тебе: все эти лодчонки и сумасшедшие молокососы – сплошная морока и головная боль.

Затем он поворачивается ко мне и ворчит:

– Могу поклясться, и этот пришел сюда выцыганить что-нибудь у старика и заставить его работать как черта, лишь бы выручить что-нибудь.

– Ну, а как же. Черт всегда найдет занятие для ленивых рук, – говорю я ему.

Уиллоуби поднимает бровь и прячет за трубкой тень усмешки. Он тут же начинает травить бесконечные байки. Когда ему было пятнадцать, он сбежал из дома и отправился по морям, служил на судах, перевозивших шерсть из Австралии в Англию. Вокруг мыса Горн он обходил столько раз, что сбился со счета.

– Слышал о французе. Не понимаю, чего вас тянет в море ради развлечения. Конечно, в мое время распрекрасно проводили денечки. Но мы же делом занимались. А парень, который отправляется в море забавы ради, сам идет морскому черту в когти.

Я вижу, как в душе старик волнуется за всех одержимых морем сумасбродов, особенно за молодых.

– Ладно, мистер Уиллоуби, по крайней мере, у вас там будет неплохая компания.

– Плохи дела, скажу я тебе, плохи, – теперь он говорит серьезно. – Жаль француза. Кстати, а что ты получишь, если выиграешь эту гонку? Большой приз?

– Ну, я даже точно не знаю что. Может быть, пластмассовый кубок или что-то вроде этого.

– Ха! Занятно! Стало быть, ты выходишь в море поиграть в салки с Нептуном, у тебя есть все шансы закончить свою жизнь на дне морском – и все ради кубка. Неплоха штучка!

И в самом деле, забавно… а ведь судьба бедного француза действительно тронула старика. Он подбрасывает в мою груду покупок еще несколько упаковок и говорит, что это бесплатно, но тон его мрачен:

– А теперь вали отсюда и не возвращайся. И больше не беспокой меня.

– Когда я в следующий раз появлюсь в городе, то загляну к вам – неминуемо, как чума или налоговый инспектор. Пока!

Маленький колокольчик весело звенит, когда я закрываю дверь. Я слышу, как внутри Уиллоуби расхаживает туда-сюда, скрипя деревянными половицами.

«Плохи дела, скажу я тебе. Плохи».

И вот – утро старта. Я прокладываю путь через толпу к месту, где назначено собрание капитанов.

Главная тема разговоров в последние дни – начнется ли гонка вовремя или нет. Порывы двух последних пронесшихся бурь достигали ураганной силы.

– На старте ожидайте сильного ветра, – предупреждает нас метеоролог, – к ночи сила ветра достигнет восьми баллов или около того.

Толпа приглушенно шумит: «Стартовать в чертову бурю… тише-тише, он еще не закончил».

– Если вы сможете обойти с наветренной стороны Финистерре, то все будет в порядке. Постарайтесь оставить больше пространства для маневрирования. В течение тридцати шести часов может разразиться настоящий ад, шторм вполне может достигнуть десяти-двенадцати баллов, а высота волн – десяти метров.

Я говорю:

– Прекрасно! Никто не хочет задешево взять напрокат маленькую гоночную яхту?

Разговоры в толпе становятся громче. Между участниками гонки и их болельщиками разгораются жаркие споры. Разве это не безумие – начинать трансатлантическую гонку в таких условиях?

Вмешивается организатор, и шум стихает:

– Тише, пожалуйста! Если мы отложим гонку сейчас, то можем вообще никогда не стартовать. Год подходит к концу, и велика вероятность, что мы окажемся запертыми здесь на долгие недели, а добраться до Канарских островов не так уж просто. Если вы сможете пройти мимо Финистерре, то дальше проблем не будет, так что держитесь, будьте начеку – и удачного плавания!

На пристани во внутренней гавани Пензанса полно народу. Все глазеют на нас, фотографируют, машут, плачут, смеются. Они-то скоро вернутся в уютные, теплые домики…

«Соло» на буксире проходит через массивные стальные ворота, которые открывают старинным подъемным воротом начальник порта и его помощники. Я кричу во все горло: «Всего хорошего!»

Мы с «Соло» полностью подготовлены. Опасения сменяются воодушевлением и восторгом. Идут секунды. Мы с другими участниками гонки маневрируем у линии старта, делая пробные разбеги, регулируя паруса, пожимая друг другу руки, пытаясь преодолеть волнение. Труднее всего тем, кто подвержен морской болезни. Зажигаются предупреждающие огни: приготовиться! Волны врываются в бухту, ветер усиливается, враждебное круглое небо маячит на западе. Я стараюсь приструнить «Соло», сдержать его на месте. Из стартовой пушки вырывается облачко дыма, звук выстрела ветер уносит прочь еще до того, как он достигнет моих ушей. «Соло» рвет линию старта и устремляется в гонку во главе флотилии.

«Наполеон Соло»

Ночью ветер крепчает. Флотилия изо всех сил борется с вздымающимися волнами. Я часто видел огни других яхт, но к утру уже не вижу ни одного. Погодные условия улучшились. «Соло» резво скользит по обширной, спокойной водной глади. Впереди я вижу белый треугольник паруса, поднимающийся и снова исчезающий за волнами. Увеличиваю площадь стакселя и отдаю один из рифов грота. «Соло» прибавляет ходу, устремляясь в погоню за яхтой. Через несколько часов я уже вижу белый корпус. Это алюминиевая яхта, что стояла рядом со мной в Пензансе, в гонке ее вел один из двух принимающих участие в гонке итальянцев, как и большинство участников, весьма приветливый и дружелюбный парень. Кажется, с яхтой что-то не так: нижняя шкаторина стакселя, который был зарифлен, болтается и бьет по палубе. Я окликаю, но ответа нет. Фотографирую яхту, проходя мимо нее, затем следую впереди и несколько раз пытаюсь связаться с итальянцем по рации. Ответа нет. Может быть, спит? Но ближе к ночи слышу, как один из гонщиков разговаривает по радио с организатором: итальянец, оказывается, затонул. По счастью, самого участника подобрали. Наверно, когда я проходил мимо него, он был в ужасе и пытался заделать течь.

На третий день я вижу проплывающее примерно в миле от меня грузовое судно. Я связываюсь с ним по рации и узнаю, что экипаж видел двадцать две из двадцати шести яхт позади меня. Эта новость меня весьма воодушевляет. Но ветер усиливается. «Соло» борется со свирепыми волнами. Я должен сделать выбор: рисковать быть заброшенным в печально известный Бискайский залив и пытаться проскользнуть мимо Финистерре или изменить курс и выйти в открытое море. Я выбираю залив, надеясь, что прохождение атмосферного фронта позволит мне выйти на ветер и безопасно обойти мыс. Но ветер продолжает крепчать, и вскоре «Соло» прыгает по трехметровым волнам, зависая в воздухе и стремглав кидаясь вниз. Приходится крепко держаться, чтобы не вышвырнуло с сиденья. В парусах воет ветер. Несколько часов «Соло» петляет и лавирует, содрогаясь при каждом ударе волны. Шум моря, бьющего о корпус, оглушает. Гремят кастрюли и сковородки. Вдребезги разбивается бутылка масла. Но всего восемь часов этого кошмара – и я привыкаю. Темно, делать нечего, и надо двигаться вперед. Вползаю в каюту на корме, где немного тише, чем на носу, втискиваюсь в койку и засыпаю.

Когда я просыпаюсь, мое штормовое обмундирование плавает в огромной луже воды. Я перепрыгиваю через лужу и обнаруживаю трещину в корпусе. С каждой волной в каюту заливается вода, а трещина становится длиннее. Разрушение будет неумолимо продолжаться – по принципу домино. Двигаясь резкими скачками, как мангуст на охоте, я сворачиваю паруса, отрезаю доску и заделываю ею трещину. В течение двух дней я медленно продвигаюсь к побережью Испании.

За двадцать четыре часа с моего прибытия в Ла-Корунью туда приходят еще семь яхт, участвующих в «Мини-Трансат». Две из них столкнулись с сухогрузами, на одной сломался руль, остальные, видимо, были просто сыты по горло. Похоже, что «Соло» наткнулся на какие-то плавучие обломки: его корпус испещрен вмятинами. Возможно, это было просто бревно. Их я видел немало, дрейфовали даже целые деревья. За долгие годы я наслушался рассказов путешественников, видевших все: от грузовых контейнеров, свалившихся с судов, до стальных рогатых шаров – мин времен Второй мировой войны. Одна яхта даже обнаружила у берегов США ракету!

Для меня же гонка закончилась. Я не говорю по-испански, что усложняет организацию ремонта, не могу найти ни одного француза, который согласился бы приехать по каменистым и изрытым ямами испанским дорогам, чтобы восстановить «Соло». У меня мало денег, а в яхте полно воды, разлитого масла и битого стекла. Мой электрический автопилот сгорел. Потом я заболеваю и, совершенно подавленный, с температурой 39,5, лежу пластом посреди отсыревшего барахла.

Мне повезло больше других, из двадцати пяти стартовавших яхт как минимум пять исчезли навсегда, и лишь по счастью никто не утонул. Не более половины флотилии финиширует на Антигуа.

Починка закончена только через месяц, и «Наполеон Соло» снова выходит в море. Я не уверен, что у меня достаточно припасов и денег, чтобы добраться до Карибских островов, и на дорогу домой мне точно не хватит. Хорошо, что морской клуб Ла-Коруньи так доброжелателен: «Никакой платы. Ради моряков-одиночек мы делаем все, что в наших силах». Все это время на Финистерре свирепствуют бури. Гавань полна судов, ожидающих возможности отправиться на юг. Мы немного припозднились в нынешнюю навигацию. По утрам палуба покрывается инеем, который с каждым днем тает все медленнее. Когда «Соло» наконец проходит мимо Финистерре, я чувствую себя так, словно обогнул мыс Горн.

Мой экипаж пополнился еще на одного члена: это Катрин, француженка. Мне был нужен кто-нибудь на штурвале, а у Катрин был небольшой опыт океанических переходов – на яхте, которая потеряла мачту в Бискайском заливе. В панике экипаж передал радиограмму с просьбой о помощи, их подобрал танкер. Им оставалось лишь одно: наблюдать, как яхту – мечту, на которую они работали долгие годы, – волны уносят вдаль… Почему-то ребята наивно полагали, что танкер спасет и яхту. Однако это не отбило у Катрин стремления к морю: она добралась автостопом до Ла-Коруньи, где искала яхту, чтобы отправиться на юг.

Катрин очаровательная девушка, и она в восторге от моей маленькой яхты. Но сейчас не до флирта. У меня лишь одно желание: чтобы южное солнце растопило ледники моей прошлой боли. И Катрин мне нужна лишь для того, чтобы добраться до Канарских островов за две недели.

Целый месяц мы еле-еле ползем на юг, к Лиссабону, между западными ветрами барахтаемся в зеркальном море. В отражении на гладкой воде я вижу намек, что путешествую в никуда, но начинаю привыкать к неторопливому ритму круизной жизни. Моя досада от того, что я не смог завершить «Мини-Трансат», мало-помалу стихает.

В этой части испанского берега древние речные долины – риас – глубоко врезаются в материк. Самая современная техника тут – ослики, запряженные в повозки на деревянных колесах. Крестьяне делают подстилки для скота из диких трав, растущих на полянах горных склонов. Женщины собираются у общественных бассейнов постирать одежду на камне или бетоне. В одном порту чиновники сосредоточенно изучали наши въездные документы, бегая с ними из кабинета в кабинет, словно дети, пытающиеся расшифровать иероглифы. Мы – первая яхта за год, бросившая якорь в этих водах.

Держим курс на Португалию, продвигаемся вдоль побережья сквозь густой туман, уворачиваясь от грузовых судов. В ясные ночи их огни вспыхивают, как лампочки на новогодней елке: по шестнадцать или семнадцать за раз. С одной стороны – побережье со скалистыми зубьями и бурлящие волны, с другой – шум мощных двигателей. Когда паруса бессильно повисают, идем на веслах. Порой мы проходим всего десять миль за день.

Проще было бы вообще не сниматься с якоря. Южная жизнь и ленивая погода действуют как дурман. Мы, как губки, впитываем безмятежность, подружились со многими яхтсменами, путешествующими в том же направлении. Многие из них французы. Все собирались к январю оказаться в Тихом океане, но пришлось скорректировать планы: «Может быть, зазимуем в Гибралтаре». И все же что-то внутри меня зудит и заставляет двигаться вперед. Это не просто стремление добраться до места, где я смогу наконец пополнить свой кошелек. Катрин часто дуется на меня, хочет, чтобы я открылся ей. «Ты – жесткий человек», – говорит она, но от этого я не становлюсь мягче. Во мне крепнет решимость добраться до Канарских островов, чтобы продолжить путь в одиночку.

Выходим из Лиссабона при хорошем ветре, достигаем горных вершин Мадейры, останавливаемся там ненадолго, а потом продолжаем путь на юг, к Тенерифе. Изначально двухнедельный вояж растягивается на шесть недель. Здесь я прощаюсь с Катрин. Мы с яхтой вновь остаемся в тишине и спокойствии, наедине друг с другом.

Где бы мы ни появлялись, «Соло» хорошо принимают. Местные жители, которые обычно стараются держаться подальше от больших дорогих яхт, слетаются к «Соло», как мухи на мед. Он такой же маленький, как их собственные открытые рыбацкие лодки, курсирующие вдоль побережья. Аборигены не могут поверить, что на этой яхте можно пройти весь путь из Америки. В одном маленьком порту все рыбаки и шлюпочные мастера каждое утро приходят и рассаживаются на пристани, терпеливо ожидая, когда я проснусь. Они хотят, чтобы я рассказал как можно больше историй на своем ломаном испанском и причудливом языке жестов.

Я почти готов остаться с «Соло» здесь на зимовку. Так поступили многие другие, зашедшие сюда на неделю – и оставшиеся на годы. Они живут тем, что мастерят кораблики в бутылках или собирают в горах кедровые шишки. Немецкие туристы, которыми кишат пляжи, скупают все, на чем есть этикетка «На продажу». Я мог бы, например, рисовать картины, и мне надо бы закончить кое-какие записи.

Однако мне нужно большее, чем ходить и глазеть по сторонам, играя в туриста. Мне нужно что-то делать, творить и, само собой, зарабатывать деньги. У меня осталось всего несколько долларов и неоплаченные долги.

Передо мной встает неизбежная для моряка дилемма. В море ты знаешь, что должен добраться до гавани, пополнить запасы и, как ты надеешься, отдохнуть в ласковой теплой безопасности. Порты нужны, и часто ждешь не дождешься, когда войдешь в следующий. А оказавшись в порту, ты вновь ждешь, когда выйдешь в море. После нескольких бокалов холодного пива и нескольких ночей в сухой постели океан зовет тебя, и ты спешишь на зов. Мать-земля нужна, но ты любишь море.

В большинстве портов можно найти матроса, который хочет следовать в том же направлении, что и ты. Правда, в это время большинство желающих добраться до Карибских островов, чтобы там перезимовать, уже отплыло туда. Впрочем, путешествие в одиночку вряд ли будет таким уж сложным. Один из моих новых друзей на Тенерифе починил мой яхтенный автопилот, а навигационное метеорологическое руководство «Pilot charts» прогнозирует всего лишь двухпроцентную вероятность встречи со штормом. Пассаты должны быть устойчивыми. Это обещает приятный переход «malkrun».

Я следую к малонаселенному острову Иерро. К востоку из Атлантического океана поднимаются крутые утесы, за ними – роскошные холмы и зеленые долины. Остров, покатый к западу, заканчивается лунным пейзажем из маленьких вулканов, обломков скал и горячего красного песка. Пополняю припасы в крошечной искусственной гавани на западном конце острова, а в последний день вдруг чувствую, как пересохло и саднит мое горло.

Выкладываю на барную стойку свои последние песеты и на ломаном испанском объясняю знакомому бармену, что монеты в море мне ни к чему: «Cerveza, por favor!» Передо мной возникает холодное пиво. Бармен присаживается рядом:

– Куда?

– Карибы. Работать. Песет больше нет.

Он кивает, прикидывая, надо полагать, длину моего пути.

– Такая маленькая лодка. Нет проблем?

– Pequeno barco, pequeno problema. В любом случае больших проблем не будет.

Мы смеемся и болтаем, пока я пью пиво и выкуриваю последнюю сигарету, потом надеваю рюкзак с провизией на плечи и шагаю на пристань.

Меня останавливает старый рыбак. Прополаскивая часть своего улова, чистит его и, кидая на весы, интересуется:

– Пришел из Америки?

Женщина в черном выбирает рыбу и что-то бормочет под нос. Что стряслось с ее мужем? Наверное, как и многие другие, не вернулся с моря?

– Да, из Америки.

– Ого! В такой маленькой лодке? Tonto! (дурак).

– Не такая уж она и маленькая, для меня это целый дом.

Старик складывает руки внизу живота, точно держит огромные органы. Мы смеемся над его шуткой, я мотаю головой («нет!»), широко открываю глаза и вздрагиваю, как от испуга.

В это время вдова треплет его за рукав, видимо втолковывая, что его рыба слишком дорогая. Они начинают торговаться – это давний обычай, такой же ритуал, как домино на каменистом пляже за складным ломберным столом.

Ночь на 29 января ясная, небо усыпано яркими звездами. Блоки скрипят, я поднимаю паруса и выскальзываю из гавани. Я прокладываю путь между прибрежными рыбацкими лодками и направляю «Соло» к Карибским островам. Как хорошо снова оказаться в море!

У меня крайне редкий период для моряка – недели покоя. Море и ветер окружают яхту поистине материнской лаской, и она бодро бежит к Антигуа. Море убаюкивает меня, и это пугает. Да, оно хорошо знакомо, как старый друг, но изменчиво и полно сюрпризов, как ветреная девушка. Я валяюсь на кормовой палубе, ощущая, как вереницей набегают волны, поднимающие яхту на полтора-два метра, как они прокатываются под ней, а затем осторожно опускают судно и убегают дальше, стремясь к горизонту. Бриз треплет страницы романа, который я читаю, кожа коричневеет на солнце, волосы выгорают.

Столетие назад быстроходные океанские суда – величественные клиперы, китобойные корабли и быстрые тендеры с трюмами, полными рабов, – шли по этому маршруту от Канарских до Карибских островов. Торговые ветра раздували окутавшие рангоут и похожие на облака паруса: марсели, лисели, брамсели и другие. Дрожание мачты и вант «Соло», гудение автопилота смешиваются с бегущим ветром, и в мои уши вливается фантазия: перестук ног, танцующих под гармонику матросский танец.

«Соло» плавно скользит на запад под двойным развернутым стакселем. Кипящий кильватерный след пересекает волны за кормой. Я читаю, пишу письма, набрасываю рассказы, рисую картинки – переплетенных морских змей, – перевожу невероятное количество пленки, пытаясь запечатлеть море, маневры яхты, закаты. Я набиваю живот жареной картошкой, луком, яйцами, сыром и крупой – булгуром, овсянкой, пшеном. Занимаюсь йогой и гимнастикой, отжимаюсь, подтягиваюсь, подпрыгивая, наклоняясь и растягиваясь в унисон с покачивающейся яхтой. Живой лабиринт из мачты, гика и вант, опор и углублений похож на паутину. Надо раскрывать и настраивать паруса, чтобы поймать ветер. Короче говоря, мы с яхтой в отличной форме, а плавание – чудесное и беззаботное. Если и дальше будет так везти, я достигну порта назначения до 25 февраля.

Но 4 февраля ветер усиливается. Я слышу, как он начинает свистеть в снастях. Начинается шторм. Над головой бегут стада облаков. Волны вздымаются и опадают. Мне совершенно не хочется прощаться со спокойным плаванием, и я обращаюсь к небу: «Давай, ударь меня, если надо, но только поскорее!»

Моя малютка-яхта скользит меж волнистых холмов, которые вскоре вырастают в небольшие горы. Вода, ранее сверкающе чистая, теперь отражает темное грозное небо. Волны вспениваются и осыпают нас брызгами, когда мы прорезаем их на пути к тонущему солнцу. Благодаря автопилоту «Соло» более или менее придерживается курса. Электрический моторчик, направляющий перо руля, утомленно бормочет: он работает постоянно и слишком долго. Несмотря на регулярные водопады, обрушивающиеся на палубу, я не ощущаю особого дискомфорта. Я дурачусь перед своей кинокамерой, откусывая гигантские куски жирной колбасы и хрипя по-пиратски, как Джон Сильвер: «Как видишь, парень, погодка у нас чудесная. Кабы ветерку добавить, было бы еще лучше!» Пробираюсь на носовую часть палубы и сворачиваю один из стакселей. Ледяной душ струится по спине и рукам.

Приближается закат, небо становится все темнее. Когда «Соло» скользит по ущельям между волнами, солнце скрывается за горизонтом. Оно опускается все ниже и ниже и, наконец, тонет на западе. Над «Соло» опускается ночь. Кажется, что волны и ветер ночью усиливаются.

Я не могу разглядеть приближающиеся волны: они возникают прямо перед нами внезапно, и вдруг они уже здесь и с силой обрушиваются на нас. Затем снова убегают в темный мир, так стремительно, что я почти не успеваю осознать полученный удар.

Более десяти тысяч миль и полтора перехода через Атлантический океан мы с яхтой составляли друг другу компанию. Она видала и покруче. Если дела пойдут хуже, я предприму штормовую тактику: уменьшу парусность, а потом либо лягу в дрейф, либо пойду по ветру. Погодный предсказатель «Pilot charts» обещает для этой части южной Атлантики и этого времени года редкие волны небольшой силы. Сила ветра может достигать семи баллов. Этого достаточно для того, чтобы испортить прическу и обеспечить морское купание прямо на палубе, но недостаточно, чтобы расстроить мои планы. Примерно через две недели я буду лежать на горячем карибском солнце с холодным ромовым пуншем в руке, а «Соло» будет покачиваться на якоре со свернутыми парусами рядом с каким-нибудь утыканным пальмами пляжем.

К счастью, мне редко приходится выходить на палубу. Я поднимаюсь туда, только чтобы зарифить паруса или поменять стаксели. На моей яхте есть внутреннее рулевое управление и центральный пульт информационных приборов. Я сижу под плексигласовой крышкой, которая выглядит как квадратная кабина реактивного самолета. Отсюда я могу управлять яхтой при помощи внутреннего штурвала, регулировать паруса, дотягиваясь через открытый кокпит до судовых уток и лебедок, расположенных рядом с люком, наблюдать – и все это одновременно. Кроме того, можно сверяться с картой на столе, болтать по стоящему рядом радиоприемнику или готовить еду на камбузной плите – и все это не сходя с места. Несмотря на морскую акробатику, каюта остается сравнительно комфортабельной. За исключением капель, просачивающихся через трещины люка, здесь сухо. Воздух тяжелый, сырой от приближающегося шторма, но лакированное дерево каюты тепло мерцает в мягком свете. В срезе древесины я могу разглядеть причудливые очертания животных, людей, спутников. Они успокаивают меня. То малое количество кофе, которое я умудряюсь донести в ходящей ходуном чашке до рта, согревает и помогает сохранять бодрость. Мой желудок, изготовленный из устойчивого к коррозии и взрывам, невосприимчивого ни к чему сплава, совершенно не стремится на диету из крекеров. Я ем до отвала и усердно планирую обед на день рождения, который наступит через два дня. По причине отсутствия духовки я не смогу испечь пирог, но могу попробовать сделать блинчики с шоколадом. Сделаю карри с кроличьей тушенкой, игнорируя французское суеверие, что даже малейшее упоминание о кроликах (lapin) гарантирует экипажу ужаснейшие беды.

В своем плавучем гнезде я чувствую себя в безопасности, но шторм вновь пробудил мои опасения, дремлющие уже неделю. Каждая проносящаяся мимо трехметровая волна несет больше тонн воды, чем в самых смелых моих фантазиях. Ветер свистит на палубе и в снастях. Время от времени корму яхты подкидывает, она подставляет нос ветру, словно хочет увидеть ударяющего ее хулигана. Ослабленный стаксель с грохотом и хлопками треплется на ветру, затем натягивается, и «Соло» разворачивается, чтобы продолжить свой путь. В моем сознании мелькнуло ужасающее видение накатывающей волны-убийцы.

Вызванная совпадением волн, идущих в различных направлениях и с разной скоростью, эта бродячая катастрофа может вырасти в четыре раза выше средней волны. Она способна швырять «Соло» туда-сюда, как детскую игрушку. Сходящиеся в одном месте подошвы волн могут образовать глубокую впадину, в которую мы можем провалиться. Такие аномалии часто наступают с разных сторон, образуя вертикальные утесы, с которых волны скатываются бурными лавинами.

Шесть месяцев назад «Соло» столкнулся с подобным проявлением шторма рядом с Азорскими островами. Небо исчезло, через люк палубы не было видно ничего, кроме мутной морской зелени. Яхта выправилась, и мы продолжили путь, но это было хорошей встряской. Мои книги и секстант перепрыгнули через высокие ограничители, ударились о ломберный столик и раскололи его бортики. Если бы они не ударились о стол, то могли угодить мне в лицо. Мне здорово повезло, но впредь надо быть осторожней.

Катастрофа в море может произойти в один миг, без предупреждения, или же разразиться после долгих дней предчувствия и страха. Это не обязательно случается, когда море неистовствует, вода может быть ровной и гладкой, как лист железа. Удар может обрушиться в любой момент, и при спокойном море, и в шторм, но море никогда не делает этого из злобы или враждебности. Оно не ведает ни ярости, ни гнева. Но оно и не проявляет доброжелательного участия. Море просто существует – беспредельное, могучее и равнодушное. Однако безразличие стихии не обижает. Более того, это одна из главных причин любви к мореплаванию: море делает столь очевидной ничтожность маленького меня и всего человечества.

Я смотрю, как бурлящий, фосфоресцирующий кильватерный след «Соло» прокладывает путь среди кувыркающихся волн, и задумчиво говорю себе: «Могло бы быть хуже». И тут же голоса из прошлого напоминают: «Каждый раз, когда ты повторяешь эту фразу, дела неизбежно ухудшаются». Я думаю о вероятности шторма, предсказанного «Pilot charts». Эти сведения среднестатистические, вычисленные по данным судов. По всей видимости, усредненные показатели силы шторма в действительности занижены и искажают истинную картину. Надо полагать, что капитан, получив предупреждение о начале шторма, вряд ли спешит направлять свое корыто в самый центр урагана, чтобы взбодриться и глотнуть там свежего воздуха. По всей видимости, мне предстоит несколько неспокойных деньков.

Проверяю свое оборудование, чтобы убедиться, что все закреплено и в порядке, насколько это может сделать дурень в штормовом море. Осматриваю корпус, палубу, переборки, оборудование и все крепежи моей деревянной табакерки. Чайник наполнен, чтобы можно было сделать кофе или горячий лимонад. Кусок шоколада лежит под рукой, рядом с рацией. Основные приготовления завершены.

Сейчас около 22:30 по Гринвичу. Висит полная луна, белая и неподвижная, ей нет дела до бурного моря. Если погодные условия продолжат ухудшаться, то придется идти южнее. На данный момент я больше ничего не могу сделать, так что ложусь отдохнуть. В 23:00 встаю, раздеваюсь, оставляя одну только футболку. Снова ложусь. Футболка, часы на запястье, кусок китового уса на шнурке – на шее. Это вся одежда на следующие два с половиной месяца.

Яхта мчится вперед, петляя меж стремительных вершин, ее киль цепляется за уклоны, как горная козочка, левый борт прижимается к черному, бурному океану. Я устроился в своей койке, защищенной от ветра брезентом, и раскачиваюсь, как в гамаке.

БАМ! Приглушенный взрыв перекрывает треск древесины и рев моря. Я вскакиваю. На меня обрушивается вал воды, я словно неожиданно оказался на пути неистовой реки. Спереди, сзади – откуда она берется? Исчезла половина борта? Нет времени думать. Нащупываю нож, который воткнул в обшивку рядом со штурманским столиком. Вода доходит уже до пояса, и нос яхты погружается. «Соло» останавливается и начинает погружаться в пучину. Яхта тонет, тонет, ТОНЕТ! Мой мозг отдает приказы: отвязать аварийный комплект! Моя душа кричит. Ты потерял ее! Я задерживаю дыхание, погружаюсь, нахожу крепежные ремни, которыми привязано аварийное снаряжение. Сердце стучит, как свайный молот. Из-за тяжелой работы воздух быстро выходит из легких, сознание борется с конечностями за возможность вдохнуть. Меня окружает абсолютная темнота и хаос. Прочь, выбирайся, яхта тонет! Птицей взлетаю на поверхность, толкаю люк и выбрасываю свое дрожащее тело на палубу, оставив надежду позади.

С момента удара прошло меньше тридцати секунд. Нависнув носом над своей могилой, яхта как бы замирает. Вокруг лодыжек бурлит море. Разрезаю крепежные ремни, удерживающие контейнер спасательного плота. Мысли бьются в моей голове, эхо, как в пещере. Может быть, я ждал слишком долго. Может быть, пришло время умереть. Утонуть… умереть… раствориться без следа. Вспоминаю инструкцию к надувному спасательному плоту: вывалить за борт увесистую сотню кило до того, как надуть. Да кто сможет управиться с таким весом, крутясь носом вниз? Времени нет, быстрее – яхта тонет! Дергаю. Первый рывок, второй – и ничего, ничего! Вот и все. Конец моей жизни близок – совсем-совсем скоро. «Давай же, ублюдок!» – ору я на упрямый контейнер. Я делаю третий, сильный рывок, и плот с громким шипением надувается. Волны, прокатившись по всей палубе, помогают мне спустить плот за борт, на воду. Развернувшийся плот скачет на волнах у кормы. За считаные минуты мой «Соло», ладный маленький корабль, превратился в полузатонувшую развалину. По-пиратски зажав в зубах нож, запрыгиваю на плот и тут замечаю, что кинокамера, закрепленная на корме, заработала. Ее красный глаз мигает. Кто режиссер этого адского фильма? Освещение скудное, но драматизма хоть отбавляй.

Неподвижная луна равнодушно взирает сверху. Ее лик то и дело закрывает вуаль облаков, заволакивая мрачную сцену гибели «Соло». Благодаря инстинктам и натренированности я сделал все, что было необходимо для спасения, а теперь, когда у меня появилось время для размышлений, я начинаю полностью осознавать, какой бедой грозит крушение. Кажется, еще никогда мои чувства не были такими обостренными. В душе царит невообразимый сумбур. Мучительная душевная боль, скорбь о погибшей яхте, глубокое разочарование в самом себе из-за допущенных промахов. Все затмевает четкое осознание того, что мысли и чувства больше ничего не значат. Меня бьет озноб. Я слишком далеко от цивилизации, чтобы надеяться на спасение.

За одно мгновение в голове вспыхивает множество разговоров и споров, словно в черепе болтает группа людей. Некоторые из них даже шутят, их смешит, что камера усердно снимает то, что никто никогда не увидит. Другие ворошат огонь в топке страха, чье пламя подогревает парализованную энергию. Я должен быть благоразумен. Я борюсь со слепой паникой, я не хочу, чтобы силы, полученные благодаря выбросу адреналина, привели к беспорядочной и непродуктивной деятельности. Я борюсь с желанием впасть в приводящую в ступор истерию, я не хочу ждать, застыв от страха, когда наступит конец. «Соберись, – приказываю я себе, – соберись и пошевеливайся».

Я смотрю, как Атлантический океан поглощает мое судно, моего друга, мое дитя… «Соло» слишком мал, и бездна даже не ощутит его вкуса. Волны то и дело смыкаются над яхтой, но белые палубы появляются снова и снова. «Соло» еще не тонет, нет… подожду, пока она исчезнет, прежде чем перерезать канат. Ведь даже с тем запасом консервированной воды и кое-каким снаряжением, которым я заблаговременно дополнил оснащение спасательного плота, мне все равно не протянуть долго. Для успешного выживания в море нужно еще что-нибудь. Так что жду и спасаю все, что могу. Мое тело дрожит еще сильнее от страха и холода, мои глаза горят от морской воды. Необходимо добыть немного одежды, что-нибудь, чем можно укрыться, хотя бы что-нибудь. Я начинаю кромсать грот. Только не порежь плот, будь предельно аккуратен! Надрезанная парусина легко разрывается. Плот подпрыгивает, когда я вытягиваю с кормы подковообразный спасательный нагрудник и буй «человек за бортом» со спасательной вешкой. Вокруг яхты продолжают кипеть пенные волны, но каждый раз она упрямо поднимается. Мысленно продолжаю уговаривать ее: пожалуйста, не уходи, только не сейчас, пожалуйста, поднимись! Водонепроницаемые отсеки, разработанные и построенные мной, воздушные мешки внутри яхты не дают ей утонуть… Она борется. Стаксель громко хлопает. Крышка люка и штурвал стучат, когда лодку бьет океан. Может быть, она все-таки не утонет? Ее голова находится над водой, но задняя часть сомневается, как ребенок на берегу, никак не решаясь кануть в воду.

Тело ломит от холода, ноздри заполняет смрад резины, пластика и талька. Теперь «Соло» может затонуть в любой момент, а мне так необходимо снова вернуться внутрь. Времени мало. Подтягиваюсь, держась за борт яхты, забираюсь на нее и на мгновение останавливаюсь, испытывая странное ощущение: я одновременно нахожусь и в море, и на палубе. Волны становятся на дыбы, покрывают яхту, но раз за разом «Соло» пробивается на поверхность. Сколько еще ударов яхта получит, прежде чем вода заполнит оставшиеся воздушные полости? Сколько секунд пройдет, прежде чем она окончательно исчезнет?

Между накатывающими гребнями протискиваюсь в люк. Вода, залившаяся в каюту, кажется такой спокойной по сравнению с окружающим штормом. Я проскальзываю в этот водный склеп, и люк с треском закрывается за мной. Нащупываю сумку с аварийным снаряжением, мне удается перерезать крепежные веревки. Снаружи ходят волны, они накатывают на нас и убегают дальше. Я жажду воздуха. Сумка освобождена, но, кажется, она тяжелее грехов человечества. Прокладывая путь по лестнице, ведущей к люку, толкая и дергая снаряжение, чтобы вынести его на палубу, я пытаюсь справиться с люком, который то и дело колотит по спине. Чтобы перетащить сумку на плот, требуются все оставшиеся силы.

Она шлепается на плот, и я поворачиваюсь, чтобы снова влезть в люк. Протягиваю руку назад, нащупываю диванную подушку, зажатую над головой. Дергая ее, поднимаюсь, чтобы глотнуть воздух. Но воздуха нет! Мне кажется, что последний кислород в нашей галактике уже кто-то вдохнул. И вдруг волна стремительно отходит. Я вижу поверхность, сверкающую тысячами свечей. Воздух врывается в каюту, я жадно глотаю его, а потрескивание «Соло» заглушает приближающаяся волна.

Привязываю подушку к концу фала – пусть плавает рядом, пока я погружаюсь, чтобы достать свою постель. Связывать в узел спальный мешок, оказывается, все равно что пытаться схватить пригоршню змей. С большим трудом, мучительно медленно толкаю, тяну и кручу мешок и перемещаю его на плот. Следом падаю я, прихватив диванную подушку.

Боже мой, «Соло» все еще на плаву! Я смотрю, как он медленно, все больше и больше заваливается на бок, и подбираю один за другим выплывающие из каюты предметы: капусту, пустую кофейную банку, коробку с несколькими яйцами. Яйца наверняка долго не продержатся, но я все равно их прихвачу.

Слишком устал, чтобы делать что-то еще. Я еще не отцепился от «Соло», но если он решится наконец нырнуть, то у меня должен быть шанс на спасение. Двадцать два метра 9,5-миллиметровой веревки, привязанной к концу гика-шкота, дают мне возможность дрейфовать по ветру. «Соло» исчезает, когда мы погружаемся во впадину между двумя гребнями волн. Огромные пенящиеся гребни упорно накатывают на нас. Они закручиваются против ветра, как бьющиеся о берег волны прибоя. Я слышу, как они надвигаются, слышу хлопки, удары и треск, как будто «Соло» шепчет мне: «Подожди, я все еще здесь». Плот поднимается, чтобы встретить вершину волны, которая гонится за мной. Пена и брызги обваливаются прямо на левый борт.

Откидной полог тента резко хлопает на ветру каждый раз, когда застежка-липучка открывается от ветра. Я должен развернуть плот, или в открытый вход может проникнуть вода. С вершины волны оглядываюсь на палубу «Соло», поднявшуюся на следующем гребне. Море медленно вздымается из темноты, как гигант, садящийся после сна. На другой стороне тента есть небольшое круглое отверстие. По пояс высовываюсь в смотровое окно. Я не должен выпускать из рук канат, связывающий меня с «Соло», но его нужно переместить. Продеваю веревку через петлю гика-шкота, свисающего с палубы «Соло», и тяну ее обратно на плот. Один конец прикрепляю к веревочному ограждению – лееру, идущему по периметру плота, второй обматываю вокруг и втягиваю «хвост» в смотровое окно. Если «Соло» пойдет ко дну, то я смогу отпустить его, и мы ускользнем. Стоп… Не могу влезть обратно! Я застрял. Пытаюсь высвободиться из тента, сдавившего грудь. Морские брызги осыпают меня. Волны ревут в темноте. Я кручусь и дергаюсь – и наконец падаю внутрь. Плот качается, подставляет боковую сторону тента волнам. Ха! Неплохая шуточка: кусок парусины против стихии, которая превращает гранит в песок.

При помощи скользящего узла привязываю шкот «Соло» к переплетению лееров плота, окружающих внутреннюю часть. Лихорадочно прилаживаю к этой сети все снаряжение и слышу, как что-то с шумом накатывается с наветренной стороны. Должно быть, это большая волна, раз ее слышно издалека. Натиск воды. Тишина. Чувствую, как она нависает надо мной. Плот издает душераздирающий резиновый визг, когда волна ударяет по нам, мир раскалывается пополам. Наветренная сторона бьет по мне, швыряет на другую сторону плота. Верх обрушивается, вода оказывается повсюду.

Удар усиливает рывок фалиня, привязанного к моей полузатопленной, полной воды яхте, стоящей против ветра, против места, где поднялась волна. Я погибну. Этой же ночью. До ближайшей земли около 450 миль. Море раздавит меня, опрокинет, лишит тепла и воздуха. Я пропаду, и никто не узнает об этом, пока не пройдут недели со дня, когда я должен был прибыть на место.

Ползу обратно к наветренной стороне, одной рукой держась за шкот «Соло», другой цепляясь за оплетающий плот леер. Сворачиваюсь калачиком в сыром спальном мешке. Тонны воды плещутся под дном плота. Я сижу на подушке, защищающей меня от ледяного пола. Дрожу, но начинаю согреваться. Теперь надо ждать, слушать, думать, рассчитывать – и бояться.

Плот издает душераздирающий резиновый визг, когда волна ударяет по нам.

Когда плот со мной поднимается на гребне волны, я вижу «Соло», барахтающийся в следующей впадине. Потом он снова поднимается на следующей волне, в то время как я проваливаюсь в ту впадину, которая за секунду до этого баюкала яхту. Теперь она почти опрокинулась, нос и правый борт находятся под водой, а корма торчит достаточно высоко. Только бы яхта продержалась на плаву до утра! Я должен снова увидеть тебя, увидеть ту поломку, которую ты, я чувствую, получила из-за меня. Почему я не отсиделся на Канарских островах? Почему не расслабился и не отдохнул? Почему вынудил тебя выйти в море? Чтобы завершить свою дурацкую затею, дважды пересечь океан? Прости меня, бедный «Соло»!

Я наглотался соли, у меня горит горло. Возможно, утром мне удастся спасти еще какое-нибудь снаряжение, бутыли с водой, немного еды. Планирую каждое движение и очередность. Самая насущная опасность – замерзнуть, но спальный мешок достаточно защищает меня. Главное – вода, затем еда. Потом уже остальное, что удастся схватить. В шкафу на камбузе, прямо под трапом, хранится почти сорок литров воды – всего лишь в тридцати метрах от меня находится аварийный паек, которого хватит на сорок – восемьдесят дней. Корма задралась, будет проще пробраться за ним. В каюте на корме две большие спортивные сумки, они подвешены сверху. В одной полно еды (примерно на месяц), а другая набита одеждой. Если смогу поднырнуть и проплыть вперед, то, быть может, получится вытащить из носового отсека яхты – форпика – спасательный гидрокостюм. Уже мечтаю, как толстый поролон согреет меня.

5 февраля

1-й день

Волны продолжают бить по плоту, вдавливая борта и заливая воду внутрь. Трубки каркаса прочные, как тиковые бревна, хотя и гнутся, как спагетти. Снова и снова вычерпывая воду кофейной банкой, я думаю, сколько может выдержать такой утлый плот, и ищу признаки течи.

Маленькая лампа наверху освещает мой крошечный новый мир. Воспоминания о крушении, окружающее зловоние, удары волн, стонущий ветер и мои планы утром снова подняться на борт «Соло» перекатываются в моей голове. Скоро всему этому придет конец.

Похоже, я затерялся где-то на полпути между западным Ошкошем и городом Нигде. Не думаю, что в Атлантике есть более пустынные воды. Я нахожусь примерно в 450 милях к северу от островов Зеленого Мыса, но они расположены против ветра. Я могу дрейфовать только в направлении ветра. Если плыть по ветру, то 450 миль отделяют меня от ближайших судоходных путей. Ближайшим из возможных берегов являются Карибские острова, в восемнадцати сотнях морских миль от меня. Не стоит об этом думать. Лучше продумать план на день. Если плот выдержит, надежда есть, но выдержит ли он? Море атакует без предупреждения. Водяной гребень часто возникает прямо перед тем, как ударить. Столкновение сопровождается ревом, волна бьет по плоту, раскалывается об него.

Вдалеке, со стороны центра шторма, слышу гул. Он постепенно нарастает, становится громче и громче, пока не заполняет все вокруг. Кулак Нептуна бьет, и с этим ударом плот лишается устойчивости. Он стонет и визжит, потом наступает тишина, словно мы перенеслись в загробное царство, где нас наконец перестанут мучить.

Рывком открываю смотровое отверстие и высовываю голову. Стаксель «Соло» все еще хлопает, штурвал щелкает, а я уплываю прочь. Электрику яхты замкнуло, и маяк на верхушке мачты мигает, словно прощаясь со мной. Смотрю долго, очень долго… вспышки света становятся все реже, понимаю, что вижу яхту в последний раз. Я чувствую, что теряю друга, ребенка, часть себя. Еще несколько редких вспышек – и все. Яхта исчезает в пучине.

Вытягиваю веревку, которая соединяла меня с яхтой, надеждой на еду, воду и одежду. Веревка цела. Возможно, петля, которую я затянул на гика-шкоте, распустилась во время последнего удара. Или узел? Может быть, дело действительно в узле, вибрация и колебания могли ослабить его. А может, я сам неправильно завязал. Но ведь я завязал, должно быть, тысячу узлов, это для меня так же привычно, как запирать дверь на ключ, и все же… да какое это теперь имеет значение? Жалеть не о чем, возможно, именно это спасло меня. Быть может, мой крошечный резиновый дом в последнюю секунду избежал страшной участи – быть разорванным на куски? Или напротив, меня погубит то, что он пустился по течению…

Покачивания плота неведомым образом успокаивают, и я разговариваю с собой в стиле Хемфри Богарта, что-то вроде «что-ж-ты-теперь-сам-по-себе-ты-один-парень»… К облегчению примешиваются страх, боль, чувство вины, опасение, надежда и отчаяние. Мои чувства собраны в огромный шар безраздельного смятения, всепоглощающего, как черная дыра. Тело ломит от холода, и теперь оживает боль от ран, которые я не ощущал прежде. Чувствую себя таким беззащитным. Я остался без «поддерживающей системы». И ни места, где можно спастись от беды, ни второго шанса. Психически и физически ощущаю себя так, словно с моих нервов сорваны все покровы и они теперь абсолютно обнажены.

Мы с плотом всю ночь скользим вверх и вниз, взрезая волны. Я установил плавучий якорь – кусок ткани, который работает как парашют, замедляя наши спуски и предотвращая опрокидывание. Волна разбивается под нами и подбрасывает плот, пока он не оказывается на передней кромке, как на вершине. Литры черной морской волны заливают плот. Когда я свободно повисаю на леерах, то гребни бьют меня через тонкое дно. Перед тем, как мы чуть не переворачиваемся полностью, плавучий якорь натягивается и резко дергает плот назад. Только что зачерпнутая морская вода обдает меня холодным душем.

Мой спасательный плот – стандартная шестиместная модель Avon, из двух многосегментных надувных кругов, расположенных один над другим. Внутренний диаметр – чуть более полутора метров. Перед стартом гонки «Мини-Трансат» комиссия, осматривая «Соло», была удивлена, обнаружив такой большой плот. «А вы сами когда-нибудь садились в четырехместный?» – спросил я тогда. Я вот садился. Однажды мы с двумя товарищами надули такой плот и влезли внутрь. Мы в буквальном смысле слова сидели друг на друге, наши ноги переплелись. Выживание в течение большего срока, чем несколько часов, на плоту, нагруженном на максимально допустимом уровне, весьма спорно и как минимум мучительно. Я решил, что шестиместный плот подойдет для экипажа из двух человек для среднего по продолжительности или долгого плавания.

Вид «Резинового утенка-III» в двух проекциях. На рисунке, где изображен вид сбоку, я держу в руках насос, подключенный к одному из клапанов. У «Резинового утенка-III» имеется верхняя надувная камера из верхнего круга и камеры-арки и нижняя камера. На этих рисунках ветер дует слева, толкая «Утенка» вправо. (A) Камера-арка – поддерживает тент. (B) Опреснитель на солнечной энергии – неподвижно закреплен. Дренажный шланг для отвода дистиллята и мешок для его сбора свисают под плотом. (C) Наружный леер – идет по всему внешнему периметру плота. (D) Брызгоотбойный кожух, или фартук, – идет поперек входа, предохраняет от некоторых волн и служит полкой для хранения подводного ружья. (E) Сумка со снаряжением – спасена с «Соло», содержит основную часть снаряжения. (F) Подушка – изготовлена из пенопласта с закрытыми порами толщиной пять сантиметров, не впитывающего воду. Это позволяет смягчать удары акул и рыб в днище плота. (G) Внутренний леер – крепление для всего снаряжения. Между точками креплений к плоту нанизана рыба. На рисунке, где изображен вид сверху, стрелка указывает на бутыль с водой, охотничий нож и короткие куски шнура, расположенные так, чтобы всегда быть под рукой. (H) Сумка со снаряжением плота – при покупке прилагается к плоту. Сюда входит стандартное снаряжение, напри-мер насос, сумка крепится к креплению на полу. (I) Бельевая веревка – чтобы подвешивать рыбу в моем мясном магазине. (J) Вход с пологом (показан пунктирной лини-ей) – плот должен быть развернут так, чтобы вход находился в его передней правой четверти, в стороне от ветра и приближающихся волн. (K) Парусина – спасена с «Соло», свернута и связана. Помогает смягчить удары рыб и защищает плот от повреждений наконечником гарпуна, когда я поднимаю рыбу на борт. (L) Пластиковый контейнер – вклинен в крепление опреснителя на солнечной энергии и собирает дождевую воду. Позже я переместил его на верхушку тента и отдельно прикрепил к камере – арке, а потом – внутрь, под протекающее смотровое окно. (M) EPIRB (аварийный радиомаяк) – посылает сигналы на двух частотах, прослушиваемых коммерческими авиарейсами. (N) Смотровое окно – ужасно течет, его приходится стягивать, так как оно находится с наветренной стороны. В конце концов я протяну через это отверстие в пластиковый контейнер водосборную накидку. (O) Фалинь с буем «человек за бортом» – тянется за кормой и служит измерителем скорости. Также выравнивает плот и предотвращает опрокидывание. Буй должен делать меня более заметным. Фалинь является отличной поверхностью для ро-ста морских желудей, служащих пищей мне и спинорогам. (P) Газовый баллон – надул «Резинового утенка». Его уязвимое положение все время беспокоит меня. (Q) Балластный мешок – четыре кармана на днище наполняются водой и предотвращают опрокидывание. (R) Проседающее дно – типично при давлении любого веса. С другой стороны давит вода, заставляя дно немного прогибаться внутрь. Выпячивающиеся наружу бугры – отличная приманка для рыб, например для дорад: на рисунке показано, как одна примеривается к моей левой ступне.

Верхний надувной круг перекрыт полукруглой камерой-аркой, поддерживающей тент. Четвертая часть тента не закреплена, она образует вход с пологом. Единственное место, где можно сесть, не упираясь головой в тент, – прямо посреди плота. Я могу прижаться к внешнему периметру, при этом голова упирается в тент, или сесть на пол и скрючиться, обхватив колени руками. Плот сделан из черной, усиленной дакроном резины с клеевыми швами. Поверх швов уложены дополнительные полосы из этого материала.

Я знаю слишком много случаев, когда спасательные плоты разрывались на части. Запоминаю каждую нить клея в местах, где соединяются надувные круги, и постоянно слежу за малейшими признаками трещин или растяжений. Верхний надувной круг и камера-арка образуют одну надувную камеру, нижний надувной круг – другую. Предохранительные клапаны сбрасывают избыточное давление. Надуть круги ртом невозможно, необходимо использовать насос. Вся конструкция постоянно колеблется, словно беспокойная, извивающаяся кольцами змея.

Тонкое резиновое дно провисает и перекатывается, словно водяная кровать, на которой резвится пара дюжих кенгуру. Встав на колени и опершись на одну руку, другой я держу кофейную банку и вычерпываю воду. Днище прогибается под коленями. В эти углубления стекаются потоки грязной воды, и я перехватываю их банкой. Каждый раз, когда я заканчиваю, плот снова содрогается и мою пещеру опять затапливает. Процесс повторяется снова и снова. Работа согревает, но она утомительна. Ни минуты отдыха. Постоянное движение и запах резины, клея и талька, который издает новый плот, вызывают тошноту, но я устал настолько, что меня даже не рвет.

Океан упорствует, донимая нас. Пожалуйста, не надо нас опрокидывать, я этого не переживу. Если меня выбросит в море, я буду трястись, пока не вызову землетрясение. Мои губы посинеют, кожа побелеет, хватка ослабнет. Море в последний раз укроет меня своим одеялом, и я усну навеки. Так что переношу вес и снаряжение на ту сторону, с которой атакует море, чтобы сделать плот более устойчивым, изо всех сил вцепляюсь в леер и слушаю. Кажется, мое лицо постоянно сведено гримасой хмурого беспокойства. В темноте представляю, как на меня спокойно, безо всякого сострадания взирают глаза смерти. Звуки моря похожи на пушечные выстрелы. Время от времени погружаюсь в бессознательность, во время дремоты вижу военные сны.

5 февраля

1-й день

Чернота, наконец, уступает место серости. Начинают проявляться цвета. Утреннее солнце проникает в мою темницу и дарит проблеск надежды. Я пережил эту ночь. Наступление нового дня еще никогда не сулило так много. Но шторм не утихает. Я часто переживал бурю в море, но в каютах под палубой я всегда был хоть немного отделен от шторма. А тут непогода разыгралась не только снаружи, но и на самом плоту. Хлопки тента, в который бьет ветер, сопровождаются треском бесполезной «липучки» входа и стуком прикрывающего вход полога. Воздух полон водяных брызг. Я сижу, как на полузатонувшей губке, а плот прокладывает путь через коварный Атлантический океан.

Может, включить аварийный радиомаяк? Радиус его действия – 250 миль, номинальное время работы – 72 часа. Затем радиус действия будет сокращаться, пока не сядет батарея. Самолет коммерческой авиакомпании может услышать его безмолвный крик о помощи и послать поисковый самолет, который засечет меня по радиосигналу. Затем будут оповещены окрестные суда. Вот оно, спасение!

Ну и кого я пытаюсь обмануть? Я в 800 милях к западу от Канарских островов, в 450 милях к северу от островов Зеленого Мыса, примерно в 450 милях к востоку от ближайшего крупного судоходного пути. Возможно, авиарейсы на острова идут в обход Европы и Африки. Я ни разу не видел самолета, пролетающего надо мной в сторону Канарских островов или обратно. На карте не отмечено ни одного крупного африканского города, расположенного в пределах 450 миль, который связан межконтинентальным воздушным сообщением. Здесь меня никто не услышит…

Неплохая шуточка:кусок парусиныпротив стихии,которая превращаетгранит в песок.

Включаю аварийный радиомаяк – на случай, если ошибаюсь. Я очень надеюсь, что ошибаюсь. Недавно опрокинулся и затонул тримаран под названием «Боутфайл». Спасательный плот разорвался на куски, и экипажу пришлось барахтаться в Атлантическом океане в спасательных костюмах. А благодаря включенному радиомаяку помощь подоспела уже через несколько часов. Два человека были обнаружены в безбрежном бурном море, и их удалось спасти! Подтверждение эффективности аварийного радиомаяка немного приободряет, но подсознательно я сомневаюсь в том, что кто-то услышит мой сигнал. Ну а Робертсоны? В 1972 году их тринадцатиметровая шхуна водоизмещением девятнадцать тонн была протаранена китом и затонула. Семья из пяти человек и один член команды провели в открытом море следующие тридцать восемь дней. Надувной спасательный плот продержался только семнадцать дней, но, по счастью, у них еще была крепкая шлюпка.

А бывает и хуже. Возьмем Бэйли. Как и в случае с Робертсонами, их тяжелую круизную яхту утопил кит, и они дрейфовали в том же районе Тихого океана на двух надувных лодках. Бэйли были спасены через 119 дней, а это почти четыре месяца! Они – единственные, продержавшиеся на надувном спасательном плоту дольше, чем сорок суток. Случай обнадеживает, особенно если учесть, что оба плота пережили со своими хозяевами все испытания.

Да, а что, если мой аварийный радиомаяк не слышен? Что, если по этим океанским путям редко ходят корабли? Даже если погодные условия будут стабильны, у меня может уйти девяносто дней, чтобы добраться до Карибских островов, а если я отклонюсь на север от восемнадцати градусов широты, уйдет больше ста дней. С острова Иерро я написал родителям, сообщив, что, скорее всего, прибуду на Антигуа с опозданием, где-то 10 марта, через тридцать четыре дня, считая с сегодняшнего. До этого меня никто не будет искать, если вообще будут. За всю историю мореплавания лишь один человек выжил в одиночку, продрейфовав больше месяца. Судно Пун Лима было торпедировано во время Второй мировой войны, и он прожил на крепком плоту целых 130 дней. Теперь буквами: СТО ТРИДЦАТЬ ДНЕЙ!

Лучше не думать об этом. Пусть будет двадцать дней. За двадцать дней кто-нибудь да увидит меня. Мне бы очень пригодилась карта обычных маршрутов воздушного транспорта, чтобы определить, когда лучше использовать аварийный радиомаяк. Я оставлю его включенным на тридцать часов: за двадцать четыре часа какой-нибудь ежедневный рейс обязательно услышит меня, и за шесть до меня доберется поисковое воздушное судно.

Что позволило выжить Бэйли, Робертсонам и Пун Лиму? Опыт, подготовка, снаряжение и удача. По первым трем пунктам у меня все хорошо. Да, другие начинали с бо́льшим запасом еды и воды, зато у меня есть рыболовные снасти. Да, большинство дрейфовало в районах, где часто идут дожди. Зато у меня есть опреснители на солнечной энергии. И еще одно преимущество – я могу воспользоваться чужим опытом, особенно Робертсонов: у меня с собой книга о выживании, которую написал Дугал Робертсон. Более всего беспокоит, наверно, то, что при необходимости нечем заменить единственный резиновый плот. Будет невероятной удачей, если он продержится больше месяца. Я помню фильм, который видел в юности, «Твоя удача в твоих руках». И это правильно. Я должен делать все, что в моих силах, абсолютно все. Не отлынивать и не мешкать. Я не могу выйти из игры. В этой голубой зыбучей пустыне никуда не спрячешься. Я часто скрывал правду от самого себя, иногда обманывал других. Однако природу не обманешь. Может быть, мне повезет и некоторые мои ошибки будут прощены – но только незначительные. На удачу рассчитывать нельзя. Я могу погибнуть, даже если применю все умения и решительность Бэйли и Робертсонов. Кто знает, сколько людей с куда бо́льшими умениями и большей решительностью не вернулись, чтобы рассказать нам свою историю.

Утрата любой части снаряжения может вколотить последний гвоздь в крышку моего гроба. Без воды я протяну от силы десять дней. Без насоса мой плот сдуется, и мне останется несколько часов. Потеряв даже небольшой кусочек бумаги или пластика, я, скорее всего, не смогу сделать необходимый ремонт, и, возможно, именно они станут последней гирькой на чаше весов между жизнью и смертью. Поэтому еще одной веревкой я привязываю сумку с аварийным снаряжением к лееру. В нее я складываю каждый предмет, имеющий значение, – в первую очередь насос. Плот необходимо периодически подкачивать. Он постепенно сдувается, в основном из-за того, что солнце нагревает черные камеры, а повышенное давление стравливается через клапаны. Здесь есть маленький ножной насос, похожий на те, которыми накачивают матрасы, с длинным шлангом, подсоединяемым к клапанам. Он кажется непригодным насосом для плота, потому что невозможно встать, чтобы им воспользоваться, а колеблющееся днище недостаточно устойчиво для того, чтобы поставить на него насос и нажимать на поршень рукой. Поэтому я сжимаю его на весу, радуясь, что у меня сильная кисть и широкая ладонь.

Сумка со снаряжением, входящая в комплектацию плота, привязана к петлям на днище. Чтобы мой ковчег стал более безопасным и теплым, я прорезал отверстия в пологе тента, продел в них куски веревки и привязал полог, чтобы тент был закрыт. Я больше ничего не могу сделать, кроме как экономить энергию, надеяться, что аварийный радиомаяк слышен, и следить за тем, что меня окружает.

Невероятная разница по сравнению с моим сухим, хорошо оснащенным маленьким «Наполеоном Соло». Может быть, это просто ночной кошмар и я скоро проснусь? Но нет, вода бьется под моей спиной, над головой завывает ветер, волны рычат и беснуются, холодная, мокрая постель обнимает меня – вот действительность, реальнее которой я не ощущал ничего.

Еще одна бесконечная ночь, идет тридцатый час. Я выключаю аварийный радиомаяк. Я и не думал, что это сработает. Следующая попытка будет, когда я достигну судоходных путей между Нью-Йорком и Южной Африкой.

6 февраля

2-й день

Маршруты самолетов часто совпадают с морскими путями. Но этот шанс такой призрачный… или, лучше сказать, крохотный: расстояние между Нью-Йорком и Южной Африкой слишком велико для прямых авиарейсов. Правда, к тому времени, как я окажусь вблизи этих путей, даже самый маленький шанс может сработать. Даже если самолет не засечет сигнал моего радиомаяка, меня могут заметить идущие по маршруту суда. Шансы достичь судоходных путей я оцениваю как один к миллиону, и еще один к миллиону – шансы на то, что меня заметят, когда я до них доберусь.

Мне часто чудится низкий рокот, похожий на гул самолета, и тогда я вскакиваю и озираюсь. Ничего. Ветер насмешливо гудит мне в уши. Ничего – и я снова возвращаюсь внутрь. Шум иногда звучит так отчетливо, и я уверен, что это не мое воображение! Снова на несколько часов включаю аварийный радиомаяк, затем включаю его реже, пока не пройдет еще тридцать шесть часов использования. Нужно приберечь его. Это не может быть самолетом. Это ветер бьет в надувные круги плота. Этот постоянный призрачный шум напоминает, как мало я могу увидеть из своей маленькой пещеры. Интересно, сколько судов и самолетов прошли, не замеченными мною?

Я вскрываю жестянку с арахисом и медленно ем, смакуя каждый орех. Сегодня 6 февраля, мой день рождения. И это совсем не то блюдо, о котором я мечтал. Я прожил прекрасные, круглые тридцать лет. И что я успел за это время? Пишу собственную эпитафию.

СТИВЕН КАЛЛАХЭН6 февраля 1952 – 6 февраля 1982МечталПисал картиныСтроил яхтыУмер

Вот и все, чего я достиг в жизни. Это кажется убогим и нравится не больше, чем пустынный горизонт снаружи.

Вот уже три дня лютует буря. Волны сверкают на солнце, ветер сдувает белые шапки пены с синих гребней. Днем солнце приносит немного тепла в мой ледяной мир. Ночью мощь ветра и моря возрастает, они становятся злее. Даже здесь, в субтропиках, температура воды опускается ниже восемнадцати градусов, так что я рискую не дожить до восхода, умерев от переохлаждения. Я дрожу, голый и ободранный, завернувшись в холодную пленку и отсыревший спальный мешок. Я могу спать только урывками, потому что моя вселенная грохочет и шатается. Волны, разбивающиеся о плот или рядом с ним, грохочут, как пушечные выстрелы.

От постоянного соленого душа моя кожа покрылась сотнями нарывов. Под мокрыми футболкой и спальным мешком они растут, как грибы после дождя. Нижняя часть спины, бедра и колени покрылись трещинами, ссадинами и воспалились, и я надеюсь, что в них хотя бы грязь не попала. Часто просыпаюсь из-за жгучей боли в ранках: их разъедает соль. Плот слишком маленький, и мне приходится отдыхать, свернувшись клубочком на боку – но так я хотя бы не мочу свои раны.

Я обнаружил две маленькие дырки в днище плота – вот откуда постоянно просачивается вода. Наверно, покидая яхту, я впопыхах сел на нож: оттуда же, скорее всего, и несколько порезов в нижней части спины. Ремкомплект плота включает в себя клей и кусочки материала, из которого сделан плот, но в инструкции написано, что место постановки заплаты должно быть… сухим?! Хороша шутка. Затыкаю дырки маленькими кусочками пластика, наношу на них клей из ремкомплекта. Днище очень быстро высыхает, но капли все равно просачиваются вокруг затычек, а клей не пристает к мокрой резине. После двух часов работы и с третьей попытки с помощью клейкой ленты, пластыря и зажигалки я наконец кое-как прилаживаю заплату. Я не уверен, что в этой качке и вечной влажности она долго продержится, но сравнительная сухость поднимает мне настроение. Теперь, когда я могу потихоньку обсохнуть, жизнь под резиновой крышей постепенно налаживается. Я, пусть и ненадолго, поднимаюсь со смертного ложа.

Я видел множество круизных яхт, выходивших в море с минимальным количеством аварийного снаряжения, но сам подготовился лучше, чем большинство. В сумку со снаряжением плота были уложены:

• Примерно три литра воды в жестяных банках с пластиковыми крышками. Позже я могу использовать их как контейнеры для хранения.

• Два коротких фанерных весла. Я не смогу догрести до Карибских островов, но, быть может, смогу отгонять ими акул.

• Две ручные парашютные осветительные ракеты, три красные сигнальные ракеты и две оранжевые дымовые сигнальные ракеты.

• Две губки.

• Складной радиолокационный отражатель для закрепления на мачте. Мачты у меня нет. Впрочем, даже «Соло» с двумя отражателями, закрепленными почти в пяти метрах над палубой, не всегда ловили радары, так что я сомневаюсь в полезности этого предмета.

• Две опреснительные установки на солнечной энергии.

• Два консервных ножа, медицинская склянка с треснутым краем и таблетки от морской болезни.

• Аптечка. Ее содержимое – единственное, что осталось сухим.

• Надувной резиновый таз.

• Бросательный конец из полипропиленовой веревки длиной в 30 метров, толщиной 0,8 см.

• Спасательные карты, транспортир, карандаш и ластик.

• Фонарь и два сигнальных зеркала.

• Ремкомплект для плота: клей, резиновые заплаты и конические винтообразные затычки.

• Так называемый набор рыболовных принадлежностей: 16 метров бечевы и один крючок среднего размера.

К плоту также привязан нож с тупым наконечником. Это хорошо, потому что им невозможно случайно проткнуть плот, но плохо, потому что им почти ничего нельзя разрезать. Чистить этим рыбу – все равно что скрести бейсбольной битой.

Хорошо, что у меня есть собственная сумка с аварийным снаряжением, в ней лежат:

• Пластиковый контейнер с карандашами, дешевыми бумажными блоками, пластиковыми зеркалами, транспортиром, охотничьим ножом, карманным ножом, посудой из нержавеющей стали, парусными нитками, крючками, белым линем, 4,7-миллиметровым линем, двумя химическими фонарями и книгой «Техника выживания в море» Дугала Робертсона. Содержимое этой коробки тоже осталось сухим.

• Термозащитное одеяло, уже распакованное. Это пленка, в которую я заворачиваюсь. Тонкая блестящая пленка удерживает тепло тела и отражает его обратно, к телу.

• Пластиковые пакеты.

• Еще один опреснитель на солнечной энергии.

• Несколько пробок из древесины сосны, чтобы затыкать дыры.

• Еще один 30-метровый бросательный конец.

• Разнообразные скобы из нержавеющей стали.

• Разнообразные стропы: тридцатиметровая тонкая (3-миллиметровая) и средняя (6-миллиметровая) лини и 20 метров толстой буксировочной веревки толщиной 9,5 миллиметра, привязанной к бую, плывущему за кормой.

• Сигнальный радиомаяк.

• Ракетница с двенадцатью красными парашютными осветительными ракетами, тремя красными сигнальными ракетами, двумя ручными оранжевыми дымовыми сигнальными ракетами, тремя ручными красными сигнальными ракетами и одной ручной белой сигнальной ракетой.

• Литр воды в пластиковой канистре.

• Два куска трехмиллиметровой фанеры, которые можно использовать в качестве разделочных досок.

• Два штыря рулевой петли и две петли рудерпоста – детали руля яхты.

• Короткое подводное ружье со стрелой.

• Сумка с едой: триста граммов арахиса, полкило консервированной фасоли, около трехсот граммов говяжьей солонины и около трехсот граммов размокшего изюма.

• Маленький проблесковый маячок.

Кроме того, я спас с яхты небольшой кусок подушки из пенопласта с закрытыми порами, полтора кочана капусты, кусок грота, буй «человек за бортом», подковообразный спасательный нагрудник, спальный мешок и нож для кожи.

Несколько лет назад я купил на распродаже книгу по технике выживания в море Дугала Робертсона. Теперь для меня она дороже всех сокровищ мира. Подводное ружье я купил на Канарских островах. На «Соло» ему не было применения, и, пару раз стукнувшись о него головой, я запихал его в сумку с аварийным снаряжением. Пришлось немного изменить положение гарпуна, иначе он не помещался внутрь. И, как выяснится потом, это было невероятно удачное решение.

Я начинаю вести дневник, куда вношу сведения о своем самочувствии, состоянии плота и количестве еды и воды. Делаю навигационные записи, веду судовой журнал. «Я потерял все, кроме своего прошлого, друзей и, конечно, футболки. Ха-ха! Выдержу ли я? Не знаю». Эти ценные строки выводятся на дешевых бумажках размером девять на девять сантиметров, и я стараюсь писать как можно разборчивей. Даже эта простая задача кажется непосильной: плот постоянно качается из стороны в сторону. Я берусь за записи только тогда, когда уверен, что плот не опрокинется или не будет залит. Закончив писать, заворачиваю бумаги в два пластиковых пакета, каждый пакет аккуратно завязываю, кладу их вместе с пособием по выживанию в еще один пластиковый пакет, а потом засовываю в сумку с аварийным снаряжением.

Если плот сохранится в целости, а я не раздобуду дополнительной еды или воды, то смогу продержаться в лучшем случае до 22 февраля, то есть еще четырнадцать дней. К тому времени я смогу добраться до судоходных путей, где у меня появится небольшой шанс быть замеченным. Обезвоживание уже скажется. Мой язык будет распухать, пока не перестанет помещаться во рту, а потом почернеет. Глаза глубоко западут. Я буду бредить – и наступит смерть.

Между секундами проходит целая вечность. Я напоминаю себе, что время не стоит на месте. Секунды копятся, как покерные фишки, превращаются в минуты, минуты – в часы, часы – в дни. Время обязательно пройдет. Через несколько месяцев я буду вспоминать о нынешнем аду, сидя в удобном кресле… конечно, если мне повезет.

Меня трясет от отчаяния. Я хочу плакать и ругаю себя за это. Приди в себя. Нужно собраться. Ты не можешь позволить себе впустую терять воду. Кусаю губы, закрываю глаза и внутренне рыдаю. Выживание, сконцентрируйся на выживании! Подо мной – чистые океанские глубины в две мили. Но я не вижу там никаких живых существ, которые могли бы послужить мне пищей. Море слишком бурное, чтобы можно было воспользоваться опреснителями на солнечной энергии. Теперь остается надеяться лишь на то, что меня найдут.

Буй «человек за бортом» разрезает волны за кормой. Его яркий флажок поднимается на каждом гребне, когда плот исчезает во впадине между волнами. Это должно сделать меня более заметным для проходящих кораблей. Если «Соло» все еще держится на плаву, шансы на то, что кто-нибудь наткнется на то, что от него осталось, удваиваются. Разумеется, они очень малы, но это все, что у меня есть на данный момент. «Дешевые развлечения – лучше, чем никакие», – всплывает в моей голове. Почему-то собственные шутки меня не веселят. Я больше не улыбаюсь, но продолжаю искать смешные стороны во всем, в чем могу, чтобы снять напряжение.

Теперь мне почти ничего не остается, кроме как наблюдать и грезить наяву. Перед глазами проходит моя жизнь в мельчайших деталях, как постоянно крутящийся второсортный фильм. Я пытаюсь переключить мысли на то, чем хотел бы заняться, если мне удастся спастись. Я буду проводить больше времени с родителями и друзьями, дам им понять, насколько сильно я их люблю. Грезы о будущем, тихих домашних вечерах, проектировании яхт и спасательных плотов, о больших порциях вкусной еды облегчают тоску. Прекрати! Ты не там. Ты в чистилище. Не стоит тешить себя фальшивыми надеждами. Думай о том, чтобы выжить!

Но желание мечтать не проходит, ведь это мое единственное утешение. Я постепенно смиряюсь с разочарованиями прошлого и начинаю понимать, что приобрел ценный опыт и подготовку, возможно вполне достаточные для того, чтобы пережить нынешнее испытание. Если я выкарабкаюсь, то смогу вести лучшую жизнь. И даже если я не отмечу свой тридцать первый день рождения, то все равно смогу с пользой провести это время. Мои записи найдут на борту плота, даже если умру. Они могут быть полезны для других, особенно для тех, кто занимается мореплаванием и может оказаться в подобной ситуации. Это последняя услуга, которую я могу оказать человечеству. Мечты, идеи, планы – это не только бегство от реальности, они дают мне цель, повод для того, чтобы держаться.

Утром 8 февраля буря немного стихла. Волны продолжают накатывать на плот, некоторые до сих пор достигают высоты пяти метров или более. Но у них больше нет закручивающихся гребней, и бьют они по плоту не так часто. Я всматриваюсь в водную пустыню. Здесь нет оазисов, нет колодцев или тенистых пальм. Как и в пустыне, жизнь здесь есть, но она эволюционировала в течение тысячелетий, приспособившись выживать без пресной воды.

Мимо меня плывет на север маленький кусок саргассы. Саргассовые водоросли, океанское перекати-поле, растут без корней и свободно бороздят морские просторы.

8 февраля

4-й день

Великое Саргассово море лежит к северо-западу. Легенды утверждают, что сотни корабельных остовов стоят там, увязнув в массе водорослей. Здесь этих водорослей совсем мало, а жаль: их можно было бы использовать для определения моей скорости.

Воды Мирового океана находятся в постоянном движении. В океанах так же, как и в атмосфере, складываются различные метеорологические условия. Подводные штормы проносятся через ущелья и каньоны между подводными горными хребтами. Воздушные потоки над поверхностью земли отражают потоки основных океанских течений и воздействуют на них. В некоторых районах океан почти неподвижен, а воды практически стоячие. В других течениях они мчатся, как автомобили по автостраде. К самым значительным водным «трассам» относятся Гольфстрим, Агульясское течение, течение Гумбольдта, Южное Экваториальное течение, муссонные течения Индийского океана и Лабрадорское течение. Некоторые проходят более пятидесяти миль за день. Я путешествую по более медленной дороге, Северному Экваториальному течению, делая от шести до двенадцати миль в день. Сопровождаемое ветром, оно неуклонно стремится к Карибским островам.

Как будто после нажатия на газ, ветер выталкивает меня на «скоростную полосу». Я могу плыть быстрее, чем течение. Карта Индийского океана для меня почти бесполезна, так что я рву ее, скатываю из бумаги шарики, немного смачиваю, чтобы их не сдуло ветром, и смотрю, как они уплывают прочь. Они находятся на самой поверхности, им нужно более двух минут, чтобы достичь буя «человек за бортом». Буй находится в двадцати метрах за кормой (или в 1/90 морской мили). Этот примитивный лаг показывает, что я двигаюсь со скоростью всего восемь миль в день. Учитывая течение, средняя скорость которого составляет семнадцать миль в день, мне понадобится еще двадцать два дня, чтобы достичь судоходных путей. Это слишком долго, слишком, слишком долго. Самое время что-то предпринять.

Я вытаскиваю плавучий якорь, пульсирующий в воде, как медуза, как будто тянущий за собой океан. Убеждаюсь, что он готов для того, чтобы его можно было быстро установить при малейшем намеке на то, что волны могут нас опрокинуть. Плот начинает идти быстрее, легче поддаваясь толчкам ветра, гонящим его вперед. Теперь моя скорость составляет от двадцати пяти до тридцати миль в день. Мне все еще предстоит долгий путь до судоходных путей, но с увеличением скорости я чувствую прилив оптимизма. Теперь я могу сделать это, по крайней мере теоретически.

На литровой пластиковой бутылке из-под воды я делаю ножом неглубокие насечки и устанавливаю ограничение: триста миллилитров воды в день. Делать по глотку воды примерно каждые шесть часов – это не так-то просто, но я твердо решил не пить морскую воду. Дугал Робертсон и большинство специалистов по выживанию единодушны: это слишком опасно. Это может дать временное облегчение, но высокий уровень натрия должен выводиться с мочой, что способствует еще большей потере жидкости – и вскоре от живого тела остается иссохшая мумия.

Плавучий якорь пульсирует в воде, как медуза, и тянет за собой океан. Он сделан из квадратного куска ткани, соединенного с плотом растяжками, вертлюгом, предотвращающим запутывание, и длинным фалинем. По существу, плавучий якорь является водным парашютом, который действует горизонтально, а не вертикально. Он усиливает сопротивление волнам, которые пытаются поднять или перевернуть плот. Но при этом он значительно замедляет движение вперед.

Пробую запустить первый опреснитель на солнечной энергии. Он представляет собой надувной баллон, который должен испарять морскую воду. В солнечном, тропическом климате и при штиле он ежедневно производит литр пресной воды из морской. Это минимальное количество, необходимое для выживания в течение одного-двух дней. Когда я надуваю этот баллон и, следуя инструкции, опускаю его в воду, он плывет примерно с той же скоростью, что плот. Иногда мы сталкиваемся. Иногда он уносится вперед на пробегающей волне, пока его не останавливает веревка, которой он привязан к плоту. Через несколько минут он сдувается, и я больше не могу его надуть, хотя дыр в нем не обнаруживаю. Я падаю духом.

Я пробую второй опреснитель. Он остается надутым. Надежда. Через час в водосборнике почти целая чашка. Ура! Я могу пополнить свой запас воды. Я вынимаю контейнер и делаю глоток. Соленая! Чертова морская вода! У меня остается всего три литра воды, то есть максимум шестнадцать дней жизни.

Кулем валюсь на наветренную сторону плота, от палящего солнца меня защищает тент. Мои мысли возвращаются к «Соло», той ночи, тому крушению, грохоту, потоку воды. Я слышу это, вижу, чувствую, как бурлящая вода поднимается выше моей головы. Выбирайся, он тонет… тонет! Призрак отчаяния и потери мелькает у меня перед глазами. Что с тобой случилось, «Соло»? Может быть, я сделал тебя слишком слабым, малыш? Может быть, ты наткнулся на бревно или ударился о грузовой контейнер? Вряд ли моя быстрая яхта столкнулась с плавающим по воде мусором. Удар был сбоку, а не спереди. «Соло» остановился, а я быстро поднялся на палубу. Я бы увидел любой плавающий предмет, достаточно большой для того, чтобы вызвать крушение. В нас, должно быть, врезалось что-то большое и быстро передвигающееся. С палубы не было видно никаких судов. Это было что-то из самого моря.

Что-то большое. Возможно, кит. Несколько лет назад, плывя по Гольфстриму, я врезался на 10,6-метровом тримаране в двенадцатиметрового кашалота. Для находящегося на борту владельца это была уже вторая такая встреча в том году на пути к Бермудским островам. Тогда нам повезло: один из корпусов врезался в спину этого плавучего острова, но ни кит, ни яхта не пострадали серьезно. А вот яхты Робертсонов и Бэйли были потоплены китами. Какое-то китообразное, кормящееся ночью у поверхности воды, где больше планктона, просто не заметило «Соло», пробирающийся по шумно бьющимся волнам. Кит среднего размера и весом тридцать пять тонн, ударив «Соло» в бок на скорости десять узлов, мог вызвать серьезные повреждения, хотя это столкновение не помешало киту спокойно кормиться дальше.

Я видел их неоднократно: игривых белух, любопытных гринд, огромных финвалов и сильных кашалотов. Они появляются из глубин внезапно, без предупреждения: вдруг перед вами возникает огромное существо.

И в этот момент в глубине души возникает сложное чувство – не страх, нет! Это словно видеть друга, которого я не думал больше увидеть, который чудесным образом появляется и может так же неожиданно исчезнуть навсегда. Каждый раз, когда эти огромные морские духи возникают из глубин, я чувствую в воздухе удивительную наэлектризованность, ауру безграничного интеллекта и сверхчувствительности. В эти короткие встречи я ощущаю величие бытия и души этого друга.

Мне не нравится, что на китов охотятся, но опять же, я часто думаю, что прекрасное природное равновесие именно в том и заключается, что все живые существа едят друг друга. Я даже немного завидую обитателям Азорских островов и эскимосам, которые охотятся на китов с маленьких лодок при помощи ручных гарпунов. Они должны приблизиться к своей жертве на опасное расстояние, а когда шансы охотника и добычи равны, они, должно быть, связаны уникальной братской близостью.

Я смотрю вниз, на кусок китового уса, который висит на шнурке на моей шее. Что он означает? Во мне течет кровь индейцев чероки, поэтому я начинаю думать об обычаях своих предков. Они использовали амулеты для связи со своими «сородичами» в природе. Орлиные перья, медвежьи когти… но что мне может подходить больше для напоминания о великих духах моря? Является ли это совпадением, что я чувствую себя настолько близким к китам, ношу в качестве украшения кусочек плоти этого существа и мне выпало от них такое испытание? Или здесь есть более глубокий смысл? Нет. Я не верю в это. Из бесчисленного множества происшествий, случающихся каждую секунду, многие происходят при необычных обстоятельствах. Жизнь должна подпитываться не только пищей, но и смыслом, а именно эти рассказы придают происшествиям смысл. Я прихожу к самому уникальному и удивительному заключению: странное совпадение, малая вероятность, чудо. Мне нужна чудесная сказка. Могу ли я сложить легенду из этой главы моей жизни? Является ли кит моим тотемом, моим зверем-родичем? Является ли это испытанием этого тотема, испытанием моего внутреннего кита?

У меня остается три литра воды. Достаточно ли этого для шестнадцати дней? Может быть, мне удастся собрать немного дождевой? Мне надо продержаться всего двадцать дней. Если плот не получит повреждений, то у меня есть шанс.

Вдруг поверхность воды перед плотом прорезает плавник. Я бросаюсь к окну, ищу на ощупь весло, чтобы отогнать это существо. Я вижу обтекаемый силуэт холодного голубого оттенка, кружащий подо мной. Существо без особых усилий двигается быстрее моего плота. Когда проходит следующая волна, застилавшая мне обзор, существо устремляется вперед и исчезает из вида. Это небольшой, метровый обитатель океана. Краем глаза я вижу часть еще одного плавника, несущегося вниз со следующей волны. Он по диагонали плывет ко мне и проносится прямо перед плотом. Это не акула. Это рыба. Рыба! Прекрасная, вкусная, сладкая голубая рыба!

Сначала голодсъест мой жир,потом он сожрет мышцы,а затем начнетглодать мозг.

Я судорожно роюсь в своей сумке с аварийным снаряжением, хватаю подводное ружье и гарпун. Постой-ка… а вдруг это сильная рыба? Я наспех привязываю кусок линя к рукоятке ружья и к плоту. В животе урчит. Я прожил четыре дня на полкило еды. Я весь трясусь от возбуждения.

Я должен следить за волнами. Так как я, со всем своим весом, нахожусь на подветренной стороне плота, то волна может с легкостью перевернуть нас. Временами мне приходится прыгать назад, на наветренную сторону, и оставаться там, пока не стихнут пенные гребни. Одновременно я высматриваю дорад. В длину они до метра с небольшим и должны, судя по всему, весить десять-двенадцать килограммов. Они сильны, так что поймать их непросто. Один матрос на Канарских островах как-то рассказал мне о дораде, в щепки разнесшей кокпит яхты, когда пострадала в том числе и прикрученная болтами подставка штурвала. Сплошной спинной плавник тянется от покатой головы вдоль аквамариновой спины до яркого хвоста с желтыми лучами. Именно хвосты этих рыб видны издалека, они пронзают воду, когда рыба скользит вниз по волнам. Эти рыбы широко известны своим проворством, силой, красотой – и вкусом.

Раньше я не только никогда не ловил дорад, но даже не встречался с ними в океане. Разумеется, для них море – не угроза. Это их дом, их лужайка для игр и развлечений. Некоторые плавают примерно в двух метрах от меня, прямо за пределами досягаемости. Но из любопытства они то и дело подплывают ближе. Поверхность отражает солнечный свет, прицелиться непросто, а качающийся плот – скверная платформа для точной стрельбы. Я делаю несколько попыток и сильно промахиваюсь. Солнце начинает садиться, и голод остается неутоленным.

Следующие два дня приносят еще больше солнца, ветра, волн – и дорад. Выпрыгивая из воды, прочертив в воздухе трехметровую дугу, они боком падают обратно в воду. Эдакие толстые проворные китята. Будь у меня во рту что-нибудь кроме вязкой массы, у меня потекли бы слюнки. «Плывите сюда, красотки, еще немного поближе», – приговариваю я. Но когда они приближаются, гарпун снова летит мимо цели.

Мой разум порождает фантазии о пище и питье и все время возвращается к «Соло», к килограммам фруктов, орехов и овощей, к литрам восхитительной пресной воды. Я вижу себя открывающим ящики и достающим еду. Я воображаю, как можно было бы спасти яхту: переместить запасы, выбросить балласт, поднять ее в открытом океане и снова плыть. Что было бы, если бы мы не отделились друг от друга? Что было бы, если бы мы не отплыли с Канарских островов? Что, если… Прекрати! Яхты больше нет. Сконцентрируйся на том, что происходит сейчас, старайся выжить!

Снова пробую использовать один из опреснителей на солнечной энергии. Так как он плывет впереди плота, его мешок-водосборник волочится за ним по поверхности. Это мешает пресной воде стекать в него. Мне приходится постоянно выливать маленькие порции воды из баллона. За целый день я набрал двести пятьдесят миллилитров. Море продолжает болтать опреснитель до тех пор, пока не отрываются петли, к которым прикреплен его трос. Я часто выливаю воду, так как обнаруживаю, что она соленая. Мое тело все сильнее жаждет воды. Я бы отдал все за возможность напиться, но могу позволить себе только иногда делать глотки. Открываю первую жестянку с пресной водой. Остается два с третью литра, этого должно хватить на пятнадцать дней жизни, если мне удастся поймать свежую рыбу, чтобы пополнить запас жидкости в организме. Если же нет, то мне остается всего десять дней.

Вещи на плоту наконец высохли, и я снова могу спать по ночам. Благодаря снам я убегаю от реальности. Каждый час я снова просыпаюсь в своей тюрьме, волосы выдираются из-за трения о резину, суставы ноют, так как я не могу вытянуться.

10 февраля, на шестой день жизни на плоту, поднимается сильный ветер: Атлантический океан продолжает «перетасовываться». Этот термин моряки обычно используют для обозначения беспорядочных волн Атлантики. Гребни волн приближаются с северо-востока, востока и юго-востока. Они разбиваются о три стороны плота, заставляя его танцевать рок-н-ролл. Впрочем, наше движение теперь больше направлено на запад, это более прямой путь к Вест-Индии.

10 февраля

6-й день

Но за белой полосой всегда следует черная. Опять надо ремонтировать днище. Немного поколебавшись, я все же решаю использовать остатки ремкомплекта и прилаживаю заплату. Я чувствую слабость. Опреснитель производит только солоноватую воду, и я убеждаю себя не пить больше двухсот пятидесяти миллилитров в день из моего запаса. Прекрасные дорады лишь дразнят меня, оставаясь вне досягаемости, быстро и неуловимо перемещаясь. Одна проплывает рядом, и я стреляю. Гарпун дергает мою руку. Я попал! Плот крутится на месте, но потом рыба уплывает. Серебристая стрела безвольно висит на конце веревки. Она слишком слаба, чтобы проткнуть эту рыбу насквозь. Сначала голод съест мой жир, потом он сожрет мышцы, а затем начнет глодать мозг.

Я склоняюсь над надувными кругами и вглядываюсь в морские глубины. Ни рыбы, ни водорослей, лишь пустая синева. Неужели я упустил единственный шанс раздобыть еду? Неужели рыбы ушли? Вдруг сбоку, в сорока метрах, появляется тень, с невероятной скоростью скользящая прямо к плоту. Трехметровое бежевое тело с узнаваемой широкой головой-молотом говорит все, что мне нужно знать. Акула-людоед. Спинной плавник не разрезает воду. Длинному, обтекаемому телу почти не приходится двигаться, чтобы мчаться вперед. Мое сердце сильно стучит. Я крепко сжимаю подводное ружье. Если я выстрелю, то потеряю стрелу. Я пристально смотрю на акулу, скользящую подо мной, прямо у поверхности воды. Круто развернувшись, она возвращается, теперь двигаясь быстрее. Словно разгоняемая центробежной силой, она мчится к плоту. У меня пересохло во рту, руки трясутся. По телу течет холодный пот. Выполнив полный круг, чудовище поворачивает по ветру и исчезает в синеве так же быстро, как появилось. Эта картина всегда будет стоять у меня перед глазами. Как часто они будут приходить? В любом случае я никогда не отважусь искупаться, прыгнув с плота.

Начинаю думать о Боге. Верю ли я в него? Я не могу согласиться с концепцией некоего сверхгуманоида, но верю в чудесный и духовный порядок вещей – человеческого существования, природы, Вселенной. Я не знаю, как это происходит на самом деле. Могу только догадываться и надеяться, что это касается и меня.

ОПРЕСНИТЕЛЬ НА СОЛНЕЧНОЙ ЭНЕРГИИ. Опреснители, которые я использую, – военные модели, продаваемые как излишки. Теперь они уже не производятся, но и другие опреснители работают по тому же принципу. У моих максимальная производительность – почти литр пресной воды в сутки, чего хватает для выживания в течение двух дней.

В лучшие дни я и получаю столько, но часто всего пол-литра.

Тканевое дно (1) дает просачиваться лишнему количеству морской воды. Когда дно сырое, оно становится воздухонепроницаемым и дает возможность надуть пластиковый баллон (2). Морская вода льется в расположенный сверху резервуар (3). Первые полтора-два литра сливаются по трубке в балластное кольцо для соленой воды (4). Остальная морская вода стекает из резервуара через крошечный клапан. Подвижная струна (5) прочищает клапан и помогает регулировать силу потока. Из клапана морская вода капает на черную впитывающую ткань (6). Ткань подвешена внутри баллона, она прикреплена к его сторонам на петлях (7), которые не дают ткани прикасаться к баллону, иначе впитавшаяся вода стекала бы по его внутренней поверхности и загрязняла дистиллят. Черная ткань полностью пропитывается морской водой. Часть воды испаряется. Пар, показанный волнистыми стрелками, собирается маленькими каплями пресной воды (8) на внутренней поверхности баллона. Капли стекают в предназначенный для пресной воды, или дистиллята, резервуар (9). Оттуда вода отводится по трубке (10) в водосборник для дистиллята (11). Трубка оснащена деталью, позволяющей снимать водосборник и выливать из него воду. Для того чтобы вода лучше стекала, водосборник утяжелен свинцовым грузилом. По средней части опреснителя проходят цилиндр и вытяжной шнур (12). Хотя опреснитель предназначен для того, чтобы использовать его в воде, приходится пользоваться им на борту плота.

Кажется, уже ничто не может гарантировать спокойного будущего. Подковообразный спасательный нагрудник протирает надувные круги плота. Я подкачиваю воздух уже четыре раза в день, чтобы сохранить рабочее давление. Если круги будут изнашиваться дальше, то произойдет катастрофа. Я принимаю решение использовать нагрудник в качестве классической бутылки и написать сообщения для этой бутылочной почты. Разрезаю нагрудник пополам, рассыпая по всему плоту похожие на снег комки пенопласта, заворачиваю свои отчаянные письма в пластиковые мешочки и приклеиваю их скотчем к кускам пенопласта. «Ситуация ужасна, прогноз плохой, предположительное местонахождение… направление и скорость дрейфа… пожалуйста, сообщите обо мне… и передайте, что я их люблю». Я бросаю бутылки в воду и смотрю, как они плывут в южном направлении. Может быть, кто-нибудь увидит их. Если «Соло» не затонул, то существует как минимум четыре моих следа, которые могут быть найдены.

Одиннадцатый день моей жизни на плоту. Каждый день – как столетие, полное отчаяния. Я часами высчитываю свои шансы, собственные силы, расстояние до судоходных путей. Плот, кажется, в неплохом состоянии, хотя тент протекает через смотровое окно, когда рядом разбиваются волны. Ночью мы скатываемся с большого вала, несколько секунд скользя по его бурной пене, словно свалившись в водопад. Прошлой ночью мы опять чуть не опрокинулись. Все вымокло. Но сегодня меня окружает спокойное, жаркое море.

15 февраля

11-й день

Солнце бросает лучи на обширные пространства этой жидкой сковороды, и мое имущество снова начинает высыхать. Солнце и спокойное море – так мило!

Когда кожа намокает, струпья сдираются или облезают. Благодаря солнцу раны постепенно подсыхают. Большинство гнойников, появившихся от соленой воды, исчезло. Мой желудок пуст, он сжимается в комок и непрерывно просит еды. Еда каждую ночь приходит ко мне во снах. В голове пляшут фантазии о пломбире с горячим шоколадом и других многочисленных разновидностях мороженого. Прошлой ночью я почти укусил горячую, маслянистую булочку из цельного зерна, но она исчезла, как только я проснулся. А сколько часов я вновь провел на «Соло», собирая сухофрукты, фруктовые соки и орехи! Голод – злой морок, от которого нет спасения. Это его чары навевают все эти гастрономические картины и усиливают боль. Я смотрю на свои припасы. Банка консервированной фасоли вздулась. Я не рискну съесть ее, опасаясь ботулизма. Хотя, быть может, с ней все в порядке? Эй! Выкинь ее немедленно! Выкинь, я сказал! Банка падает в воду с отвратительным всплеском. Я остаюсь с двумя капустными кочерыжками и сырым, забродившим изюмом в пластиковом пакете. Кочерыжки склизкие и горчат, но я все равно их ем.

Появились рыбы другой разновидности, поменьше: около тридцати сантиметров, рты крошечные, круглые, плотно сжатые, а маленькие плавники на спинке и брюшке похожи на машущие руки. Большие круглые глаза вращаются, когда рыбы подныривают под плот и кусают его сильными челюстями. Они пытаются его съесть? Скорей всего, это толстокожие спинороги. Обитающие в рифах спинороги едят кораллы и считаются ядовитыми, но пережившие кораблекрушение часто ели спинорогов из открытого океана без вредных последствий для организма. Сейчас для еды мне подходит все, все, что может прекратить эту ноющую боль в желудке. Я скоро сойду с ума, буду есть бумагу и пить морскую воду.

В открытом море я часто замечал в себе если не расстройство личности, то некоторые шизоидные черты. Я наблюдаю, как разделяюсь на три основные части: физическую, эмоциональную и рациональную. Для моряков-одиночек разговоры с самим собой и советы самому себе для решения проблемы – обычное дело. Ты пытаешься думать как другой человек, чтобы увидеть ситуацию с иной точки зрения, убедить себя предпринять какие-либо действия. Когда я в опасности или ранен, то мое эмоциональное «я» испытывает страх, а мое физическое «я» чувствует боль. Я инстинктивно полагаюсь на свое рациональное «я», чтобы преодолеть страх и боль. Длительность путешествия усиливает эту тенденцию. Связи между моей главенствующей рациональной стороной, испуганной эмоциональной и ранимой физической сторонами становятся все прочнее и прочнее. Мой рациональный «начальник» полагается на надежду, мечты и циничные шутки, чтобы снять напряжение в моих остальных «личностях».

Я пишу в судовом журнале: «Дорады остаются, прекрасные, манящие. Я прошу одну выйти за меня замуж, но ее родители и слышать не хотят об этом. Я недостаточно красочен. Представьте, расизм существует и здесь! Кроме того, они считают, что у меня неблестящее будущее. Это мотивированный отказ».

От наблюдения за рыбами желудок начинает болеть еще сильней. Каждая моя рыбалка заканчивается провалом. Умудряюсь попасть гарпуном в спинорога, но он срывается. Я делаю наживку, связав крючки, нейлоновый шнур и алюминиевую фольгу, помещая в импровизированную ловушку драгоценный кусочек говяжьей солонины. Дорада кидается на нее и без труда перекусывает прочный шнур. Теперь эту рыбу можно легко узнать: у нее изо рта свисает длинный конец шнура. Нет металлической проволоки, чтобы ловить эту рыбу на крючок, так что я должен полагаться лишь на гарпун.

Наконец, у меня появляется хорошая цель. Гарпун попадает «в яблочко». Дорада извивается и бьется изо всех сил, пытаясь сопротивляться. Я медленно тяну к себе гарпун, стараясь не приближать его конец к плоту, и поднимаю рыбу на борт. Как только я подтягиваю ее к краю, она последний раз дергается и вырывается на свободу. Может быть, я смогу прожить еще двадцать дней без еды.

Если голод – злой морок, то жажда – проклятье. Это мучительная, воющая жажда, она заставляет меня следить, как проходит каждая минута, и ждать следующего глотка. У меня было всего по одной чашке воды на каждый из первых девяти дней. Температура воздуха днем составляет плюс 27–32 градуса по Цельсию. Между отдельными глотками воды проходят часы. Чтобы охладиться и меньше потеть, обливаюсь морской водой. Сухой ветер обжигает губы. Как-то вечером проходит легкий дождик, но капли быстро высыхают. Ветры пришли сюда долгим и причудливым путем из Америки. Сначала они следуют на север и восток, пока не добираются до Европы. Потом поворачивают на юг, по пути щедро проливая дожди. К тому времени, как они добираются до этой широты, они снова поворачивают на запад, и в них почти не остается влаги. Некоторые из воздушных потоков сухи, как пустыня Сахара, над которой они недавно проносились. Дожди будут редкими, если только ветры не двигались долгое время над морем, впитывая его испарения, а это должно быть дальше к западу от того места, где я нахожусь сейчас.

Второй опреснитель на солнечной энергии сдувается после того, как его изорвали волны. Он так и не заработал нормально. Что с ним не так? Начинаю думать об опреснителе, который можно установить на борту, – пластиковом контейнере с жестяными банками внутри. Если я смогу сделать так, чтобы вода испарялась из банок, то водяной пар может собираться на крышке, похожей на тент, и стекать в контейнер. Чтобы получить больше тепла и увеличить поверхность испарения в банках – решаю набить их смятой черной тканью одного из опреснителей на солнечной энергии. Если я разберу опреснитель, то, возможно, пойму, в чем проблема. Конечно, я потеряю опреснитель, но они все равно не так хороши, как должны быть. Решительно разрезаю один. Обнаруживаю, что загрязнение соленой водой происходит из-за того, что черная ткань касается сторон пластикового баллона, когда опреснитель не полностью надут. Сильная тряска в бурных волнах также могла вызывать разбрызгивание соленой воды с черной впитывающей ткани в дистиллированную пресную воду. Так что это не одна проблема, тут требуется несколько решений. Я должен найти и заткнуть все дырки в баллонах и стабилизировать опреснители.

Опреснитель на борту оказывается печальной неудачей. Испарение происходит слишком медленно, а сама система слишком хорошо вентилируется, не позволяя конденсату скапливаться на крышке контейнера. Но я хотя бы могу заставить работать последний опреснитель, привязав его ближе к плоту, чтобы он не болтался на волнах. Правда, тогда он трется о плот. Почему бы не попробовать установить его на борту плота? Я поднимаю его на край верхнего надувного круга и привязываю. Баллон немного оседает, но стоит неподвижно, а впитывающая ткань не касается пластика. Отток дистиллированной воды также улучшается, так как водосборник дистиллята висит внизу, а не тянется за опреснителем на одном уровне. Я смотрю, как чистые, прозрачные, несоленые капли начинают собираться и стекать в водосборник. Я заставил его работать! И у меня есть еще полтора литра в запасе… возможно, я продержусь! Спустя одиннадцать дней у меня появляется новая надежда. Если плот не развалится, а опреснитель будет работать, то я смогу продержаться еще двадцать дней. Плот… только бы не появились акулы! Меня беспокоят не столько ряды острых зубов, сколько их кожа. Она напоминает крупнозернистую наждачную бумагу, они могут разодрать мой плот, просто потеревшись о него.

Я лежу, греясь в целительных лучах солнца. У меня полно, просто уйма времени для размышлений. Дорады и спинороги тычутся носами в днище плота. На нем начинают разрастаться маленькие морские желуди. Спинороги ими кормятся. Я не знаю, почему на плот налетают дорады, но они начинают собираться по вечерам, примерно с наступлением сумерек, упорно толкаясь, когда подо мной или моим снаряжением прогибается дно. Они похожи на собак, подталкивающих головами руку хозяина, когда они выпрашивают кусок мяса, просят, чтобы их почесали за ухом или поиграли с ними. Я называю их собачками или собачьими мордочками. Спинорогов я называю дворецкими – за их важный вид.

Море спокойно. В небе неподвижно, словно приклеенные, висят облака. Солнце бросает палящие лучи, поджаривая мое обезвоженное тело. Работающий опреснитель может обеспечить достаточное количество воды, чтобы я проплыл три сотни миль до судоходных путей. Направление ветра сменилось. Как ни странно, мне все время кажется, что судоходные пути находятся в трехстах милях от меня. Когда я проваливаюсь в полусон, в голову приходят картины того, как меня подбирает корабль, как я лежу на прохладной зеленой траве у бассейна в доме моих родителей.

Я пытаюсь соорудить на борту опреснитель на солнечной энергии. Общий вид, справа. Вид в разрезе, слева: (A) Пластиковый контейнер. (B) Ставлю три пустые жестяные банки из-под воды в контейнер. В каждую кладу смоченную морской водой скомканную черную ткань из опреснителя на солнечной энергии, который я разрезал. Ткань должна поглощать больше солнечного тепла и обладать большей площадью испарения, чем если бы я просто налил морскую воду в банки. Теоретически пресный пар должен подниматься и собираться на пластиковом тенте, который я прикрепил скотчем спереди и по краям (C), и на крышке контейнера (D), а потом стекать по сторонам и собираться на дне контейнера вокруг банок. Эксперимент не удался. У меня не хватило скотча, чтобы как следует прикрепить пластиковый тент к контейнеру, кроме того, скотч плохо держится на скользком контейнере. Поэтому избыточная вентиляция с внутренней стороны тента мешает собираться влаге.

Встряска плота выводит меня из бесчувственного состояния. Смотрю вниз. Плоское, серое чудовище с круглой головой скребется по днищу, лениво разворачиваясь для следующего укуса. Невероятно, но дорады и спинороги не спасаются бегством! Наоборот, они сбиваются ближе к этому монстру. Может, они пригласили его на чай: «Заходи, попробуй эту вот большую черную булку». Создание медленно огибает плот, приближается к корме и проскальзывает под днищем. Перевернувшись брюхом кверху, кусает один из балластных мешков – плот вздрагивает от движений трехметровой туши. Слава Богу, есть балластные мешки! Чудовище может продырявить днище, но это не повредит надувные круги – по крайней мере, пока. Стоит ли выстрелить, рискуя потерять гарпун? Рыба выплывает перед плотом, прямо у поверхности. Я стреляю, и стальная стрела ударяет ее по спине. Это все равно что ударить по камню. Одно быстрое движение – и она ускользает, правда, без особой спешки. Долго смотрю ей вслед, потом падаю. Жажда мучит как никогда раньше.

Я-то думал, что рыбы должны разбежаться и тем самым предупредить меня о приближении акулы, но теперь знаю, что не могу им доверять. Они не предупредят об опасности. Меня беспокоит укрепленный под нижней камерой газовый баллон со шлангом, через который плот надувается при сбрасывании на воду. Если шланг будет прокушен, то сдуется ли весь плот? Приманивает ли баллон акул, приглашая их прокусить надувной круг, с которого он свисает? Волнения, волнения, волнения… Каждую ночь засыпаю с опасениями и каждый день просыпаюсь с опасениями. С наступлением темноты проваливаюсь в сон, мечтая перенестись туда, где нет тревог. Какими однообразными и простыми стали мои желания!

Плот поднимается, его отшвыривает в сторону, словно от пинка огромного ботинка. Акула задевает плот своей жесткой шкурой, раздается громкий скрип, а я мгновенно просыпаюсь. «Встань с днища!» – кричу я себе, тяну подушку и спальный мешок поближе к выходу. Как можно осторожней усаживаюсь на импровизированную постель. Вглядываясь в ночь, беру подводное ружье. Акула на другой стороне. Я должен ждать, пока она не подплывет к плоту. Плавник разрезает воду, быстрый водоворот светится фосфоресцирующим огнем и стремительно уносится, делая круг для нового нападения. Мерцание света в черном море показывает, что акула внизу, я стреляю, раздается всплеск. Мимо. Черт! Плеск может побудить ее к более злобной атаке. Поверхность воды снова взрезает плавник. Акула со скрежетом врезается в плот. Бью туда, где виднеется блеск огоньков. Попал! Вода вспенивается, темный плавник появляется, делает круг и удаляется. Где она? Тишину нарушает стук моего сердца. Его биение разносится над спокойными темными водами, взлетая до самых звезд. Жду.

Выпиваю залпом чашку воды, вновь устраиваю постель так, чтобы при первом же ударе я мог сразу вскочить и оказаться у входа. Проходят часы, прежде чем я снова погружаюсь в беспокойный сон.

Два дня медленно продвигаюсь под палящим солнцем. Каждые двадцать четыре часа прохожу четырнадцать или пятнадцать миль. Голод грызет меня изнутри. Во рту горит. Но опреснитель производит около 600 миллилитров воды в день.

Мне удается пополнить запасы, выпивая при этом пол-литра воды в течение светового дня. Штиль также улучшает обзор. Если пройдет корабль, с него будет легче рассмотреть блестящий оранжевый тент. Но в спокойную погоду акулы появляются все чаще. При нынешней скорости судоходные пути лежат более чем в двух неделях пути к западу. Часами внимательно изучаю карту, рассчитывая минимальное и максимальное время и расстояние до своего спасения.

Биение моего сердца разносится над спокойными темными водами, взлетая до самых звезд.

За тринадцать дней, проведенных в дрейфе, я съел всего полтора килограмма еды. Мой желудок словно связался узлом, но голод приводит не только к простому усилению боли. Движения становятся замедленными и более утомительными. Весь жир ушел. Теперь мои мышцы поедают сами себя. Гастрономические видения для меня – как удары кнута. Больше я почти ничего не чувствую.

Бриз усиливается, и несколько спинорогов выплывают из-под кормы. Они плывут рядом с бортом. Я снова прицеливаюсь и стреляю. Гарпун попадает в рыбу и пробивает ее насквозь. Я тяну пронзенную рыбу на борт. Она щелкает и хрипит плотно сжатым круглым ртом. Глаза дико вращаются. Коченеющее шершавое тело может только двигать плавниками в знак протеста. Пища! Склонив голову, стону от восторга: «Еда! У меня есть еда». Разделочная доска из-за обмотанного вокруг нее линя усохла, в ней появился желобок. В этот желоб я заталкиваю спинорога под линь и пытаюсь добить его ракетницей. Это все равно что бить по бетону. И лишь мощные удары ножа пробивают толстую броню спинорога. Глаза его вспыхивают, рыба неистово размахивает плавниками, но разрез на горле становится шире, наконец, мой улов готов. Мои глаза наполняются слезами. Я оплакиваю погибшую рыбу, себя, свое отчаянное положение – а потом поедаю ее горьковатое мясо.

17 февраля

13-й день

Оказывается, мой спинорог похож более на носорога, чем на морского жителя. Из его спины выступает толстая, похожая на рог кость. Я с силой бью по рыбе острым охотничьим ножом, крепко держа рукоятку, наконец мне удается проткнуть концом ножа кожу, крепкую, как шкура буйвола, с очень жесткой чешуей, похожей на толченое стекло.

Прижимаюсь лицом к сырой, влажной плоти, чтобы всосать буровато-красную кровь. Мой рот наполняется сильной, вызывающей отвращение горечью, и я выплевываю ее. Нерешительно кладу в рот рыбий глаз, растираю его зубами – меня мутит. Неудивительно, что даже акулы сторонятся этой рыбы.

Из-за жесткой шкуры маленького океанского носорога сначала приходится чистить снаружи, а потом внутри: содрать шкуру, отделить мясо от костей, потом выпотрошить. Рву зубами один горький, волокнистый кусок, жесткий, как подметка, а остальные развешиваю, чтобы они сохли. В этой рыбе более или менее съедобны субпродукты, особенно печень. Я думаю об одном киногерое, который в начале фильма является капризным, неприглядным старым хрычом, а в конце, когда обнажилось его нутро, все его поняли и полюбили. Вот и я проник сквозь жесткую и неприглядную оболочку спинорога, обнаружив под ней настоящее вкусное богатство.

Давно, когда я был маленьким мальчиком и жил в Массачусетсе, в наших краях пронесся ураган. Я помню, как толстые дубы качались под ветром словно травинки. Брат построил такой прочный домик в ветвях одного из деревьев, а ураган разнес его на куски. Мощь этого шторма была необычайной, но я слышал и о более значительных силах, в том числе атомных, превосходящих подобные бури. Тогда я положил пять долларов, складной нож, катушку от спиннинга и другие личные вещи в коробку и спрятал ее в ящик письменного стола. Если разразится катастрофа, я буду готов. Если кто-нибудь и выживет, то это точно буду я. Таковы детские фантазии о бессмертии.

От скудной пищи мои кости начинают выступать под атрофирующимися мышцами. Еще хуже – глубокая пустота в моей душе. Я незваный гость в этом мире, плохо приспособленный и к тому же погубивший одного из его обитателей. Смерть может настичь меня быстрее, неожиданнее и куда более естественным образом, чем она настигла рыбу. Мои слабое физическое и перепуганное эмоциональное «я» боятся этого. Сильное рациональное «я» понимает, что это было бы попросту справедливо. Глотая вкусную печень, я высматриваю спасителя в пустынных волнах. Но здесь я совершенно один.

Серое, затянутое облаками небо отражается в спокойном, немного унылом море. Благодаря вчерашнему солнцу опреснитель на солнечной энергии произвел шестьсот миллилитров воды. Сегодня его волшебство будет не столь эффективным. Тучи приглушают палящее полуденное солнце, но не дают получить максимальное количество воды. Вот она, жизнь, полная противоречий! Когда дует сильный ветер, я быстрее продвигаюсь к месту своего назначения, но мне сыро, холодно, страшно, и велик риск перевернуться. Когда стоит штиль, я обсыхаю, раны заживают, куда проще ловить рыбу, но мое путешествие замедляется, а встречи с акулами случаются чаще. На спасательном плоту плохие условия для жизни, невозможно удобно устроиться, чтобы отдохнуть. Здесь может быть только плохо и еще хуже, очень неудобно и так себе.

Я ощущаю быстрые, сильные удары по спине и ногам. Это не акула, а дорада. Я не удивлен. Их толчки становятся более уверенными, почти яростными, как удары боксера. Снова и снова они тычутся туда, где днище плота прогибается под любой тяжестью. Возможно, они едят морские желуди. С выступающих частей им легче отрывать кусочки мяса моллюсков, которые начинают разрастаться подо мной.

Я так часто промахивался мимо цели, что теперь целюсь не спеша. Тук, тук, тук… это начинает надоедать. Дорады подплывают спереди, делают широкий круг вокруг плота, словно бомбардировщики, собирающиеся сбросить бомбы. Я не могу встать в полный рост, чтобы увидеть, как они подплывают, и одновременно быть готовым выстрелить. Встаю на колени и жду возможности нанести удар. Они видны спереди, с боков, но слишком далеко и глубоко.

Я небрежно направляю ружье в сторону плывущего тела. «Вот тебе!» Бах! Оглушенная рыба лежит на воде. Я оглушен не меньше, но все-таки поднимаю ее на борт. Она бьет хвостом, поднимая пену, воду и кровь. Ее похожая на булаву голова судорожно дергается. Все мои силы уходят на то, чтобы не дать концу гарпуна проткнуть надувной плот, когда он дергается вместе с тяжелым колотящимся телом. Я бросаюсь на рыбу и прижимаю ее голову к бруску фанеры, который служит мне разделочной доской. На меня смотрит большой круглый глаз. Я прямо-таки ощущаю ее боль. В какой-то книге я вычитал, что для того, чтобы обездвижить рыбу, надо надавить ей на глаз. Ярость моей добычи усиливается. После короткого колебания втыкаю в глазницу нож – чем вызываю еще большую ярость. Она пытается вырваться на свободу. Следи за концом гарпуна! Для сочувствия нет времени. Я нащупываю нож, втыкаю его в рыбий бок, разрезаю, нахожу хребет и ломаю его. Тело вздрагивает, глаза мутнеют. Я падаю и смотрю на свой улов. Тело рыбы уже не голубое, каким оно было в море. Мое сокровище стало серебристым.

Акулымогут различитькаплю кровив миллионахкапель воды.Это то же,что почувствоватьзапах стейкасреди ароматоввсех тарелокБостона.

Вокруг плота разворачивается свистопляска. Я замечаю, что эти рыбы часто держатся парами. Приятель моей жертвы с явной яростью бьет по плоту. Стараюсь не обращать внимания на эти болезненные толчки все три часа, пока чищу улов.

Нарезаю мясо на полосы шириной два с половиной и длиной пятнадцать сантиметров. Протыкаю в кусках дыры и насаживаю их на бечевки для просушки. С наступлением вечера как можно дальше выбрасываю голову и кости и как можно быстрее выполаскиваю мои впитавшие кровь губки. Акулы могут различить единственную каплю крови в миллионах капель воды. Это примерно то же, что почувствовать запах конкретного стейка среди ароматов всех обеденных тарелок Бостона.

Вокруг меня собирается ночной эскорт из тридцати рыб минимум. Они бьют по плоту как толпа линчевателей и враждебно гудят. До меня доносится безмолвный ропот: «Ты заплатишь за это убийство, человек!»

В ответ я кричу:

– Оставьте меня в покое! Я хочу жить! Просто оставьте меня в покое!

Снова и снова я заряжаю ружье, дергаю тугой эластичный шнур и, не целясь, палю в скопище рыб под плотом. Многие уязвлены моим аргументом, но и руки устали. То место груди, куда я прижимаю приклад ружья, когда его заряжаю, болит.

18 февраля

14-й день

Никак не могу отогнать одну рыбу. Я механически жую кусок ее приятеля и смотрю, как она кругами ходит в чистой воде, чтобы снова и снова бить по плоту. Кстати, рыбья плоть не так уж вкусна, как я ожидал. Рыба продолжает колотить по плоту всю ночь.

Впрочем, утром вкус меняется. Теперь рыба превосходна. По вкусу напоминает меч-рыбу или тунца. Может быть, ее надо немного выдержать? Мясо заслуживает лучшего обращения, чем я могу ему предложить, – капельки чеснока и лимона, священнодействия на настоящей кухне. Трудно прекратить поедать его, но придется. Возможно, пройдет много времени, прежде чем я поймаю еще одну рыбу.

В тысяче миль от человеческого общества, денег или роскоши я все равно чувствую себя богачом. С веревок, которые я натянул в одной половине плота, свисает почти семь кило рыбы. Я называю это сооружение мясной лавкой. Опреснитель на солнечной энергии начинает блестеть от конденсата, словно монетки, поблескивающие в сумке попрошайки под щедрым аристократичным солнцем. Всего лишь? Отнюдь. Эти скромные запасы могут обеспечить мне великолепное будущее. Постепенно я выстраиваю дом из резины, веревок и стали. Я сосредоточен не только на непосредственной опасности, но и на долговременном выживании. Голод утолен, жажда терпима. Запасов хватит, по крайней мере, еще на десять дней – достаточно для того, чтобы проплыть 220 миль, отделяющих меня от судоходных путей. Теперь можно отдохнуть от рыбалки. Раны на коленях и спине подзаживут к тому времени, как я достигну путей, смогу внимательней вести наблюдение. Кто бы мог подумать, что я, хронический нытик и самый нетерпеливый человек в истории, смогу разглядеть в куске сырой рыбы и пол-литре воды настоящее богатство?

Похожий на фотообъектив «рыбий глаз» сверкающий пластиковый опреснитель до сих пор отражает хмурое небо над кормой. Прозрачный пластик опреснителя медленно затуманивается конденсатом, он начинает по каплям отдавать свой нектар: кап… кап… кап… Я размышляю о будущем. «Когда доберусь до дома, то я… то я… то я…»

Я всегда был мечтателем. Когда мне было четыре года, родители подарили мне игрушечный замок с солдатиками в ярких красных и синих мундирах. Нити их жизней были связаны фанерой и свинцом, я мог придумывать множество историй. Мог заставить их умереть и вновь ожить. Я мог сделать их нищими или королями. По моей воле их ожидали удача или поражение, мои герои побеждали или погибали с честью.

Опускаю подъемный мост в детские воспоминания. В те дни мне приходилось спать днем. Я лежал на кровати, глазея на желтое лето за окном. Лучи света пронзали комнату, в них кружились пылинки, плывя по невидимому течению, пока не исчезали в тени. В каждой соринке мне виделся целый мир. Годы спустя я услышал про атомы, слишком маленькие, чтобы их могли видеть люди. Галактика может быть электроном в каком-то огромном мире – почему бы и нет? Нет ничего невозможного. Если что-нибудь можно вообразить, то это существует. Порождения разума не ограничены никакими физическими законами.

Физически они становятся явными. Я хотел бы избавиться от страха, но это сложно, когда нельзя заняться тем, что вытеснит, избавит от него. Чтобы выжить, необходимо беречь энергию, а каждое движение сжигает новую порцию топлива в печи моего тела. С сухой кожи поднимается пар. Я слежу за опреснителем и высматриваю суда. Рыбалкой я займусь теперь, только когда наступит подходящее время, а вероятность успеха будет достаточно высока. Оставшееся время я смирненько сижу, пытаясь отвлечься. Размышляю над дизайнерскими идеями яхт и спасательных плотов, которые буду разрабатывать в теплом, сухом офисе, как только вернусь в Мэн. В моем судовом журнале начинают появляться заметки о системах безопасности, круизных яхтах, рабочих и личных целях. Я часто кажусь себе брокером на фьючерсном рынке.

Нахожу некоторое успокоение в размышлениях о многоуровневой реальности. Горячие булочки из цельнозерновой муки, снившиеся мне прошлой ночью, почти ничем не хуже настоящих. Мне начинает нравиться мечтать о еде, я перестаю ненавидеть эти соблазнительные картины. Я могу приблизиться к пище только в мечтах, но даже это – лучше, чем ничего.

Я живу одновременно в реальности и в мечтах. Теперь я вижу множество миров, окружающих меня: прошлое, настоящее и будущее, сознательное и подсознательное, материальное и воображаемое. Пытаюсь убедить себя, что ужасно только настоящее, что все другие миры непоколебимы, спокойны и свободны. Я безумно хочу обезопасить эти другие миры от боли и отчаяния, чтобы в любое время я мог укрыться в них. Заговаривая себе зубы, я знаю, что реальность – резкая, всепроникающая, всецело поглощающая и Стивен Каллахэн не может ее покинуть. Сегодня все идет гладко, завтра волны могут разбушеваться, сокрушить мой дух и смыть мечты.

Небо темнеет, над водой разливаются сумерки – и они возвращаются. Мои ноги, спина и руки избиты так, словно меня обработала банда отморозков. На некоторое время отгоняю дорад гарпуном, но они всегда возвращаются. Они нападают снова и снова, их становится все больше и больше.

Подоспели мои мучители. Если я свалюсь в воду, то эти «собачки» растерзают меня. На ум приходит фильм Хичкока «Птицы». Может быть, рыбы всего мира держали совет, осудили ненасытный аппетит человека и алчность, с которой он эксплуатирует море. Человек оправдывает это нуждами высших видов. Рыбе надоел людской эгоизм. Воображение рисует обглоданные дочиста скелеты моряков, чьи пустые глазницы смотрят на мерцающую поверхность, погружаясь в темные глубины океана. Зачем дорады это делают? Почему они столь неистовы? Как простая рыба может быть такой пугающей?

Ночь накрывает мир своим одеялом. Засыпает и рыба. Я могу видеть косяк из тридцати-сорока дорад, тихо плывущих рядом с плотом. Они сверкают, как серебро на черном бархате, некоторые поблескивают, как луч маяка, с глубины в несколько морских саженей. Они ждут рассвета, чтобы начать новый раунд, а днем поохотиться на летучую рыбу. Я закрываю глаза и переношусь в другие места.

Бац! Ужасный удар в спину. Отрывистая очередь проходит по дну плота, который с резиновым визгом выпрыгивает из воды, а потом обрушивается вниз. Акула атакует! Я бросаюсь ко входу с оружием в руке. По дну плота лупила дорада – похоже, акула сцапала ее под днищем. Но теперь она уже не помнит о рыбе, она хватает плот, дергая его туда-сюда за один из балластных мешков на другой стороне. Я не могу до нее добраться без риска свалиться за борт. Жди, ты должен ждать. Со стороны смотрового окна раздается скрежещущий удар. Жди, надо ждать… Темно, как в преисподней, я ничего не могу разглядеть. Вот она. Стреляю – и попал! Акула срывается, разворачивается и снова нападает, поднимая вихри и воронки. Черт! Надо ждать… Темнота, тишина. Весь дрожа, достаю бутылку с водой и делаю несколько глотков. Целый час каждый легкий шлепок воды или скрип резины заставляют меня подпрыгивать, я готов отразить новое нападение. Вот бы оказаться подальше отсюда. Вот бы…

Неужели всего полдня назад я чувствовал себя настолько уверенно, что смог убедить себя, что реальность – всего лишь небольшая часть моей жизни, а мое воображение способно защитить меня? Теперь все эти ряды острых как бритва зубов и глубокие, саднящие раны – единственное, что здесь существует, и я не могу спастись из этой зловещей тюрьмы даже во снах. Насколько ничтожны мои шансы в реальности? Может быть, просто сдаться, чем продолжать эту бессмысленную борьбу?

Я сражаюсь с мыслью о четырнадцати сотнях миль водной пустыни, отделяющих меня от первого оазиса. Я пытаюсь забыть свой страх нападения. Я борюсь с усталостью и подкачиваю плот, отвлекаюсь от боли в разъедаемых солью порезах на спине и коленях. Утомленный, засыпаю на час или около того.

Мои сны опять прерываются плещущимися снаружи дорадами. Хватая ружье, я открываю полог тента. Но на этот раз никто не нападает. Вода спокойна. Мои глаза улавливают сверкающие огни на черном горизонте. Корабль!

Похоже, он идет мне наперерез, мы должны пересечься примерно через четыре мили. Я ищу ракетницу и патроны к ней. Заряжаю одну из толстых красных малышек и защелкиваю крышку на корпусе. Молю ее шепотом: «Помоги мне, помоги сейчас!» Встаю, направляю широкий ствол вверх и запускаю ракету. Оранжевое солнце взмывает в небо, выпуская дым, и мягко освещает маленький парашют, на котором медленно спускается к морю. Огонь покачивается во время этого плавного спуска, освещая темные воды в шестидесяти метрах под ним.

Огни корабля разворачиваются под более острым углом. Из меня вырывается радостный вскрик: «Меня увидели!» Жду, а потом запускаю вторую ракету. Мое настроение поднимается вместе со светом. Слабые ноги сами пускаются в пляс. Я смотрю, как приближается судно. Больше никаких акул! Домой! Свежая дорада, королева моря, пойдет экипажу. Ныряю внутрь и начинаю кидать в сумку нож, воду и провизию. Возможно, судно оставит плот в море, хочу взять с собой хотя бы снаряжение, единственные вещественные свидетельства, которые я оставил в мире. Какое же облегчение забыть о том, что воду надо пить маленькими глотками. Делаю несколько больших глотков и выглядываю.

Спускается легкий туман. Судно приближается, идет немного южнее меня. Сияющие иллюминаторы и ярко освещенный капитанский мостик излучают тепло и приветливость. Спасен! Четырнадцать дней – и я спасен! Запускаю третью ракету. Кричу: «Я здесь!» В голове проносятся картины моего спасения…

– Куда вы следуете? – спрашивает капитан с аккуратной бородкой.

– Похоже, туда же, куда вы.

– Ха! Думаю, это правда! В таком случае наша следующая остановка – Гибралтар.

Дарю ему нанизанную на бечеву рыбу.

– Извините, что я так неаккуратно накромсал ее. Знай я, что вы заскочите на обед, порезал бы на аккуратные стейки.

– Мне пора возвращаться к работе. Отдохните пока, наберитесь сил, а потом встретимся на мостике.

– Думаю, я быстро восстановлюсь. Во всяком случае, должен. Перед отплытием я был в неплохой форме.

Немного помедлив, задумчиво говорю:

– Мне чертовски повезло, не так ли? Правда?..

Фантазии отступают, когда я зажигаю фальшфейер. В моем маленьком мире становится светло, как днем. Я легко могу разглядеть в толще воды свой рыбий эскорт. Тела плавно колышутся, они, конечно, не знают, что их компаньон скоро исчезнет. При таком спокойном море, идеальной видимости, с расстояния всего в одну милю вахтенный на судне не может меня не заметить.

Корабль продолжает держать курс на разгорающийся рассвет. Его кильватерный след хорошо освещен, так как на корму падают лучи света из кают. Прямой бурлящий след, рокот двигателей, дымовой шлейф позади. Теперь туман стал густым, превратившись в легкий дождик. Взволнованно стучащее сердце прогоняло холод.

Энтузиазм затухает, ледяной холод пробирается мне под кожу. Темные полосы облаков освещаются восходящим солнцем, которое еще не поднялось над горизонтом. Зажигаю еще один фальшфейер, я до сих пор уверен, что меня заметили. Волны от корабля раскачивают плот, покачиваюсь в такт, все еще стоя на ногах. Должно быть, он сейчас развернется и подойдет с наветренной стороны. Когда фальшфейер гаснет, в моей руке остается длинная дымящаяся головня, похожая на огненный рог дьявола. Я бросаю ее за борт, она дымится и шипит, ударившись о воду, потом ухает и бурлит, опускаясь в глубины.

В воздухе остается лишь легкий запах дизельного топлива. Не упустить бы последний шанс. Может быть, кто-нибудь стоит на кормовой палубе. Я зажигаю четвертую парашютную осветительную ракету. Потом падаю без сил.

С корабля меня не увидели.

Дурак, дурак, чертов дурак! Ты впустую потратил шесть ракет, посчитай-ка сам, ШЕСТЬ, ты, индюк! Судя по бутылке воды, ты заглотил пол-литра – ПОЛ-ЛИТРА драгоценной, с трудом добытой жидкости! Самоуверенный, расточительный болван, ты перепутал мечты с реальностью.

Стоя под легким холодным дождем, пусто таращусь в горизонт до тех пор, пока не тает последний завиток дыма. Я должен был понимать, что вряд ли меня спасет первый же попавшийся корабль. Семье Бэйли пришлось ждать до восьмого судна. Делать ставку на чек, который вроде бы уже отправлен, – какой глупый бизнес. Я должен был догадаться, что можно считать себя спасенным лишь тогда, когда почувствуешь под ногами стальную палубу.

А ведь Дугал Робертсон особо подчеркивал, что нельзя рассчитывать на суда: «Спасение должно прийти как желанное прекращение… морского путешествия на выживание». Ох уж эта британская сдержанность! Мой стиль – гневные тирады и бредни! Впрочем, уже через несколько минут мой ирландский пыл охлаждается и тонет, как использованная ракета, которая теперь находится в миле подо мной.

Быть может, все было не так уж плохо? Может быть, меня заметили и кто-то радирует о помощи с воздуха. Включаю аварийный радиомаяк. Сомневаюсь, что ко мне прилетит самолет, но, возможно, я нахожусь ближе к судоходным путям, чем предполагал. Мой дух достаточно высок для того, чтобы быть циничным, хотя я и не улыбаюсь. Я ругаю себя – и никакого кофе на завтрак!

На самом деле дела обстоят ужасно.

19 февраля

15-й день

Могу ли я рассчитывать на помощь до нового нападения акул? Надежды. Надежды. Надежды… Но я должен смотреть в лицо реальности: наверняка придется сражаться с акулами, да еще и не раз. С тех пор, как я потерял «Соло», все время пытаюсь сберечь энергию, но даже мысли, бродящие в голове, утомляют меня. Я слишком хорошо осознал, как много стереотипов гнездится в моей голове, стереотипов, которые можно ожидать от борющегося с трудностями, пережившего крушение человека. Обещаю мирозданию, что обязательно стану хорошим, как только мне удастся выбраться из этого кошмара. Постоянные мечты о еде и питье, мучительное одиночество и страх. Как бы я хотел управлять ситуацией, развлекать себя разумными мыслями, героически забыть о боли и страхе, держать все под контролем! Возможно, этот вид героизма существует исключительно в романах. И если я что-то и понял, так это то, какую власть над человеческими умами имеют самые незначительные страдания и боль.

Нам так хочется верить в то, что мы сильнее всего этого, что можем контролировать все при помощи собственного интеллекта. Но теперь, когда цивилизация не искажает мой взгляд, даже интересно наблюдать, до какой степени интеллект подчиняется инстинкту, а культура – не более чем результат простых инстинктивных реакций на жизнь. Меня с детства приучали верить, что я могу делать все, быть всем, преодолеть все. Хотелось бы в это верить. Пытаюсь в это верить.

Пятнадцатый день. Я поклевываю свою утреннюю пищу. Снова начинается битва с дорадами. Их мощные челюсти примеряются, как бы ловчее откусить мне руки и ноги сквозь дно плота. Забираюсь с ногами на подушку, и постепенно они отстают. Когда небо заливает дневной свет, они отправляются на охоту – и все равно то и дело возвращаются, чтобы в компании с другими бодать плот. Вдалеке из воды вырываются летучие рыбы. Они пролетают не меньше сотни метров, порхая то туда, то сюда, и их крылья кренятся в сторону поворота, а хвосты трепещут, как маленькие пропеллеры. Дорады несутся и выпрыгивают за летучими рыбами – это их любимая добыча, или выпрыгивают из воды, делая большую дугу, просто ради развлечения. На закате они возвращаются, словно мой плот является их местом сбора.

Мне постоянно приходится принимать трудные решения. Каждый раз, когда я рыбачу, возникает риск повредить подводное ружье и плот.

Если это произойдет и меня по-быстрому не спасут, я погибну. С другой стороны, если я не буду рыбачить, тоже погибну. Каждый раз, когда я решаю что-нибудь предпринять, приходится рассматривать все возможные результаты, чтобы попытаться рационально решить, как лучше поступить. Но вскоре обнаруживаю, что всякое решение – палка о двух концах и что любое действие может принести как благо, так и вред. Если хорошенько подумать, все в руках случая.

В процессе этих рыбных баталий я загарпунил десять дорад. Между тем останки первой пойманной дорады до сих пор висят в «мясной лавке», и я не хочу бессмысленно убивать. Я был бы рад, если бы рыбы это поняли и оставили меня в покое. Но они атакуют на закате и рассвете. Я загарпуниваю двух дорад и вытаскиваю их из воды. Их глаза встречаются с моими, когда я держу их бьющиеся тела подальше от плота. Я ору на них: «Доигрались, глупые рыбешки?» Они вырываются на свободу, прорвав большие дыры в спинах и плавниках. Кажется, это не охлаждает их пыл. Они возвращаются. Я чувствую небольшую прореху в одном из балластных мешков и боюсь, что рыбы не остановятся, пока не разрушат мой плот. Я стараюсь убедить себя, что цель их нападения прагматична: скорее всего, они приходят за морскими желудями на дне плота.

Говорят: человек не остров, но в море ничто не остров: никто не остается одиноким. Спинороги поедают устриц, в то время как его собратья поедают саргассо.

Под днищем плота начинают разрастаться морские желуди, их так называют за длинные, прочные ножки, с которых свисают их округлые черные тела. Взрослые особи защищены яркими белыми составными створчатыми раковинами с желтой каймой, расположенными рядом друг с другом, как кусочки пазла. Детеныши морских желудей, выросшие на плоту, в длину насчитывают всего около полсантиметра, у них нет жестких раковин. Однажды «Наполеон Соло» шел, накренившись на одну сторону, в течение двух недель. И, хотя «Соло» шел великолепно, на гладком слое краски под водой, выше защиты против обрастания, выросла целая колония морских желудей.

Любой предмет, плавающий в воде, – это остров. Плавающая поверхность позволяет расти ракушкам и водорослям.

Это своего рода питомник для многих животных и растений, который привлекает маленьких рыбок, а те, в свою очередь, – существ побольше, в том числе акул и птиц. Когда мы с Крисом отплыли с Азорских островов, то обнаружили болтающийся в море 20-сантиметровый пенопластовый куб, под которым припарковалась почти полуметровая рыбина. Мы подняли куб, и рыба в полном замешательстве начала нарезать круги. Любой предмет, плавающий в воде, – остров. Спинороги едят морских желудей, растущих на обломке, и изучают саргассовые водоросли, прикрепившиеся вместе с желудями. Мы поднимали плавающие предметы и обрывки веревок, дрейфующие несколько месяцев. На каждом их участке находились колонии морских желудей длиной в пять сантиметров, а также крабы, рыбы, черви и креветки. Я видел пучок оторвавшихся водорослей, плывущий по Гольфстриму в компании рифовых рыб, сопровождавших его от самого дома, расположенного более чем в тысяче миль. По сравнению с ним мы с моим плотом – большой остров.

Наблюдения за развитием экосистем развлекают меня. Мясо, особенно рыбные стейки из дорад, очень богато белком, но большинство витаминов содержится в фотосинтезирующих организмах. Растения и кормящиеся ими животные, например морские желуди и спинороги, содержат больше витаминов, чем хищные дорады. Субпродукты тоже богаты витаминами, так как они перерабатывают пищу, поглощенную рыбой. Эксперименты показали, что даже при полном отсутствии витамина С человек не заболеет цингой сорок дней, однако недостаток других витаминов может привести к различным заболеваниям и функциональной недостаточности внутренних органов. Я надеюсь, морские желуди, спинороги и рыбные субпродукты обеспечат меня достаточным количеством витаминов. Линь, которым привязан буй «человек за бортом», сделан из крученых нитей. Их длинные, спиралевидные бороздки – отличное поле, чтобы выращивать морские желуди. Но за все хорошее приходится платить. Колония меня кормит, но замедляет мой ход, а формируемая пищевая цепочка привлекает акул.

Помимо маленькой экосистемы, развившейся вокруг моего плота, меня постоянно окружают картины природных чудес. Дорады показывают чудеса акробатики под пологом пышных белых облаков. Облака скользят по небу, пока не встречаются у линии горизонта, чтобы участвовать в кружащихся, пылающих закатах, медленно переходящих в ночь. Затем, когда солнце неожиданно тонет в море, в глубокой ночной темноте появляются тысячи мерцающих галактик. Такое бескрайнее небо можно увидеть лишь над морем. Но я не могу наслаждаться окружающей невероятной красотой – она вне пределов досягаемости, дразнит меня. Я знаю, что наслаждение ею в любой момент могут прервать нападение дорад или акулы, а также сдувшийся плот, поэтому не могу расслабиться и в полной мере восхититься ею. Это красота в оправе безобразного страха. В своем судовом журнале я пишу, что это вид на небеса из ада.

Употреблениесоленой водыспособствует ещебо^́льшей потережидкости –от живого телаостаетсяиссохшаяся мумия.

Мое настроение следует за солнцем. Свет каждого занимающегося дня внушает мне оптимизм, и я начинаю думать, что смогу продержаться еще дней сорок. Но темнота каждой ночи заставляет меня осознавать, что если хоть что-нибудь пойдет не так, то мне не выжить. Те или иные настроения быстро сменяют друг друга, приводя в полное замешательство. Записи помогают правильно оценивать события, но как же я хочу, чтобы рядом был товарищ, который мог бы сказать мне, не замечтался ли я и нахожусь ли все еще в своем уме. Если я сорвусь, то могу без толку потратить все ракеты или совершить что похуже.

Мой блуждающий разум часто наталкивается на слова откуда-то из другой жизни.

Разрозненные кусочки прошлого встают на место, складываются в единое целое и придают значение тому, что когда-то казалось абсолютно бессмысленным.

Вот мы с мамой беседуем об опасностях одиночного мореплавания:

– Нет, я надеваю страховочную «сбрую» только в самое страшное ненастье, когда не могу быть уверен, что не свалюсь с корабля, – объясняю я. – Она мешает двигаться, я в ней путаюсь и об нее спотыкаюсь. Так недолго и за борт упасть.

– Тогда надевай хотя бы спасательный жилет, – настаивает мама.

– Если я и вправду упаду за борт и увижу, как моя яхта удаляется в закат, – говорю я ей, – меня мало утешит мысль о том, что я буду болтаться в море несколько дней, медленно объедаемый рыбами, как какая-то океанская кормушка.

Эта шутка ее не веселит. Более того, она недовольна.

– Я немало потрудилась, чтобы дать тебе жизнь. Сделай милость, не отказывайся от нее так легко.

Часто вспоминаю ее слова: «Обещай, что будешь держаться до последнего». Этого обещания я так и не дал. Однако получается так, что я его выполняю.

Незадолго до того, как я расстался с «Соло», я прочитал роман Роберта Руарка «Больше не беден». Когда герой книги был мальчиком, дедушка сказал ему что-то вроде: «Послушай, я знаю, что скоро умру. Только не надо разводить из этого суматоху. Это неважно. Лучше посмотри на своего отца. В своей жизни он ни разу не воспользовался ни единым шансом – и посмотри, куда это его привело. Не поступай так же. Не бойся слегка попинать жизнь. Заставь ее попрыгать». Мои ноги слишком слабые и ватные, чтобы пинать жизнь. Я воспользовался шансами, и куда это меня привело? Нахала сбили с ног. Но я должен следовать курсу, пока не достигну безопасной стоянки. В шестнадцать лет у меня началось заражение крови. Я мог потерять ногу. Но вместо того, чтобы безутешно страдать, я говорил себе, что, по крайней мере, у меня останется ясная голова, сильные руки и одна здоровая нога.

Рядом со мною лежит все, что осталось от «Соло». Мое снаряжение правильно закреплено, системы жизнеобеспечения функционируют, ежедневные приоритеты расставлены, и этот порядок вещей нельзя нарушать. Я каким-то образом преодолеваю появляющиеся мрачные предчувствия, страх и боль. Я – капитан маленького судна в опасных водах. Я избежал помрачения сознания после паники, последовавшей после потери «Соло», добыл еду и воду. Я избежал почти неминуемой смерти. Теперь встал выбор: стартовать в новую жизнь или опустить руки и наблюдать за собственной смертью. Я решил. Я буду держаться так долго, как только смогу.

Самый полдень. Солнце палит голову и поджаривает мою сухую кожу. Обливаюсь морской водой и жду, пока все маленькие лужицы высохнут во всех впадинах моего тела. Я лежу на боку, чтобы моя спина и второй бок заживали, и представляю себя на пляже Антигуа. Надо бы встать за холодным ромовым пуншем, но не прямо сейчас. У меня же масса времени.

Ломти рыбы сушатся на тенте. Тонкие прослойки жира под кожей блестят в солнечных лучах. Сверху они подсохли и приобрели бронзовый оттенок. Рыба немного солоноватая и острая, вполне может соперничать с лучшей колбасой.

А дела-то налаживаются. Налетов акул не было уже два с половиной дня. Утренние и вечерние нападения дорад стали менее яростными – или это я начинаю обращать на них меньше внимания. Дождь прогнал вчерашний зной. Я открывал рот, стараясь поймать капли, совсем как в детстве. Дождь не только оросил мое лицо, но и наполнил пластиковый контейнер аж на 178 миллилитров! Начинаю пополнять запасы воды. Заметив приближение ливня, я вытащил тянущийся за кормой линь, чтобы поток воды промыл морские желуди. Я легко соскреб ножом граммов сто моллюсков с линя. Перемешанные с морской водой, они стали немного похрустывающим на зубах супом, который я выпил прямо из пластикового контейнера.

Из воды выпрыгивают летучие рыбы. Дорады несутся и выпрыгивают за добычей.

21 февраля

17-й день

Из головы не идет идея о четвертьфунтовом бургере «МакМоллюск». Оставшийся изюм, вымокший в попавшей в пластиковый пакет морской воде, перебродил и теперь мало походит на ягоду. Но он становится центральным блюдом на банкете – это последняя пища с суши.

Теперь меня мучает не острый голод, а, скорее, постоянное недоедание. Тело знает, что ему нужно. Целыми часами фантазии о сладком мороженом, крахмалистом свежеиспеченном хлебе и богатых витаминами фруктах и овощах заставляют меня сглатывать слюни – мысленно, хотя в реальности пересохший рот давно отказался от таких попыток. Ни один вечер не проходит без мыслей о еде.

Когда я чувствую себя уверенно, то мечтаю о будущем. Мои друзья строят дома. Мы носим длинные бревна и поднимаем их на место. Делаем перерыв на обед и едим у столов, заваленных горами хлеба и фруктов. Я часто фантазирую о том, что открою в Мэне кафе, где будут подавать хорошую еду: пышные пирожки с тушенными в хересе крабами, шоколадные торты, холодное пиво. Мы едим медленно, спокойно, глядя на тихие темно-синие воды залива Френчмен-Бей, где горы упорно сдерживают холодный Атлантический океан.

Отдаю все силы уходу за снаряжением. Закрепляю на буе «человек за бортом» зеркала и маленький проблесковый маячок, завязываю протекающее смотровое окно в тенте. По своим навигационным расчетам, я прошел примерно одну пятую пути к Карибским островам. Это печальный вывод. Смогу ли я продержаться еще шестьдесят дней? Думаю о тех непереносимых страданиях, с которыми должны были быть знакомы Бэйли. Я не могу представить, как можно жить с этим всем более ста дней. А с другой стороны, как насчет тех, кто живет впроголодь?

Отчетливо представляю свой собственный конец, который может настать в любой момент с клацаньем челюстей, но почему-то уверен, что должен выжить. Вместе с «Соло» я утратил все, чем владел, но мне интересно думать о том, каково это – начать все сначала, без имущества, зато с опытом.

В дни штиля я могу переместить свой вес с наветренной стороны, не боясь опрокинуться. Сижу наискосок от мясного магазина, где с веревок свисает рыба. Это единственное место на плоту, где я могу сидеть, почти полностью выпрямившись. Отсюда я без труда могу каждые полчаса проверять опреснитель, наблюдать за частью горизонта, писать и делать навигационные расчеты. Снова и снова определяю свое предположительное местонахождение. Шестьдесят дней… Это кажется невозможным, но порой случается многое, во что трудно поверить.

В Мэне у меня есть друг, Джордж Брейси. Он один из местных старожилов. В юности он ловил лобстеров и собирал моллюсков. Его называли Стариканом. Как и большинство людей, связанных с морем, Джордж может травить бесконечные, безумные и невероятные байки. Например, о том, как он катался на роликах с горы Кадиллак – это в то время, когда громоздкие стальные колесики считались передовой технологией. Или рассказ о человеке, который на его глазах прыгнул с высоты в триста метров без парашюта на разложенный внизу матрас. На нем был лишь комбинезон с полотнами ткани между ногами и руками. К тому времени, как я с ним познакомился, Джордж страдал артритом. «Был парализован вниз от талии двенадцать лет. Доктора говорили, что я таким и останусь. Однажды я сидел на бревне и рубил дрова, свалился с бревна – и, о чудо! Теперь я прекрасно могу ходить».

Трудно понять, когда люди помнят что-то, что произошло на самом деле, а когда неумышленно создают или дополняют воспоминания. Но Старикан то и дело удивлял скептиков. Вы вполне могли увидеть старую газетную вырезку под названием «Местный ловец лобстеров Дж. Брейси: на роликах с Кадиллака». Или случайно заметить фото летящего акробата в мешковатом комбинезоне, с подписью «На самом деле он Бэтмен».

Кто может утверждать, что есть ложь и что невозможно?

Погоди-ка, корабль!

Я поднимаю глаза – и вот он, совсем рядом. Это грузовое судно. Его невероятно красивый красный корпус с большой белой полосой и изящным носом скользит прямо ко мне. Невероятно, как это я не заметил его раньше? Они, должно быть, увидели плот и теперь направляются сюда, проверить его. Заряжаю ракетницу, чтобы удовлетворить их любопытство. Когда ракета взмывает вверх и взрывается, судно сокращает расстояние между нами со скоростью двенадцать – четырнадцать узлов. Ракета не такая яркая, какой была бы ночью, но экипаж не может не заметить дым и пламя, висящие в небе. Если кто-нибудь смотрит в этом направлении, меня точно увидит. Плот не исчезает среди волн, корабль тоже постоянно находится в поле зрения. Я зажигаю оранжевую дымовую сигнальную ракету, которая шипит и выпускает темно-желтые клубы дыма, плывущие по ветру рядом с поверхностью воды. Мои глаза обшаривают мостик и палубу в поисках признаков жизни. Корабль сейчас находится так близко, что если бы по нему бегали палубные матросы, то я мог бы разглядеть, во что они одеты. Но единственная движущаяся вещь – это сам корабль. Я выдергиваю из воды буй «человек за бортом», поднимаю его высоко над головой, исступленно размахиваю им. Я перекрикиваю мягкий шелест плота, скользящего по воде, шум носовой волны судна и стук его двигателя:

– Эй! На борту! На борту! Какого черта?! Вы меня не видите?!

Я кричу как можно громче, до хрипа. Я знаю, что мой голос утонет в шуме на борту судна. Но все-таки какое облегчение нарушить тишину! Судно идет дальше. Какой красивый корабль. Как жаль. Спустя двадцать минут он исчезает за горизонтом.

Сколько еще судов пройдет так же близко? Скорей всего, ни одного. Сколько судов проходит, когда я их не увижу? Сколько не увидит меня? В наш век на борту судна некому смотреть по сторонам. На судоходных путях с интенсивным движением, где столкновение является реальной угрозой, ведется хорошее наблюдение. На военных кораблях большие экипажи, и с них ведется постоянное наблюдение. Но в открытом океане капитан торгового судна может держать на мостике только одного из всего нескольких матросов, чтобы тот время от времени посматривал на горизонт. Возможно, кто-то смотрит на радиолокатор. Возможно, рация включена на шестнадцатом канале, когда судно слепо движется через океан под контролем автопилота. И даже если есть вахтенный, он может, убедившись, что в пределах видимости нет судов, листать роман или порножурнал либо выйти покурить в теньке. Мой плот трудно увидеть, даже если экипаж уведомлен о нем. Я не увидел 76-метровое красное грузовое судно, пока оно не оказалось почти надо мной. Каковы шансы, что кто-нибудь увидит мой плот? Может быть, стоит бодрствовать ночью, когда сигнальные ракеты наиболее эффективны. Но я должен бодрствовать днем, чтобы должным образом обслуживать опреснитель. И ночная вахта может сократить поступление драгоценной воды. Я пытаюсь успокоить свое отчаяние, повторяя: «Ты делаешь все, что в твоих силах. Ты просто делаешь все, что можешь». Очевидно одно: я не могу рассчитывать на то, что меня спасут другие. Я должен спасти себя сам.

Морские просторы манят людей, но свобода не дается бесплатно. Ее цена – утрата безопасности сухопутной жизни. Когда начинается шторм, моряк не может просто припарковать свое судно и оставить его. Он не может спрятаться в каменных стенах, пока снаружи бесится непогода. Здесь нельзя скрыться от природы – силы, которой подчиняются даже мертвые. Моряки открыты красотам и безобразию природы больше, чем люди на берегу. Я избрал жизнь моряка, чтобы избежать ограничений, накладываемых обществом, и пожертвовал его защитой. Я выбрал свободу и должен за это заплатить.

Последний клочок дыма тает на горизонте, за которым исчезло судно. Несмотря на свои рациональные объяснения, я так горько разочарован. Нет, я не злюсь, но готов на время оказаться в рабстве сухопутной жизни. Мне вспоминаются слова из книги «Старик и море»: «Эх, был бы со мной мальчик!» Но мальчика с тобой нет… а мне так нужен отдых, еще одна пара глаз, звуки еще одного голоса. Но даже товарищ на борту не повысил бы мои шансы. Для двоих тут недостаточно воды.

Может быть, воздушный змей сделает меня более заметным? Отрезаю кусок от термозащитного одеяла и, используя пару реек от куска грота в качестве поперечной рамы, делаю ромбовидную птицу. Для такого размера она довольно тяжелая – ей нужен хвост. Я никак не могу запустить змея с плота, но, возможно, смогу усовершенствовать его к тому времени, как доберусь до судоходных путей. Пока же он прекрасно послужит водосточным лотком. Я привязываю его к задней стенке тента, где он ловит большую часть брызг, проникающих через смотровое окно. Настоящий воздушный змей был бы ценной частью аварийного снаряжения, ярким маяком, парящим в тридцати метрах над океаном, но и мой помогает содержать имущество в сухости, что облегчает заживление ран.

Солнце снова садится, а рыбы – нападают. Я подкачиваю медленно спускающие воздух надувные круги плота, ем куски рыбы, хочу отдохнуть и засыпаю. И снова ночью приходит акула. Она носится под днищем с удивительной скоростью, прогоняет мои успокоительные грезы. Когда она во второй раз царапает днище плота, я стараюсь разглядеть ее силуэт в глубинах, но не могу. Она ушла. Еще одну безветренную ночь мой плот шлепает по воде в ожидании последнего нападения.

До сих пор я называл свой плот просто «плот», а теперь решаю, что надо дать ему имя. В прошлом у меня были две надувные лодки, которые я в шутку называл «Резиновый утенок-I» и «Резиновый утенок-II». Имеет смысл продолжить традицию. Итак, «Резиновый утенок-III» – имя ему.

Утром я обшариваю верхний надувной круг «Резинового утенка», скользя руками по резине, отыскивая признаки износа. Днище в порядке – по крайней мере там, куда я могу дотянуться, но в нижнем надувном круге вокруг газового баллона есть несколько вмятин. Возможно, они были здесь всегда, возможно, мой плот пожевала акула. Висящий под плотом газовый баллон до сих пор меня беспокоит, но я не могу придумать, что с ним делать.

Надводная часть надувных кругов начинает покрываться трещинками от пекущего солнца и напоминает дорожную карту. Внешний леер местами настолько туг, что натирает круги. Когда плот был привязан на «Соло», то сила морских волн, должно быть, заставляла леер дергаться в местах крепления. Собравшись с силами, стараюсь ослабить и сдвинуть его, но безуспешно. Оранжевое водонепроницаемое покрытие тента выцвело, местами ободралось и смылось. Оно больше не защищает плот от воды, и с каждым дождем смываются маленькие оранжевые частицы. Пытаться проглотить их – это то же, что глотать чужую рвоту. Если бы я мог успешно собирать воду прошедших дождей, то стал бы богаче почти на три с половиной литра. Я проклинаю это покрытие. Робертсон говорит, что человек может впитать до полулитра непригодной для питья воды, если ввести ее клизмой, но у меня нет способа это сделать.

Солнце поднимается, и снова наступает пекло. Прошлое проносится перед моим мысленным взором. Я не могу определиться с будущим. Я не умираю – и не нахожу спасения. Я в состоянии неопределенности.

В моем сознании прохладный ручей вьется мимо высоких зеленых деревьев. Я смотрю на журчащую воду, струящуюся по каменистому дну.

Запах свежих гренок на палочках, поджариваемых на костре, наполняет мои ноздри. Увы, это всего лишь запах сушеной рыбы.

Потом я вижу грандиозную гавань, полную яхт. «Соло» тоже здесь. В моем сознании поднимаются зубчатые вулканические вершины Мадейры. Миллиарды лет назад они поднялись с морского дна и показались над поверхностью океана. Мы с Катрин едем в автобусе, трясущемся вдоль обрывов, по мощеным, неровным дорогам, вьющимся по вертикальным склонам. Деревни расположены в нескольких милях друг от друга по прямой, но в часе езды по дороге. Легкий пинок может отправить камень на триста метров вниз. Пятьдесят километров мы проезжаем за восемь часов. От прибрежных равнин вверх по утесам тянутся роскошные террасированные поля, пока не упираются в вертикальные скалы. Фермеры собирают виноград для знаменитой мадеры, бананы и разнообразные фрукты, в том числе те, что можно найти только на этом волшебном острове. Мы исследуем деревушку, расположенную высоко на хребте над морем. Мелодии флейты Катрин переплетаются с северным бризом, поднимающимся по склонам и несущим с собой музыку бьющихся волн. Красивые вершины, приятные долины и безмятежно спокойные люди – точь-в-точь декорации к волшебной сказке.

Меня с детстваприучали верить,что я могу делать все,быть всем,преодолеть все.Хотелось бы в это верить.Пытаюсь в это верить.

Воскресенье. Электричества нет. Ни телевизора с футболом, ни видеоигр. Жители деревни стоят вдоль улицы, время от времени меняясь местами с соседями, чтобы посплетничать или просто понаблюдать, как мимо течет жизнь. Природное богатство острова делает возможной эту безмятежность. Источники воды повсюду. Я хочу пива. «Aberto, senhor?» Владелец не собирался открывать сейчас бар, но мы – особые гости. Бар расположен в подвале древнего дома. Его сырые каменные стены дарят нам прохладу. Кран торчит из стены. На заднем плане – тускло освещенный деревянный бочонок. Острый томатный соус с нежной говядиной кипит на плите в углу. Хозяин подает пиво и наполняет стаканы вином из бочонка. Это молодое вино из его виноградника. Он также протягивает мне сэндвич и острое мясо. Он принимает нас, словно мы старые друзья, но нам пора идти. Я должен добраться до Канарских островов.

Мы изначально планировали двухнедельный вояж, но ветры дули слишком слабо. Мы с Катрин вместе больше месяца. Она – отличный член экипажа, легко учится, но ждет большего. Она считает, что все мужчины должны влюбляться в нее. Это странный поворот на сто восемьдесят градусов от обычной женской жалобы: «Все, что хочет мой капитан, – это затащить меня в койку». Катрин же считает меня отчужденным и молчаливым. «Тяжелый ты человек», – постоянно говорит она мне.

Возможно, это правда. Большинство женщин, с которыми я был близок, были очень самостоятельными. Я всегда уважал это, но, в свою очередь, многого требовал и от них. Я требовал, чтобы ко мне не относились как к объекту женского шовинизма. Равноправие есть равноправие, я вовсе не обязан выполнять всю эту «мужскую работу». Так что когда была вахта Катрин, а стаксель или мачта вели себя неправильно и она звала меня на помощь, я рявкал на нее: «Твоя вахта, ты и справляйся с этим!» Но я знал, что моя жесткость заключается не только в этом. Мои резкость и бессердечие имеют более глубокие корни. Семь лет женитьбы и развод, затем непростой роман еще с одной… я устал от наносимых женщинами душевных травм и был не готов к любви. Может быть, это страх, в котором я не хочу отдавать себе отчета. Может быть, я заменил поиски любви поисками возможности завершить то, что начал. Я не собираюсь делиться этими секретами с Катрин, несмотря на ее мягкий французский говор и такую милую улыбку. Все, что я хочу, – ходить под парусами, писать и рисовать. И чем дольше становится наше путешествие, тем больше она старается смягчить меня и тем жестче я становлюсь. Я же хочу, чтобы моя яхта снова стала только моей. Я опасаюсь чар безмятежности Мадейры и решаю отплыть всего через три дня. Был ли я неправ? А ведь безопасные гавани – это все, что я хочу сейчас. Почему же я так торопился? Почему я не позволил себе стать мягче?

В любом случае сейчас я твердо намерен вновь отведать приготовленные на костре лепешки, погрузиться в прохладные ручьи. Я построю другую яхту. Я дам себе еще один шанс ощутить жар страстей. Я даже в мыслях не допускаю сказать «если я вернусь домой», я думаю только «когда я вернусь домой».

…Я совершил глупость, позволив тем дорадам уплыть. Моя мясная лавка пуста. Живот бурчит и ворчит от мучительного голода. Целыми днями я охочусь на своих «товарищей». Даже начинаю узнавать многих из них. У одного изо рта до сих пор свисает леска, у другого разорван плавник, у третьего – большая рана в спине, которая постепенно зарастает. Они разного размера и немного различаются по цвету. Самки не похожи на самцов: они тоньше и меньше, у них более округлые лбы. Я часто вижу двух очень отличающихся от других ярко-зеленых рыб, никогда не подплывающих близко к плоту. Самка более метра в длину, самец еще больше. Дорады могут достигать почти двух метров в длину и весить под тридцать килограммов. Старые изумрудные рыбы относятся ко мне так же настороженно, как и я к ним. Молодые рыбы игнорируют их предупреждения и, осторожничая, приближаются к плоту. Они знают, куда я могу выстрелить, и избегают этих зон или подкрадываются, когда я не смотрю на них.

Процесс разделки дорад, доведенный до совершенства, стал тщательным и простым. После удаления внутренностей из брюшной полости (I) тело делится на части (A, B, C), голову и хвост. Эти части можно нарезать на полосы и повесить сушить. Мышечные волокна идут вдоль рыбы, к хвосту они становятся более жилистыми. Самые вкусные и нежные куски срезаются со спины, выше боковой линии (J), и ближе к голове. Пару стейков для немедленного поедания можно срезать с куска А, поперек мышечных волокон. Остальные надо нарезать вдоль, чтобы они не развалились при нанизывании на веревку. Брюшная полость (I) заканчивается примерно в средней части (B). После нее ломти можно нарезать не только выше, но и ниже боковой линии (J). В поперечном сечении хребет (G) и поддерживающие плавник кости делят тело на сегменты, которые срезаются с костей перед тем, как мясо режется на ломтики. В кусках, полученных из брюха, и в мясе, расположенном у брюшного и грудных плавников (F), содержится немного жира. Я называю это «жареной курочкой». Еще один тонкий кусок (D) можно срезать с боковой части головы. Глаза с относящейся к ним мускулатурой и содержащей жир жидкостью (E) снабжает меня влагой. Глаза, небольшие куски мяса, срезанные с головы, внутренние органы и пара кусков – то, что я съедаю в первую очередь. Хребет, ребра, охватывающие брюшную полость, и плавники хранятся вместе с кусками рыбы для последующих трапез.

Эти рыбы вовсе не глупы, они могут плавать со скоростью 50 узлов, что делает их быстрейшими из всех рыб. Старые изумрудные рыбы, выпрыгивая из воды, пролетают по воздуху несколько метров и приводняются с громким шлепком. Я не удивлюсь, если однажды они вдруг взлетят. Кажется, будто своей игрой они заявляют мне: «Смотри, ничтожество, каких высот достиг наш род». В то же время эти рыбы – застенчивые создания. Они ничего не говорят и уплывают дальше.

Наконец мне удается загарпунить спинорога. Крошечные куски рыбы почти не насыщают меня, зато она полна сладкой икры. Получив питательные вещества, мое тело сразу оживает. Проходит третье судно, на этот раз дальше. Я выпускаю ракету. Судно уходит. У меня остается только две сигнальные ракеты, две дымовые сигнальные ракеты и две парашютные сигнальные ракеты. Суда шли в восточном направлении, их разделяли три-четыре дня. Я должен быть рядом с судоходными путями. Может быть, на четвертый раз мне повезет.

26 февраля

22-й день

Сегодня 26 февраля, двадцать второй день моего дрейфа. Мне не на что особо жаловаться, так как утро сравнительно неплохое. Плот идет хорошо, солнца не видно. Передо мной лежит вторая убитая мной дорада. Я стал чистить дорад тщательней и ничего не выбрасываю. Ем сердце и печень, высасываю жидкость из глаз, разламываю хребет, чтобы достать расположенные между позвонками желеобразные кусочки. Я ограничиваю себя только 250 миллилитрами питьевой воды в день, так что создал запас почти из четырех литров. У меня ясная голова, плот в порядке. Я хорошо себя чувствую, но прекрасно осознаю, что мое настроение поднимается и падает вместе с качающимися волнами.

Потом послеполуденное солнце направляет на меня свои лучи. Они жарят, словно сквозь увеличительное стекло. Кажется, они прожигают дыры в моей груди. Я пытаюсь встать на колени, чтобы проверить опреснитель и осмотреться. Начинается головокружение, я почти падаю, в глазах темнеет. Я вижу все как в голубом тумане, нащупываю кофейную банку и лью воду себе на голову. Я почти теряю сознание, смутно вижу волны, подталкивающие меня вперед, к месту назначения.

Наветренная сторона плота громко хлопает, бьет в мою сторону, прогибается вперед, а нос зарывается в волны. Внутрь льется вода. «Вот и опрокинулись», – спокойно думаю я, но корма выпрямляется и шлепается на воду. Вокруг меня плещется примерно сто литров воды. В ней плавают спальный мешок, кое-какие записи, диванная подушка и другое снаряжение. Волна-убийца исчезает далеко впереди, сигнализируя о том, что дальше будет хуже.

Наводнение выводит меня из полубессознательного состояния. Я механически принимаюсь за утомительный труд – вычерпываю воду и выжимаю вещи. Теперь мое снаряжение будет холодным и мокрым еще дня три. Спальный мешок представляет собой сгусток узлов и комков, просыхая, он покрывается соленой коркой. Выжать большую часть воды, чтобы мешок был просто сырым, – уже тяжкий труд. В грядущие вечера я смогу накрываться только измятым, липким термозащитным одеялом. Корочки на моих ранах снова отошли. Внезапные атаки моря и его обитателей безжалостны и беспощадны.

Я стою на ватных ногах, лицом к усиливающимся ветру и волнам, и держусь за тент. Волны толкают плот и бурлят у моих ног. Небо покрыто перистыми облаками, словно мохнатыми клочками белой собачьей шерсти, падающей с небес. Мрачно и хмуро становится все вокруг.

Пытаюсь с оптимизмом смотреть в будущее. Ведь сохранилось все необходимое: еда, вода, укрытие. Мои мысли временами блуждают, и жизнь не ограничена рамками «здесь и сейчас». Я – прошлое. Я – то, что обо мне знали, как меня воспринимали другие. Я – то, что я сделал. Плоды моих трудов – моя последующая жизнь. Их нельзя отнять или убить. Конечно, это лишь временное утешение, но я получил достаточный стимул для того, чтобы регулярно вставать со своей подушки, чувствовать, как холодный ветер обдувает кожу, и обозревать окружающее меня море. Я не могу позволить себе пропустить проходящий корабль.

Во втором опреснителе нашлась маленькая дырка. Залепляю ее клейкой лентой и вновь заставляю его работать, хотя бы некоторое время, чтобы пополнить запас воды. Я стараюсь думать позитивно, но несущиеся облака и ветер, эти признаки приближающегося шторма, порождают во мне страх.

Наутро ветер свищет вовсю. Вздувшееся море поднимает валы высотой по три метра, они растут, завихряются и разбиваются. Я прижался к наветренной стороне, завернувшись в просоленный спальный мешок. Делаю короткие перебежки к подветренной стороне, проверяю опреснитель и быстро оглядываю окрестности. Сказать, что я несу вахту, наблюдая за горизонтом, – значит весьма удачно пошутить. Видимый горизонт очень близко. Я стою и удерживаю равновесие настолько хорошо, насколько это возможно на резиновом полу, поднимающемся и опускающемся с волнами. Когда плот поднимается на вершину волны, я сгибаю колени, чтобы инерция не оторвала меня от днища. Некоторое время мы замираем на гребне, а потом стремительно несемся вниз, в ущелье между волнами. Во время краткой паузы обшариваю взглядом часть горизонта. На то, чтобы осмотреть все вокруг, уходит пара минут подъемов и спусков. Я то и дело вижу что-то далеко на севере. Но массивные водные горы и их белые пенные гребни закрывают мне обзор. Наконец я поднялся на гребень большого вала. Да! Это оно – судно, идущее на север!

27 февраля

23-й день

К сожалению, нет никакой надежды на то, что оно меня подберет. Оно идет прочь от меня, и оно слишком далеко, чтобы заметить мою ракету. Меня ободряет лишь его направление – из Южной Африки в Нью-Йорк. То, что двадцать четыре дня назад казалось всего лишь мечтой, становится реальностью. Я добрался до судоходных путей, и я до сих пор жив.

Металл жесткий и холодный. Я целый час стою, облокотившись о фальшборт, мои локти болят от холода. Я стою, спрятав руки глубоко в рукава шерстяного пальто, которое принес мне капитан. «Держу пари, ты и мечтать не смел, что снова увидишь город», – говорит он, с улыбкой глядя на меня. Я всматриваюсь в горизонт. Он уже не плоский и пустой, там вырисовываются монолитные небоскребы и серый смог. Шум города слышен даже через стук дающих задний ход двигателей. Сильные татуированные руки бросают швартовы толщиной в человеческую ногу, обвязывают их вокруг якорных шпилей. Судно медленно входит в док. Все новые и новые швартовы бросаются и привязываются. Вокруг нас завихряется вода. Громадина останавливается. Я и в самом деле уже не надеялся увидеть Нью-Йорк…

Наступают темнота и хаос. Мне на голову падает дубина, холодная, сырая и тяжелая. Мой обидчик хохочет, ревет, рокочет и уносится в глубину ночи. Сейчас я на ночной стороне земного шара, в четверти мира от Нью-Йорка. Ветер усиливается, волны тоже. «Резиновый утенок» кренится и валится, но мчится во весь опор. «Все еще жив», – со стоном приговариваю я.

Каждую ночь мою кожу ласкает мягкая ткань, ноздри наполняет аромат еды, меня окружают теплые тела. Иногда во сне я слышу, как рассудок предупреждает меня: «Наслаждайся этим, пока можешь, ведь ты скоро проснешься». Я даже привык к этой двойственности. Обычно, когда я выхожу в открытое море один, звуки трепещущих парусов и волн, движение яхты, поднимающейся и опускающейся на волнах, никогда не оставляют меня, даже если я лежу в койке и смотрю сны про далекие края. Если движение слегка изменяется или до меня доносится незнакомый звук, то я немедленно просыпаюсь. Но сон, который я видел прошлой ночью, был слишком явным. Моя жизнь стала композицией из многослойной реальности: дневные мечты, ночные сны и почти бесконечная борьба за жизнь.

Я пытаюсь продолжать верить, что все эти реальности равнозначны. Возможно, так оно и есть. В каком-то высшем смысле. Все более становится очевидным, что в мире выживания мое физическое «я» и мои инстинкты занимают командные позиции, подчиняя всё остальное. Мои сны и мечты наполнены вожделенными образами, и мне постоянно видится спасение из этого ада. С тех пор как я заставил опреснитель работать и научился успешно рыбачить, мне почти нечего делать, кроме как беречь силы, ждать и мечтать. Постепенно я понимаю, что голод и отчаяние усиливаются. Мое снаряжение изнашивается.

С каждым днем я должен работать усердней и дольше, чтобы создать мир, в котором я могу жить. Выживание – это спектакль, в котором я хочу играть главную роль. Сценарий звучит довольно просто: держаться до последнего, ограничивать потребление еды и воды, рыбачить и следить за опреснителем. Но малейший нюанс может иметь огромное значение. Если я буду слишком внимательно вести наблюдение, то устану и не смогу хорошо рыбачить, следить за опреснителем или выполнять другие необходимые задачи. С другой стороны, в любой момент, когда я не всматриваюсь в горизонт, мимо меня может пройти судно. Если я сейчас буду использовать оба опреснителя, то, возможно, смогу утолить жажду и буду в лучшей физической форме, чтобы вести наблюдение и выполнять необходимые работы. Но если они оба износятся, то я умру от жажды. Мой разум аплодирует некоторым из моих выступлений, в то время как тело недовольно, и наоборот. Идет постоянная борьба за контроль, самодисциплину, соблюдение плана действий, гарантирующего лучшие шансы на выживание, но я не могу быть уверен в правильности этого плана. Принимаю ли я верные решения? Может ли немедленное удовлетворение потребностей организма быть иногда лучшей линией поведения, даже во время долгого путешествия? Чаще всего я могу лишь сказать себе: «Ты делаешь все что можешь».

Мне нужно больше рыбы, и постоянные тычки, которые я чувствую сквозь днище плота, говорят, что вокруг довольно много дорад, так что рыбалка является разумным расходом энергии. После нескольких промахов я наконец попадаю дораде в хвост, но это не очень замедляет ее движения. Она дергает плот туда-сюда, пока я лихорадочно пытаюсь удержать ее, жалея, что не могу заставить эту рыбу тащить меня в нужном направлении. Рыба умудряется вырваться, я не успеваю втащить ее на борт. Ладно, попробуем еще раз. Я начинаю перезаряжать подводное ружье и тут обнаруживаю, что упругая тетива исчезла: прямо сейчас она опускается сквозь трехмильную толщу вод Атлантики. Пожалуй, это настоящая проблема.

Это первая серьезная поломка снаряжения. Впрочем, мне и раньше приходилось иметь дело с сооружением на скорую руку парусного вооружения, так что как-нибудь справлюсь и с этой поломкой. Всегда нелегко чинить жизненно необходимые системы только при помощи подручных средств. Я иногда задумываюсь, не является ли одной из главных причин океанских гонок и путешествий желание оказаться со своей яхтой на самом краю, увидеть, как все вокруг рушится, а потом каким-то образом выйти из положения. Успешное сооружение временного парусного вооружения во многих смыслах приносит больше удовольствия, чем приятный и беззаботный переход или даже победа в гонке. Решение проблем красной нитью проходит через многочисленные морские истории. Мне доводилось ремонтировать мачты, рулевое управление, корпуса яхт, ликвидировать множество мелких поломок. Да, у меня мало подручных средств, но починка подводного ружья должна быть сравнительно простой.

Важно оставаться спокойным. Любая мелочь при починке может обернуться успехом или неудачей. Как всегда, нужен только успех. Не спеши. Делай все правильно. Ты сможешь порыбачить завтра. Стрела и само ружье не повреждены. Им не хватает лишь источника энергии. Я обычным образом устанавливаю стрелу на рукоятку, но выдвигаю ее через пластиковое кольцо на конце рукоятки, чтобы как можно больше удлинить оружие. Соединяю стрелу и рукоятку, обмотав их двумя длинными бензелями. Я использую крепкий белый линь, он лучше синтетического, так как при намокании усаживается, а потом высыхает, делая бензели более прочными. Гладкая стрела до сих пор крутится, так что я добавляю третий бензель, а потом дополняю бензели найтовами – оборачиваю бензели бечевой под определенными углами. При натяжении найтовы сжимают бензели, не давая им растянуться. На хвосте стрелы есть бороздки, которые в обычном состоянии соединяются с пусковым механизмом на рукоятке. Я пропускаю петли из бечевы через эти выемки и пусковой механизм, чтобы спасающаяся рыба не смогла сдернуть стрелу.

Я осознаю, что починенное мной ружье для подводной охоты – весьма непрочное приспособление для поимки дорад. Обычно ныряльщик, вытаскивая рыбу, подтягивает к себе стрелу подводного ружья. Я должен пробивать рыбу гарпуном, чтобы на ружье действовала сила сжатия, а не натяжения. Когда я буду доставать рыбу из воды, то на стрелу также будет воздействовать значительная изгибающая нагрузка. Но все же мой новый гарпун кажется достаточно прочным, и я готов его испытать. Секретом успеха должны стать терпение и физическая сила. Раньше сила удара заключалась в эластичной веревке, теперь импровизированный гарпун надо метать мгновенно, вложив всю силу мускулов, чтобы проткнуть толстую дораду.

Я опираюсь левым локтем на верхний надувной круг плота, чтобы как следует прицелиться, легонько сжимаю стрелу ружья между пальцами. Высоко поднимаю рукоятку и правой рукой прижимаю ее к щеке. Поза напряженная и устойчивая, я жду, когда можно будет нанести точный удар. Я могу смотреть вниз вдоль рукоятки, а отклоняясь вперед и назад, определять узкую зону обстрела. На поверхности воды можно начертить воображаемый круг примерно тридцать сантиметров в диаметре, и сюда я могу бить, не сдвигая локтя, на который опираюсь, с борта плота. Если у меня не будет хорошей опоры, то мой выстрел закончится ничем. Дальность полета гарпуна сократилась примерно до метра с небольшим. Я должен ждать, пока рыба не проплывет прямо подо мной, чтобы она оказалась в зоне обстрела, а проблема преломления солнечных лучей на поверхности воды (из-за чего кажется, что рыба находится там, где ее нет) не будет минимизирована. Эта проблема увеличивается, если смотреть на воду не под прямым углом. При ударе нужно увеличить дальность и вложить в него как можно больше силы. Я делаю бросок рукой и как можно более сильный выпад всем телом, стараясь следовать за целью. Удар должен быть мгновенным, так как рыба очень быстра и проворна, но он также должен быть идеально выверенным. Если я подниму левую, опорную руку от плота, то он будет безнадежным. Я смотрю, как рыбы плавают повсюду, но должен ждать, пока одна из них не окажется в моей зоне обстрела. Сохраняю неподвижность в течение нескольких минут, которые сейчас кажутся часами. Я физически ощущаю, как превращаюсь в древнюю бронзовую статую лучника без лука.

Толчки «собачек» становятся преимуществом. Я глубоко вдавливаю в днище колени, прямо под стрелой, приманивая их. Тук! И проскальзывает тело, далековато, по правому борту. Тук! Далековато, по левому борту. Идите к центру! Сделайте это! Плеск! Удар! Веревка с силой натягивается, вода бурлит, появляется облачко крови. Рыба в воздухе. ОГРОМНАЯ! Кровь льет ручьем. Ого! Когда рыба скользит ко мне по гарпуну, кажется, что меня бьют веслом. Не дай ей уйти, держи ее, быстро! Яростные шлепки, льется кровь. Следи за концом гарпуна, за концом, дурак! Рыбу на пол, навалиться на нее, сию минуту! Большое тело с булавовидной головой секунду смирно лежит под моим коленом, когда я прижимаю ее всем своим телом. Она шевелит жабрами в одном ритме с моим тяжелым дыханием, а я пытаюсь взять гарпун с обоих концов ее тела и немного передохнуть. Из тела рыбы вырван огромный кусок, в дыру может поместиться мой кулак, сама рыбина растянулась почти во всю ширину днища. Сгустки свернувшейся крови плавают в воде в углублении, созданном моим вторым коленом.

Бах, бах, бах! Рыба начинает сильно бить хвостом. Я сбит с ног и падаю на спину. Она вырвалась. Конец гарпуна, следи за концом гарпуна! Она прыгает по всему плоту, продвигаясь к выходу. Боль в запястье. Больно лицу. Она побеждает!

Я должен сохранять неподвижность в течение нескольких минут, которые сейчас кажутся часами.

Я пытаюсь нащупать наконечник гарпуна, мечущийся по всему плоту. Наконец я хватаю рыбу, кидаю ее на спальный мешок и сумку со снаряжением и зарываю наконечник гарпуна в толстую ткань. Мы дышим с трудом. Я не могу дотянуться до ножа. Глаза рыбы вращаются, словно считая, сколько ей осталось прожить, – мало, и она знает это. Бах, бах, бах – она опять ускользает. Будь настороже! Левую руку словно обжигает огнем. «Хватай ее, хватай!» Бах, бах, хвост бьет по плоту, как кнут из бычьей кожи. Опять кидаю ее на сумку. Распластываюсь на ней, пытаюсь придавить ногами. Жабры двигаются. Беру нож. Бью им рыбу. Натыкаюсь на что-то твердое – хребет. Перекручиваю его. Ломаю. Жду. Рыба до сих пор тяжело дышит, все медленней. Перестает дышать. Отдохнуть… Я снова сделал это.

Невероятно, но плот не поврежден. Я внимательно осматриваю гарпун. Он только немного погнулся, а бензели держатся. Прислушиваюсь, но не слышу шипения выходящего воздуха. Надувные круги твердые. Все забрызгано кровью и внутренностями – без сомнения, здесь есть и моя кровь. В будущем постараюсь охотиться на более мелких самок. Кроме того, я буду аккуратнее раскладывать свое снаряжение перед началом рыбалки. Растяну парусину, постаравшись укрыть как можно большую часть днища, положу на дно разделочную доску и накрою надувные круги по правому борту плота спальным мешком, прикрыв им и сумку со снаряжением. Я справился с первой серьезной поломкой снаряжения с тех пор, как заставил работать опреснитель на солнечной энергии.

Вот уже несколько часов занимаюсь нарезкой этой огромной рыбины. Сначала я разрубаю ее на четыре длинных куска, по одному с каждой стороны спины и по одному с каждой стороны брюха. Затем я нарезаю их на тонкие ломти, которые нанизываю на веревки для сушки – как жирные пальчики, вкусные жирные пальчики! Я записываю в своем судовом журнале, что это – странная тюрьма. То я медленно умираю с голоду, то получаю филе-миньон весом под десять кило!

Первые недели моего незапланированного путешествия на плоту прошли хорошо – так хорошо, как только можно было ожидать. Я избежал непосредственной опасности, когда «Соло» шел на дно, привык к своему снаряжению и тому, что меня окружает, и теперь у меня неплохие запасы еды и воды по сравнению с тем, что было в начале.

Таковы положительные стороны. Негативные не менее очевидны. Мое тело иссохло из-за недостатка крахмала, углеводов и витаминов. Первыми уменьшились мои ягодичные мышцы. Там, где когда-то был упитанный зад, остаются только впадины с торчащими тазовыми костями. Я стараюсь как можно чаще и дольше стоять, но мышцы ног сильно атрофировались: они похожи на свисающие с бедер веревки с маленькими узлами-коленями. Были времена, когда мои бедра невозможно было обхватить и тремя ладонями, теперь хватило бы двух, а то и меньше. Мои грудь и руки похудели, но остаются сравнительно сильными благодаря физическим нагрузкам, необходимым для выживания. Каким образом в моем организме происходит перераспределение тепла и энергии, почему они в первую очередь поступают в жизненно более важные системы? Как вообще тело умудряется сохранять свою активность за счет беспощадного самосожжения плоти – все это выше моего понимания; изобретательность природы изумляет и даже развлекает меня. Я пишу в своем судовом журнале: «В этом гусенке ни капли жира!»

3 марта

27-й день

Порезы на моих коленях до сих пор не зажили. Остальные раны оставили широкие шрамы. Десятки маленьких порезов на руках, нанесенные ножом или рыбьими костями, кажется, никогда не затянутся. Вокруг ран образуется рубцовая ткань, они похожи на маленькие вулканы с мокнущими кратерами внутри. Хотя я тщательно собираю воду и стараюсь, чтобы «Утенок» был сухим, около половины времени провожу в сырости. Появляется раздражение от соленой воды: маленькие нарывы растут, вскрываются и оставляют на коже глубокие язвы. Язвы продолжают становиться все больше и глубже, словно тело обрызгали медленно действующей кислотой. Но все же моя работа по поддержанию сухости приносит свои плоды. У меня всего десяток-другой открытых язв, примерно по полсантиметра шириной, сгруппировавшихся на бедрах и щиколотках. Когда мои подушка и спальный мешок сухие, они покрыты соленой коркой, ее крупинки попадают в раны.

Рассвет моего двадцать седьмого дня с начала путешествия на «Резиновом утенке-III». Я сворачиваю и подвязываю входной полог тента, чтобы его холодная, сырая поверхность не хлестала по моей коже. Высовываю голову, смотрю назад и наблюдаю за восходом солнца так же восхищенно, как ребенок, который видит его в первый раз. Отмечаю его расположение относительно плота.

Складки на мягких надувных кругах «Утенка» открываются и закрываются, как черные беззубые рты, жующие полоски клея и белые меловые отметки инспекторов, осматривавших плот. Иногда я думаю о том, кто сделал эти отметки и что эти люди делают сейчас. Я надеюсь, что у них все в порядке, потому что они хорошо сделали свою работу, и я им благодарен. Я вставляю шланг насоса в тугие белые клапаны и начинаю свою работу, такую же неблагодарную и бесконечную, как мытье посуды, и такую же утомительную, как марафон. Кольцевые звенья помпы натерли на моих больших пальцах толстые мозоли. Каждый раз, когда я нажимаю на насос, он издает короткий тонкий визг, как те куклы, которые плачут. Ух, ух, ух, ух, раз, два, три, четыре… ух, ух, ух, ух, пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят. Я прерываюсь, чтобы отдышаться, трогаю надувной круг (он еще не жесткий, как арбуз) и продолжаю. Потом нижний круг. В полдень, на закате, в полночь и утром я сжимаю свой визжащий насос. В первые дни путешествия мне приходилось слышать только шестьдесят взвизгиваний ежедневно, теперь мне приходится сдавливать эту ненавистную штуку более трехсот раз.

Опреснитель сдувается. Каждое утро я надуваю его снова, выливаю соленую воду и наливаю свежую. Затем я поднимаюсь и оглядываю окрестности. Это непросто. На прочной корабельной палубе движение волн не чувствуется. Здесь же мои ноги проваливаются и поднимаются на каждой волне. Крошечные пузырьки воздуха и журчащая вода щекочут мои босые ноги. Мозоли с них давным-давно сошли. Я осторожно опираюсь на тент, понимая, что из-за сильного рывка он может сложиться и кинуть меня в море. Когда я стою на своем суденышке, это чем-то похоже на пешую прогулку по воде.

Единственные видимые спутники – качурка и изящный буревестник. Качурка выглядит здесь такой же неуместной, как и я, она суетится, как попавшая в море синица, кажется, что она с трудом машет крыльями и вот-вот неуклюже упадет. На самом деле у нее нет никаких проблем. Я видел, как качурки летают при сильнейшем ветре, перелетая из одной огромной впадины между волнами в другую. Они весят всего несколько десятков граммов, и кажется, что ветер должен сдуть их из этого мира. Крошечные качурки и даже намного более крупные буревестники будут очень скудной пищей, но я все равно попытаюсь поймать кого-нибудь из них, если они подлетят достаточно близко. Правда, им нет нужды составлять компанию такому опасному существу, как я. Их любопытство ограничивается тем, что они то и дело проносятся мимо. При этом их маленькие черные глазки успевают рассмотреть каждую деталь плота. Я часами могу наблюдать за полетом буревестников. Они редко машут крыльями, даже при мертвом штиле. Они скользят по прямой у самой поверхности воды, чтобы воспользоваться эффектом воздушной подушки. При сильном ветре они поднимаются вверх, делают большую дугу, а потом ныряют вниз и опускаются так близко к воде, что невозможно разглядеть промежуток между кончиками их крыльев и поверхностью воды. Для меня они – воплощение изящества. Буревестники заставляют меня чувствовать себя очень неуклюжим и напоминают, насколько я чужой в этом царстве.

В книге Робертсона есть таблицы склонения солнца, которые я использую на восходе, чтобы определить свой курс. То же самое я могу делать на закате. Ночью я могу определить направление при помощи Полярной звезды и Южного Креста. Небеса обеспечили меня вечным, стопроцентно надежным компасом, который не может сломаться. Для определения скорости я измеряю время, за которое водоросли проплывают от «Резинового утенка» до буя «человек за бортом». Ранее я вычислил, что расстояние до буя составляет около двадцати одного метра, или 1/90 морской мили. Если клочок водорослей или другой плавающий предмет проплывает расстояние от «Утенка» до буя за одну минуту, то я прохожу 60/90 миль, или 2/3 узла, за час, таким образом, скорость составляет 16 миль в день. Я делаю таблицу с различными временными значениями, от 25 до 100 секунд, что значит от 9 до 38 миль в день. Ни за один день я не прошел 38 миль.

Так как на моей карте весь Атлантический океан показан на одном листе, то не имеет смысла ежедневно отмечать мое продвижение черепашьим шагом. Каждые пару дней я прочерчиваю очередные три – шесть миллиметров. Я обманываю себя, что мне осталось пройти совсем немного – всего-навсего около пятнадцати сантиметров (по карте).

Я уверен, что мы, то есть я и «Утенок», добрались до судоходных путей и скоро нас обнаружат, но мы вполне можем дрейфовать вдоль них на расстоянии. Я снова пытался включить аварийный радиомаяк, и снова безуспешно. Теперь батарея, должно быть, совсем села. Я должен ждать, пока не увижу очевидные признаки суши или воздушных путей, а потом уже включать его. Как только мы оказываемся там, где, по моим расчетам, начинаются судоходные пути, ветер усиливается. Может быть, бог ветров Зефир решил пронести нас вперед через них прежде, чем нас заметят. Я не слишком разочарован, для меня целенаправленное движение вперед является облегчением. Акул не было. За шесть дней я видел всего одно судно – эта океанская дорога почти пуста.

Погодные условия благоприятны для моей лохани. Ветер дует достаточно сильно для того, чтобы быстро нести нас вперед, но не настолько сильно, чтобы поднялись разрушительные волны. Если нас не ударит волна-убийца, то «Утенок», быть может, не опрокинется. Он бодро скользит по волнам, его движение гладкое, ровное, спокойное, почти незаметное. В моей голове возникает видение, от которого я не могу избавиться: космический корабль, скользящий по большим извилистым волнам сквозь бескрайние просторы Вселенной. В своем судовом журнале я делаю набросок «Резинового утенка», превратившегося в летающую тарелку с широким, усыпанным огнями ободом по периметру. Я окружаю его планетами, звездами и рыбами.

Пора завтракать. Я падаю на подушку и растягиваюсь, прислонившись к сумке со снаряжением. В ожидании дневного тепла я накидываю на ноги спальный мешок. Кусочки рыбы провисели два дня, они наполовину высохли, и их приходится долго жевать. Дорады принимаются за свои обычные дела, несколько раз ударяют меня по спине и отправляются на охоту.

Четыре с половиной литра с таким трудом добытой воды аккуратно хранятся в трех закрытых жестяных банках, двух вновь закрытых и обвязанных скотчем банках, двух пластиковых пакетах для дистиллята и в кувшине для воды, из которого я пью. Мясной магазин до отказа набит ломтями рыбы. Для переваривания сырого свежего белка требуется меньше воды, чем для приготовленного или сушеного мяса, так что я стараюсь съесть как можно больше свежего улова. Дни проходят, рыба становится все более жесткой, я начинаю ограничивать ее употребление и снова рыбачу.

Я начинаю беспокоиться о своем пищеварительном тракте. Дугал Робертсон описывает случай одного уцелевшего при кораблекрушении, который не испражнялся в течение тридцати дней. Возможно, поскольку организму приходится переваривать очень маленькое количество пищи, то кишечнику просто-напросто почти нечего выводить. У меня нет никаких позывов, но меня беспокоит усиливающийся геморрой. Если мне все-таки приспичит сходить по-большому, я могу столкнуться с трещиной и кровотечением, которое будет трудно остановить и залечить. Я начинаю модифицировать упражнения йоги: делаю вращательные движения, наклоны, становлюсь на мостик, делаю растяжки, постепенно учась балансировать и приноравливаться к движениям своей водяной кровати. На тридцать первый день налившийся кровью пузырь начинает спадать, а небольшой понос избавляет от дурных предчувствий.

Раннее утро, вечерние сумерки и ночь – единственное время, когда я могу заставить свое тело делать упражнения. К полудню температура поднимается до тридцати двух градусов или даже выше. Не было бы никакой разницы, если бы она поднялась до трехсот двадцати. В моем теле нет воды, мне нечем потеть. Воздух под тентом плота застаивается и перенасыщен сыростью. Главная борьба идет за то, чтобы оставаться в сознании и следить за опреснителями. Из-за головокружения хочется прилечь. Надо встать, осмотреть окрестности. Медленно, потихоньку, надо встать на колени. Пристально смотрю в искрящуюся синюю воду. Все хорошо. Теперь надо подождать, хотя бы несколько минут. Я пытаюсь сфокусировать взгляд, но глаза не хотят двигаться, закатываются и закрываются. Хватаю банку, держу ее осторожно, стараясь не выронить, тем более что одну я уже потерял. С плеском погружаю ее в воду, поднимаю над собой и выливаю воду, это становится прохладным облегчением для шеи и спутанных волос. Я опять погружаю банку в воду, снова и снова, представляя, что валяюсь в тени, в высокой мокрой траве под склонившейся ивой.

Теперь надо медленно поднять голову. Смотрю направо. Смотрю налево. Все хорошо. Приподнимаюсь на одной ноге, теперь на другой. Встаю. «Хороший мальчик», – громко говорю я, шатаясь в полубреду, надеясь охладиться и проветрить голову. Ветер бросает на мое тело капли морской воды и сразу высушивает их, постепенно охлаждая тело. Иногда этот ритуал работает. Я чувствую себя устойчиво и стою несколько минут. А иногда я чувствую себя так, словно по моей голове ударили чем-то тяжелым, перед глазами кружится голубоватая дымка, я падаю, стараясь сосредоточить остаток сил только на том, чтобы не выпасть с плота. Да, я нахожусь в лучшей форме, чем можно было бы ожидать к этому времени, но в самый полдень я часто «не в состоянии совершать согласованные действия», как это сухо описал Робертсон. Если бы я только мог собраться, то добрался бы до островов. Но как долго я еще смогу протянуть в таком состоянии?

Я снова и снова определяю свое местонахождение: по моим расчетам, я нахожусь примерно в тысяче миль от островов. Средняя скорость – двадцать пять миль в день. То есть весь переход займет семьдесят дней. Если бы я только смог добраться до Гваделупы. Я немного отрегулировал направление плота, установив тент против ветра, а линь за кормой немного смещен от центра, это направляет «Резинового утенка-III» немного на юго-запад, он идет вразвалку с максимальной для себя скоростью.

С Канарских островов я написал своим родителям и друзьям: «Ожидайте, я прибуду на Антигуа примерно 24 февраля». С этой даты прошло семь дней. Правда, я также предупредил их, что пассаты еще не задули в полную силу, так что я могу прибыть с опозданием до 10 марта, а это будет еще через семь дней. Если поиски начнутся, то я все еще буду в недосягаемости, слишком далеко в открытом море. Пока можно рассчитывать лишь на то, что меня вскоре подберет какое-нибудь судно: родные и близкие еще не начали волноваться.

Я вижу акулий плавник, стремительными зигзагами разрезающий воду наперерез носу «Утенка», примерно в тридцати метрах. Это маленький плавник, но я все равно рад, что акула не проявляет к нам интереса. Наоборот, она несется на восток, против ветра и течения, к ожидающей ее пище, дрейфующей или плывущей по Северному Экваториальному течению.

Каждую ночьмою кожу ласкаетмягкая ткань,ноздри наполняет аромат еды, меня окружают теплые тела.Во сне я слышу,как рассудокпредупреждает меня:«Наслаждайся этим,пока можешь,ведь ты скоро проснешься».

Как и большинство хищников, акулы не могут допустить, чтобы их серьезно ранили. Рана или слабость могут помешать охотиться или даже спровоцировать нападение их сородичей. Так что большинство акул перед нападением толкают свою жертву. Если добыча не оказывает сопротивления, то акула принимается за нее всерьез. Акулы едят все, в их желудках находили номерные знаки и якоря. Правда, меня больше интересуют спасательные плоты. Я рассчитываю, что толчки акул дадут мне шанс прогнать их. Но я также думаю о фильме «Челюсти». Я слышал о том, что после выхода фильма на экран были пойманы две огромные белые акулы. Обе настоящие акулы были примерно того же размера, что механический реквизит, длиной около восьми метров и весом более четырех тонн. Белые акулы – непредсказуемые существа. Они настолько крупные, свирепые и сильные, что у них нет естественных врагов, они не боятся, что их жертва окажет серьезное сопротивление. Они нападают без предупреждения, известны случаи, когда они топили лодки и даже нападали на китов.

Кроме того, есть косатки, киты-убийцы, которые, как известно, могут потопить даже большие яхты. Я смотрю на свое маленькое, сделанное из алюминия и пластика подводное ружье, которое весит, наверно, один-два кило. Острие гарпуна может причинить маленькой акуле такую же боль, какую нам причиняют комариные укусы. И если даже маленькая акула решит выяснить со мной отношения около полудня, то я буду не в силах оказать ей сопротивление. Мне хотелось бы поскорее выбраться отсюда.

Ночи холодные, дни жаркие, и только на рассвете и закате мне более или менее комфортно. Когда солнце катится к линии горизонта, снисходит прохлада. Я снова ложусь, как обычно по утрам, накидываю спальный мешок на ноги, подкачиваю сдувшиеся круги «Утенка» и через смотровое окно любуюсь великолепным небесным представлением. Яркий белый диск иногда выглядывает из-за пухлых кучевых облаков, собравшихся на горизонте. На Антигуа сейчас день переваливает за полдень. Если бы только у меня был плот, который мог идти со скромной скоростью три узла, я бы уже отдыхал в тихой гавани. Я в любом случае до нее доберусь… если только смогу мобилизовать силы, о существовании которых внутри себя я прежде никогда не подозревал.

В то время как облака кружатся и медленно движутся в сторону заката, я готовлю ужин, выбирая различные куски рыбы для сбалансированного блюда: несколько жестковатых кусков, которые я считаю колбасой, особо ценный жирный кусок из брюха и кусочки «бекона», срезанные рядом с хребтом, с тонкими полосками коричневого, ломкого мяса. Я разламываю хребет и достаю желеобразные комочки, расположенные между позвонками. Вдоль хребта тянется жила – «макаронина», я добавляю ее к желе – получился куриный суп. Невидимая еврейская мамочка уговаривает меня: «Ешь-ешь. Давай, мой больной малыш, ты должен есть куриный бульончик, чтобы поправиться». Соблазнительные кусочки вырезки получаются из мясистой спины над брюшной полостью. В качестве тостов я выбираю пару полностью высохших ломтей, пересушенных и хрустящих. Настоящее лакомство – это субпродукты, когда они у меня есть. Грызть желудок или кишки – все равно что жевать автомобильную покрышку, так что с ними я не связываюсь, зато все остальное я поглощаю с удовольствием, особенно печень, икру, сердце и глаза. Глаза – удивительные сферические капсулы с жидкостью, диаметром около двух с половиной сантиметров. Тонкое, твердое покрытие делает их очень похожими на полистироловые мячики для пинг-понга. Я раскусываю их зубами, в мой рот попадает большая струя жидкости, жесткие капли хрусталиков и тонкая, как бумага, зеленая роговица.

Я провожу все больше времени в размышлениях о еде. Фантазии о кафе или ресторане становятся все более красочными. Я знаю, как должны стоять стулья, что должно быть в меню. Слоеные пирожки с горячей начинкой из тушенных в хересе крабов, на плове из риса и в жареном миндале. На сковородах раздуваются свежие булочки. Растаявшее масло стекает по краям теплого, нарезанного хлеба. Аромат пирогов и шоколадных кексов наполняет воздух. Айсберги мороженого стоят перед моим мысленным взором. Я пытаюсь прогнать эти видения, но голод заставляет меня не спать часами по ночам. Боль от голода злит меня, и даже когда поем, она не утихает.

Значительную часть ежедневной порции воды я сохраняю на десерт. Так как я пополнил свой запас, то могу позволить себе выпивать по чашке воды в течение дня и 450 миллилитров на ужин, при этом у меня остается треть чашки на ночь. Я набираю полный рот воды, медленно катаю ее во рту, пока вода не всосется. Когда я вернусь, то даже мороженое не доставит мне такого удовольствия.

В эти мгновения покоя лишения кажутся своего рода странным подарком. Я добываю еду за пару часов ежедневной рыбалки, нахожу укрытие под резиновым тентом. Насколько неоправданно сложной кажется мне прошлая жизнь. Впервые я ясно вижу огромную разницу между людскими потребностями и людскими желаниями. Перед этим путешествием у меня всегда было то, в чем я нуждался (еда, кров, одежда и общество), при этом я часто был неудовлетворен, не получая всего, чего желал, когда люди не соответствовали моим ожиданиям, когда что-то нарушало мои планы или когда я не мог приобрести какие-либо материальные ценности. Нынешнее тяжелое положение одарило меня особым богатством, самым важным, какое только может быть. Я ценю каждый момент, когда не испытываю боли, отчаяния, голода, жажды или одиночества. Даже здесь меня окружает изобилие. Когда я выглядываю из плота, то вижу лик Бога в тихих волнах, Его милость в плавающих дорадах, чувствую Его дыхание на моих щеках, спускающееся с небес. Я вижу, что все, что существует, сделано по Его подобию. Но, несмотря на Его постоянное присутствие, мне нужно большее. Я нуждаюсь не только в еде и питье. Мне необходимо общество других людей. Мне нужно больше, чем моменты покоя, веры и любви. И судно. Мне все еще нужно судно.

Море стало спокойным. Стоит полный штиль. Я чувствую, как внутри нарастает симфония эмоционального возбуждения, как музыка, которая сначала звучит очень тихо, почти неслышно, потом становится сильнее и сильнее до тех пор, пока не охватывает всех слушателей, чьи сердца начинают биться в едином с ней ритме. Я поднимаюсь, чтобы осмотреть горизонт. Со стороны кормы ветер сгоняет огромные кучи грозовых облаков. Из их плоских черных животов начинает идти дождь. Вверху толстые белоснежные копны вздымаются на огромную высоту, пока их могучие головы не рассыпаются на подобные перышкам ледяные кристаллы. Тучи толкают вперед ярко-голубое небо перед стенами серого дождя, связывающего их с землей. Вдруг невидимая кисть рисует от края до края горизонта четкую радугу. Верхушка ее дуги располагается прямо над головой, на головокружительной высоте в добрые три километра. Бриз ласкает мое лицо, тент плота хлопает. Гладкую, синевато-серую поверхность моря разбивают белые двигающиеся трещины. Вдруг между клубящимися облаками появляется солнце, оно далеко на западе, идет к линии горизонта. По пути оно бросает на восток теплые лучи, согревающие мне спину и заставляющие пылать яркий оранжевый тент. Еще одна невидимая кисть рисует вторую идеальную радугу под первой, немного за ней. Между их красочными дугами стоит темно-серая стена. Меньшая радуга похожа на закрытый рот, хорошо освещенный по краям и обладающий более глубокими оттенками внутри. Мне кажется, что я прохожу по галерее под небесным сводом, поражающим невероятным величием и сияющим невиданными красками. Дорады выпрыгивают из воды высокими дугами, словно пытаются достать до облаков, их сверкающая чешуя отражает лучи садящегося солнца. Я удобно устроился: стою спиной к солнцу, а прохладный дождь брызжет мне на лицо, наполняет чашку и дочиста отмывает мое тело. Далеко на севере и юге концы обеих радуг касаются моря. Четыре конца радуг – и ни одного горшка с золотом, но все равно мне принадлежит сокровище. Может быть, до сих пор я всегда искал не то богатство.

В то время как представление продолжается, я выливаю собранную воду в контейнеры, накрываюсь спальным мешком и закрываю глаза. Тело ноет, но, как ни странно, я умиротворен. Некоторое время я чувствую себя так, словно я сбежал из этой преисподней. Этот спокойный порядок дел продолжается три дня. Но, к лучшему или худшему, ничего не длится вечно.

К ночи 6 марта ветер опять начинает адски завывать. Всю ночь меня швыряет туда-сюда, словно я сплю в аттракционном электромобиле. На следующий день скорость ветра достигает сорока узлов. Большие волны бьют по «Резиновому утенку», и мне интересно, не может ли сильный ветер подхватить нас и донести прямо до Антигуа. О наблюдении не может быть и речи. Вход плотно стянут веревками. Невозможно даже проверить опреснитель. Если бы здесь были окна, то я бы смог посмотреть, что творится снаружи, прежде чем это ворвется вовнутрь. Возможно, я увидел бы судно, которое вытащило бы меня из этой переделки.

6 марта

30-й день

Пережевывая кусок рыбы, терпеливо жду, пока утихнет буря. Шкура дорады слишком прочная, чтобы ее откусить, так что приходится зубами обдирать с нее мясо. Я чувствую во рту нечто твердое, жесткое, похожее на осколок кости. Я выуживаю изо рта этот предмет и вижу, что это кусок пластмассы. Отлетела частичка пломбы, стоящей на одном из передних зубов. В юности у меня несколько раз вылетали пломбы, и я очень хорошо помню, какая жуткая боль отдается в голове от обнаженного нерва. Я чувствую, что часть пломбы до сих пор прикрывает нерв, но она шатается и долго не продержится.

Сквозь тент постоянно просачивается вода. 8 марта «Утенка» вновь заливает волна. Я вычерпываю воду литрами и начинаю выжимать тяжелый ком, который считается спальным мешком. Пломба выпала окончательно, но, как ни странно, зуб совсем не болит. Должно быть, нерв умер. Хвала небесам за это маленькое чудо. Я не спал два дня. Моя кожа побелела и совершенно сморщилась. Волосы мокрые и спутанные. Ко мне прилипла рыбья чешуя, похожая на блестки лака для ногтей. Прибавить сюда щербатый рот… да, я наверняка выгляжу настоящим пугалом. Впрочем, мы, путешественники на плотах, не можем все время быть очаровашками.

Два часа спустя «Утенка» снова захлестывает. Я сижу среди плавающего беспорядка, изнуренный, сдавшийся, и больше не могу сохранять спокойствие. В гневе бью кулаками и кричу: «Проклятый сукин сын океан!» Пять минут я не делаю ничего, только проклинаю ветер и волны. Я теряю самообладание и всхлипываю: «Почему я? Почему это должен быть я? Я просто хочу добраться до дома, вот и все. Почему я не могу просто добраться до дома?» В глубине души я слышу другой голос, который уговаривает меня прекратить вести себя как ребенок. Но я неуправляем. Я кричу самому себе: «Плевать мне на все разумные доводы! Я ранен, голоден, я устал и напуган. Я хочу плакать!» И плачу.

Я и понятия не имею, что в этот самый день, возможно прямо в этот момент, мой отец звонит в Управление береговой охраны США, чтобы уведомить их, что «Наполеон Соло» опаздывает в порт прибытия. А незадолго до этого моей маме приснился кошмар. Она видела, как я барахтаюсь в черной воде, пытаясь выбраться на поверхность. От испуга она проснулась в холодном поту, дрожа, и с тех самых пор напряжение не отпускало ее. Она ждала весточки от меня. Но вестей не было.

Через несколько минут огонь внутри меня затихает. Начинается бесконечная тяжелая работа: вычерпываю воду и выжимаю вещи. Может быть, когда я вернусь, я устрою пикник с друзьями и соседями. Да, я должен вернуться хотя бы для этого. Будет смех, и будут дети, и свежеподстриженный газон, и сосны, и пруды с форелью. Наконец-то я встречусь с ними. Мы устроим огромное барбекю, нарежем горы салатов и сложим пирамиды из мороженого. Меня будут спрашивать, каково это было. Я расскажу, как ненавидел это, ненавидел! Не осталось ни одного мокрого уголка, который не был бы мне отвратителен. Это невозможно полюбить. Ты можешь только делать то, что должен. Я ненавидел волны, грохающие над ухом, как выстрелы, как град барабанившие по мне, снова и снова растравливающие мои раны. Бьющие меня, побеждающие! Постоянный натиск, без сигналов, без перерывов между раундами – неделя за неделей! Я ненавидел даже спасшее мою жизнь снаряжение – этот примитивный плот, по-свински бесцельно дрейфующий, никудышный тент, портящий драгоценную пресную воду! Мне было ненавистно собирать питьевую воду в тот же контейнер, в который испражнялся. Я ненавидел затаскивать на борт этих красивых существ и терзать их плоть, как животное. Я ненавидел считать минуты в течение тридцати двух дней. Я ненавидел… ненавидел… ненавидел…

Я и не знал, что в человеке может быть столько ненависти и столько тоски. Да, я доберусь до дома. Я должен. Ветер в самом деле немного утих, или мне это только кажется?

Нет. Буря продолжается следующие два дня, и жизнь ужасна. Я умудрился поймать еще одного спинорога, уже третьего, и дораду, четвертую. Дорада снова погнула гарпун. Я должен беречь снаряжение. Кто знает, сколько еще дорад потребуется, чтобы сломать мой гарпун так, что починить его будет невозможно? И как долго мне еще придется им пользоваться?

Водосборник дистиллята опреснителя час назад был почти полон. Теперь он висит почти пустой. На одной из его сторон пробита крошечная неровная дыра. Чертов спинорог. Я потерял больше двухсот миллилитров воды. Да, парень, это минус полдня жизни.

10 марта

34-й день

Как тебе нравится тупая идея умереть за полдня до спасения?

К 11 марта море вновь успокоилось, и я более-менее возобновляю заведенный порядок дел. Я примерно на полпути к Вест-Индии. У меня снова появляется время для подсчета милостей судьбы. «Соло» оставался на плаву достаточно долго для того, чтобы я смог спасти все необходимое. Мое снаряжение работает, причем неплохо. Скалолазание, навыки походника, конструктора яхт, плавание под парусами, а также то, что моя семья постоянно учила встречать жизненные трудности с высоко поднятой головой, дали мне достаточно для того, чтобы выживать на этом крошечном плавучем острове. Я продвигаюсь к цели. С этой точки зрения это просто чудесная сказка.

13 марта

37-й день

Но 13 марта я не чувствую себя жизнерадостным. Из-за плохой погоды последняя пойманная мной дорада так и не высохла как следует, стала клейкой и тошнотворной. Я съел совсем немного и в конце концов выбросил ее. С трудом делаю свои йоговские упражнения, то, что обычно занимает полчаса, заняло полтора. Даже в спокойные вечерние часы я уже не уверен, что смогу долго продержаться.

Теперь недостаточно просто делать самое необходимое для выживания. Я должен поддерживать себя в как можно более хорошей форме. Мне нужно больше питаться. Я втаскиваю на борт линь с «фермой», тянущийся за кормой, и лезвием ножа сдираю морские желуди. Соскребаю немного ржавчины с банок из-под арахиса и кофе и добавляю ее в питьевую воду, в надежде, что мой организм усвоит немного железа и анемия пойдет на спад.

Веду переговоры с бездельником, управляющим моим телом. Я убеждаю его встать на колени у входа и поджидать дораду. Сначала мое тело двигается медленно. Выплывает дорада. Неуклюже бью по воде. Промах. Еще раз. Промах. Но кровь начинает двигаться быстрей, это оживляет мое физическое «я». С третьего удара я протыкаю своим оружием спину рыбы. Она вертится и крутится, пытаясь вырваться, тянет меня в воду через надувной круг. Я вожу рыбу, словно она на леске, так как не хочу сломать или погнуть свой гарпун. Но я должен как можно быстрее достать ее из воды, пока она не смогла вырваться. Не обращая внимания на то, как она крутится и вертится, я наклоняюсь и перехватываю рукоятку ближе к телу рыбы, затем поднимаю ее, не боясь погнуть рукоятку. Я закидываю рыбу внутрь, на кусок парусины, защищающий днище. Прижимаю дораду коленями, подсовываю разделочную доску под ее голову, прямо за жабрами, втыкаю нож в боковую линию и быстрым поворотом лезвия ломаю хребет. Обычно я полностью чищу рыбу перед тем, как начать ее есть, но сейчас я слишком голоден. Просто потрошу ее, а остальное откладываю на потом.

Во второй половине дня я ем субпродукты и чувствую себя так, словно мне сделали переливание крови. Кажется, желудок дорады чем-то полон. Разрезаю его. На днище вываливаются пять полупереваренных летучих рыб. Немного поразмыслив, я решаюсь попробовать летучую рыбу, и меня чуть не рвет. Собираю рыбок и выбрасываю их. Они все еще летят, а я уже сокрушаюсь: «Дурак! Ты должен был их помыть, а потом попробовать!» В следующий раз так и сделаю. Так глупо потратить пять рыб! Вытираю пролившийся рыбий желудочный сок и заканчиваю чистить дораду. Обливаясь потом, сижу на корточках над своим уловом и на жаре кромсаю рыбье тело. Дважды останавливаюсь, чтобы вытянуть ноги и дать отдохнуть затекшим коленям и спине. Работа трудная, но я делаю ее быстро, чтобы поскорее отдохнуть. Я всегда тружусь именно так – заставляю себя работать как можно усердней, чтобы поскорее закончить, а потом как следует отдохнуть.

Когда я проделываю дырки в кусках рыбы, чтобы нанизать их на веревку, раздается громкий хлопок. БАХ! «Резиновый утенок» зажимает меня между своими надувными кругами. Внутрь просачивается вода, затем плот расправляется и приобретает свою обычную форму, как ни в чем не бывало. Мне требуется мгновение, чтобы отдышаться и прийти в себя от шока. Средняя высота волны – всего около метра, но впереди лениво удаляется настоящий монстр. Пожимаю плечами и вновь принимаюсь за работу. Я привык к бедствиям различного масштаба, случающимся без предупреждения.

Опреснитель безжизненно лежит, собравшись складками, на носу. Должно быть, он довольно сильно поврежден. Воздух выходит из него почти с той же скоростью, с какой я его надуваю. В тканевом дне, позволяющем просачиваться избыточной морской воде, которое при намокании становится воздухонепроницаемым, зияет большая дыра. Ткань износилась из-за постоянных циклов намокания и высыхания, а также трения о надувные круги «Утенка». Не прошло и тридцати дней использования – и опреснитель сдох. Второй опреснитель я так и не смог заставить работать. Поскольку мы дрейфуем на запад, количество дождей увеличилось, но мне везет, если получается собрать 200–250 миллилитров в неделю. Исчез еще один предмет, жизненно необходимый для спасения. Я в большой беде, правда, в последнее время я редко бывал не в большой беде.

Мне нужно заставить работать второй опреснитель и сделать так, чтобы он прослужил некоторое время, может быть, дольше, чем тридцать дней. Надуваю его, пока он не становится тугим, как матрас. Сразу под кожухом, через который проходит вытяжной шнур, крошечная дырка насвистывает мотив на одной ноте, пока легкие баллона не становятся пустыми. Дырка находится в труднодоступном месте и на бугорчатом шве, так что невозможно надежно заделать ее куском клейкой ленты. Сделать что-либо водонепроницаемым довольно сложно, даже для кораблестроителя в оснащенной всем необходимым мастерской. Сделать что-нибудь воздухонепроницаемым – еще сложнее.

Я несколько часов пытаюсь придумать, как загерметизировать протекающий опреснитель. Может быть, можно поджечь несколько кусочков пластика из старого опреснителя или его упаковки и накапать расплавленную массу на дыру. Оказывается, что спички отсырели, а зажигалка пуста. Так что я стараюсь прикрепить клейкую ленту как можно прочнее и каждые полчаса с проклятиями снова надуваю опреснитель. Каждый раз опреснитель сдувается, как только я перестаю его надувать. В водосборнике начинает собираться вода, но она соленая. А при таком темпе я уже чувствую, как у меня сводит жевательные мышцы, а рот сильно пересох. Я должен найти эффективное решение. Если бы только у меня был силиконовый герметик или другая подходящая замазка!

Я смог продержаться сорок дней, но мой запас воды сокращается, остается всего несколько жестких кусков рыбы в мясном магазине. Также не очень успокаивает осознание того, что гарантийный срок использования «Утенка» – сорок дней. Если он сейчас подведет меня, как вы считаете, смогу ли я получить свои деньги обратно?

Несмотря на все проблемы, у меня есть хорошая причина отпраздновать эту дату.

16 марта

40-й день

Я продержался дольше, чем мог даже мечтать в самом начале. Я прошел больше чем полпути до Карибских островов. С каждым днем, каждой трудностью, с каждой секундой страдания я делаю еще один крохотный шаг к спасению. Вероятность моего спасения, как и вероятность поломки снаряжения, постоянно возрастает. Я представляю себе двух игроков в покер с каменными лицами, ставящих фишки на кон. Одного игрока зовут Спасение, другого – Смерть. Ставки растут и растут. Груда фишек сейчас высотой с человека и в окружности как плот. Скоро победитель определится.

Начинается утренний набег дорад. Они усердно работают под днищем плота, иногда выплывают из-под него и наворачивают круги, крепко ударяя по плоту своими хвостами. Я беру подводное ружье и выжидаю. Иногда мне сложно сфокусировать взгляд. Во время последнего шторма я повредил глаз куском полипропиленового линя, которым привязывал опреснитель. Глаз распух и пару дней слезился, потом пришел в норму, но в поле его зрения появилось пятно, которое я часто принимаю за самолет или первый намек на то, что рыба подплывает к острию моего гарпуна. Дорады настолько быстрые, что мой удар должен быть мгновенным, без размышлений, как удар молнии. Появление головы, занимающее долю секунды обдумывание, плеск, удар, мою руку сильно тянет вниз. Рыба спасается. В некоторые дни мне удается нанести два-три успешных удара утром и вечером, но большую часть времени рыбалка оканчивается ничем. Этим утром мне везет, я поймал отличную толстую самку. Сидеть над ней два часа на корточках на перекатывающемся днище плота – тяжелая работа для моих одеревеневших ног. Наконец дело сделано, рыба повешена сушиться. Я начинаю вытирать кровь и чешую, но моющие губки превратились в бесполезные маленькие комки. Очевидно, желудочный сок последней дорады, который я ими вытирал, переварил их. Поскольку спальный мешок доказал свою способность впитывать воду, я достаю из него немного утеплителя и перевязываю его кусками белого линя, чтобы использовать как губку.

Я могу спатьтолько урывками –моя вселеннаягрохочети шатается.

Теперь я ежедневно определяю первоочередные задачи на основе постоянного анализа состояния плота, состояния моего тела, количества еды и воды. Каждый день как минимум одна из задач не выполняется на том уровне, который я считаю приемлемым. Я должен найти решение самой неотложной проблемы со сбором или дистилляцией воды.

Беру кусочек черной впитывающей ткани из первого опреснителя, который я разрезал в самом начале путешествия. Кладу его на дыру в опреснителе с испортившимся днищем так, чтобы вес опреснителя удерживал его на месте. Теперь у меня есть один опреснитель на корме и один на носу – это единственные места, доступные для частой проверки. Каждые десять минут в течение всего дня я работаю насосом, обслуживающим то один, то другой опреснитель. В перерывах я выливаю дистиллят, чтобы соленая вода не проникла в него, пока я этого не вижу. К ночи я собрал два полных литра пресной воды. Я постоянно плачу все большую цену за свои маленькие успехи. Работа тяжелая, она требует большого расхода жидкости организмом. Не знаю, получают ли мои потеющие клетки хоть какую-то пользу от этих упражнений. Теперь у меня почти нет времени на мечты. Да что там говорить! Его почти не хватает для жизни, хотя перед моим мысленным взором упорно стоят горы фруктов.

На следующий день мои сомнения относительно того, стоит ли поддерживать работу обоих опреснителей, разрешаются сами собой. В более старом окончательно рвется все тканевое дно. Весь день я слежу за одним работающим опреснителем и пытаюсь залатать старый. Кропотливо протыкаю отверстия по краю, используя шило, а потом протягиваю через них парусные нитки и пришиваю новое тканевое дно. Я стараюсь загерметизировать его при помощи оставшихся у меня кусочков скотча, но такая заплата все равно никуда не годится. Опреснитель безжизненно лежит, несмотря на все усилия и скорость, с которыми я пытался его оживить.

К счастью, я уже знаю особенности нового опреснителя. Внутренняя черная впитывающая ткань увлажняется морской водой, стекающей через клапан в верхней части опреснителя. Степень промокания внутренней впитывающей ткани имеет важнейшее значение в производстве пресной воды. Если она слишком мокрая, то медленно нагревается. При этом избыточная теплая соленая вода просто проходит через тканевое дно. Если впитывающая ткань слишком сухая, то воды просто не хватает для испарения. Я должен максимально увеличить степень испарения воды, скорость оседания пара внутри пластикового баллона, его конденсации и стекания капель в водосборник для дистиллята. Кажется, что степень просачивания воды через клапан зависит от внутреннего давления опреснителя. Опреснитель наиболее эффективно работает при давлении, которое позволяет впитывающей ткани прогибаться, но не настолько, чтобы она касалась пластикового баллона, так как в этом случае вода, пропитывающая ткань, будет попадать в дистиллят. Поддержание правильного давления требует постоянного внимания.

Чтобы избежать очередной порчи тканевого дна, я делаю для опреснителя «подгузник» из куска парусины и вставляю туда прокладку из впитывающей ткани разрезанного опреснителя. Я закрываю дно опреснителя, привязав «подгузник» углами к вытяжному шнуру юбки, надеясь, что «подгузник» не даст дну опреснителя тереться об «Утенка», а тканевому дну – постоянно промокать и гнить.

Моя система сбора дождевой воды также нуждается в усовершенствовании. При первых каплях воды с неба я обычно втискиваю пластиковый контейнер за опреснителем на корме. Он удерживается на месте креплениями опреснителя. Установка проста, можно быстро передвигать или опустошать контейнер, что важно для уменьшения попадания в него соленой воды от брызг разбивающихся волн. Но я все же думаю, что могу собирать больше воды, если найду способ установить пластиковый контейнер в верхней части плота. Чтобы закрепить контейнер, мне нужно обвязать его веревками. У шила моего складного ножа есть режущий край, им я делаю отверстия в верхней кромке контейнера, по одному в каждом углу. Через них протягиваю «ошейник» из парусных ниток. На корме «Утенка» я закрепляю два конца одной веревки так, чтобы в ее середине оказался верх камеры-арки, оснащаю ее быстроразъемным металлическим зажимом, снятым с одного из опреснителей. Спереди привязываю короткий кусок линя к пологу входа, а с другого конца, который я также веду к верхней части тента, прикрепляю второй зажим. Когда я забираю пластиковый контейнер, чтобы использовать его с какой-нибудь другой целью, то скрепляю зажимы, таким образом они всегда наготове.

Как только начинается дождь, я могу быстро прикрепить зажимы к «ошейнику» контейнера, и он довольно надежно стоит в верхней части камеры-арки, располагаясь под более прямым углом к ветру и подальше от волн. Самое большое преимущество заключается в том, что теперь он не прикрыт от дождя тентом, тент теперь находится под ним. На самом деле теперь в него собирается в два раза больше воды.

Пластиковый контейнер становится в два раза более эффективным водосборником, когда я прикрепляю его сверху плота. Сбруя, которой он прикреплен к корме «Утенка», может быть быстро расцеплена. Она прикреплена зажимами к сделанному из парусных ниток «ошейнику» контейнера. Подобные веревка и зажим находятся и спереди, на рисунке их не видно. Между дождями контейнер можно использовать в любых других целях, он снимается, а два зажима скрепляются друг с другом.

Наконец, я должен заботиться о стальных ножах. Бойскаутский складной нож с шилом я нашел, когда мне было двенадцать лет.

18 марта

42-й день

Пружина на его основном лезвии всегда была сломана, так что лезвие немного шатается. Теперь он превратился в ржавый комок. Я до блеска отскребаю его и часто точу вместе с охотничьим ножом. С силой тру сталь о рыбью шкуру с жировой прослойкой, при этом жир потихоньку просачивается наружу и до блеска смазывает лезвия. Я ценю природные материалы и примитивные инструменты, с их помощью можно сделать очень многое. Самыми любимыми человеческими изобретениями у меня всегда были бумага, веревка и ножи. И теперь именно эти три вещи жизненно необходимы мне для сохранения здравого ума и выживания.

Каждый новый день, кажется, длится все дольше. На сорок второй день моего путешествия на плоту море гладкое и горячее, как жестяная крыша дома на экваторе в августе. К солнцу на небе присоединяются сотни солнечных зайчиков на воде. Все, что я могу делать, – это пытаться передвигаться по «Утенку». Мы стоим, как точка в книге с чистыми страницами.

Обнаруживаю, что спальный мешок может охлаждать ничуть не хуже, чем согревать. Расстилаю его на дне, чтобы он просох на солнце. Когда я просовываю под него ноги, то они оказываются в тени, зажатые между влажным мешком и прохладным, сырым полом. Для моих ран это не очень хорошо, но сейчас они уже заживают, а облегчение от жары довольно ощутимо. Если днище не накрыто спальным мешком, то черный пол накаляется, а пространство внутри «Утенка», и без того жаркое, становится невыносимым пеклом.

Остается только ждать ветра и пытаться добыть побольше еды. Немного вкусных свежих потрохов так помогает поднять настроение. Косяк спинорогов снует около борта плота, затем скрывается под ним, появляется снова, рыбы кружат, ныряют, петляют, вращаются вокруг друг друга в удивительном подводном танце. Теперь они относятся ко мне с опаской, поймать их стало трудней, чем дорад. Они не двигаются с такой постоянной скоростью, но проворно уклоняются от гарпуна быстрыми легкими движениями. Они держатся за пределами доступности. Удар – и промах. Дораду приходится бить обеими руками, но со спинорогом я, быть может, справлюсь быстрым и точным ударом одной руки. Удар. Удар. Они машут плавниками, дразня меня. Делаю быстрое движение рукой вперед – и гарпун в брюхе спинорога. В рыбе я нахожу большие белые мешки, должно быть, это молоки. Вскоре я начну ценить их не меньше, чем золотистую икру самок.

«Утенок», не мог бы ты прекратить барахтаться? Этим ты приглашаешь к нам всех акул в округе. Может быть, пока стоит штиль, мне удастся поймать побольше рыбы…

Солнце снова ползет к линии горизонта, и дорады собираются на вечернее заседание. Кажется, спокойное море гипнотизирует их, и они скользят, как фантомы, легонько подталкивая плот. Изумрудные рыбы-«старейшины» все еще держатся недалеко от плота, присматривая за своим косяком. Я начинаю узнавать отдельных рыб не только по их размеру, окраске и шрамам, но и по особенностям характера. Я очень привязался к ним. Некоторые бьют по одной стороне плота, другие предпочитают противоположную. Некоторые агрессивно ударяют и уплывают, словно они разозлены или проверяют мои силы. Другие мягко скользят вдоль днища и выскальзывают из-под него… справа… прямо. Удар! Я ударил со слишком большим опозданием, рядом с хвостом. Рыба взбалтывает поверхность воды и уходит. Я отдыхаю.

Тучи похожи на отпечатки грязных пальцев, заслоняющие серебристое солнце, которое почти касается линии горизонта. Пучки света, «лучи Иисуса», бьют с небес. В восточной стороне горизонта небо стало темно-синим, скоро оно почернеет и заполнится мерцающими звездами. Мягкие, плавные волны напоминают мне о бескрайних полях спелой пшеницы. Склоняясь под легким ветром, дующим оттуда, где невидимые небеса касаются земли, стебли с тяжелыми колосьями наклоняют свои головы и ждут серпа жнеца. У меня остается мало времени на рыбалку. Я снова принимаю свою «охотничью позу».

Слева появляется большое тело. Я привык ждать идеального момента для удара, но этим вечером у меня может не быть другого шанса. Была не была. Без размышлений, без страха перед битвой с еще одним самцом я наклоняюсь вправо и ударяю гарпуном влево. Бах! Хороший удар. Но все тихо.

Где же ярость рыбы? Я крепко сжимаю подводное ружье, склонившись над надувными кругами и замерев. Через секунду начнется битва. Но этого не происходит. Глаз на огромной рыбьей голове остекленел. Приоткрытый рот не двигается. Жабры открылись и замерли. Наконечник гарпуна попал в полосу, идущую вдоль бока рыбы, она указывает местоположение хребта. Наконечник чуть-чуть виден, значит, гарпун не пробил рыбу насквозь. Я аккуратно подтягиваю рыбу к себе, хватаю ружье второй рукой и очень осторожно начинаю поднимать. Это словно пытаться удержать мяч на конце палки. Какое облегчение, что не придется вести еще одну опасную битву. Этой рыбы мне хватит на неделю. Стеклянная поверхность воды вскипает пузырями, когда я начинаю поднимать ее тело. Переносим вес… Плюх. Кидаюсь, чтобы схватить рыбу руками. Слишком поздно. Гладкая кожа выскальзывает из моих неловких пальцев.

Большое мертвое тело, кружась, опускается на дно, как яркий сухой лист падает с ветки. Пустой взгляд рыбы становится все тусклее и тусклее, когда она погружается все глубже. Остальные дорады наблюдали за этим. Они, как мои пальцы, кидаются за ним, уходя в глубину. Глубже, еще глубже. Наконец, их силуэты сближаются, как живые лепестки, распустившиеся вокруг неподвижной тычинки – мертвой рыбы. Крошечный цветок вращается и опускается еще глубже, становясь все меньше и меньше, пока не скрывается из виду. Солнце уходит. Воды становятся черными и пустыми. Я пристально вглядываюсь в глубины.

9 марта Управление береговой охраны Нью-Йорка дало указание станциям в Виргинии и Пуэрто-Рико передать в программе «Извещения мореплавателям», транслируемой для судов в открытом море, стандартное сообщение о яхте, не прибывшей вовремя в пункт назначения. Эту программу обычно прослушивают коммерческие и прогулочные суда, следующие по океану. Через страховую корпорацию Ллойда в Лондоне береговая охрана проследила мой путь до Канарских островов. Официальных данных о моем пребывании в Иерро не было, поэтому они не верили, что я отплыл с острова в конце января. И лишь когда мои родители передали им копию моего письма с почтовым штемпелем Иерро, они поверили. Такого рода недоверие к морским авантюристам-одиночкам наложило отпечаток на все последующие действия береговой охраны. Они подошли к делу как бюрократы и в первую очередь прочесали все гавани Вест-Индии, выясняя, не прибыл ли «Наполеон Соло» без уведомления.

Никто не знает точно, когда я отплыл с Канарских островов, отправился ли я прямым путем, повернув на юг, чтобы поймать в паруса пассаты, или последовал через острова Зеленого Мыса. Моя семья знает, что я не пошел к островам Зеленого Мыса, но береговая охрана не может быть в этом уверена. Океан – невероятно обширная пустыня. Точно определить местонахождение судна, даже если известны его примерные координаты, сложнее, чем найти иголку в стоге сена, даже если мое местонахождение могло бы быть определено с точностью лишь до ста миль. Для того чтобы засечь меня, понадобилось бы обшарить окружность диаметром две сотни миль, то есть площадь участка составляет более тридцати тысяч квадратных миль.

Береговая охрана не сообщает моим родителям, что, если я опоздал в порт прибытия более чем на неделю, то я, скорее всего, погиб. Это обычное дело. В несчастных случаях, произошедших с промышленными рыболовными судами в водах США, с 1972 по 1977 год погибли триста семьдесят четыре человека. Береговую охрану плохо финансируют, им не хватает сотрудников и снаряжения. И даже если они и пошлют поисковую группу, то вряд ли она меня найдет. Я до сих пор слишком далеко в открытом океане, я недоступен для эффективного поиска. Мои родные спрашивают, нельзя ли послать на поиски «Наполеона Соло» самолет. Береговая охрана категорически отказывает.

Тем временем я, покачиваясь в своей скорлупке, тщетно вглядываюсь в небо, пытаясь увидеть хоть какой-нибудь намек на самолет, – и с тоской осознаю, что навряд ли его увижу.

К 18 марта, на мой сорок второй день на плоту, береговая охрана закончила проверку гаваней, расположенных во Французской и Британской Вест-Индиях. «Соло» никто не видел.

Каждую ночь я сплю в лучшем случае по полтора часа – до тех пор, пока клок волос, выдранных резиной «Утенка», или судороги в ногах не подскажут мне, что пора подвигаться. Я встаю, осматриваюсь и снова ложусь в одну из двух неудобных поз. В бесконечной череде ночей луна таяла и таяла, пока не исчезла совсем, потом снова стала круглой и толстой, а теперь она снова тает. Несмотря на мои беспокойства, особенно о неожиданном и окончательном повреждении плота акулами или чем-то другим, все в порядке, и я чувствую себя хорошо отдохнувшим. 19 марта я встаю, как обычно надеясь, что в этот день обрету ключ к освобождению.

Я не перестаю оплакивать большую дораду, так бессмысленно загубленную мною вчера. Я пытаюсь убедить себя, что моя депрессия объясняется голодом, но горечь утраты имеет не только прагматичную почву. Нет ничего нового в неудачных попытках поймать рыбу, я почти не думаю об этом. Я чувствую эмоциональную опустошенность. Дорады стали для меня не просто едой. Они для меня больше, чем домашние животные. Я смотрю на них как на равных, а во многих смыслах и превосходящих меня. Их плоть поддерживает во мне жизнь. Их души составляют мне компанию. Их нападения и сопротивление охоте делают из них не только достойных противников, но и друзей. Я благодарен им за мясо, за общество, я благоговею перед их силой. Интересно, связано ли мое глубокое уважение к ним с тем уважением, которое испытывали мои предки-индейцы к силам природы. Странно, что убийство животных иногда может вызывать такое трепетное к ним отношение.

19 марта

43-й день

Я могу оправдать гибель дорад тем, что это необходимо для спасения моей жизни, но даже это становится все труднее. Произошедшее прошлой ночью убийство никому не принесло пользы. Я лишил рыбу жизни, а себя – общества ее духа. Я чувствую себя так, словно совершил смертный грех, и уверен, что это очень плохое предзнаменование. Такая пустая трата! Ненавижу пустые траты. С другой стороны, я понимаю, что если хочу выжить, то должен продолжать рыбачить. Я должен собраться и снова совершить убийство этим утром.

На конце алюминиевого ствола моего гарпунного ружья прикреплена большая пластиковая петля. Когда-то при выстреле через петлю проходила стрела, но сейчас она плотно привязана к петле. Я обнаруживаю трещину в пластике. Приспособление скоро прикажет долго жить. Если петля сломается, тонкая серебристая стрела может скрутиться и вывернуться. Если я потеряю стрелу, то мне не с чем будет рыбачить. Я беру еще веревку, чтобы лучше закрепить стержень стрелы к пластиковому наконечнику, а наконечник к алюминиевому стволу. Это выглядит весьма надежным, но я знаю, что в целом эта оснастка далека от совершенства. Интересно, сколько дорад она выдержит…

Рыбы начинают свое праздничное утреннее шествие. Прямо в том месте, куда я целюсь, появляется голова. Я делаю выпад вниз и попадаю точно в тело, которое немедленно превращается в кувыркающееся чудовище, практически вырывающее у меня ружье. Я держу. Нет! Пластиковая петля на конце ружья ломается, веревка отлетает и запутывается в воздухе, металлический ствол почти сломан, а стрела отрывается от рукоятки ружья. Я наклоняюсь вниз, пытаясь ухватить гарпун, но он с плеском устремляется вперед. До моих ушей долетает ужасный звук, словно резко открыли тугую застежку-молнию. Дорада воткнула острый конец стрелы в нижнюю надувную камеру плота. Воздух вырывается наружу с отвратительным шипением и бульканьем.

Меня словновыпустили из адатолько для того,чтобы сновашвырнутьв пекло.

Рыба вырывается на свободу. Каким-то образом я ухитряюсь удержать ружье и стрелу в руках. Кидаю их внутрь и ощупываю прореху. О Боже! Это зияющая дыра, это зев длиной около десяти сантиметров! Я пытаюсь свести его края, но «Утенок» продолжает погружаться. Из отверстия вырываются огромные пузыри, затем пузыри меньшего размера, они выходят медленнее. Наконец, нижний надувной круг становится плоским и безжизненным.

Все кончено. «Резиновый утенок» осел, сейчас его поддерживает на плаву лишь верхний надувной круг. Теперь высота борта над водой всего около семи сантиметров. Волны захлестывают плот. Из-за давления воды под плотом днище выдавливает нижний надувной круг, из-за чего вверх днище выпячивается изнутри. Я пытаюсь пробраться через резиновую трясину, чтобы достать свое «проглоченное» снаряжение.

Если я не смогу устранить повреждение, то долго не продержусь. Невозможно будет оставаться сухим. Соленая вода разъест мою кожу до костей. Мои ноги погрузятся в море. Проплывающие акулы будут хватать их, а не балластные мешки. Рыба уже стучит по моим конечностям и покусывает их сквозь резину. Я не смогу спать. Мои ноги так глубоко, что когда дорады будут бить по плоту, они будут вне досягаемости для моего ружья. И даже если я смогу поймать рыбу, то не смогу высушить ее, и она вскоре превратится в несъедобную гадость. «Утенок» качается больше, чем прежде, а это увеличит трение опреснителя о него. Я должен что-то делать, и делать быстро, пока стоит хорошая погода.

Конические затычки из ремкомплекта слишком маленькие, чтобы заделать прореху. Может быть, подойдет кусок пенопласта из маленькой подушки, которую я прихватил с «Соло». К счастью, пенопласт с закрытыми ячейками состоит из миллионов крошечных пузырьков, в отличие от пенопласта с открытыми ячейками, который сделан из таких же пузырьков, но с разрушенными стенками. Пенопласт с закрытыми ячейками не впитывает воду, а также воздухонепроницаемый. Не обращая внимания на удары дорад, я нахожу инструменты и лихорадочно начинаю работать. Я отрезаю узкий кусок пенопласта и несколько кусков веревки, перегибаюсь через нос и при помощи веса моего снаряжения и тяжести собственного тела подтягиваю к себе нижний надувной круг. Прореха находится достаточно близко для того, чтобы я мог до нее дотянуться, но я все же ее не вижу. Запихиваю в дыру пенопластовую затычку, свожу верхний и нижний края, накидываю на них веревку и туго обматываю ее. Веревка не захватила наружные края прорехи, так что я беру еще одну веревку, стараюсь намотать ее выше первой. Эта обмотка собирает дыру в довольно плотную складку и закрывает ее края. «Заплата» торчит и напоминает рот камбалы с маленьким свисающим пенопластовым языком. Время испытать ее. Насос визжит. Надувной круг начинает пухнуть, днище становится немного тверже. Когда «Утенок» начинает подниматься, спокойствие поверхности воды нарушает подводное бурление, «рот» поднимается и шипит на меня, как морская змея. Через пятнадцать минут надувной круг опять мягкий, а мое тело погружается в резиновую трясину.

Перегибаюсь через борт. Воздух выходит сквозь многочисленные складки в резине, расходящиеся от собранной прорехи, как корни от ствола дерева. Я пробую использовать утеплитель из спального мешка в качестве уплотнителя, но даже если я его плотно набиваю, воздух просачивается и через него. Может быть, помогут старые, превратившиеся в вязкую массу губки, если я надену на них хомуты из полос пенопласта. Пять часов я пытаюсь заткнуть зазоры. Каждый раз, когда я надуваю круг, на поверхность тонкой струйкой выходят пузырьки. Продолжаю запихивать уплотнитель, но пузырьков становится больше, они увеличиваются в размере. Чтобы круг был более-менее надут, требуется каждые полчаса пятьдесят раз нажимать на насос. Ежедневно требуется три тысячи подкачиваний, чтобы поддерживать жизнь на «Резиновом утенке-III». Это более двух часов изнурительного труда, примерно в два раза больше, чем, как я думаю, может выдержать мой организм. Если разбушуются волны и при этом заплата выдержит, то мне наверняка придется удвоить усилия. А это невозможно.

Мы в открытом океане, примерно в шести сотнях миль от суши, и подойдем к берегу в лучшем случае через тридцать четыре дня. Спущенная нижняя камера действует как плавучий якорь, замедляя дрейф «Утенка». Я занимаюсь тяжелым трудом на сильной жаре, во рту соль от веревки и ножа, которые я держу зубами. Жажда достигла нового, отчаянного уровня. Мои мышцы отказываются работать. Я не продержусь тридцать четыре дня.

Лежу и чувствую, как снова сдувается круг. Пытаюсь отдохнуть и успокоиться. Может быть, судоходный путь между Бразилией и южным побережьем США проходит примерно в трех сотнях миль отсюда. Все равно слишком далеко. Я чувствую себя так, словно меня выпустили из ада только для того, чтобы вновь швырнуть в пекло.

Мысленно перебираю множество приспособлений для ремонта, которые могли бы мне помочь: иглы, парусные нитки и хорошая замазка, большие клещи типа кровоостанавливающего зажима, может быть, баллон, который можно вставить в прореху и надуть. Но все это можно найти только в шести сотнях километров к западу. Единственное решение, которое приходит мне в голову, – вставить в дыру затычку и плотно ее обвязать. И как же мне не хватает опытного совета и обнадеживания, изобретательности, находчивости и помощи дружеской руки!

Гряда облаков скользит на север. Надо успеть до того, как разыграется непогода. Осколок луны висит в угольно-черном небе, как сонный глаз, приоткрытый для того, чтобы смотреть на спящее море. Я крепко привязываю к макушке фонарик, соорудив что-то вроде шахтерской каски. Все снаряжение закреплено на наветренной стороне, чтобы оно не посыпалось на меня. Заранее нарезанные куски веревки висят на бечеве для просушки рыбы, до них можно легко дотянуться одной рукой. Почти уткнувшись носом в воду, я могу увидеть поврежденный участок. Мне совсем не хочется лезть вниз, в черноту. Я начинаю медленно развязывать и убирать похожие на крысиное гнездо веревки и затычку. Луч света проникает через спокойную воду, и в него попадают маленькие рыбки, плавающие в нескольких метрах подо мной. С какой глубины может быть виден этот свет? Привлекает ли он рыбу? Начинаю снова вставлять затычку. Свет луча неожиданно заслоняет огромное серое тело, проплывающее всего в нескольких сантиметрах от моих рук. Быстро выдергиваю руки из воды – это акула! Около трех метров длиной. Средняя. Она лениво плавает вокруг плота, на мгновение разрезая поверхность воды, затем снова уходя вглубь. Я несколько раз тыкаю в нее гарпуном, но это все равно что пытаться сдвинуть гору зубочисткой. Она лениво водит туда-сюда хвостом, словно совсем не чувствует уколов. Некоторое время я ее не вижу. Проснувшийся глаз луны выглядит более заинтересованным, он поднялся выше и стал ярче. Я снова начинаю работу, стараюсь запихнуть затычку поглубже в прореху, аккуратно стягиваю ее веревкой, обвязываю, сильно тяну, обвязываю. АКУЛЬИ ЗУБЫ! Мои руки вылетают из воды. Из всех пор моей дрожащей кожи, должно быть, брызжет адреналин. Снова включаю фонарик. Вокруг заплаты крутится спинорог, потом он исчезает. Мои часы! Все понятно – светящиеся стрелки и цифры. Должно быть, спинорог подумал, что они съедобны. Я снимаю часы и вновь погружаю руки в океан.

Придется полностью спустить нижний надувной круг. Затем я собираю вокруг пробки достаточное количество резины и сжимаю ее в довольно большую складку, чтобы веревка смогла захватить внешние углы прорехи. Хорошая затычка уменьшит внешнюю окружность плота сантиметров на десять.

20 марта

44-й день

Когда «щеки» надуются, «рот» будет растягиваться, стремясь принять прежнюю форму. Необходимо противостоять давлению около 17 240 паскалей. Использую в качестве рычага собственную руку, в качестве точки опоры рычага – верхний надувной круг и тяну веревки настолько сильно, что они режут мои ладони, а верхний надувной круг так сильно трет руку-рычаг, что протирает кожу до дыры.

Но этого недостаточно. Заплата пропускает воздух почти с той же скоростью, с какой я его накачиваю. Я настолько измотан, что засыпаю, перекатываясь в своем отсыревшем судне.

Я просыпаюсь на рассвете, полный решимости предпринять еще одну попытку. Как я и ожидал, когда нижний круг надут, края дыры растягиваются достаточно широко, чтобы углы выскальзывали из-под веревки. С этой стороны бодро поднимаются пузыри. Набиваю в щель кусочки пенопласта, комки липкой губки и привязываю к основной затычке. Подо мной проскальзывает большое серое тело, кончики его плавников белые. Проклятый океанский стервятник все еще здесь, лениво покачивая боками, кружит и выжидает.

Я снова связал свое подводное ружье, уделив особое внимание тому, чтобы обвязка была тугой: стрела не должна выпасть, а бензель – размотаться. Получилось довольно прочное оружие. Я пытаюсь при любой возможности уколоть акулу, но она крутится и уходит в глубину, ускользая туда, где я не могу ее достать. Когда я наношу удар, она не обращает внимания на мои слабые уколы. Продолжаю свою работу. Я сооружаю хомут из пенопласта вокруг первой и второй затычек и накачиваю воздух. Воздушные пузырьки вырываются из каждой складки беззубого рта. Шестьдесят нажимов на насос каждые полчаса, или мои ноги будут бултыхаться в воде, как заманчивые сосиски, – налетай кто хочет! Начинаю злиться. Чудовище подплывает совсем близко. Я жду с перекошенным от ненависти лицом. Поднимаюсь как можно выше и всем весом обрушиваюсь на гарпун, целя в середину тела, в боковую линию, идущую через голову и весь бок. Эта линия настолько чувствительна, что может более чем за четверть мили почувствовать вибрацию бьющейся раненой рыбы. Акула тут же исчезает, удаляясь в глубины, как прыгающий в гиперпространство «Тысячелетний сокол» из «Звездных войн».

Я привязываю к лееру плота конец анкерной петли от подвесного трапа, затягивая ее поверх заплаты. Проклятый океанский стервятник все еще здесь, лениво покачивая боками, кружит и выжидает. Если тянуть за конец петли, то на заплату действует достаточное давление извне, и утечка воздуха значительно замедляется. Добавляю пару жгутов. В конце концов «Утенку» требуется всего сорок подкачиваний каждые два часа, но я постоянно слышу шипение рассерженной змеи, пытающейся сбежать.

Чертов стервятник все еще здесь: рыщет вокруг, подстерегает добычу, выжидая своего часа.

Работа сжигает последние клетки ноющих мускулов рук. Ничего, отдохну на том свете. Я должен снова заставить работать опреснитель и подкрепить свои силы. Сушеной рыбы не осталось. Когда между своими охотничьими вылазками дорады приплывают навестить меня, то я готов. Еще раз проверяю обвязку ружья для подводной охоты и принимаю охотничью позу. Однако все мои силы уходят на то, чтобы принять охотничью стойку. О хорошей рыбалке и речи не идет. Неуклюжие, неточные, слабые удары только баламутят воду и распугивают рыбу. Наконец, одна заплывает в зону досягаемости. Я со стоном погружаю древко вниз, попадаю в спину рыбы, но не пробиваю ее насквозь. Она вертится на конце стрелы с невероятной скоростью и в мгновение ока, столь краткое, что я не успеваю перехватить свое оружие двумя руками, уходит. Я ошеломленно смотрю на тупой, покрытый резьбой конец гарпуна. Меньше чем за две секунды рыба аккуратно открутила острие и уплыла с ним. Дорады дождались своего часа, чтобы проверить меня на прочность. Они разрушили мое судно, обезоружили меня, а теперь насмехаются. Если бы я только был морским обитателем! Рыбы не попадают в такие переделки, где им необходимо использовать для решения проблем интеллект и инструменты. Они просто плавают, размножаются и умирают. Я испытываю благоговейный страх перед замысловатым совершенством мира, в котором нахожусь, но слишком устал, чтобы по-настоящему оценить его. Я обессилен и подавлен. Мне тяжело двигать руками, но я должен это делать. Теперь у меня еще больше работы, чем прежде.

Начинаю рыться в своей сумке со снаряжением, ищу что-нибудь, из чего можно сделать новое острие для гарпуна. В одном из кармашков нахожу бойскаутский набор из тонкой нержавеющий стали: вставленные друг в друга нож, вилка и ложка. Это еще один предмет, который я давным-давно раздобыл и кинул в сумку с аварийным снаряжением, поскольку не нашел ему применения. Можно попытаться сделать острие из вилки или ножа. Вилка – самая прочная, может быть, ею можно проткнуть спинорога. Решаю сначала попробовать нож. Чтобы привязать его, я снова использую белый шнур, как можно туже обматывая его вокруг рукоятки ножа и стержня стрелы. В ноже две дырки. Через заднюю я привязываю его шнуром к веревке, удерживающей стрелу, а потом протягиваю шнур дальше, к рукоятке ружья. Даже если нож сорвется со стержня стрелы, я его не потеряю. Тонкое лезвие торчит из стержня стрелы на несколько сантиметров. Оно выглядит таким хлипким, что я легко могу согнуть его, так что я сомневаюсь в его эффективности при ловле дорад. Наконечник может погнуться даже о жесткую шкуру спинорогов. В любом случае рыб поблизости нет. Они словно знают, что я снова вооружен.

Возможно, пришло время вновь использовать леску с крючком. Морские желуди станут хорошей наживкой, тем более их предостаточно. Я вытаскиваю линь, который тянется за кормой к бую «человек за бортом», соскребаю пару толстых ракушек, насаживаю одну на крючок для ловли форели и бросаю за корму. Менее чем через час рыба клюет. Отлично! Может быть, я смогу продержаться на спинорогах. Когда я вытаскиваю свой улов, он неожиданно раздувается, как воздушный шар, угрожая сотнями острых шипов. Рыба-еж, как известно, ядовита, а ее шипы создают очередную угрозу для бедного «Резинового утенка». Я стряхиваю ее с крючка и пробую еще раз. Наживку вновь заглатывает морской еж. Больше ей никто не заинтересовался. К чертям такую рыбалку!

Начинают появляться новые представители живой природы. Из воды под плотом раздается пронзительный визг. Появляются дельфины-белобочки, но они держатся на расстоянии от меня. Темные и белые полосы напоминают седло со стременами. Они кувыркаются, перепрыгивая друг через друга, и плывут дальше, оставляя после себя шлейф своего хорошего настроения. Мимо проплывает рыба, которая длиннее, тоньше и тусклее дорады. Она плывет слишком быстро и далеко, чтобы можно было точно понять, кто это.

Все чаще появляются кусты саргассовых водорослей. По виду они явно старше, чем те, которые попадались восточнее. У них было время для создания собственной экосистемы. Ветви обсыпаны прозрачными икринками, многие из которых мертвы. Они похожи на капли росы в седой бороде. Когда я беру икринки, прямо из-под рук спасается бегством пара крабов – около полутора сантиметров в поперечнике, украшенных белым рисунком на спинах. Один пробирается через водоросли, падает в волны и бодро улепетывает, как водяной жук. Другого я хватаю и кидаю в рот, как драже. Крошечный кусочек крабового мяса – так вкусно после бесконечной рыбы!

«Утенок» пробирается по светящимся шарикам растительного планктона, каждый в диаметре от 30 до 60 миллиметров. Я видел их время от времени с самого начала плавания, но так как мы дрейфуем на запад, то они собираются большими группами, многие из которых можно видеть постоянно. Если бы я догадался положить в сумку со снаряжением нейлоновые чулки, то мог бы сделать сети для планктона. Я бы бросал их за борт по ночам, когда ближе к поверхности всплывает крупный зоопланктон, испускающий фосфоресцирующее свечение. Но без хорошей системы для сбора я могу извлекать из водорослей и волн только крохи, слишком незначительные, чтобы на них можно было прожить.

Я лежу на спине и смотрю в небо – единственное, что объединяет меня с теми, кто остается на суше. Белоснежная птица с двумя длинными перьями, торчащими из хвоста, и черной маской одинокого ковбоя на глазах дико хлопает крыльями и пронзительно кричит. Я часто наблюдал, как тропические птицы часами пытаются взгромоздиться на верхушку качающейся мачты. Надеюсь, что эта окажется достаточно глупой, чтобы приземлиться на «Резинового утенка». Через некоторое время птица продолжает свой полет в северном направлении.

Каждое изменение в составе животного мира или водорослей говорит мне о многом: об изменении течений, о дальнейшем продвижении на запад. Нахожусь ли я ближе к материковой отмели, чем думал? Нет. Ты всего лишь принимаешь желаемое за действительное, тупица! Мои стоны сопровождаются стонами насоса – я постоянно борюсь за то, чтобы «Утенок» оставался надутым. Я продержусь как можно дольше. Потом я в последний раз включу аварийный радиомаяк и буду надеяться изо всех сил, что нахожусь в зоне приема западных авиарейсов, а у зарядной батареи осталось больше сил, чем у меня.

В книге Дугала Робертсона есть несколько полезных карт. На одной отмечены пути миграции птиц, на другой показано прогнозируемое количество осадков (в районе, где нахожусь я, оно небольшое), на третьей – главные судоходные пути. На моей большой карте тоже показаны судоходные пути, а также течения, ветра и другие подробности. Я переношу контуры материковой отмели с одной из карт Робертсона на свою большую карту, хотя маленькие карты могут быть довольно неточными из-за масштаба. Ни на одной карте не отражен какой-либо судоходный путь из Южной в Северную Америку. Однако, как я полагаю, между Карибскими островами должно курсировать большое количество маленьких судов. Кроме того, должен же быть путь из Бразилии до островов и дальше, на север. Я набрасываю предполагаемые судоходные пути и возможные схемы движения авиатранспорта, чтобы узнать, когда можно будет включить радиомаяк. Я постоянно высчитываю возможные ошибки в моих навигационных расчетах, как в мою пользу, так и нет. Записываю на своей карте максимальное и минимальное количество дней до судоходных путей, до шельфа, до островов. Но даже наиболее благоприятные расчеты не особенно ободряют. С каждым днем разрыв между минимальным и максимальным количеством дней становится все больше и больше, что, с одной стороны, пробуждает невероятную надежду, а с другой – ужасную безнадегу. При нынешней скорости в восемь миль в день я не слишком быстро доберусь до каких-либо судоходных путей.

До наступления ночи мне удается поймать сонного спинорога, который погнул мягкое, как масло, острие. На чистку этого маленького носорога уходит почти час. Я ничего не выбрасываю. Вокруг глаз и вдоль носа располагаются маленькие кусочки мяса. Из глазниц можно добыть маслянистую жидкость. Я даже отрезаю язык и представляю, что это – хрустящий водяной орех. Мясо преимущественно напоминает белую сыромятную кожу, но между костями плавников, торчащих из тела, можно наскрести немного красных «гамбургеров». Сохраняю несколько костей, на случай если мне понадобится сделать шило.

Ночью я сплю глубоким сном, время от времени его нарушают судороги, и один раз акула хватает «Утенка» за корму. Равнодушным пинком прогоняю ее.

22 марта

46-й день

Сегодня 22 марта, мой сорок шестой день на плоту. Управление береговой охраны Нью-Йорка убирает из эфира сообщение, что «Наполеон Соло» не пришел вовремя в порт прибытия. Оно уведомляет контору Ллойда, власти Канарских островов и станции береговой охраны Майами и Пуэрто-Рико, что «активный поиск приостановлен». Они решают уведомить об этом мою семью первого апреля.

Я все еще стараюсь как можно чаще вести наблюдение, ежедневно часами всматриваясь в пустой горизонт, изучая каждое облако в поисках намека на самолетный след, стараясь услышать далекий рокот пропеллеров. Я знаю, что нахожусь слишком далеко, чтобы поиск был эффективным, все сроки моего возвращения давно прошли, чтобы люди верили, что я все еще жив. Официально я уже должен был «пропасть без вести». Но, несмотря ни на что, я продолжаю нести вахту.

Вчера воздух стал выходить сильнее из нижнего круга. Я постарался усилить затяжку, привязав еще один сдавливающий шнур поверх заплаты, но он слегка сдвинул затычку в сторону, и тут же появился серебристый змеиный язык из пузырьков. Через несколько часов работы я вновь укротил змею, но злобное шипение выходящего воздуха не прекращается.

Теперь в плоту часто стоит вода. Мои ноги вдавливают резиновое днище в море так, что я погружаюсь почти до середины бедра, а резина под силой воды плотно охватывает ноги. У меня ощущение, что на мне надеты болотные сапоги, в которые заливается вода. Когда я хочу перейти на другое место, то приходится по одной выдергивать ноги, стараясь поднимать их как можно выше, чтобы оторвать от выпирающего днища, и вновь погрузить их чуть ближе к нужному месту, балансируя на одной ноге. Когда я теряю равновесие, то падаю на черную, плотно обнимающую меня амебу, и приходится по-настоящему бороться за то, чтобы она не поглотила меня полностью. Хуже всего, конечно, посередине, так что я стараюсь держаться бортов плота. Но и тогда липкая резина сдирает сотни нарывов, появившихся на моих ногах и спине. Несколько язв от соленой воды не проходит в паху, еще несколько усеяли мою грудь. Мое тело гниет на глазах.

Я не обращаю внимания на боль, я пытаюсь рыбачить. Хотя мне видится все как в бреду, но я смог добыть и поднять на борт двух спинорогов. Я также попал в двух дорад, но каждый раз тонкий нож, который теперь используется в качестве наконечника гарпуна, просто-напросто гнулся. Даже когда я ударяю дорад достаточно сильно, чтобы пробить их шкуру, они с легкостью срываются. Если лезвие так и будет гнуться туда-сюда, то оно в любой момент может сломаться.

В своей сумке я нахожу сапожный нож, которым полтора месяца назад освободил «Утенка» от палубы «Соло». Ломаю деревянную рукоятку, достаю прочное лезвие и затачиваю его на камне.

Привязываю столовый нож с одной стороны стержня стрелы, а сапожный нож – с другой, соединяю кончики, чтобы они образовали V-образное острие стрелы. Через отверстия в их рукоятках привязываю ножи к стреле и друг к другу. Если у меня хватит сил, то гарпун пробьет дораду как метеорит, оставив зияющий кратер. Чтобы увеличить удерживающую силу наконечника, я немного отвожу рукоятку столового ножа от стержня стрелы, чтобы она служила зазубриной. Эти лезвия – последние куски металла, из которых можно сделать наконечник гарпуна. Их потеря может стоить мне жизни. Веревка, которой столовый нож привязан к рукоятке ружья – гарант моей жизни. Я также привязываю ружье линем к плоту и кладу его на брызгоотбойный кожух, проходящий поперек входа, чтобы оно было наготове. Я делаю чехол для наконечника, чтобы надувные круги «Утенка» не были повреждены, даже если Атлантический океан вздумает с ними поиграться.

ЭВОЛЮЦИЯ СТРЕЛЫ, виды сбоку. На первом рисунке стрелка указывает на эластичную тетиву, толкавшую стрелу ружья для подводной охоты, позже она была потеряна. На втором рисунке я выдвигаю стрелу, чтобы максимально увеличить радиус действия оружия, а потом крепко привязываю стрелу к рукоятке ружья. Удерживающий линь, идущий от бороздки на конце стрелы назад к спусковой скобе, гарантирует, что стрела не вылетит вперед. Стрела ружья для подводной охоты все еще проходит через пластиковое кольцо/прицел на кончике ружья. Из-за битв с дорадами стрела и ружье испытывают большую боковую нагрузку, что не является обычным направлением нагрузки для подводного ружья. Боковые нагрузки вскоре приводят к трещине в пластиковом кольце, на рисунке она показана. На третьем рисунке я пытаюсь уменьшить боковое перемещение, сдвинув стрелу назад по рукоятке ружья. Я также усиливаю пластиковый конец дополнительной веревкой. Но сила следующей дорады разрывает пластиковое кольцо, из-за чего стрела сдвигается в сторону и ломается в месте, указанном стрелкой.

Рыба вырывает стрелу из заднего и среднего бензелей, на рукоятке ружья ее удерживает только одна веревка. Рыба выкручивает стрелу и вонзает ее в нижний надувной круг плота. На рисунке внизу (вид сбоку) я привязываю стрелу прямо к рукоятке ружья. Удерживающий линь теперь идет от переднего бензеля назад к спусковой скобе, так что бензель невозможно сдернуть с конца рукоятки ружья.

ИМПРОВИЗИРОВАННЫЙ НОВЫЙ НАКОНЕЧНИК. Дорада в итоге откручивает гарпунный наконечник стрелы подводного ружья и уплывает с ним. С одной стороны древка я прилаживаю столовый нож из нержавеющей стали. С другой – лезвие сапожного ножа. На концах рукояток каждого есть отверстия, так что я прочно связываю их вместе, а затем крепко обматываю веревками. Я отгибаю рукоятку столового ножа от древка стрелы, чтобы она служила зазубриной. Через показанное отверстие на рукоятке я протягиваю еще один фиксирующий линь и отвожу его назад. Даже если ножи соскочат с конца древка стрелы, они все равно будут прикреплены к плоту. Чтобы увеличить убойную силу и позволить лезвиям совместно противостоять сильным боковым нагрузкам, я сгибаю лезвия так, чтобы их кончики соприкасались, образуя одно большое V-образное лезвие. Веревка переднего бензеля тянется вперед по древку стрелы, это помогает держать кончики лезвий прижатыми друг к другу.

На нижних рисунках показана процедура изготовления обмотки типа бензеля. Это умение очень полезно морякам. Слева: завязать выбленочный узел вокруг одной рукоятки. Если вы завяжете его вокруг обеих рукояток, то он будет крутиться вокруг них вслед за витками бензеля, и веревка быстро ослабнет. Справа: аккуратно и туго оберните вокруг линь. Протягивайте конец веревки вверх между двумя рукоятками, перпендикулярно виткам. Эти поперечные перехваты очень крепко натянут витки и не дадут им сдвигаться. Достаточно трех-четырех таких найтов. Закончите бензель еще одним выбленочным узлом, лучше на рукоятке и стороне, противоположных тем, с которых вы начали. Показанный выбленочный узел состоит только из двух витков вокруг рукоятки. Но при помощи дополнительных витков можно создать сложный выбленочный узел. Я обычно предпочитаю делать около четырех витков, обязательно один узел рядом с другим. Таким образом, даже если один виток ослабнет, то дополнительный узел, рядом с бензелем, останется тугим.

До того, как у меня появляется время испробовать новый наконечник стрелы, затычка в нижнем надувном круге начинает дрожать, и у носа плота появляются маленькие гейзеры. Я накладываю вокруг уплотнителей и затычек еще один жгут и крепко закручиваю его. Наружу вырывается вулкан толстых пузырей. Заплата опять пропускает воздух.

Заплата, которую я поставил на опреснитель, ослабла, теперь он тоже сдувается. Я не могу снова надуть опреснитель, поскольку в самом разгаре работа по обвязке заплаты плота, поэтому опреснитель сдувается полностью до того, как я успеваю до него добраться. В дистиллят попала соленая вода. Сколько там ее оказалось, сказать сложно. Я решаю, что она не настолько соленая, чтобы ее нельзя было пить, но так как уровень содержания соли в моем организме растет, то способность распознать соленость воды снижается. Меня пугает то, что морская вода начинает казаться достаточно пресной.

Заплату срывает в сумерках, так что я не сплю всю ночь, лежа на спущенном круге и как можно теснее прижавшись к борту «Утенка», чтобы не слишком глубоко продавливать днище. Мне холодно и сыро, я чувствую себя так, словно лежу в полном воды гамаке, перекосившемся на одну сторону. Меня задевает что-то большое, тяжелое, жесткое. Еще одна акула. Хватаю ружье и стараюсь принять позу для удара.

Визжащее резиновое днище засасывает мои ноги, перекручивает их и сдирает кожу. Я не могу разглядеть акулу, так что пытаюсь вытащить конечности-приманки из моря, сев на надутый круг и опершись головой о тент. Дрожа, жду рассвета.

Я обшариваю каждый пыльный уголок чердака в моей голове, чтобы отыскать способ раз и навсегда залатать выпускающий воздух надувной круг. Тонкий шнур, который я использовал для обмотки, слишком легко соскальзывает, не достает до конца собранных в складку краев прорехи. Может быть, если я возьму веревку побольше, то она не будет соскальзывать. Я захвачу самый кончик складки, в которую собраны края, и обмотаю веревкой так, чтобы витки плотно прилегали друг к другу, идя по спирали, как проволока на барабане, захватывая все большую часть краев, пока вся прореха не будет закрыта.

На рассвете я пробую сделать это при помощи линя толщиной в полсантиметра, к которому был привязан плавучий якорь. Слава богу, это работает.

Через три часа круг снова выпускает воздух.

Я снова перевязываю прореху, добавив жгуты из тонких шнуров между витками толстого линя и переместив веревки, обеспечивающие давление извне. Я надуваю круг, пока он не становится достаточно жестким и не начинает держать первоначальную форму.

Что-то размеренно стучит в днище. Я ложусь на тент «Утенка», смяв его, и выглядываю за корму. Я могу почувствовать на ощупь, что ржавый газовый баллон, которым изначально был накачан плот, выпал из своей защитной сумки. Теперь он не только является хорошей приманкой для акул – грубый металл может быстро протереть в моем судне очередную дыру. Ветер усилился, и волны заливают меня, а «Утенок» поднимается и опускается, как мембрана насоса. Я тяну шланг, соединяющий баллон с нижним надувным кругом «Утенка». Газовый баллон тяжелый, подозреваю, что он полон воды. Он не желает вновь занять свое место. Шланг пропущен через защитную сумку баллона, поэтому не провисает достаточно для того, чтобы тянуть его вверх и из воды. Его невозможно впихнуть на место и невозможно вытащить, но при этом я не могу оставить все как есть. Проклятье! Я нащупываю защитную сумку и начинаю разрезать ее охотничьим ножом, действуя очень осторожно, чтобы не уронить нож и не воткнуть его в надувной круг. Дважды мою руку пронзает острая боль. Ничего страшного. Ничего не случится, если я порежусь. Наконец работа сделана, я вынимаю из воды баллон и привязываю его к верхнему надувному кругу.

Мои руки кажутся свинцовыми, все тело болит, голова как будто набита ватой. Последние дни я спал всего по нескольку часов и постоянно сидел в соленой воде. Нарывы лопнули. Язвы растут. Дыра, которую я протер в левой руке, когда работал над заплатой, стала больше, она гноится. Мне крайне необходимо удовлетворить несовместимые нужды: поесть, попить и поспать – и одновременно рыбачить, делать навигационные расчеты, обслуживать опреснитель и вести наблюдение. Я тружусь, пока меня не покидают силы. Мне удается поймать еще одного спинорога, и я ем противную рыбу так, словно это жареная утка. Необходимость постоянно подкачивать плот лишает меня ночного сна. Уже нет четкой границы между добром и злом, красотой и уродством. Жизнь – всего лишь следующие один за другим расплывчатые моменты, ведущие ко все более сильным усталости и боли. Я настолько привык выполнять необходимые для выживания действия, что делаю все не задумываясь. Идет дождь, я вскакиваю, чтобы собрать около 170 миллилитров воды, с раздражением глядя, как маленькие реки стекаются в пасть тента, где чистая вода тут же превращается в уксус и желчь.

С тех пор как поврежден нижний надувной круг, стоит штиль. С одной стороны, это хорошо: у меня было время доработать заплату. Если бы шторм разразился в тот момент, когда нижний надувной круг был сдут, я мог бы утонуть, а мое снаряжение наверняка было бы разбросано и смыто.

Огонь от ран на спине,ягодицах и ногахподнимается выше,и языки пламенивспыхивают в черепе.В один мигсила моего духапревращаетсяв кучку пепла.

Но, как всегда, у хорошего есть и обратная сторона: в штиль я продвигаюсь вперед невероятно медленно. Недавно установился бриз, скорость которого достигает примерно двадцати узлов, море волнуется, но не штормит. Я рад, что вернулась такая погода. По крайней мере, мы снова движемся.

Больше недели я был слишком слаб, чтобы заниматься йогой. До последнего повреждения плота я думал, что достиг устойчивой степени истощения, но теперь мое тело стало еще более слабым и тощим. Я могу это выдержать. Некоторые выживали и в худших условиях. Ты уже находишься на финишной прямой, ведущей к дому, нельзя расслабляться, надо ускорить темп. Двигайся, даже если протрешь новые дыры в своей шкуре, продолжай путь. В этой гонке невозможно второе место, только победа или поражение. Здесь и речи быть не может об орденских ленточках или призах. Ты должен держаться и не сдаваться.

Оторвут ли волны заплату? Не паникуй. НЕ ПАНИКУЙ! Я умудряюсь заснуть. Мне снится, что вся моя семья, друзья, все, кого я люблю, собрались на пикник. Я пытаюсь сфотографировать их сидящими на каменной стене. Не могу сделать так, чтобы все поместились в кадр. Они кричат мне: «Надо отойти назад», «Назад, назад, дальше, отходи дальше». Я отхожу назад все дальше и дальше, пытаясь вместить в кадр всю толпу. «Еще дальше назад!» – кричат тысячи пестрых пятнышек. Они постоянно уменьшаются, но в объектив попадают всё новые люди, пока картина не превращается в размытое пятно и не исчезает.

Мокрое днище плота двигается совершенно невероятным образом, словно я катаюсь на аттракционе. Не могу представить, как можно было бы что-либо чинить в таких условиях. Заплата шипит и выбрасывает пузырьки воздуха, но держится.

Чтобы защитить нос плота от подводного ружья, если оно вдруг упадет, и чтобы любопытные рыбы не растрепали заплату, я просовываю кусок парусины через вход и закрываю им нос так, чтобы он свешивался под плот. «Резиновый утенок-III» стал похож на морское животное с большим ртом, из которого безвольно свешивается язык. Причем я болтаюсь в пасти, как больная миндалина. Плотно привязываю «язык» к плоту, чтобы он не шлепал по воде, загораживая мне обзор при рыбалке. Теперь мы с «Утенком» готовы сожрать все, что попадется нам на пути.

Чем дальше на запад мы продвигаемся, тем больше чувствуем влияние теплых, влажных, дующих с востока пассатов. На плодородном небе начинает расти цветная капуста – кучевые облака. Смазанными серыми полосами проходят небольшие дожди. Я убираю воздушного змея, которого изначально сделал как сигнальное устройство, а потом использовал для отведения воды, попадающей через текущее смотровое окно. Заменяю его пластиковым пакетом, который может временно служить для этой цели, правда, не очень эффективно. Когда с неба падают струи дождя, я держу змея, как щит с устремленным вниз концом, капли попадают на него и скатываются в пластиковый контейнер. Дополнительные квадратные сантиметры позволяют мне собрать почти пол-литра небесного эликсира.

Вот уже несколько дней в буфетах мясного магазина – никакой свежей еды. Осталось только несколько сухих кусков рыбы. Они кажутся нормальными на вид, хотя и провисели месяц. Твердые как камень янтарные куски я держу во рту по полчаса, пока они не становятся достаточно мягкими для того, чтобы их можно было хоть как-то прожевать.

Меня преследуют две песни «Битлз», они снова и снова крутятся в моей голове. Как говорится в первой песне, «I’m so tired» – да, да, я так устал, мой разум вышел из строя. Ну да, конечно, почему бы просто не подняться и не выбрать какой-нибудь напиток. Напиток… напиток… Гм. И словно в ответ на мое чувство бессилия начинает звучать вторая песня. «Everybody needs somebody…» Помогите! Да, конечно, мне кто-нибудь нужен, и я довольствуюсь кем угодно. Да, конечно, я воспользуюсь чьей-нибудь помощью… эй, Вселенная, ты меня слышишь?! Помогите! Конечно, никто не приходит, да и напитков нет. Но песни продолжают звучать.

Мечты о еде становятся более реалистичными, чем прежде. Иногда я чувствую запах еды, как-то раз я даже попробовал ее во сне. Но в реальности я остаюсь голодным после того, как поем.

Я снова пытаюсь поймать дораду. Теперь надо нанести более точный удар. Ножи слишком слабые, чтобы пробить рыбу насквозь под любым углом или пройти в мускулистую спину. Каким-то образом я должен попасть в брюхо. Эти рыбы-мишени иногда двигаются со скоростью более тридцати миль в час, а мне нужно попасть в яблочко в несколько десятков квадратных сантиметров. Кажется, я настолько ослабел, что это будет мне не по силам. Но все же у дорад постепенно выработались различные узнаваемые стили стука по «Резиновому утенку». Некоторые до сих пор сильно бьют по днищу или плавают по периметру плота, стуча по нему хвостами, но другие трутся боками, скользя под моими коленями, или появляются из-под плота бочком ко мне. Я нахожусь так близко от них, что могу подробно рассмотреть их глаза, крошечные шрамы и малюсенькие ноздри.

Ножи сверкают в солнечном свете. Резина «Утенка» стонет, как от испуга. Я расстилаю парусину, спальный мешок и подушку, чтобы защитить как можно большую часть плота, особенно надувные круги. Наношу удар и попадаю в идеальное место – под спинной хребет, пробивая в дораде большую дыру. Хватаю ружье левой рукой и поднимаю из моря бьющуюся рыбу, держа острие высоко в воздухе. Я изо всех сил пытаюсь скинуть рыбу на спальный мешок. К тому времени, как нож ломает ее хребет, все уже забрызгано икрой и кровью. Подумаешь! Зато теперь у меня есть еда! Я несколько раз подпрыгиваю, спотыкаясь, и кричу: «Еда! Еда!»

Мой импровизированный гарпун работает. Я могу восстановить силы. «Утенок» хорошо идет, заплата держится. Я теперь владею запасом пищи, так что смогу продержаться как минимум восемь, а может, и пятнадцать дней. Я был полностью истощен, но в последние несколько минут у меня открылось второе дыхание… или уже восьмое или девятое? Полтора месяца назад я думал, что мой шанс – один к миллиону, вчера – менее чем один к десяти. Теперь мои шансы – пятьдесят на пятьдесят.

Уроки, извлеченные при чистке спинорогов, не прошли даром, и теперь я обнаруживаю новые участки с мясом в голове дорады. Что более важно, мне удалось найти новые вместилища жидкости, от глазниц с маслянистой влагой до слизи в жаберной полости. К тому времени, как я выбрасываю голову, от нее остается только отскобленный дочиста череп. Живот рыбы раздут. Я разрезаю его, аккуратно выливаю желудочный сок за борт, раскрываю живот и обнаруживаю, что он полон добычи. Там лежит здоровая рыба, занимающая весь пищевод и желудок дорады. Невероятно, как дорада смогла проглотить что-то такого размера. Легче было бы поверить, что кто-то затолкал эту рыбу ей в глотку. Я мою ее в океане. Переварена только кожа. Темное мясо лишь немного подпорчено, но по вкусу оно напоминает макрель. Я представляю, что рыбу просто замариновали. Это еще один бонус – дополнительный килограмм плоти. Два полных набора субпродуктов, в том числе икра. Впервые за месяц я чувствую сытость. Удача пришла в критическое время. Мне был жизненно необходим отдых. Думаю, что эта рыба – доброе предзнаменование, в точности так же, как потеря большой дорады – дурное. В последний раз предзнаменование сбылось. Надеюсь, что оно сбудется и сейчас и дела пойдут на лад.

Теперь мое место обитания, мой Уткоград, стал дружелюбным местечком. Мы с рыбами хорошо знакомы друг с другом, так что я могу болтать с каждой из них, распуская слухи и сплетничая. Я распознаю толчки дорад, щипки спинорогов и скрежет акулы – так вы узнаете разных гостей по их стуку в дверь. Я часто узнаю, какая именно рыба бьет по плоту хвостом или стучит головой. Чувствую, как рыбы крутятся рядом, даже если они не стучат и не плещутся. Я люблю своих маленьких друзей и наш тесный маленький мирок. Здесь нет одержимости политикой, самолюбием или неприязнью. Простая жизнь, без каких-либо тайн и загадок.

И все же одна тайна в этом городке есть. Я не смог ловить дорад на крючок, и они подплывали достаточно близко для подводного ружья. Радиус действия ружья сократился, когда я потерял тетиву, но они начали стучать и плавать еще ближе. Теперь, когда радиус поражения сократился еще больше, а мои силы иссякли, они подставляют бока прямо под прицел. Словно пытаются помочь мне. Словно не имеют ничего против того, чтобы их плоть слилась с моей!

Высоко в небе видны длинные, узкие, сильно изогнутые крылья и тонкий раздвоенный хвост позади. Фрегаты не улетают слишком далеко от суши, они не спят в открытом море и не ловят рыбу сами, по крайней мере, как я читал в книгах. При этом форма птицы – ее остроконечные неподвижные крылья, тонкое тело и хвост – определенно соответствует описанию. Я все еще нахожусь в шести сотнях миль от суши, а птица, кажется, высматривает тех же летучих рыб, которыми кормятся дорады.

Приходит ночь, и погода становится еще более ветреной. Слышу, как бурлит и булькает вода у заплаты, когда нос погружается в волны и поднимается из них. Подкачиваю плот чаще, теперь каждые полчаса, и понимаю, что при такой нагрузке я долго не протяну.

Пенистые гребни разбиваются о тент и проникают в отверстие рядом с моей головой. По мне струятся потоки воды. Плот качается вверх и вниз, так что мне приходится одной рукой держаться за леер на случай, если «Утенка» вновь опрокинет волна. Уснуть невозможно, поэтому я спокойно жду согревающего солнца. Вдруг прямо над моей головой раздаются громкие хлопки по тенту. Я выпрыгиваю наружу и умудряюсь схватить летучую рыбу до того, как она шлепнется обратно в волны. Когда под тент «Утенка» проникает солнечный свет, я чищу свой замечательный улов. Голова рыбы обладает формой перевернутого треугольника. Огромные глаза могут смотреть вниз и по обеим сторонам, чтобы у летучей рыбы была возможность увидеть хищников, скользя над водой. Я соскребаю большую круглую чешую с плоской темно-синей спины и тонкого белого брюха, потом удаляю длинные полупрозрачные крылья. Перья хвостового плавника образуют букву V, нижняя пластина плавника почти в два раза длиннее верхней. Летучие рыбы могут преодолеть по воздуху более ста метров, а благодаря взмахам этого маленького руля они способны пролетать дополнительное расстояние или менять направление. Иногда «слепые» ночные полеты приводят к тому, что целый косяк врезается в борт проходящей на его пути яхты. Когда рыбы ударяются в борт, то раздается звук, похожий на пулеметную очередь. Поздно ночью или рано утром меня не раз будили болезненные удары в грудь или лицо. Вкусное мясо летучих рыб – нежное, розовато-белое.

При первых лучах солнца вижу над головой фрегата. Это уже слишком, чтобы поверить, что они никогда не ночуют в море. Птица висит в небе почти без движения, как нарисованная.

Теплее не становится. Солнце все еще прячется, черные волны с шумом разбиваются вокруг меня. Я хотел бы так и лежать, завернувшись в спальный мешок, но в нос плота ударяет волна, и даже сквозь страшный грохот беснующегося океана я слышу шипение. Нижний надувной круг «Утенка» становится дряблым, днище вздувается, и мы снова сидим глубоко в воде. Не имеет смысла вычерпывать воду. Верхний надувной круг только на несколько сантиметров торчит над поверхностью моря. Вода по своему желанию вливается на мою территорию и выливается обратно.

Из прорехи выбило пенопластовую затычку. Я должен вставить ее на место и обвязать, а также снова попробовать уменьшить давление, растягивающее края прорехи. Так как кратчайшим расстоянием между двумя точками является прямая, то я решаю изменить форму плота так, чтобы при рассмотрении сверху он выглядел как пончик, надкусанный с одной стороны. Я протягиваю длинные веревки через нос, от одного места крепления леера до другого, затем стягиваю лини, перекручивая их до тех пор, пока они не видоизменяют форму плота. Потом я протягиваю еще одну ось с носа к корме внутри и тяну, пока плот не складывается пополам. Это поднимает нос достаточно высоко для того, чтобы я мог осмотреть прореху. Шилом прокалываю маленькие дырочки в краях пробоины и пенопластовой затычке. Через них я протягиваю белый шнур и привязываю затычку на место. Я проделываю то, что делал уже неоднократно: перетягиваю пробку веревкой, добавляю стягивающие обороты веревки и жгуты.

27 марта

51-й день

Когда «Утенок» вновь оказывается на плаву, я все равно слышу тонкий свист выходящего воздуха, эхом отражающийся от надувных кругов.

Ночь снова проходит ужасно. Беспорядочные волны высотой от полутора до трех метров постоянно атакуют. Через тент на меня просачивается отвратительная вода. Сильная, пронизывающая боль в разъеденных морской водой ранках смешивается с пульсирующей болью в мышцах.

В девять утра заплату снова срывает. Запасенные куски дорады падают на мокрый пол и становятся тошнотворными. Сотни ранок гноятся и действуют мне на нервы, с каждым часом вскрывается и мокнет все больше нарывов. На прошлой неделе я спал каждую ночь всего по четыре часа или меньше, ел менее килограмма в день и работал почти без перерывов. Я начинаю паниковать.

Прекрати! Ты должен заделать прореху. Но я не могу. Руки слишком устали и не хотят двигаться. Замолчи! Ты должен. Выбора нет. Двигайтесь, руки, двигайтесь! Пытаюсь заставить свое избитое и промокшее тело действовать. Ползу вперед, снова перевязываю затычку. Она пропускает воздух. Я перевязываю еще раз. Она снова пропускает воздух. Она пропускает воздух! Снова и снова волны бросают плот вниз. Они толкают меня, я оказываюсь посреди двигающегося туда-сюда течения. Мучительные спазмы, приступы резкой боли, сердцебиение, конвульсивные судороги, колющая боль. Я не вынесу этого, я не смогу сделать то, что нужно. Прекрати! Сильнее, ты должен натянуть веревки туже. Попытайся. Мир вокруг меня кружится. Слова отдаются эхом. Забытые воспоминания. Руки дрожат, кожа лопается. Тяни сильнее, сильнее! Стоны, тяжелое дыхание. Качать. Сколько раз? Не знаю и не могу сосчитать. Может быть, триста раз. Верхний надувной круг тоже надо подкачать, еще девяносто раз. Кажется, что руки выворачиваются из суставов, что с меня живьем сдирают кожу. Налетает волна. Мой мир подпрыгивает и качается. Затычка пропускает воздух. Снова стяни ее, туже. Продолжай стягивать. На носу безжизненно болтается опреснитель. Накачай воздух в надувной круг. Так долго, теперь это так долго. Двести восемьдесят. Отдохнуть. Хорошо, дави на насос. Двести восемьдесят один…

ОНА ПРОПУСКАЕТ ВОЗДУХ!

Сил нет. Я не могу двигаться. В левой руке жгучая боль. Правой рукой поднимаю ее и кладу на грудь. Наступает ночь. Очень холодно, но я не дрожу. Я безжизненно плыву по волнам, как мокрая тряпка. Я больше не могу двигаться. Коченею. Конец близок.

Тяжелое дыхание. Почти агония. Да, я почти уверен, что умираю. Восемь дней я пытался заделать прореху. Хватит, пожалуйста, хватит. Океан перекатывает меня, захлестывает водой, бьет, но я не сопротивляюсь, я почти не чувствую этого. Я устал, я так устал… рай, нирвана, мокша… где они? Не могу их увидеть, я не чувствую их. Только темнота. Это иллюзия или реальность? Ах, эти религиозные и философские словесные игры. Слова не реальны. Часы? Да. Прошло пятьдесят дней, и осталось несколько часов. Я оступился, упал и пропал. Почему, почему, почему? Вечная жизнь? Да, океан катит волны. Я качусь на волнах. Нет. Не я. Углерод, вода, энергия, любовь… они вечны. Кожа и кости Вселенной, Бога, гибкие, всегда подвижные. А я пропал, пропал без следа.

Энергетический всплеск озаряет разум, словно я взорвался внутри своего тела. Омут ширится, окружает меня. Мне страшно, очень страшно. Мои глаза наполняются слезами, и я отпрянул от развернувшейся пустоты. Всхлипываю от ярости, сожаления и жалости к себе, цепляюсь за склон, стараюсь выползти, теряю опору, соскальзываю еще глубже. Истерические причитания, горькие жалобы, потерянная надежда. С трудом двигаю руками, чтобы схватиться за что-нибудь, но зацепиться не за что. Темнота ширится, обволакивает меня. Сколько еще глаз видели то, что вижу я? Я чувствую их, они вокруг меня, миллионы лиц, шепчущих, собирающихся вокруг, зовущих: «Иди к нам, твой час настал».

28 марта

52-й день

Привидения появляются из темноты и тянут меня вниз. Я падаю. Наступает конец.

– Нет! – кричу я. – Не могу! Не хочу!

Я не могу уйти. Слезы струятся по лицу и смешиваются с волнами, плещущимися вокруг моего тела. Умру, и скоро… Найти ответ. Хочу… да! Да, именно, я хочу жить. Несмотря на страдания и ужас. Несмотря на то, что меня ждет впереди. Я дрожу, всхлипывая: «Я хочу ЖИТЬ, ЖИТЬ, ЖИТЬ!»

Не могу…

Должен! Проклятье, открой глаза. Они слипаются, тяжелые от усталости. Стараюсь сфокусировать взгляд.

Получается не очень хорошо.

Прекрати ныть! Сделай это! Руки, держите – и ТОЛКАЙТЕ! Теперь еще раз, ТОЛКАЙТЕ! Хорошо. Немного повыше. Теперь я не утону. Дыхание тяжелое. Все хорошо, держись, парень. Голова кружится, в глазах туман. Накатывает волна. Холодная. Сохраняй спокойствие. Прекрати скулить! Накройся этой сумкой. Сделай это! Хорошо. Теперь отдохни. Пока ты не можешь больше ничего сделать. С тобой все хорошо. Ты слышишь меня?

Да.

Хорошо.

Что теперь? В следующий раз будет не так легко.

Замолчи! Ты должен придумать какое-нибудь решение. Надо согреться, надо отдохнуть, надо подумать. Может быть, остался единственный шанс. Может быть, нет и его. Это должно сработать с первой попытки. Если не сработает, ТЫ УМРЕШЬ! Умрешь, умрешь, умрешь. Да. Я должен правильно воспользоваться единственным шансом.

Вернись в начало. Определи, в чем проблема. Используй полученные знания.

Я не могу собраться с мыслями. Временами они четкие, но затем спотыкаются, как пьяные, и становятся бессвязными и туманными. Умереть, пропасть без следа… Важнейший вопрос, смерть… Проклятье, сконцентрируйся! Хорошо. Старая проблема: затычка вылетает. Я решил ее вшиванием. Актуальная проблема: бензели сползают. Я должен удержать их на месте. Какое снаряжение у меня есть?

Термозащитное одеяло, ракетница, бесполезная зажигалка, пластиковый пакет. Может быть, я смогу крепко подтянуть днище, задрав нижний надувной круг по всему периметру и привязав его к верхнему кругу? Это ненамного лучше того, что я сделал раньше, и слишком сложно. Мне придется проткнуть отверстия в нижнем надувном круге, и потом не будет пути назад. Решение должено быть проще. Что еще у меня есть? Аптечка, бинты, ножницы, шпагат, линь. И все, что я уже использовал, – ложка, вилка, радиолокационный отра… Вилка! Конечно! Почему ты такой тупой, чертов идиот! Есть же вилка!

В венах начинает пульсировать адреналин. Словно по волшебству, я нахожу силы, чтобы получше укутаться и восстановить утраченное телом тепло. Я съедаю всю рыбу, которая попадается на глаза, жду и начинаю обдумывать новую идею. Всю ночь я лежал без сна и разрабатывал план. Я продумал каждую мелочь, каждую возможность и ее вероятные последствия. Не знаю, переживу ли я эту ночь, но ничего не остается, кроме как попытаться это сделать. Я съеживаюсь, стараюсь держаться подальше от холодных участков плота, тех мест, которые не были согреты моим телом. Наконец я вижу, как чернота становится серой, а потом на небе появляются оранжевые тона.

Я скидываю с себя то, чем накрывался, и чувствую на коже холодный утренний бриз. Охотничьим ножом аккуратно делаю надрез в верхнем крае пенопластовой затычки и в нижнем крае прорехи. Отламываю у вилки зубья и просовываю рукоятку в разрез так, чтобы она торчала с обоих концов, как кость в носу каннибала. Очень удобно, что в рукоятке вилки есть два отверстия, они оказываются прямо сверху и снизу от краев прорехи. Я могу обвязать заплату поперек, пропуская веревку через отверстия, чтобы ручка прочно держалась на месте. Веревка сможет сползти только в случае поломки ручки. Сначала я использую тонкий шнур, чтобы собрать среднюю часть краев и плотно прижать их к затычке. Затем я делаю обмотку более толстым линем, пока края не собираются в складку, а внешние кромки прорехи не скрываются полностью. Я знаю, что этот более толстый линь не может сделать заплату воздухонепроницаемой. Его единственная задача – лежать плотными витками и собирать края в складку. Наконец, в качестве последнего «герметика» я закручиваю за обмоткой из толстого линя жгут и крепко его затягиваю. Толстый линь не даст жгуту сползти к краям прорехи, когда круг будет надут.

Мне приходится отдыхать после каждого этапа работы, так что она продолжается до второй половины дня. Закончив ее, я начинаю накачивать надувной круг. Полчаса уходит на то, что обычно занимает пять минут. Через полтора часа надутый круг опять становится довольно мягким. Я подавлен, но, пока остаются силы, надо стараться довести дело до конца – без вариантов.

Гребни волнразбиваются о плот,заставляя еготанцеватьрок-н-ролл.

Ручка вилки удержала бензели на верхнем и нижнем краях, но в углах обе стороны выдавило достаточно для того, чтобы пропускать немного воздуха. Я стягиваю эти стороны ниже, использую леерные веревки и леерные крепления на верхнем надувном круге и все, что только приходит на ум. Я еще несколько раз закручиваю жгут, добавляю второй. Пора попробовать снова. Теперь я подвываю громче насоса. В течение часа «Утенок» жадно поглощает воздух, поднимается над водой и снова плывет вперед, как оторвавшийся лист водяной лилии. Я валюсь с ног бесформенной кучей человеческих останков.

До того, как «Утенка» вновь потребовалось покормить, прошло двенадцать беззаботных часов. Его рот перестал выплевывать три сотни глотков воздуха каждые несколько часов. Я качаю насос всего тридцать раз, и его живот снова становится твердым, как дыня. Серое небо и мучившее меня море до сих пор закрывают все вокруг. Мое тело хочет есть, пить и постоянно болит. Но сам я чувствую себя отлично! Я наконец-то добился успеха!

В ту ночь, когда я потерял «Соло», и прошлым вечером смерть казалась неизбежной, она могла прийти в любой момент. В первый раз прошло больше недели, прежде чем я привык к плоту и понял, что есть возможность раздобыть достаточное количество еды и воды, чтобы выбраться из этой адской бездны. На этот раз все было гораздо хуже. После того, как нижний надувной круг был пробит, моя жизнь на плоту была ужасней, чем я мог представить себе в начале своего плавания. Мне кажется, что я дважды попадал в ад и возвращался, и последующее «путешествие» было длиннее, безнадежней и отвратительней. Еще одного я не переживу. Даже сейчас я не уверен, что смогу восстановить силы и продержаться еще три недели, а может, и больше, чтобы добраться до островов.

Я должен думать об этом с оптимизмом. Я должен полностью вернуть под свой контроль и судно, и самого себя, так как мне предстоит сделать еще многое. Я встаю, разворачиваюсь лицом к ветру и твердо приказываю старухе с косой уходить прочь!

Рыбы не осталось, а воды совсем мало. Наступает ночь, и волны больно бьют меня, но я почти не ощущаю этого. Я отдыхаю, временами засыпаю и жду, когда снова появится солнце. Я медленно, очень медленно начинаю возвращаться к жизни.

На пятьдесят третий день солнце разгоняет тучи, а ветер гонит нас вперед. Заплата немного ослабла, но держится. Я чувствую себя так, словно меня переехал поезд, но как никогда уверен в том, что выдержу. Даже если заплата придет в негодность, то я смогу быстро заменить ее. Система работает. Я до сих пор нахожусь примерно в трех неделях пути от островов. Я истощен, нет никакой возможности восстановить силы, нет надежды на то, что я смогу справиться с еще одной крупной аварией. С этого момента и до конца будет идти постоянная битва за то, чтобы продержаться и не оборвать нить, связывающую меня с миром.

В начале плавания на плоту грани между моим рациональным «я» и другими сторонами почти не было. Моими эмоциями управляли инстинктивные навыки, а тело не жаловалось на необходимость работать. Но разрыв между сторонами моей личности постоянно увеличивается, поскольку каждый день обоюдоострый меч реальности все больше отсекает одну из сторон. Мои эмоции напряжены и находятся на грани срыва. Любая мелочь приводит либо в ярость, либо в отчаянье – или наполняет невыносимой жалостью, особенно к моим рыбам. Тело теперь настолько обессилено, что с трудом подчиняется командам разума. Оно хочет только отдыхать и найти облегчение от боли. Но рациональная сторона советует пока не использовать аптечку, так как она маленькая и может понадобиться позже, если я получу серьезную травму. Подобные решения, принятые разумом, дорого обходятся другим членам моего экипажа.

Я должен подавлять эмоции и убивать, чтобы насытить свое тело. Я должен заставить свои руки и ноги работать, чтобы у меня появилась надежда. Я стараюсь подчиняться противоречащим друг другу требованиям, но понимаю, что другие мои стороны уродуются холодным твердым рационализмом. Я постепенно утрачиваю способность приказывать себе, а если это произойдет, я пропал. Эта проблема порой даже заставляет забывать о том, что я живу на краю пропасти. Я внимательно высматриваю в себе признаки внутреннего мятежа.

Впервые пытаюсь высушить спальный мешок, разложив его на тенте плота. Он тяжелый от воды и продавливает тент. Пытаюсь как можно больше накачать камеру-арку. Все, на что способны ноги, словно сделанные из резины, – продержать меня несколько минут, необходимых для того, чтобы разложить спальный мешок и привязать его, чтобы он не улетел. Теперь внутри моей клетки становится темней и прохладней, это хорошо, так как солнце в зените. Хотя на мешок иногда попадают брызги, к ночи он почти сухой. Каждый вечер сквозь покрытые соляной коркой швы внутрь проникает влага.

Опреснитель не работает так, как это необходимо. Впитывающая ткань не становится достаточно мокрой. Очевидно, забился клапан. Для регулирования потока через клапан проходит подвижная струна. Она застряла, некоторое время я пытаюсь вытащить ее вручную, а потом мне удается освободить ее при помощи пинцета из аптечки. Струна снова и снова застревает. Я прикрепляю свою единственную английскую булавку к карандашу, выпрямив ее острие. Надо действовать очень осторожно, чтобы не проткнуть баллон. Я просовываю острие в клапан, чтобы его прочистить. Этот опреснитель сдувается каждую ночь. На рассвете я надуваю его, выливаю соленую воду и вновь заполняю. Я вожусь с ним целый день, заливаю соленую воду, регулирую клапан и поддерживаю в нем идеальный уровень давления. Я должен постоянно отлаживать опреснитель, а в ответ опреснитель, быть может, даст моему хилому телу пресную жидкость.

ЭВОЛЮЦИЯ ЗАПЛАТЫ В НИЖНЕМ НАДУВНОМ КРУГЕ.

(A) Прореха похожа на рот. Я засовываю в него пенопластовую затычку (1) и обматываю губы веревками. Если смотреть сверху, то видно, что края рта почти не закрыты бензелями. (B) Когда надувной круг накачан воздухом, губы расходятся (2). Они выбиваются из-под бензелей, веревки сползают, пенопластовая затычка вываливается, и круг снова сдувается. (C) В губах и затычке проделаны отверстия, и они «сшиты» (3). Но когда надувной круг накачан воздухом, губы снова расходятся, веревка маленького диаметра начинает сползать и снова сваливается. (D) Я обматываю вокруг губ веревку большего диаметра (4). Она удерживает на месте тонкую веревку. Но когда круг надут, проблема возвращается. Губы расходятся, обе веревки, большого и маленького диаметра, сползают с затычки. Я использую дополнительный линь, чтобы прикрепить веревку большого диаметра

Солнце поднимается высоко на свой трон. Внутри баллона медленно появляются серебряные бусины, со временем они падают вниз, оставляя темные полосы, когда скатываются по внутренней поверхности баллона, собирая по пути серебристые капли осевшего пара. Мои веки тяжелеют. Монотонное движение волн складывается в размеренную колыбельную песню, капли медленно капают, капают, капают… Я внезапно просыпаюсь. Сколько я спал? Может быть, полчаса. Опреснитель тоже тяжело осел. Хватаю водосборник. Он переполнен. Проклятье! Опять туда попала морская вода. Снова минус 180 миллилитров хорошей воды. С этого момента я буду опустошать водосборник каждый час или чаще. Регулярная деятельность поможет мне бодрствовать. Мимо неуклюже пролетают две тропические птицы, пряча за черными масками усмешки. Я не вижу ничего смешного. Снова надуваю опреснитель и заставляю его потеть. Грызу кусок спинорога и нахожу, что он не так плох на вкус, если его немного подсушить.

Вчера я снова начал охотиться. Мои «собачки» словно поняли, что я опять в игре. Как только острие моего оружия приближалось к поверхности воды, они с плеском бросались в разные стороны. Я не мог долго находиться в охотничьей позе, но спинороги недооценили меня. Они, должно быть, решили, что на закате я спрячу оружие. Но я, скрипя зубами, стоял до наступления сумерек и пронзил одного, потом другого. Передо мной лежали два бьющихся тела. Я впился в одно, как вурдалак, и, слизав оставшиеся кусочки плоти и потрохов с бороды, почувствовал себя почти воскресшим. Второго спинорога я разложил на разделочной доске и распотрошил при свете фонарика, который держал во рту. Я покидал куски в пластиковый контейнер и заснул. Проснувшись ближе к полуночи, я увидел потусторонний свет, отбрасывающий тени. Пластиковый контейнер светился. Я открыл крышку. Мертвое мясо ожило с помощью света: фосфоресцирующий планктон, застрявший в водорослях и ракушках, которыми питаются спинороги, должно быть, каким-то образом проник в плоть рыбы. Свет этих микроскопических, давным-давно погибших существ теперь освещает мой мир.

Этим утром, доедая то, что осталось от спинорога, я снова осознаю, что понятия не имею, где раздобуду следующую порцию еды. Мы обгоняем большие группы саргассовых водорослей, они уже не такие свежие, недавно появившиеся, как были далеко на востоке. Из пышных ветвей я вытряхиваю крошечных креветок, рыбок длиной в полтора сантиметра, несколько толстых черных червей, ощетинившихся белыми иглами. Червей я не трогаю. Крис как-то совершил такую ошибку, когда мы плыли в Англию, и остался с рукой, утыканной зазубринами, похожими на стеклянные шипы. Я роюсь в водорослях в поисках маленьких крабов, которые пытаются вырваться из руки. Собираю их, давлю панцири, чтобы они не мучились долго и не сбежали.

Из водорослей также падают пузатые крапчатые саргассовые рыбки длиной до трех сантиметров. Я не знаю, съедобные ли они, но нахожу их очень горькими. Они не так плохи на вкус, если не есть их раздутые брюшки. А что это за желеобразные маленькие моллюски? У них по четыре похожие на ласты студенистые ножки и зеленоватые соленые тельца. Крабов и креветок я оставляю на десерт. Иногда, когда я кидаю краба в рот, предварительно не убив его, крошечные челюсти щипают меня за щеки или язык, и я физически ощущаю, как забираю жизнь у этого маленького существа.

В начале вечера по небу плывут дождевые облака. Растет надежда, что я смогу восстановить свой запас воды. Мелкий дождик промочил все внутри, так как мой тент теперь почти такой же водонепроницаемый, как и футболка. Ранним утром капли становятся крупнее, они со стуком бьют по тенту, сначала одна, после небольшой паузы двадцать, словно рассыпавшиеся металлические шарики, снова пауза, потом залп тяжелых круглых пуль. Я быстро достаю воздушного змея и высовываю его наружу. Дождевая вода плещется в пластиковом контейнере и рядом с опреснителем. Я смог собрать почти триста миллилитров хорошей чистой воды и слизал оставшиеся капли с опреснителя. Снова чувствую себя удовлетворенным и уверенным. К концу дня мой водяной запас полностью восполнен.

Когда я снова сажусь на подушки и накидываю на ноги спальный мешок, замечаю маленький плавник, торчащий из щели между сумкой со снаряжением и надувными кругами плота. Дождь принес мне дополнительную награду. Во время ливня большая летучая рыба сбилась с пути, незамеченной проскользнула мимо меня и упала на плот. Пока я жду рассвета, маленький вихрь налетает на тент – на него приземляется еще одна летучая рыба. Я съедаю вкусную плоть этой рыбки и прикладываю оставшуюся голову к хвосту, чтобы посмотреть, как это будет выглядеть. Неплохо, совсем неплохо. Выкапываю свое рыболовное снаряжение, проталкиваю стержень большого тройного крючка через затылок рыбы, чтобы он вышел у нее изо рта. Насаживаю хвост на два больших одиночных крючка, связанных вместе, а потом привязываю это к стержню тройного крючка, используя прочную парусную нитку. Присоединив подобным образом хвост к голове, я создал укороченный вариант летучей рыбы. Приманка настолько соблазнительна, что я еле сдерживаюсь, чтобы не укусить ее самому.

Ловля дорад на крючок без проволочного поводка – бессмысленное занятие, но меня осенило, что в радиолокационном отражателе может быть проволока. Я разворачиваю промасленную бумагу, там обнаруживается паутина никелево-медной сетки и алюминиевые стойки. Морские волны проникли и сюда, металл подпорчен. Электролитическая коррозия съела покрытие, изъела алюминиевые стойки. Но все же есть прочный кусок проволоки из нержавеющей стали, около полуметра длиной. Я обращаю внимание на другие полезные куски металла и детали и, упаковав, убираю отражатель.

Дорады с недавних пор начали бояться моего ружья для подводной охоты, но они кажутся очень прожорливыми. Я бросаю за борт немного потрохов спинорога, и они кидаются на них, как яростные акулы. Кидаю за борт приманку и потихоньку отпускаю лесу за кормой: девять метров, пятнадцать, тридцать… Я вижу, как она качается прямо под прозрачной поверхностью воды. Перед ней проносится сине-белая стремительная тень. Удар силен. Рывок, еще рывок, потом тишина. Я вижу, как дорада срывается и удаляется прочь.

Она напала на голову приманки. Кажется, дорады часто начинают есть свою добычу с головы, по крайней мере, если судить по останкам, которые я извлекал из их желудков. Я часто замечал, что дорады ходят парами, самец и самка. Теперь я уверен, что это может служить не только одной-единственной цели. Возможно, одна из рыб подстерегает жертву, которую другая загоняет ей в пасть. Если дорада-загонщик может схватить летучую рыбу сзади, тем лучше для него или нее. Я могу лишь строить предположения о поведении дорад, так как наблюдаю за ними, только когда они находятся рядом со мной, самое большее – на расстоянии тридцати метров. Если бы я только мог поплавать с ними, чтобы изучить тонкости их личной жизни!

Из оставшейся головы летучей рыбы я снова делаю приманку, и на этот раз даю леске достаточно провиснуть для того, чтобы ее заглотили. Вскоре появляется дорада. Отпускаю лесу еще на несколько метров, чтобы крохотная летучая рыба оставалась на месте. Рыба заглатывает приманку. Давай, давай, глубже, глубже… Дергаю, чтобы засадить крючок в рыбу. Да, получилось! Дорада рвется вперед, словно включив форсаж, дергает головой, аккуратно перекусывает лесу прямо перед проволокой и уходит. Нет, я никогда не поймаю дораду на крючок. Придется снова взяться за ружье для подводной охоты.

По моим расчетам, я нахожусь примерно в 450 милях от Антигуа. Может быть, плюс-минус 100 миль, может, и больше. Еще восемнадцать дней. Ох. В начале плавания восемнадцать дней казались огромным сроком, о котором невозможно даже просить. Теперь я их требую.

Приманка, которую я делаю из летучей рыбы, настолько убедительна, что я еле сдерживаюсь, чтобы не укусить ее самому

Так как мое снаряжение продолжает изнашиваться и ломаться, а живой труп, в который превратилось мое тело, продолжает разлагаться, я должен как можно лучше подготовиться к любой случайности. Остается всего несколько ракет. Я давно позади судоходных путей. Острова все еще далеко впереди. Но сейчас я так близок к цели и столько пережил, что сдаваться нельзя.

На закате я накалываю на гарпун плавающую в беспокойном море дораду-самку. Наш поединок закончен, солнце тонет, а вокруг моих колен плещется морская вода. Наконечник стрелы каким-то образом проткнул днище. Это слишком маленькая прореха, чтобы заткнуть ее затычкой, так что я достаю нож и расширяю дыру. Плевое дело. Теперь она достаточно большая, чтобы вставить затычку, поплотнее перевязать ее и закрепить белым линем. Ну, посмотри-ка: не пропускает ни капли, а дряблое днище даже становится немного тверже. Я должен был поступить так же со всеми другими дырками в днище, именно так я и сделаю, если заплаты отлетят.

Внутри дорады я опять нахожу похожую на макрель рыбку, хотя она меньшего размера и более переварена, чем предыдущая. Фонарик не хочет работать, поэтому я достаю один из двух «лумалайтов». Когда сгибаешь эту осветительную палочку, два химических вещества смешиваются и излучают зеленоватый свет. На борту передо мной разложено щедрое угощение: две печени, икра, два вида мяса и целая чашка воды. Я ужинаю при зеленоватом свете. Жизнь налаживается.

Ночью начинается ливень. Все промокает, да и пресной воды удается собрать совсем немного. Идущее на запад судно проходит слишком далеко от меня, чтобы увидеть предпоследнюю парашютную сигнальную ракету. Месяц назад я бы выпустил три ракеты или даже больше, но теперь я куда реальнее смотрю на вещи. Я дождусь корабля, с которого меня заметят с большей вероятностью. Я не могу позволить себе тратить ракеты. Кроме того, я уверен – возможно, даже слишком уверен! – в том, что если меня не подберет судно, то все равно доберусь до островов. Пасмурное утро лишает шансов получать дистиллированную воду, но я не теряю присутствия духа. У меня есть завтрак, которого хватило бы Кинг-Конгу: огромные куски рыбы, более ста граммов икры, сердца, глаза и немного соскобленного жира. Объеденье!

Меня преследуютдве песни «Битлз»,они снова и сновакрутятся в моей голове.«I’m so tired»и «Everybody needs somebody…»

Теперь я плыву в достаточно теплых водах. Даже если я промокну, то не умру от холода за одну ночь. Дождь, хотя бы слабый, идет почти каждый день. Я могу использовать термозащитное одеяло для других целей. Решаю превратить его в водосборную накидку для задней части тента, скатав края, чтобы они служили водостоком. Она получилась широкой вверху, идущей вдоль камеры-арки тента и сужающейся книзу, в итоге образовав воронку, которую я протягиваю через подтекающее смотровое окно. Любые волны, заливающие тент, а также дождь теперь будут литься внутрь, словно из открытого крана. Но при этом тент теперь настолько протекает, что вода попадает внутрь отовсюду. Накидка закрывает большую часть тента со стороны кормы, которая более изношенная и менее водостойкая, чем носовая часть. Благодаря ей задняя часть плота становится намного суше, хотя дождь и брызги волн до сих пор проникают внутрь вокруг и под накидкой. Накидка собирает примерно шестьдесят – семьдесят процентов воды и сливает ее через воронку, так воду проще собирать, чем отдельными струями. Я могу повесить пластиковый контейнер под воронкой и вычерпывать из него воду кофейной банкой или поставить банку прямо под воронку.

Когда я роюсь в морских водорослях, которых стало больше, то боковым зрением вижу юркую рыбу. Она слишком тонкая, чтобы быть дорадой, но такая же по длине. Я замечаю эту рыбу уже во второй раз. Барракуда? Акула? Впрочем, какая разница? Важно то, что в моем мире появляются новые виды. Что-то происходит. Я чувствую это, как разведчик, который чувствует теплоту пепла и знает, как давно вокруг костра сидели люди.

Свои крылья показывают и новые птицы. Две из них дерутся вдалеке. Может быть, это чайки, но скорее всего это крачки. На одной из карт в книге Робертсона показано, что миграционный путь крачек проходит через мои предполагаемые координаты.

Иногда можно использовать методы, разработанные жителями островов южной части Тихого океана, чтобы понять, есть ли впереди земля. Ты смотришь на такие показатели, как особенности образования волн, которые ударяют в берег и бегут назад в море, высоту кучевых облаков, высоко поднимающихся под воздействием теплых потоков воздуха над сушей, фосфоресцирующие полосы в воде по ночам и так далее. Я не видел ничего из этого. Самая надежная примета – увидеть саму сушу.

Но разглядеть сушу с большого расстояния так непросто. Когда облака над тобой, то кажется, что они движутся быстро. Но когда они находятся у линии горизонта, ты смотришь через атмосферу под непрямым углом, и кажется, что облака движутся все медленнее и медленнее, при этом они становятся темнее. Кучевые облака принимают иллюзорные формы высоких вулканических хребтов или низких плоских островов. Некоторые остаются неподвижными очень долго, и ты веришь, что это твердая земля. Только при очень длительном наблюдении моряк может отличить сушу от облаков.

Когда мы с Крисом подходили к Азорским островам, я заметил очертания чего-то светло-серого, конической формы среди высоких, пышных кучевых облаков. Оно не двигалось в течение нескольких часов, постепенно становясь более отчетливым, а затем вытянулось и стало плоским. Мы заметили остров Фаял с расстояния в сорок миль, но низкие части острова скрывались в белой дымке, растянувшейся прямо над морем. С другой стороны, я как-то находился в районе Канарских островов, на расстоянии меньше полутора километров от трехсотметровых утесов, в солнечный ясный день, когда солнце подсвечивало легкую дымку и весь остров исчез. Я отчаянно надеюсь, что недооценил свою скорость и скорость течения. Я пытался быть осторожным в оценках. Высматриваю на горизонте неподвижные очертания, что-нибудь, что останется на месте и станет зеленым, но все очертания, которые я вижу, постепенно превращаются в крылатого коня или ангела и исчезают из поля зрения.

Я делаю водосборную накидку из оставшейся части термозащитного одеяла (часть одеяла я использовал прежде, чтобы сделать воздушного змея). (A) Планирую форму и делаю в одеяле «петли для пуговиц», через которые я могу протянуть парусные нитки, которыми его можно стянуть и которые будут служить креплениями. (B) Скатываю края одеяла, чтобы они служили водостоком, направляя большую часть воды вниз, к концу-воронке (слева). К воронке я привязываю кусок шланга, чтобы он служил стоком. Я протяну конец одеяла и шланг через смотровое окно на корме плота. Затем я смогу направлять сток прямо в контейнер для сбора воды. Протягиваю шнур через «петли для пуговиц», каждый узел связываю с петлей, к петлям привязываю лини, идущие вниз, к внешнему лееру плота. (C) Водосборная накидка показана на своем месте, конец-воронка протянут через смотровое окно, лини тянут ее вниз и как можно сильнее растягивают, верхний валик лежит вдоль камеры-арки.

Сейчас конец марта. Принесут ли апрельские дожди майские цветы или первое апреля станет веселой шуткой? Ты думал, что добился цели, да? С первым апреля, дурачок!

Тучи проливают небольшой дождь, как бы проверяя мою систему сбора воды. Я собираю около полулитра, но, пробуя ее, понимаю, что она все же сильно загрязнена отвратительными оранжевыми частицами тента. Моя водосборная накидка оказывается не такой эффективной, как я надеялся. До сих пор слишком много воды стекает прямо с тента. Эта загрязненная вода течет через то же отверстие в тенте, что и чистая вода с водосборной накидки. Может быть, загрязненная вода будет пригодной для питья, если я разбавлю ее хорошей водой. Я пробую сделать это в пропорции пятьдесят на пятьдесят. Она остается настолько противной, что с трудом удается сдержать рвоту. Может быть, если я снова смешаю ее с водой из опреснителя…

Солнце выглядывает из-за серой стены и заставляет работать опреснитель на солнечной энергии. Танцующие капельки стекают в водосборник. Опреснитель продолжает сдуваться. Дыра в его юбке, должно быть, стала слишком большой. Мне приходится надувать его каждые десять-пятнадцать минут. Но количество пресной воды кажется хорошим, слишком хорошим.

1 апреля

56-й день

Я пытаюсь не обращать внимания на то, что дистиллированная вода становится все солонее. Я ужасно хочу пить. Само по себе море не так уж плохо. Если я смешаю соленую дистиллированную воду с загрязненной пресной водой, то это может уменьшить и количество соли, и отвратительный вкус. Когда я их смешиваю, то получаю бурду, которая подошла бы для ритуального испытания мужественности в любом древнем племени: смесь воды, каменной соли и рвоты. Надо избавиться от этого. Я не хочу, чтобы она испортила завтрашнюю пресную воду, но я не могу позволить себе вылить ее. Зажимаю нос и глотаю. Жидкость немного щиплет горло, когда я пью ее залпом.

…Рядом с Пуэрто-Рико судно «Статус» видит маленькую дрейфующую яхту. «Статус» сообщает об этом береговой охране, которая просит дать описание брошенного судна. Оно не соответствует описанию «Соло». К концу дня береговая охрана уведомляет мою семью, что «поиски» меня прекращены. Они не упоминают о «Статусе». Мой брат Эд ежедневно звонит родителям, чтобы узнать, нет ли какой-нибудь весточки от меня. Его злит отсутствие информации из официальных источников. Они либо не говорят всего, что знают, либо не ведут широкий поиск. Эд покидает свой дом на Гавайях, садится на самолет до Бостона, где присоединяется к моим родителям и брату Бобу. Они начинают вести собственную поисково-спасательную операцию…

Темно, но я не могу спать. Отвратительная вода перекатывается в моем желудке, как тяжелый камень. Начинает болеть голова, выступает пот. Шея напрягается, я чувствую давление, словно кто-то жмет пальцем под челюстью. Меня тошнит. Пульс учащается, в голове стучит. К полуночи пот льет по моей горячей коже, от боли я катаюсь по днищу. Боже мой, да я же отравился!

2 апреля

57-й день

С остатком скотча из ремкомплекта отвалился и скатался в комки густой клей. Я соскребаю ножом немного клея, скатываю шарик и закрываю этой маленькой липкой затычкой дырку в опреснителе. Сдавливаю ее с обеих сторон, и получается что-то вроде заклепки. Поверх заклепки я приклеиваю кусочек клейкой ленты. Эта новая заплата значительно лучше, она дает моим легким отдохнуть и удерживает проклятую соль в океане, где ей самое место.

Трудно сказать, как долго продержится опреснитель и эта заплата. На туго надутом шаре, похожем на живот Будды, все увеличивается и увеличивается пуп. Надо набрать как можно больше воды. Балластное кольцо из разрезанного опреснителя превращается в два неплохих контейнера.

Я разрезаю его пополам и завязываю один конец каждой половины. Я легко могу налить воду в открытый конец, диаметр которого около восьми сантиметров, а потом завязать его веревкой. В любом случае в этих контейнерах можно хранить загрязненную дождевую воду. При помощи дренажной трубки можно будет сделать клизму с водой, непригодной для питья.

(A) Вырезаю балластное кольцо, вынутое из разрезанного опреснителя на солнечной энергии. Режу пополам, чтобы его можно было без труда заполнять водой через открытое отверстие на конце. (B) Крепко завязываю один конец, но он все равно пропускает довольно много воды, поэтому (C) я закручиваю хвостик, (D) загибаю его вверх и крепко привязываю. После того, как контейнер наполнен, повторяю процесс по перевязке второго конца и (E) горизонтально подвешиваю контейнер на внутреннем леере. Благодаря этому концы смотрят вверх и не допускается утечка воды.

Ветер гонит нас немного к северу. Пришло время определить широту. Я связываю три карандаша в треугольник – получается кустарный секстант. Настоящие секстанты представляют собой что-то вроде замысловатых транспортиров с зеркалами, позволяющих штурману одновременно видеть горизонт и звезду или планету. Предки секстанта – деревянные грандшток и квадрант Дэвиса. Мой инструмент еще примитивней, так как я не могу одновременно видеть звезды и горизонт. Приходится двигать головой вверх и вниз, глядя сначала на звезду вдоль одного карандаша, а потом на линию горизонта вдоль другого, в то же время пытаясь неподвижно держать инструмент. Попробую сегодня же вечером.

Выше Антигуа острова Вест-Индии начинают поворачивать на запад. Если я дрейфую севернее восемнадцатой широты, то придется продержаться еще двадцать или тридцать дней, чтобы добраться до Багамских островов. Самый восточный остров в группе островов Вест-Индии – это Гваделупа, а моя цель – семнадцатая широта. Если навигатор стоит на Северном полюсе, то в какую бы сторону он ни повернулся, у него над головой под углом девяносто градусов к линии горизонта будет находиться Полярная звезда. Верхушка мира расположена на девяностой широте. На экваторе, на нулевой широте, Полярная звезда танцует прямо на линии горизонта. Широту можно определить непосредственно по углу между Полярной звездой и линией горизонта. Я попытаюсь измерить этот угол, чтобы определить свою широту.

Определение долготы – совсем другое дело. Чтобы это сделать, мореплаватель-навигатор трансформирует время в угловое расстояние. Каждый из 360 градусов «земного пояса» делится, в свою очередь, на шесть угловых минут. Каждая угловая минута равна одной морской миле на поверхности земного шара, то есть 1852 метрам. Так как Земля совершает один оборот за каждые двадцать четыре часа, то небесные тела каждый час смещаются на пятнадцать градусов долготы, или пятнадцать угловых минут за одну минуту времени. Некоторые астрономы в Гринвиче, в Англии, начали и закончили разбивать земной шар на координаты, проведя нулевой меридиан через свой маленький город. Долготу можно вычислить, сравнив время, в которое вы наблюдаете небесное тело на вашем меридиане, то есть в его максимально высоком положении над горизонтом, со временем, когда оно должно быть над Гринвичем. Полученная разница во времени (измеренная в часах, минутах и секундах) затем переводится в угловое расстояние (в угловых градусах, минутах и секундах), которое говорит наблюдателю, как далеко к востоку или западу от Гринвича, то есть на какой долготе, он находится. Пока не появились точные (до секунды) корабельные хронометры, определить долготу было невозможно.

Веду наблюдение при помощи секстанта из карандашей.

Капитан Кук стал одним из первых, кто использовал революционное изобретение под названием «хронометр». До этого моряки обычно плыли на север или юг, пока не достигали той широты, на которой находится их порт прибытия.

3 апреля

58-й день

Затем они плыли прямо на восток или запад. Это так называемое широтное плавание, рассчитанное по угловому положению Полярной звезды над горизонтом, в сочетании с предполагаемыми скоростью и направлением дрейфа, которые я постоянно фиксирую, дадут мне лучшее представление о том, где я нахожусь в этой водной пустыне, в которой нет ни указателей, ни ориентиров.

Я отмеряю восемнадцать градусов по компасной розе карты и настраиваю свой секстант под этим углом. На запад и юг, «Утенок»!

Меня целый день донимают дорады. Они колотятся о плот, озлобляя меня и тревожа мои раны. Небо снова чистое, день – жаркий. Легкий ветер дует с юга и гонит нас на север. Черт! Всю ночь сверкающий лунный свет освещал как минимум сотню спинорогов и тридцать сопровождающих меня дорад, которые не переставали стучать по «Утенку». Мы движемся точно на север, потом на северо-восток, потом на восток, в том направлении, откуда приплыли. Проклятье!

К утру мы завершили круг и снова встали на курс. Я счастлив: мой секстант говорит, что мы находимся на семнадцатой широте. Правда, пугает возможная погрешность в градус или даже больше: отклонение на один градус означает плюс месяц к моему путешествию. Возможная ошибка слишком велика, чтобы можно было чувствовать себя спокойно. И еще целый день потрачен на то, что мы никуда не продвинулись. Конечно, я не должен ожидать постоянного прогресса, хотя уже пятьдесят восьмой день. Нужно стать еще более терпеливым и целеустремленным.

Из-под заплаты в боку «Утенка» с бульканьем появляются пузыри. Мне приходится подкачивать плот каждые полтора часа, чтобы поддерживать круг надутым. Туже затягиваю жгут вокруг заплаты. Шнур натягивается, а потом лопается, но в целом заплата остается на месте. Я делаю затяжной узел из более крепкого шнура и туго затягиваю его. Удивительно, но нижний надувной круг теперь удерживает воздух лучше, чем верхний.

Несколько дорад пинают меня в зад, похоже, какое-то время они будут находиться рядом с плотом. Самое время нанести удар. Я целюсь и делаю выпад. Мимо. Еще раз. Попадаю. Отличная самка! Поднимаю ее над водой. Как она сверкает на солнце! Ее тело пульсирует. Она выгибает голову к хвосту – налево, направо, налево, направо, все быстрее и быстрее. Моя тонкая острога качается в такт. Какое прекрасное животное! Одним движением, которое уже стало инстинктивным, бросаю ее внутрь и приканчиваю. Я опять спасен от голодной смерти, и снова я скорблю по моему погибшему спутнику. Все острее я ощущаю, что эти создания обладают более сильным духом, чем мой. Я не знаю, как это можно объяснить рационально, и, возможно, в этом-то все и дело.

НАВИГАЦИЯ ДЛЯ «ЧАЙНИКОВ». Перемещение с востока на запад я оцениваю по скорости дрейфа и примерной скорости и направлению течения. Чтобы определить свою широту, я сделал секстант из карандашей. Слева вверху: Полярная звезда расположена прямо над Северным полюсом (северный магнитный полюс – совсем другое дело). На рисунке видно, как человек, стоящий на полюсе земного шара (слева внизу), смотрит прямо вверх на Полярную звезду, расположенную под углом 90 градусов к горизонтальной плоскости, на которой он стоит, или к линии горизонта. Наблюдатель на экваторе будет видеть Полярную звезду прямо на горизонтальной плоскости. Человек на плоту (справа вверху) смотрит на Полярную звезду, которая находится на линии горизонта, значит, он должен находиться на экваторе. Наблюдатель, находящийся на земном шаре между экватором и полюсом, смотрит под углом X к своей горизонтальной плоскости, чтобы увидеть Полярную звезду. Значит, он находится на широте X градусов – так же, как и человек на плоту, изображенный ниже. Я связал три карандаша и установил два из них под углом 18 градусов, что является моей предположительной широтой. Использую компасную розу карты в качестве транспортира, так как она удобно разделена на 360 градусов. Сначала я должен совместить горизонтальный карандаш с линией горизонта. Затем, стараясь, чтобы инструмент оставался неподвижным, я перевожу взгляд так, чтобы смотреть вдоль поднятого карандаша на Полярную звезду. Если Полярная звезда не совпадает с линией карандаша, я регулирую угол между карандашами, пока она не будет на линии, а затем измеряю свою широту по компасной розе. Вы можете видеть на карте, что выше восемнадцатого градуса острова отклоняются на запад, а выше девятнадцатого градуса цепь островов резко уходит на запад. Если я дрейфую примерно по девятнадцатой широте, мое путешествие будет длиться минимум на четыре дня дольше, чем при дрейфе по восемнадцатой. А если я заберусь на широту 19,5 градуса, то плавание удлинится на несколько недель, может быть, месяцев. Мой путь обозначен пунктирной линией. Направление течения указано стрелкой, которое старается отнести меня на север. Если это случится, то мне придется плохо.

Сомневаюсь, что эти рыбы думают и рассуждают, как мы. Их интеллект совсем другого рода. В то время как я серьезно размышляю об истине и смысле, они находят их в своей простой и яркой жизни: плавая по огромным волнам, поедая летучих рыб, борясь за жизнь, крутясь на конце гарпуна. Я часто думал, что мои инстинкты были инструментами, позволяющими мне выживать, чтобы продолжать «высшую деятельность». Но теперь я обнаруживаю, что все, скорей, наоборот. Именно моя способность рассуждать помогает мне выживать, а те вещи, ради которых я пытаюсь выжить, – то, к чему я стремлюсь инстинктивно: жизнь, общество, удобство, игра. У дорад все это есть здесь и сейчас. Как бы я хотел стать тем, кого я поедаю.

Когда я смотрю на ружье для подводной охоты, то у меня появляется еще одна причина желать стать рыбой, которой не нужны инструменты. Оно снова сломано. Я беспокоился о ненадежном столовом ноже, но полностью отломалось прочное стальное лезвие. Возможно, я сейчас смотрю на свой последний ужин. Спокойно, без паники, ты не раз уже чинил его. Но что взять на этот раз? Вилка уже используется. У моего охотничьего ножа слишком толстое лезвие, чтобы пробить дораду. Больше нет ничего подходящего для изготовления острия. Скорее всего, в дальнейшем придется пользоваться только столовым ножом. Если он сломается, то попытаюсь привязать охотничий нож и буду ловить спинорогов. Об этом я подумаю позже.

Когда идет дождь, грязная вода с тента вместе с чистой водой, собранной в термозащитное одеяло, льется через водосток в смотровом окне. Я вставляю кусок пластиковой трубы в нижний конец водостока в одеяле и закрепляю его парусными нитками. Ночной ливень заставляет воду литься внутрь потоком. Я сливаю большую часть загрязненной воды при помощи воздушного змея, а чистая вода стекает из трубы в пластиковый контейнер. Это серьезный успех. Я собираю чуть больше литра воды: она немного загрязнена, но пригодна для питья. Если мой последний опреснитель на солнечной энергии совсем порвется, то для меня это не станет концом света. Я точь-в-точь как та дорада, борющаяся за жизнь на острие гарпуна, крутясь туда и сюда, туда и сюда. Или же как тот маленький поезд из детского рассказа, который, пыхтя, изо всех сил старался взобраться на гору. Я смогу. Думаю, что смогу. Думаю, что смогу… нет, я знаю, что смогу, знаю, что смогу, знаю, что смогу!

В полдень показывается еще одно судно, идущее на север. Оно слишком далеко, чтобы увидеть мою ракету. Тем более что сейчас ракетница – не более чем неработающий кусок ржавого железа. Нельзя тратить последнюю сигнальную ракету. Портативная УКВ-рация была бы намного эффективней. Когда я выходил в открытое море, то не раз разговаривал с радистами, хотя экипажи судов не видели мою яхту. Ну да неважно. Судя по его местоположению, судно идет из Бразилии в США. Вероятно, я правильно нарисовал судоходные пути. Внутри этого пояса из Бразилии до Флориды движение должно быть еще интенсивней. Суда курсируют между Карибскими островами, Южной Америкой и США. Вскоре я должен достичь материковой отмели. Скоро все закончится.

Но бескрайний океан остается тем же – синий бассейн три мили в глубину и тысячи миль в ширину, самое безлюдное место на планете. Все движения рыб я уже выучил наизусть. Фрегаты парят над головой, словно свисающие на веревочках с огромной детской карусели. Мне кажется, что я снимаюсь в старой голливудской картине, где задник плавно перемещается, чтобы создать иллюзию движения.

Мне снится, что я дома. Все спокойно, пахнет весной. Солнечные лучи проникают через распускающуюся листву. Мы с Фришей, бывшей женой, сидим на каменной стене. Мы машем соседям. Я рассказываю всем, как я тут умираю, что за мной надо послать поисковую группу.

Мой брат Эд и отец выжали из береговой охраны максимум информации и горы метеоинформации из гидрометеобюро Норфолка. Они рассылают письма всем, в том числе и членам конгресса – всем, кто может оказать хоть какую-то помощь! У Эда сводит пальцы от постоянного накручивания диска телефона. Гора его окурков растет, как вулкан, пока они не начинают извергаться из пепельницы на стол. Моя семья изучает карты и метеосводки, чтобы попытаться рассчитать, где именно я мог попасть в беду. Приняв во внимание шторм от 3 февраля как наиболее вероятную причину несчастья, они чертят два предположительных маршрута дрейфа моего плота – в зависимости от двух возможных путей плавания, которыми я мог отправиться. Мой брат, промышленный водолаз и моряк, очень хорошо знает океан. Мой отец во время войны вылетал для проведения поисково-спасательных операций. Друзья, профессиональные моряки, кораблестроители и морские журналисты, многие из которых сами пережили катастрофы в море, делятся своими знаниями. Брат Боб и мама поддерживают активность поисков, готовят пищу, рассылают письма, разъезжают с поручениями. Результаты их расчетов оказываются довольно точными. Одна из двух высчитанных ими точек находится всего в одной сотне миль от того места, где я нахожусь.

Я думал,что мои инстинктыбыли инструментами,позволяющими мне выживать.Но теперь я обнаруживаю,что все наоборот.Моя способность рассуждать помогает выживать,а то, к чему я стремлюсьинстинктивно:жизнь, общество,удобство, игра.

Управление береговой охраны ничего не хочет слышать. Моряк, который настолько опаздывает в порт прибытия, без сомнений, мертв. И, даже если бы поиск имел смысл, информация, собранная группой эмоциональных любителей, не может идти ни в какое сравнение с данными профессионалов из береговой охраны.

Однако дом моих родителей продолжает фонтанировать письмами, которыми заваливаются различные инстанции. Журналисты яхт-СМИ сидят на телефонах. Мои друзья на Бермудах предупреждают идущие через Атлантический океан суда, чтобы они были настороже, – это как раз то, что отказалась делать береговая охрана. Радиолюбители распространяют информацию о «Наполеоне Соло» по всей Северной Атлантике.

Но дни идут, и люди, которые знают море, все больше осознают, как тают мои шансы на спасение. За всю историю мореплавания лишь один человек смог в одиночку продержаться так долго в открытом море. Фриша ушла в себя и похоронила свои страхи в компостной куче, углубившись в ботанику. Моя семья до сих пор не понимает, что их усилия не приведут к началу поисков, но эта деятельность, по крайней мере, отвлекает их от мрачных мыслей и поддерживает веру в мое спасение. На тех, кто все еще верит, что я до сих пор жив, смотрят с сочувствием.

Но я ничего об этом не знаю. Я вижу все тот же пустой горизонт, что и последние два месяца. Мои конечности и веки тяжелеют от утомления. Даже в прохладное время дня, когда я должен заставить себя двигаться по той или иной причине, экипаж в моей голове начинает вести ожесточенные споры. Все на плоту пропиталось солью, вытягивающей влагу прямо из воздуха, даже если погода сравнительно хорошая. Этот соляной раствор проникает в каждую рану. Только в полдень все по-настоящему высыхает, потом соль кристаллизуется, и крупинки сдирают корки с моих ссадин. Единственная поза, не вызывающая мучений, – на коленях.

4 апреля

59-й день

Потом, когда солнце поднимается высоко над головой, я падаю без сил из-за сильной жары. Было бы так легко просто закрыть глаза и пустить все на самотек, так легко… Прекрати! Я приказываю своему никуда не годному экипажу работать. Работай, или твою шкуру повесят птицам на съедение. Работай, ты же еще ничего не видел в этой жизни!

Используя то, что осталось от прочного стального лезвия, я укрепил хилый столовый нож на своей остроге. Сдвигаю острие чуть дальше назад по рукоятке, чтобы оно было крепче, но поломанное острие кажется слишком слабым, чтобы выдержать большую нагрузку. Сначала я попробую нанести несильный удар. Бью гарпуном спинорога. Я не могу пробить его насквозь наконечником, но все же умудряюсь втащить бедную рыбу на борт.

Теперь я уже близко. Я чувствую это. Я понимаю, как должен был чувствовать себя Колумб, пытаясь в течение каждого бесконечного дня сдерживать экипаж на пути в небытие, хотя он знал, что земля находится сразу за горизонтом, всегда сразу за горизонтом. Грудки летающих над головой птиц тускловато-белые, а не красные, но все-таки это, должно быть, фрегаты. К ним присоединилась еще пара. Рядом носятся две крачки. Похожая на чайку коричневая птица чертит зигзаги над водой.

У меня появляется мучительное чувство, что я на плоту не один. Когда я начинаю клевать носом, мой «сопровождающий» убеждает меня, что он будет стоять на вахте или выполнять нужную работу. Иногда я вспоминаю наши разговоры, его убеждения и советы. Я знаю, что этого не может быть, но ощущение не исчезает. Степень утомления становится опасной. Мой невидимый спутник заверяет меня, что я смогу продержаться до 20 апреля.

Свежей еды не осталось. Океан слишком неспокойный, чтобы можно было хорошо прицелиться. Твердые куски рыбы, вымоченные в течение нескольких часов, становятся достаточно мягкими, чтобы их можно было жевать, и достаточно солеными, чтобы приобрести хоть какой-то вкус. Как только небо начинает светлеть, еще до рассвета, я стою, держа кусок сухой рыбы во рту и ружье для подводной охоты в руке. Целюсь, удар, плеск. Целюсь, удар, плеск. Я слишком медлителен и слишком слаб. После нескольких часов изнурительного терпения я пробиваю дырки в пяти рыбах. Солнце поднимается. Руки такие вялые, словно они расплавились. Падаю на мокрое днище плота. Неудача. Пробую вечером. Неудача. Пробую утром. Неудача.

6 апреля

61-й день

При такой температуре воздуха без воды можно прожить всего три дня. Хватит ли у меня сил на десять дней? Я пытаюсь следить за опреснителем. Какая-то рыба прокусила водосборник, и пресная вода вылилась в море. Сижу в полнейшем шоке, ничего не делая.

Несколько дней Атлантический океан был чист и бесплоден, зато теперь я вижу огромную группу саргассовых водорослей, плывущую по волнам. Когда она подплывает ближе, я руками подгребаю к ней и вытягиваю ее на кожух «Утенка». В ней – ползающие существа и запутанная леска. Впереди появляется еще одна куча водорослей. Я бросаю первую на корму «Утенка» и хватаю вторую, потом третью и четвертую. В океане появляется много водорослей. Я торопливо роюсь в слоях растительности, находя множество еды: извивающиеся креветки, бьющиеся рыбки и щелкающие клешнями крабы. Я бросаю саргассовые водоросли на корму плота, чтобы заняться ими позже, и хватаю следующий куст. Впереди, на горизонте, появляется какая-то черная корка.

Мы дрейфуем через полосу спутанных водорослей, громоздящихся кучами, как осенние листья. В саргассах запутался мусор. В течение шестидесяти дней океан был первозданно чистым, это был мир, не тронутый человеком. О том, что земля все же населена людьми, свидетельствовали лишь проходящие мимо суда и одинокий кусок пенополистирола.

И вдруг вокруг меня появилось множество следов их жизнедеятельности – нашей жизнедеятельности, вынужден напомнить я себе. Старые бутылки, корзины, густые нефтяные пятна, битые лампочки, фляги, рыболовные сети, веревки, ящики, поплавки, пенопласт и выцветшие лоскутки. Мусорный хайвей тянется с юга на север, насколько мне хватает зрения. «Утенок» часами преодолевает один мусорный переулок за другим. Ширина этой дороги – несколько миль.

Спинороги сошли с ума и мечутся, выщипывая различных съедобных существ, застрявших в мусоре. Это может показаться странным, но я чувствую себя ожившим, спокойным и беззаботным. Морские обитатели на помойке процветают. Здесь резвятся стада крабиков и рачков. Природные «ясли» находятся в самых невероятных местах. Для нас гниение – смерть, а для природы – новое начало.

Набиваю свой рот крабами и креветками, пойманными на этой морской помойке. Пусть это звучит как нонсенс, но вся эта грязь – несомненное свидетельство моего спасения. Я нахожусь на мусорной дороге из желтого кирпича, ведущей в Изумрудный город, и на следующей остановке я найду еду, кров и одежду. Новые виды птиц и рыб, увиденных мною, показывают, как далеко я продвинулся вперед. И этот Великий мусорный путь – важная граница, придорожный щит, иллюстрирующий значительный подъем глубинных вод или изменения течения.

В то время как мы с «Утенком» продолжаем дрейфовать сквозь мусор, наступает ночь. А наутро вода искрится чистотой и приобретает невероятный светлый оттенок синего. Уверен, что достиг более мелких вод континентального шельфа. Скоро решится моя судьба.

И снова море катит свои полутора- и двухметровые валы на запад. Ветер дует с постоянной скоростью двадцать-двадцать пять узлов, он сильный, но не опасный. «Резиновый утенок-III» поднимается на каждой большой волне и снова мягко падает. Я стою, пошатываясь, моя голова кишит образами еды и затоплена мечтами о питье. Это все, о чем я могу думать: об этом и катящихся волнах, разбивающихся вокруг меня. Я разделил линию горизонта на шесть частей. Я внимательно изучаю один сегмент, изо всех сил пытаясь сохранить равновесие. Затем осторожно поворачиваюсь, привыкаю к новому месту и рассматриваю следующую часть. Когда штормит, мне часто приходится ждать, пока плот поднимется на большой гребень, чтобы можно было смотреть вдаль, но при нынешних погодных условиях сгодится вершина почти любой волны. Видно судно, в пяти-восьми милях от меня. Оно направляется на северо-запад, может быть, подойдет немного ближе. Я дожидаюсь нужного момента и нажимаю на курок. Моя последняя парашютная сигнальная ракета вылетает, с шипением взмывает в небо и взрывается. Она не такая яркая, как была бы ночью, и больше похожа на звезду, выглядывающую с пасмурного неба. Судно номер семь тихонько удаляется прочь. Остались лишь три сигнальные ракеты, и все ручные. Теперь судну придется практически столкнуться со мной, чтобы меня заметить. Моя единственная надежда – добраться до островов.

Немного поразмыслив, иду на риск окончательно сломать свое ружье для подводной охоты – и протыкаю еще одну дораду. На автомате режу, кромсаю толстые куски на небольшие ломти, продырявливаю и развешиваю на просушку. Теперь это кажется варварством. Я не хочу больше убивать. Пожалуйста! Я хочу сойти на сушу. Интересно, как будут чувствовать себя мои рыбки, когда я уйду? А как я буду чувствовать себя без них?

Теперь, когда у меня есть свежая рыба, пару дней мне не придется слишком много трудиться. Это небольшая передышка, хотя я знаю, что не смогу отдохнуть по-настоящему, пока мое плавание не завершится. Сейчас почти невозможно поверить, как много свободного времени у меня было в старые добрые дни, пока мое снаряжение не стало регулярно ломаться, а сам я не был таким голодным. Теперь каждая манипуляция требует все больше и больше времени. Я постоянно думаю, сколько еще может выдержать тело. Я вовсе не думаю о самоубийстве – только не сейчас, после всего, через что я прошел, – но я понимаю, почему другие могут считать это разумным выходом в таких обстоятельствах. Но для меня всегда легче бороться. Я подбадриваю себя, говоря, что мой ад мог бы быть еще хуже и что он может стать хуже, а я должен быть к этому готовым. Без сомнения, мое физическое состояние ухудшится, но я смогу с этим справиться. По сравнению с тем, что пережили другие, мне невероятно повезло. Я повторяю это снова и снова, немного приободряюсь, но все тело словно охвачено пламенем. Огонь от ран на спине, ягодицах и ногах поднимается выше, и языки пламени вспыхивают в черепе. В один миг сила моего духа превращается в кучку пепла, и на глазах появляются слезы. Их совершенно недостаточно для того, чтобы хотя бы слегка притушить большой пожар.

Встаю на колени перед входом, чтобы дать ранам возможность отдохнуть от просоленных подушек. Но солнце бьет меня по голове, как молотом, и я падаю на нос плота. Дорады, привлеченные моими выступающими коленями, целый день вьются вокруг «Утенка». Они же знают, что я сейчас не охочусь. Спинорогам, кажется, тоже известно, когда я держу гарпун в руках. Я опускаю руку в прохладную воду, прозрачную, как стекло. Дорады выскальзывают из-под днища прямо передо мной. Наши глаза разделяет не более полуметра. Я протягиваю к ним руку. Я никогда не видел, чтобы они касались друг друга, хотя, предполагаю, иногда они это делают, однако сейчас они позволяют мне прикасаться к своим телам. Когда мои пальцы дотрагиваются до них, дорады расплываются, словно в раздражении, но снова и снова возвращаются. Они словно выдрессировали меня.

Велик соблазн пустить все на самотек, расслабиться – и умереть, превратиться в иные частицы Вселенной, отдаться на съеденье рыбам, самому стать рыбой. Из воды выпрыгивает дорада, я касаюсь легко ударившего по мне хвоста. Маленький шалун тут же возвращается. Нет, я не могу смириться и пустить все на самотек. Я человек, мое место среди людей. Сдаться дорадам или морю – это слишком просто, и я этого не сделаю.

Я измеряю свою широту при помощи сделанного мною секстанта. Около восемнадцати градусов. Насколько это точно? Теперь я уверен, что ни за что не смогу продержаться еще двадцать дней.

10 апреля

65-й день

Если я нахожусь слишком далеко к северу, то со мной покончено. Если бы я мог управлять ветром, то я бы заставил его гнать меня на юг.

Утром дорады уходят, зато появляется несколько спинорогов. Они выглядят по-новому, почти черные, с яркими синими пятнами, сморщенными ртами и плавниками, похожими на шифоновые воротники, развевающиеся на ветру. Они нарядны, как восходящие кинозвезды. Я называю их маленькими кокетками.

Под плотом появляются две длинные рыбы-торпеды. Они двигаются даже быстрее, чем старые добрые голубые дорады, хотя они, должно быть, являются разновидностью дорад. Рыбы-торпеды меньше, чем голубые дорады, их длина от восьмидесяти сантиметров до метра, а кожа покрыта зелеными и коричневыми разводами, словно армейский камуфляж. Одна из них выглядит серьезно раненной: голая розовая кожа видна там, где камуфляж содран широкими полосами. Я думаю, что она больна каким-то рыбьим псориазом.

Перед плотом мелькают крошечные черные рыбки, длиной примерно по два-пять сантиметров. Они резко выделяются в синих, как топаз, водах Атлантического океана. Их тела виляют, словно сделанные из мягкой резины. «Утенок» медленно продвигается вперед и создает мелкую рябь, которую в шутку можно назвать носовой волной. В точности как дельфины, которые катаются на продольных волнах, создаваемых носом судна, пробивающего свой путь в открытом море, эти крошечные черные рыбки выпрыгивают сразу перед кильватерной волной «Утенка». Я пытаюсь поймать их кофейной банкой, но они слишком быстры.

Со времени продолжительной борьбы за починку нижнего надувного круга «Утенка» я чувствовал себя как выжатый лимон, но этим вечером испытываю небольшой прилив сил. Впервые за неделю я возвращаюсь к йоге. Первым делом раскладываю подушку и расстилаю спальный мешок, чтобы смягчить удары дорад. Геморрой опять раздулся, а мой отощавший зад является плохой защитой. Я сажусь, сгибаю одну тощую ногу, пока моя пятка не упирается в промежность, а потом касаюсь головой колена другой тощей вытянутой ноги, при этом обхватывая ступню этой ноги обеими руками. Выполняю повороты тела, повиснув на леере. Затем ложусь на живот и поднимаю голову, словно отжимаясь, но ноги и бедра при этом остаются на полу, а спина выгибается колесом. Тянусь вперед, ложусь на спину, поднимаю ноги вверх и кладу их за голову, тяну их назад до тех пор, пока ступни не касаются днища за мной. Мое тело вертится, словно бурые водоросли, колышущиеся в течении. К морской качке привыкли не только ноги, но и руки, спина и, может быть, даже мозги.

Что-то сильно ударяет меня по голове. Двигаю туда-сюда челюстью, проверяя, нет ли вывиха. Эти новые дорады в камуфляже очень сильные и агрессивные. Они атакуют плот целый день, таранят его своими круглыми головами, шлепают тяжелыми хвостами и уносятся на невероятной скорости. Я прыгаю ко входу и хватаю ружье для подводной охоты, но каждый раз оказывается, что они сбежали. Иногда я замечаю их хвосты, когда они проносятся далеко от меня. Иногда вижу, как они мчатся мимо, как стая теней в глубине. Они никогда не двигаются столь спокойно, как большие голубые дорады. Они всегда куда-то несутся, как будто скорость одурманивает их.

Солнце садится. Я снова слышу визг и замечаю нескольких больших дельфинов Бурмейстера, целенаправленно двигающихся на запад. Они не приближаются, но меня трогает та грациозная легкость, с которой они скользят по валам Атлантического океана.

Фрегаты, сейчас их три, все еще замерли в характерной для них позе, катаясь на невидимых волнах в небесах, высоко над водой. Меня впечатляет, что их тонкие длинные крылья способны вынести океанскую мощь. Я часто вижу их над собой, когда только начинает светать или же они летят с запада вскоре после восхода солнца. Появляется еще одна белоснежная крачка. Невозможно поверить, что каждый год эта крошечная птица совершает перелет на одиннадцать тысяч миль.

Большая серая птица мечется из стороны в сторону. Она появляется с той стороны, куда плывут облака, и медленно приближается. В полете она напоминает ворону. Я говорю себе, что, должно быть, она летит с суши. Но еще важнее, что это – летающий кусок еды. Она приближается. Я прячусь за тентом. Я не вижу ее, но слышу, как она бьет крыльями у входа в мою пещеру, словно раздумывая, стоит ли войти. Она улетает. Я жду. На тент падает тень, она растет, затем верхушка тента немного провисает под небольшим весом.

Я осторожно наклоняюсь вперед и вижу сидящую птицу, она смотрит назад, ветер перебирает ее перья. Я хватаю. Крылья птицы мгновенно расправляются. Мои пальцы сжимают ее тонкие ноги. Она пронзительно кричит и хлопает крыльями, чтобы взлететь, крутит головой и бешено бьет клювом мой кулак. Второй рукой хватаю ее за спину, тяну, чтобы оторвать когти от тента, тащу в свое логово. Быстрым движением сворачиваю птице голову. Она молча щелкает клювом.

Ее красивое оперение так безупречно, оно выглядит столь нетронутым, что я чувствую себя святотатцем, прикасаясь к нему. Я не знаю, к какому виду принадлежит эта птица. У нее перепончатые лапы, длинный тонкий клюв и заостренные крылья около метра в размахе. Все тело темной окраски, за исключением круглой светло-серой шапочки на макушке. Кожа очень прочная, перья крепко сидят в ней. Робертсон говорит, что птицу проще освежевать, чем ощипывать, так что я отрезаю крылья и голову и снимаю с нее кожу. Большая часть из того, что можно съесть, – грудка, но и здесь есть почти нечего. По плотности мясо отличается от рыбы, а на вкус почти такое же. Как только добыча разделана на внутренние органы, кости и мясо, морские рыбы, небесные птицы и, как я предполагаю, сухопутные млекопитающие становятся очень похожими. В желудке птицы нахожу пять серебристых сардин. Неужели она поймала их рядом с сушей? В крыльях нет почти ничего, кроме костей и перьев. Они очень красивы. Я не хочу выкидывать их за борт, поэтому подвешиваю по центру камеры-арки.

Я хватаю. Крылья птицы мгновенно расправляются. Мои пальцы сжимают ее тонкие ноги.

К вечеру скопом возвращаются большие голубые дорады, как всегда, под предводительством изумрудных старейшин. В шестьдесят пятую ночь у меня почетный эскорт примерно из пятидесяти рыб. Одна из дорад в коричнево-зеленом камуфляже наносит серию ударов, как кувалда. Кровь вскипает: на мгновение я решил, что на меня напала акула. Я называю более мелких, коричнево-зеленых дорад тиграми. Один из самых крупных самцов голубых дорад, видимо, и в самом деле вообразив себя тигром, часто ударяет по периметру плота, заставляя его вздрагивать, взбивая воду в пену, толкая «Утенка» то в одну, то в другую сторону. Мне нет дела до этого, утром меня ждет самый легкий за все это время улов.

Всего за десять минут и спустя два удара заполучаю на борт прекрасную самку.

Ближе к ночи поднимаются волны. Они разбиваются о корму «Утенка», и каждая бьющая по плоту волна эхом отзывается в надувных кругах, звучит как выстрел из дробовика прямо над ухом. Ветер подхватывает водосборную накидку, швыряет ее вверх и вниз, разрывает «петли для пуговиц» и пытается унести ее. В течение ночи погода ухудшается. Водяные кулаки лупят по «Утенку» спереди и сзади. Я устраиваюсь поперек плота и съеживаюсь, стараясь держаться как можно ближе к носу, чтобы оставаться сухим, но также следя за тем, чтобы корма устойчиво стояла на воде. Задняя часть тента почти превратилась в бесформенную тряпку. На нее обрушиваются волны, вода протекает, заливает мне лицо, жжет глаза и проникает в спальный мешок. Я постоянно вытираю воду с днища и с тента, но все тут же промокает снова.

12 апреля

67-й день

Сегодня 12 апреля, годовщина моей свадьбы. Это было давным-давно. Для Фриши жизнь в качестве моей жены была непростой. Я тогда занимался логистикой, ходил в океанские рейсы, оставлял ее одну. Иногда мы месяцами не видели друг друга. Несмотря на мои заверения, она считала все это очень опасным делом. Незадолго до того, как я отправился из США на «Соло», она сказала, что ей кажется, что мне рано или поздно суждено найти смерть в море, но не во время этого путешествия. А что она думает об этом теперь? Интересно, была ли она права? Чем она сейчас занимается? Должно быть, уверена, что я мертв. Наверное, изучает зарождение жизни из почвы. Возможно, однажды, спустя много времени после того, как я утону и стану кормом для морских обитателей, какой-нибудь рыбак выловит рыбу, которая попадет к ней на стол. Голову, хвост и кости она выкинет в компостную кучу, перемешает с землей, и появятся зеленые ростки. В природе все идет в дело…

В тент позади опреснителя врезается летучая рыба. За последнее время я люблю рыбу все меньше, но после дорад любое разнообразие пробуждает мой аппетит.

Кажется, что из меня вывалились кишки. Никакое количество рыбы не может заполнить мой пустой желудок. Я сажусь, хватаю летучую рыбу и думаю, напугана ли она или воспринимает смерть так же естественно, как очередной взмах плавников.

Каждый день мне все трудней сохранять дисциплину. Мой мозговой экипаж, пугающий и напуганный одновременно, постоянно бормочет в голове, пробуждая недобрые предчувствия. А их главарь кричит мне:

«Воды, капитан! Нам нужно больше воды! Ты что, хочешь, чтобы мы умерли здесь, так близко от порта? Подумаешь, пол-литра каких-нибудь. Мы скоро будем в порту. Мы же можем позволить себе лишнюю каплю-другую!»

«Заткнись! Неизвестно, сколько еще до порта. Может быть, придется продержаться до Багамских островов. Давай-ка возвращайся к работе».

«Но капитан…»

«Я сказал – ты слышал. Вода по рациону!»

Они сбиваются в группки, невнятно бормоча между собой, жадно разглядывая сумки с водой, свисающие с фальшборта «Утенка». Вид у всех нас жалкий, с нами почти покончено. Ноги уже не держат. У тела едва хватает сил поддерживать голову. Сама голова пуста, как дырявый барабан. Только в руках остается еще какая-то сила. Мне так жалко самого себя. Может быть, потеря пол-литра не нанесет особого вреда? Нет-нет, я должен поддерживать дисциплину.

«За работу, – приказываю я. – Вы можете это сделать».

Бескрайний океаностается неизменным…кажется, что я снимаюсьв старой голливудскойкартине, где задникплавно перемещается,чтобы создатьиллюзию движения.

Однако я ощущаю, что влияние моего тела увеличивается. Организм, разум и душа тянут в разные стороны, я могу потерять над собой контроль в любой момент. В опреснителе образовалась еще одна дыра, в дистиллят все чаще попадает соленая вода. Я все реже и реже способен определять, насколько она соленая. Значит, я могу сойти с ума в любой момент. Внутренний бунт – это конец. Я уверен, что нахожусь недалеко от суши, я должен быть близко к ней. Необходимо убедить в этом все мои стороны.

Вот уже четыре дня, как мы находимся над материковой отмелью. Одна из моих карт показывает, что отмель расположена примерно в 120 милях к востоку от Вест-Индии. Если мой секстант не врет, то я должен увидеть высокие зеленые берега острова. Я должен наткнуться на Антигуа, который, по иронии судьбы, и является моим первоначальным портом прибытия. Но кто знает? Я могу быть и в сотнях миль от него. Этот треугольник из карандашей может оказаться дурацким барахлом. Карта может быть неточна. Я провожу бесконечные часы в наблюдениях за горизонтом, пытаясь разглядеть облако, которое не двигается, ищу в небе длинное размытое облачко, которое может оказаться самолетным следом. Ничего и нигде. Я чувствую себя перекрученным часовым механизмом. Я переоценил свою скорость или, может быть, дрейфую через отмель по диагонали. Если бы только существовал какой-нибудь способ измерить течение! Я исхожу из того, что нахожусь в пределах двухсот миль от своих рассчитанных координат, но если погрешность была больше хотя бы на пять миль в день, я должен быть в четырех сотнях миль от того места, в котором я надеюсь находиться, а это еще восемь, а может, даже пятнадцать дней.

«Воды, капитан. Ради всего святого. Воды!»

Тик-так, тик-так, все медленней и медленней. Когда это прекратится? Могу ли я завести их так, чтобы завода хватило до конца месяца, не сломав пружину?

Во второй половине следующего дня солнце жарит вовсю. Опреснитель продолжает течь, по его виду понятно, что долго он не прослужит. Наполовину поджарившись, я начинаю паниковать и дрожать.

«Еще воды, капитан. Мы должны получать больше воды…»

«Нет-нет! Ну, может быть… Нет! Вы ничего не получите. Ни капли сверху!»

С неба жарит. Мое тело чувствует себя так, словно превратилось в раскаленный песок в пустыне. Когда я сажусь прямо, то не могу сфокусировать взгляд. Все словно в тумане.

«Пожалуйста, капитан! Воды. Сейчас, пока не стало слишком поздно».

Ладно. Вот вам грязная вода. Можете пить ее, сколько хотите. А норма чистой воды остается прежней. Пол-литра в день – вот лимит. Это предел, пока мы не увидим самолет или сушу. Согласны?

Я немного раздумываю над своим предложением.

«Да, хорошо».

На дне пластиковой трубки, в которой хранится мерзкая вода с тента, находится осадок из оранжевых частиц. Я складываю в три раза свою футболку и несколько раз процеживаю сквозь нее воду в жестяную банку. В результате получается пол-литра мутной жидкости. Она горькая. Я с большим трудом могу ее проглотить.

Жажда усиливается. Через час мне необходимо выпить еще. Еще через час – выпить новую порцию. Вскоре и горькая вода заканчивается. Кажется, что все мое тело превратилось в пепел. Мне хочется пить еще сильнее.

«Нет. Нельзя. Ни капли воды до завтра».

«Но нам надо. Ты нас отравил, нам нужна вода!»

«Прекратить!»

Я должен продолжать держать все под контролем. Но мой взгляд становится диким, конечности дрожат от усилий, с которыми я пытаюсь сдержать панику.

Мое тело кричит:

«Хватай ее!»

Конечности тянутся к сумке с водой:

«Нет!»

Чуть не плача, с трудом встаю на колени. Поднимаюсь на ноги и на мгновение оглядываюсь. Я не могу стоять вечно, но сейчас меня охлаждает бриз.

Там, в небе, я вижу самолет! Не просто инверсионный след или слабый намек на самолет, а серебристую птицу, летящую в Бразилию! Быстрее, парень, включай аварийный радиомаяк! Батарея, скорее всего, почти на нуле. Отлично, лампочка горит. Но самолет не может быть на расстоянии больше десяти миль. Я оставлю радиомаяк включенным на двенадцать часов. Самолет такой маленький, это, должно быть, не коммерческий рейс. Но это не важно, он появился как раз вовремя. Мы должны быть рядом с сушей. Я выполняю свое обещание. Достаю пол-литра чистой, сладкой воды. Экипаж успокаивается.

Надо мной парит крупная птица, похожая на баклана. У нее ровное коричневое оперение, не считая темных колец вокруг глаз. Вчера мимо пролетел поморник, хотя ему тут быть не положено. Должен ли я сообщить этим птицам, что они вылетели за границы дозволенных ареалов? Новые рыбы, новые птицы, другой цвет воды, отсутствие саргассовых водорослей – все это подтверждает одно. Это плавание скоро закончится. Я изо всех сил вглядываюсь в горизонт, пока из глаз не начинают течь слезы.

С управлением береговой охраны Майами связывается судно, следующее мимо Пуэрто-Рико. Они заметили маленькую белую яхту, потерявшую мачту и дрейфующую. Береговая охрана дает судну распоряжение осмотреть яхту. Отказ. Яхта уже не видна, судно не вернется к ней. Описание? Белая, длиной шесть метров, без опознавательных знаков, на борту никого.

«Соло» был бежевым с темно-синей широкой полосой вокруг надводных бортов и темно-синими сторонами рубки. Название было написано поперек транца. По бортам и на палубе наклеены сорокасантиметровые цифры «57».

Каким-то непостижимым образом эти две яхты были приняты за одну и ту же. По официальной версии, «яхта «Наполеон Соло» обнаружена без экипажа на борту».

В Калифорнии радиолюбитель ловит сообщение управления береговой охраны Лонг-Бич и начинает уведомлять тех, кто продолжает быть наготове. Сообщения распространяются. «Соло» уже не считается пропавшим без вести.

Брат требует больше информации. Был ли на борту спасательный плот? Было ли замечено еще какое-либо снаряжение? Обнаружены ли какие-нибудь признаки возможного пиратского нападения? Каковы координаты останков яхты? Он хочет отправиться и самостоятельно все проверить. Управление береговой охраны Нью-Йорка находится в блаженном неведении относительно всего, что имеет отношение к делу. От него невозможно получить никакой информации. В этом даже есть что-то забавное. В то время, когда я погружаю руку в воду, чтобы погладить своих «собачек», моя мама видит меня убитым или пытаемым пиратами, а также гниющим в каком-то фашистском застенке.

Творится что-то странное. Береговая охрана начинает делать заявления. Сначала ее представители говорят, что сообщение о том, что «Соло» был обнаружен, – фальшивка, состряпанная радиолюбителем, не имеющим лицензии. Потом они намекают, что сообщение могло быть послано самими Каллахэнами, чтобы были предприняты какие-нибудь действия.

Моя семья упрямо и методично прослеживает путь сообщения через любительскую радиосеть Германии, а затем до Калифорнии, потом от Лонг-Бич до Майами через «дыры» в радиосети береговой охраны. Правда выплывает наружу. Но фальшивое сообщение все еще передается по моряцкой радиосети, и его получает один из моих друзей на Бермудских островах. Управление береговой охраны Нью-Йорка уведомляет Каллахэнов, что если они хотят, чтобы ложное сообщение было удалено из сети, то им придется организовать это самостоятельно. Наконец, сообщение удалено.

К тому времени моя семья сделала все возможное, чтобы вычислить мои предполагаемые координаты и начать поиск. Они не смогли убедить вооруженные силы совершить облет тех районов, где я могу находиться с наибольшей вероятностью, во время обычного патрулирования и маневров. Столь же безуспешно они пытались убедить использовать разведывательные спутники, которые могут сфотографировать из космоса даже мусорные баки. Дело даже не в том, что в этом случае отсутствует конкретная цель, а в том, что район поисков составляет как минимум 200 миль в поперечнике, или 31 400 квадратных миль (1 морская миля – 1852 метра). Учитывая то, что каждая фотография охватывает площадь в 900 квадратных футов или 83,61 квадратного метра, или квадрат со сторонами по 30 футов или 9,14 метра, то нужен как минимум миллиард фотографий, чтобы проверить этот район.

16 апреля

71-й день

Куда бы ни обращались мои родные, чтобы организовать поиск, они сталкивались с препятствиями.

Им почти ничего не оставалось делать, кроме как продолжать писать политикам и частным образом поддерживать связь с судоходными компаниями. Большинство уверено, что я давным-давно погиб, но родители решили, что покончат с этим делом, только если я не объявлюсь через полгода. Мой брат Эд готовится вернуться к семье на Гавайи. Всем нам теперь остается только занять выжидательную позицию.

Наконец 20 апреля Управление береговой охраны решает еще неделю передавать в эфир сообщение, что «Соло» не пришел вовремя в порт прибытия.

Последние несколько дней тянутся слишком долго, а я становлюсь все более унылым и подавленным. Мы должны были достичь островов несколько дней назад. Мы ведь не могли пройти между ними, верно? Они расположены слишком тесно… я бы увидел хотя бы один. Да и птицы продолжают прилетать ко мне с запада. Когда я должен в последний раз включить аварийный радиомаяк? Теперь его радиус действия должен быть совсем коротким, но днем над Карибскими островами воздушное движение плотное, и кто-нибудь услышит сигнал. Но я должен ждать, пока не увижу землю или не осознаю, что больше не продержусь.

Начинаю сомневаться во всем: своих координатах, своих чувствах, в самой своей жизни. Может быть, я Прометей, приговоренный к тому, чтобы мою печень выклевывали каждый день и каждую ночь она отрастала заново? Может быть, я – «Летучий голландец», осужденный вечно скитаться по морям и никогда не знать отдыха, смотреть, как гниет мое тело и ветшает снаряжение. Я попадаю в бесконечный вихрь ужаса, погружаясь в него глубже и глубже. Думать о том, что я буду делать, когда все это закончится, – плохая шутка. Это никогда не закончится. Это хуже смерти. Если бы я должен был заставить самые отвратительные части своего разума создать видение настоящего ада, это точно было бы то, что я вижу сейчас.

Последний опреснитель на солнечной энергии совсем порвался, в точности так же, как и его предшественник. Тканевое дно сгнило и оторвалось. У меня есть запас воды, но он быстро кончится. Теперь единственный источник воды – дождь.

18 апреля

73-й день

И все же я продолжаю замечать добрые знаки того, что берег приближается. Тигры-дорады исчезли. В течение двух дней вокруг «Резинового утенка» неуклюже плавала пестрая коричневая рыба весом от двух до пяти кило. Это лобот или треххвостный окунь. Я пытался поймать его, но был нетерпелив: слишком быстро наносил удары и смог лишь дважды его задеть. Рыба уплыла. В небе появилось еще больше темных птиц, а над головой продолжают парить фрегаты. Я поймал двух белоснежных крачек, присевших на плот отдохнуть на минутку и нашедших здесь вечный покой. Я видел еще одно судно, но ночью и очень далеко. Как ни странно, все эти изменения почти не способствуют прекращению постоянной депрессии. Я – «Летучий голландец». Даже наяву я чувствую себя как во сне. Нет времени на отдых, только для напряжения. Работай усердней. Делай больше. Неужели это будет продолжаться вечно?

Я снова принимаю свою охотничью позу. Мои ноющие руки сжимают несколько десятков граммов пластика и алюминия, столовый нож привязан, как каменный наконечник копья пещерного человека – но куда менее эффективный. Теперь я могу сохранять эту позу около минуты, не дольше. Дорады трутся о мои колени, когда я переношу весь свой вес то на одно колено, то на другое. Они демонстрируют мне свои бока, словно желая четче обозначить цель, а потом разворачиваются или уходят в глубину. Иногда они покачивают головами так близко к поверхности, что вода начинает волноваться. Я все жду: когда же одна из них всплывет и наконец заговорит со мной? Иногда я наношу удар на долю секунды позже, и мишень площадью несколько десятков квадратных сантиметров исчезает в темной воде, которая только начинает светлеть вместе с тем, как поднимается солнце. На этот раз я попадаю в цель. Начинается битва, и снова я выхожу победителем. Поединок судят не выходящие за «ограничительные линии» старые изумрудные рыбы, словно генералы, достаточно разумные для того, чтобы больше не лезть в рукопашный бой.

По моему миру проносятся тучи, серые и растекшиеся, слишком светлые для того, чтобы принести сильный ливень. Моросит мелкий дождик, и насыщенный водой воздух в сочетании с брызгами волн, приносимыми ветром, не дает моей рыбе как следует засушиться. Но запас еды, которого хватит на какое-то время, позволяет мне собраться с силами для создания новых систем сбора жидкости. Первая идея проста. Натягиваю пластик из разрезанного опреснителя вдоль рукоятки подводного ружья (я могу выставлять его из-под тента, оттягивая зубами угол). Затем устанавливаю на носу разорванный опреснитель. Сдавливаю его, чтобы получилась плоская круглая тарелка, и загибаю вверх края, так что он становится похож на глубокую тарелку для пиццы. Даже при слабом дожде вижу, что оба приспособления работают. Мелкие капельки тумана собираются в крупные капли, они стекаются в тонкие струйки и бегут в морщинистые пластиковые долины, откуда я могу их выпить. Чтобы следить за обеими системами и собирать воду до того, как ее испортят волны или вода с тента, мне приходится пошевеливаться. Двигаюсь все дальше на запад, где начинают сгущаться тучи, и иногда вижу «черную корову» – так моряки называют грозовые облака, «пасущиеся» вдали, из которых на землю устремляются дожди.

Все еще придерживаюсь распорядка, которому следовал два с половиной месяца. Ночью осматриваюсь каждый раз, как просыпаюсь. Днем каждые полчаса встаю на ноги и внимательно изучаю горизонт во всех направлениях. К настоящему моменту я сделал это больше двух тысяч раз. Инстинктивно я знаю, каким образом катятся волны, когда они опускаются и сливаются, чтобы можно было ясно рассмотреть следующую сотню метров или полмили. В этот полдень за кормой идет грузовое судно, немного к северу от нас. Ручные ракеты почти незаметны при свете дня, так что я выбираю оранжевую дымовую шашку и запускаю ее. Плотный оранжевый джинн летит, раскидывая руки, над водой. Через 30 метров ветер рассеивает его, превращая в дымку, тоньше, чем сигаретный дым в многолюдном пабе. Судно разрезает воды Атлантики в паре миль по траверзу и постепенно уходит на запад. Скорее всего, оно движется в какой-то островной порт.

19 апреля

74-й день

Остаток этого дня и все следующее утро я работаю над созданием усовершенствованного приспособления для сбора воды. Используя алюминиевые трубки радиолокационного отражателя и последний усопший опреснитель на солнечной энергии, сооружаю шляпку для «Резинового утенка» и прикрепляю ее к верхушке камеры-арки тента. Полукруг алюминиевой трубки делает переднюю поверхность шляпки открытой, она смотрит на корму.

Угол шляпки регулируется при помощи стропа, устанавливаю его почти вертикально, и ветер раздувает шляпку, как мешок. Делаю водоотвод и прикрепляю трубку, которую я могу провести внутрь, чтобы наполнять контейнеры, в то время как я слежу за остальными водосборниками.

Часами наблюдаю за белыми, пухлыми кучевыми облаками, поднимающимися над горизонтом и медленно проплывающими мимо. Иногда они собираются вместе и образуют плотные группы, тянущиеся длинными рядами. Те, что уже давно пасутся над Атлантикой, стали толстыми и мясистыми, вздымающимися на огромную высоту, плотно сбитыми, с плоскими черными брюхами. Когда тучи переполняются влагой, дожди обрушиваются вниз темными струями, связывающими их с морем. Я жую сухие куски дорады, ожидая, когда смогу испытать свои новые инструменты.

Кажется, что пути, которыми идут грозовые тучи, не совпадают с моими. Порой длинный ряд облаков проплывает совсем рядом. Вглядываюсь в клочковатые края, закручивающиеся прямо надо мной, чувствую отдельные капли или несколько дождевых струй, исчезающих через минуту. Но этого достаточно, чтобы продемонстрировать мне, насколько эффективна новая водосборная система. Я убедился, что могу собрать несколько литров, может быть, даже литра четыре, если только попаду прямо под сильный ливень. Одно дело обладать инструментом, и совсем другое – иметь возможность им воспользоваться. Смотрю то на линию горизонта, то на небо. И жду. Все время жду. Как же я устал ждать!

20 апреля

75-й день

Семьдесят пять дней, 20 апреля. Из-за моросящего дождя и соленых брызг куски дорады не сохнут, а становятся похожими на тесто. Удивительно, но сухие куски от одной из первых пойманных мной дорад до сих пор кажутся весьма съедобными. Только внутри легкий беловатый налет покрывает темно-янтарное, похожее на древесину мясо.

Используя алюминиевые трубки радиолокационного отражателя и пластик последнего усопшего опреснителя на солнечной энергии, создаю усовершенствованное устройство для сбора воды: шляпку, которая закреплена на вершине камеры-арки. Сгибаю и связываю алюминиевые трубки в полукруг, по низу идет ось. Все концы тщательно выровнены, чтобы не повредить тент плота или камеру-арку. Эта рама оставляет переднюю поверхность шляпки открытой по направлению к ветру. Пластиковый опреснитель привязан к раме и раздувается впереди, как маленький парус. Я вставил кусок трубки в нижнюю часть шляпки и протянул его внутрь, чтобы во время дождя можно было наполнять контейнеры. Закрепленный на корме строп удерживает шляпку в вертикальном положении, но я могу регулировать угол, так чтобы передняя поверхность была направлена прямо под дождь. Водосборная накидка начинает изнашиваться и рваться. Я поднял ржавый газовый баллон и прикрепил его к внешнему лееру. Каждый день часами стою и наблюдаю, часто вглядываясь вперед, в надежде наконец-то увидеть землю среди облаков.

Под вечер с востока набегает стая облаков. Битый час слежу за ними. Понимаю, что они идут немного южнее моего курса. Когда они поднимаются выше и приближаются ко мне, я готовлюсь, то и дело сглатывая, хотя во рту сухо и глотать нечего. Пытаюсь убедить их пролить на меня живительную влагу, но они игнорируют мои мольбы и начинают поворачивать примерно в миле от меня, громыхая и сверкая молниями. Четыре колонны проливного дождя орошают море, такого частого, что затмевают небо. Смотрю, как тонны чистейшей воды устремляются вниз, как небесные водопады.

Если бы я только находился в миле от того места, где я сейчас! Ни одного глоточка, никакой надежды на утоление жажды, при этом вокруг целый поток воды, которую я мог бы жадно выпить. Если бы «Утенок» мог плыть, а не шлепать по волнам! Я упустил воду. Мои водосборники абсолютно сухи, и ветер раскачивает их.

На семьдесят пятый день моего плавания вечернее небо заляпано тучами, идущими на запад. Моросит дождик, который мало чем отличается от тумана, но любое количество несоленой жидкости заставляет меня действовать. В течение двух часов размахиваю в воздухе пластиковыми корзинами, мне удается собрать около литра воды. Водосборные системы будут работать.

Пока волны не очень велики, я не беспокоюсь о том, что плот опрокинется. Сворачиваюсь калачиком и засыпаю на носу. В последнее время очень тяжело забывать о боли и засыпать. Когда же я проваливаюсь в сон, проходит всего час или даже меньше до тех пор, пока меня не разбудит внезапная острая боль в ране или язве.

Поднимаюсь, чтобы осмотреть черные воды, в которых время от времени вспыхивают фосфоресцирующие полосы от разбивающейся волны или проплывающей рыбы. Прямо по курсу, чуть южнее, появляется приглушенное свечение. А немного к северу – еще один луч. Рыболовная флотилия? Они не двигаются. Господи, это не корабли! Вижу ночное сияние над сушей! Я стою и замечаю сбоку вспышку света. Луч маяка, прямо за горизонтом. Маяк отбрасывает широкую полосу света, словно отбивая ритм: вспышка, пауза, вспышка-вспышка, долгая пауза… вспышка, пауза, вспышка-вспышка. Это земля.

– Земля! – кричу я. – Вижу землю!

Танцую, подпрыгиваю, размахиваю руками, словно обнимая невидимого спутника. Я не могу поверить в это!

Это надо по-настоящему отпраздновать! Тащи напитки! Огромными глотками приканчиваю литр. Самодовольно расхаживаю, чувствуя такое головокружение, словно это был литр чистого спирта. Снова и снова выглядываю из-под тента, чтобы убедиться, что это не иллюзия. Щипаю себя. Ой! Да, я подносил воду к губам и глотал ее, чего никогда не мог сделать во сне. Нет, это не сон. Это реальность, да еще какая реальность! Я прыгаю как сумасшедший. Я веселюсь как могу.

Так, ладно, теперь успокойся. Ты еще не дома. Что это за маяк? Не может быть, чтобы это был Антигуа. Где я нахожусь – к северу или к югу от него?

Рыбаки останавливаются прямо перед «Утенком». Я кидаю им сумку со снаряжением. Потом они подхватывают меня руками, и я перелезаю к ним в лодку. Устраиваюсь на дне и сижу среди дюжин дорад и нескольких макрелей и барракуд. Узнаю своих «собачек». Вот та, которую я вытащил из моря («Доигрались, глупые рыбы?!») просто для того, чтобы отпугнуть. Вот та, которая перекусила рыболовную лесу перед проволокой. А вот симпатичная самка, которая скромно терлась о плот, всегда чуть правее того места, куда я целил. Но изумрудных старых рыб нигде нет.

Поднимаюсь и пытаюсь устроиться на жесткой деревянной банке, перекашиваюсь на одну сторону, пока не нахожу на заднице кусочек плоти, чтобы устроить на ней тазовые кости. Ребята затаскивают плот на нос лодки, кладут руль на борт и заводят двигатель. Когда мы трогаемся, я чуть не заваливаюсь на спину. «Утенок» срывается с носа. Рыбаки останавливают «Клеманс», и я показываю им, где находятся затычки «Утенка», которые надо вынуть. Из открытого клапана на нижний надувной круг выливается несколько литров воды, а «Утенок» распластывается на носу, как огромная черная амеба. Без сомнения, он тоже заслуживает отдых.

Мы снова трогаемся в островном стиле, с работающим на полную мощность «Эвинрудом» в сорок пять лошадиных сил. Стремительное движение вперед кажется таким странным. Накатывают волны, и мы зарываемся в них, разрезая плотную воду и отбрасывая ее по обоим бортам лодки. Мы держим путь из Атлантики в Карибское море. Лодка кренится, волны разбиваются всего в нескольких десятках сантиметров от планшира. Я надеюсь, эти парни знают что делают.

«Клеманс» примитивна. Аварийный парус – кусок ткани, обернутый вокруг мачты, сделанной из ствола молодого дерева с ободранной корой. Стальной клинок, рукоять которого обернута тканью и обмотана клейкой лентой, засунут между обшивкой и каркасом лодки. Запасной топливный бак – пластиковая бутыль объемом около шестидесяти литров. Когда бензин заканчивается, крышку бутыли открывают при помощи куска ржавого железного прута. Капитан, Жюль Паке, засовывает в рот трубку и подсасывает горючее из запасного бака. Потом он вытаскивает ее изо рта и запихивает в топливный бак мотора, сплевывая за борт полный рот бензина. Мы снова мчимся вперед, но через несколько минут мотор перестает работать. Капитан Жюль снимает крышку с «Эвинруда» и начинает копаться в нем.

Брат Жюля, Жан-Луи, сидит рядом со мной. У братьев острые носы и веселые глаза. Они похожи на египтян. У Жана-Луи короткие волосы, а густой куст на голове Жюля окружает его голову, как нимб. Широкая улыбка Жана-Луи делится на две части из-за маленькой черной пещеры на месте передних зубов. Кажется, сам я никогда не перестану улыбаться.

За мной сидит Паулинус Уильямс. Его большие округлые мускулы словно отлиты из полированного железа. Кожа такая черная, что в тени сложно разглядеть черты лица. Зубы его сверкают, когда он говорит со мной по-английски, в то время как другие разговаривают о моторе на сбивчивом креольском. Паулинус подбадривает меня: «Здесь недалеко, может быть, час».

«Клеманс» снова начинает прыгать по волнам. Я спрашиваю Паулинуса, как называется гористый остров, расположенный по носу, за плоским островом.

– Остров там – Гваделупа. А этот – Мари-Галант. Его назвали в честь корабля Колумба.

Так что я нашел местечко получше Гваделупы. Я высадился на крошечный остров, самый восточный в цепи. Вряд ли он достаточно большой, чтобы его нанесли на карту.

Паулинус перекрикивает рев мотора: «Тебе очень повезло. Мы не рыбачим к востоку от Мари-Галант. Только сегодня. Мы поворачиваем и видим птиц вдали. Они залетают в море очень далеко. Мы не рыбачим так далеко. Но сегодня мы решили поплыть туда. Подходим ближе и видим что-то. Мы думали, что это может быть бочкой. Мы подходим, думаем, может быть, там плавают дорады. Когда мы подплываем, видим, что это не бочка. Это ты».

Когда мы огибаем Мари-Галант к северу, Жюль ведет «Клеманс» так близко к берегу, что лодка скользит прямо по волнам, разбивающимся о древние коралловые утесы и откатывающимся навстречу новым набегающим валам. Брызги волн взлетают к небесам, когда они разбиваются об утесы, сложенные из миллиардов крошечных мертвых кораллов. В стенах утесов пробиты глубокие пещеры, в которых эхом отражается стук Нептуна в дверь матери-Земли. Мне представляется, как мы с «Утенком» разбиваемся об утесы, как я карабкаюсь, пытаясь ухватиться за крохотный безопасный выступ, как меня тянет вниз и тащит по острым как бритва камням.

Я начинаю петь свою любимую песню, колыбельную «Summertime». Теперь жизнь так прекрасна. Думаю о своих играющих рыбах. И на острове, должно быть, будет большой урожай сахарного тростника. Я чувствую себя свободным, достаточно свободным для того, чтобы расправить крылья и взлететь в небо. Мой голос становится громче, но он тонет в реве «Клеманс», разрезающей воду и несущейся по волнам. Жан-Луи улыбается мне и говорит, что я хорошо пою. Может быть, это не так, но я еще никогда не чувствовал такую гармонию с миром.

О, как прекрасна жизнь!

С берега доносится аромат цветов и травы.

Я чувствую себя так, словно впервые вижу цвета, слышу звуки и чувствую запах земли. Я словно рождаюсь заново. Ужасные воспоминания о моем плавании, возможно, будут всегда преследовать меня, но их уже заглушает бурный восторг новой жизни и доброта этих людей. Семьдесят шесть дней я балансировал на грани жизни и смерти, боясь не удержаться, боясь, что мои атомы и сама моя сущность ускользнут и будут использованы Вселенной так, как она захочет. Стивен Каллахэн растворился бы без следа.

Перед нами появляется странная формация, похожая на амфитеатр. Хойя Гранде. Когда-то здесь образовалась большая пещера, а крыша провалилась, оставив высокую тонкую коралловую башню, открытую небесам сверху и, через сводчатый проем сбоку – Атлантическому океану.

Мы обходим остров и идем вдоль подветренного западного берега. Море плоское, как доска, день теплый, наполненный живым светом и красками. Появляется длинный пляж. В тени деревьев с пышными кронами и пальм тесно стоят маленькие хижины и домики. Это деревня Сен-Луи. Несколько человек собралось под навесом без стен, поддерживаемым столбами в углах. Вскоре они замечают нас. Некоторые прекращают болтать, другие откладывают в сторону рыбу, которой торгуют. Что это за большая черная клякса висит на носу «Клеманс»? И кто этот тощий бородатый белый человек, с почти такой же темной кожей, как у Жюля и Жана-Луи, но с выгоревшими волосами и белыми бровями? Некоторые идут к тому месту, где мы должны высадиться, сначала медленно, потом более быстрым шагом.

Бросаю прощальный взгляд на стаю дорад. Двенадцать этих рыб, двенадцать спинорогов, четыре летучие рыбы, три птицы и несколько килограммов моллюсков, крабов и другой океанской мелочи спасли мою жизнь. Девять судов меня не заметили. Дюжина акул пробовала меня на вкус и прочность. Теперь все позади. Все наконец-то закончилось. Я в замешательстве – в точности так же, как в ту ночь, когда потерял «Соло». С тех пор, как у меня появлялась хоть какая-то причина для счастья, прошло столько времени, что теперь я просто не знаю, как со всем этим справиться. Нос «Клеманс» поворачивается, и лодка скребет днищем по песку. Я шепчу своим рыбам: «Спасибо, друзья. Спасибо и до встречи».

Люди стекаются на пляж. Хохоча, подбегают дети и замирают с широко открытыми глазами. Рыбаки кричат, чтобы я оставался на месте, но я пробираюсь вперед, уже перекидываю одну ногу через планшир. Прыгаю, чтобы поскорее оказаться на мелководье, – было бы глупо упасть и утонуть в двухстах метрах от берега. Я приземляюсь на мягкий белый песок, но он кажется бетонной дорогой, раскачивающейся из-за сильного землетрясения. Мои глаза вращаются, как шарики в китайском бильярде. Делаю шаг вперед и перестаю держаться за «Клеманс». Голова кружится. Земля подпрыгивает и бьет меня по коленям. Моя голова качается, она почти ударилась о песок пляжа, но двое крепких мужчин берут меня под руки с двух сторон и поднимают на ноги. Они держат меня так высоко, что мои ступни почти не касаются земли, и уносят с пляжа. Я перебираю ногами, имитируя ходьбу. Мы «идем» мимо маленьких домиков с жестяными стенами, украшенными четкими и яркими узорами, напоминающими украшения на имбирных пряниках. Вокруг сушатся рыболовные снасти. Дорогу с кудахтаньем перебегают куры. Мы проходим под тенистым деревом и выходим на дорожку, мощенную черными камнями. Теперь за нами следует настоящая свита. За первым углом мы подходим к высокому желтому зданию с флагами и гербами. Островитяне сажают меня на металлический складной стул на тенистой веранде. Все говорят одновременно на смеси креольского и французского. Наконец они выясняют мое имя и начинают звонить по телефону. На некоторое время меня оставляют в покое.

У крыльца толпится добрая сотня человек. Смотрю на них, не веря своим глазам. Все закончилось. Эта мысль ударяет меня, как тонна кирпичей. Вокруг меня – распахнутые глаза, любопытные глаза, встревоженные глаза, глаза, влажные от слез. Мои собственные глаза тоже наполняются слезами, я стараюсь сдержать их. Тянусь через переплетение рук и беру ледяное имбирное пиво, которое кто-то протягивает мне. Эти люди не знают меня. Мы говорим на разных языках. Они даже представить себе не могут, чего мне стоил каждый шаг через тот ад. Но при этом меня охватывает чувство, что мы принадлежим друг другу, что в этот момент мы одинаково смотрим на жизнь. В их глазах отражается моя судьба. Мы идем по жизни разными дорогами, но по сути наши жизни едины.

Не могу заставить себя обернуться на пляж. Там, на дне «Клеманс», остались мои друзья. Я никогда не забуду, как они вылетали из воды прямо в руки рыбаков, не могу забыть цвет и мощь их сверкающего полета. Я представляю, как далеко-далеко от пляжа, в чистой синей воде, две изумрудные рыбы ищут новый косяк, с которым они смогут плавать, которому поведают историю о том, как простая рыба познакомила человека с головоломной тайной, которая кроется в каждом моменте жизни.

К веранде подъезжает микроавтобус. Местный полицейский и несколько других помогают мне забраться внутрь, и мы, взревывая, едем на наветренную сторону острова. Все такие жизнерадостные и разговорчивые. Я понятия не имею, о чем они говорят. Один человек знаками советует мне выпить имбирного пива. Я не могу объяснить ему, что за последние двенадцать часов выпил больше, чем обычно выпивал за неделю на плоту, так что я жестами показываю и приговариваю ему: «Потихоньку, потихоньку». Он кивает. Мне просто приятно держать в руках холодную, покрытую капельками бутылку.

Мари-Галант – довольно плоский остров. Мы проезжаем мимо длинных полей сахарного тростника. На гужевых повозках грудами навалены срезанные стебли. Удивительно, насколько восприимчив я стал к запахам срезанных растений, цветов, выхлопам автобуса. Словно мои нервные окончания подключены к усилителю. Зеленые поля, розовые и оранжевые придорожные цветы – практически все излучает цвет. Все оказывает на меня возбуждающее воздействие.

Мы въезжаем в городок и останавливаемся на парковке больницы. Из белых блочных зданий выбегают чернокожие медсестры в белой униформе, смотрят на меня и исчезают. Некоторые собираются группками и озабоченно разговаривают. Другие высовываются из открытых окон и разглядывают меня. Врач европейской внешности спускается по ступеням и подходит к микроавтобусу. Он говорит по-английски:

– Я – доктор Делланой. Что с вами случилось?

Как бы поточнее ему ответить?

– Я голоден.

Некоторое время никто не знает, что со мной делать. Очевидно, что я не нуждаюсь в неотложной помощи. Объясняю доктору Делланою, что я дрейфовал в океане семьдесят шесть дней, поэтому обезвожен, голоден и слаб, но в остальном все в порядке. Он решает положить меня в больницу и просит принести носилки. Я не считаю, что это необходимо, но меня заставляют лечь. Когда мы поднимаемся наверх, санитарам-носильщикам трудно огибать углы в узких коридорах, и я убеждаю их позволить мне идти самому. Я настолько привык к морской качке, что твердая земля кажется неустойчивой.

Санитары помогают мне пройти через галерею и войти в палату, сажают на кровать и кладут в ноги мою сумку. С кровати напротив приподнимается старик, к его руке подсоединена капельница. Мы улыбаемся друг другу.

Входит доктор Делланой. Мы обсуждаем мое состояние. Кровяное давление в норме. Я потерял около двадцати килограммов, это чуть меньше трети моего веса.

– Мы назначим вам внутривенное питание и добавим антибиотики, чтобы эти раны побыстрее зажили, – говорит он. – Конечно, любой в вашем состоянии будет неспособен в течение некоторого времени что-либо съесть…

– Подождите! – испуганно прерываю я его. – В чем дело?

– Ваш желудок сжался. Некоторое время вам может быть опасно есть какую-либо твердую пищу.

Я быстро, отчаянно объясняю ему, что хотя я и исхудал, но на самом деле питался по возможности регулярно. Я бы предложил ему несколько кусков рыбы, но они остались на плоту, где бы сейчас ни находился бедный «Утенок». Мне также ужасно не нравится идея игл и долгого постельного режима.

– Может быть, я попробую есть ртом?

– Ладно, посмотрим, как пойдет дело. В любом случае мы дадим вам антибиотик в таблетках, – говорит он и уходит.

Приходит санитарка в белом. Она кругленькая и невероятно веселая, с розовыми щеками и оживленным французским говором. Морща носик, снимает с меня футболку и самодельный подгузник, и, держа их на отлете двумя пальцами, кидает в угол. Забавно, сам я не ощущаю никакого запаха. За исключением запаха самой женщины, этого упоительного аромата чистоты. Она ставит фарфоровую чашу, полную теплой воды, и начинает меня мыть. Раны слишком чувствительны к мочалке и ее твердым, уверенным прикосновениям, но женщина старается действовать как можно мягче. И, когда санитарка насухо вытирает меня, я чувствую облегчение. Ее веселый голос не умолкает. Входят и выходят другие санитарки, они болтают или пытаются болтать с санитаркой, мной и стариком. Никогда не видел такой оживленной больницы.

С того времени, как я сошел на берег, мне наконец удается расслабиться. Спустя два с половиной месяца наконец-то нет ни страхов, ни дурных предчувствий. Мне нечего делать, и желать тоже нечего. Только покой. Абсолютный покой. Мне кажется, что я плыву. Мой светловолосый ангел заканчивает работу и улетает.

Я лежу на простынях, чистых, сухих простынях. Я не могу вспомнить, чтобы когда-либо прежде испытывал подобные ощущения, хотя представляю, что мог чувствовать себя так же сразу после рождения. Я беспомощен, как младенец, а каждое ощущение настолько сильно, словно я вижу, чувствую запахи и касаюсь чего-либо в самый первый раз. Рай может существовать на земле.

Вскоре молодой человек приносит поднос, полный еды. Он наливает мне большой стакан воды. Мгновение я смотрю на все это и не верю своим глазам. Стакан воды. Такая простая вещь, простое и бесценное сокровище. На подносе лежит большой кусок багета, фаршированный кабачок, немного овощей, которые я не узнаю, жареная говядина, ветчина, батат и, в одном уголке, кусочек соленой рыбы – подумать только! Я почти смеюсь, но съедаю все подчистую. Теперь каждый, кто входит и видит пустой поднос, смотрит на меня и не верит своим глазам.

Мне дают антибиотик и пару сильных успокоительных таблеток и говорят, что нужно поспать. Ну да, поспать. Я мог бы проспать несколько дней…

Вдруг в палате начинают суетиться люди в форме. Они забрасывают меня вопросами. Их форма отличается от той, в которую были одеты полицейские, доставившие меня в больницу. Выясняется, что они из жандармерии. Посреди нашей длинной беседы меня зовут к телефону. Санитар сажает меня в кресло на колесиках и катит через галерею в кабинет, где находится один из телефонных аппаратов больницы. Звонит господин Дуайер, американский консул на Мартинике, который поздравляет меня с прибытием на острова, заверяет, что не возникнет никаких проблем из-за отсутствия у меня паспорта, и предлагает обращаться к нему за помощью. Новости распространились очень быстро. Даже когда я говорю, мой мозг находится в полусне. Но когда я возвращаюсь в палату, то вижу, что официальных лиц прибавилось, и мне приходится отвечать снова и снова. Наконец все уходят и оставляют меня в покое. Старик напротив меня улыбается. Я слышу, как в кухне внизу звенит посуда. Мое лицо обдувает легкий ветерок. Красивый баритон поет негритянский духовный гимн, пение разносится из кухни по всей территории больницы. Я уплываю в страну снов.

Через пару часов просыпаюсь, чувствуя себя очень хорошо и спокойно. В палату тихонько входит какой-то человек в штатском и садится у моей кровати. Он тоже очень похож на египтянина. У него широкая улыбка, и он немного говорит по-английски. Я узнаю, что его зовут Матье, что у него есть радиостанция и что ему принадлежит отель. Если я хочу, то могу пожить в его отеле. Он спрашивает, есть ли у меня что-нибудь с собой, и, когда видит сумку и рваную пахучую футболку, говорит: «Подожди здесь!» (словно я могу куда-то уйти!) и исчезает на час.

Приподнимаюсь. Принимаю сидячее положение, берусь за спинку кровати и потихоньку встаю. Сосед по палате внимательно смотрит на меня, когда я иду, качаясь, стараясь, чтобы колени не подгибались. Мы весело болтаем, хотя каждый из нас не понимает почти ничего из того, что говорит другой.

Вернувшись, Матье выкладывает передо мной комплект жизнерадостной одежды: голубые трусы, ярко-красные шорты, сандалии и новую футболку с изображением карты Мари-Галант. Здесь есть и флакон одеколона. Наверно, от меня действительно воняет. Я глубоко тронут щедростью этих людей. У дверей палаты стоят несколько островитян, которые пришли полюбоваться на меня. Они терпеливо ждут, сидя на скамейках или прислонившись к перилам галереи. Я не знаком ни с кем на этом острове, но чувствую себя пропавшим братом, наконец вернувшимся домой.

Я несколько раз встаю и цепляюсь за спинку кровати, пока не начинаю чувствовать себя достаточно уверенно. Потом я решаю дойти до двери, которая всегда открыта. Подпрыгивая и ковыляя, я добираюсь до нее за два шага. Затем, повисая на перилах, выхожу в открытую галерею, чувствую ветерок, слушаю шелест пальмовых листьев, вдыхаю сладкие ароматы. На каждый шаг у меня уходит целая минута, но я не спешу. Медсестры смотрят за мной, но не мешают. Думаю о том, как же мне повезло, что я не оказался в душном, безукоризненно чистом, чопорном американском заведении. Жесты, несколько французских и английских слов и приподнятое настроение помогают мне общаться с множеством пациентов и посетителей за пределами палаты. Не могу поверить, насколько спокойными и веселыми выглядит большинство из них.

К началу вечера пассаты становятся прохладными и дуют сильнее. Одеваюсь и, хотя я очень устал, стремлюсь выйти в город. О моем прибытии на остров услышала Мишель Монтерно, анестезиолог больницы. Несмотря на то что мы никогда не встречались, в этот вечер она пригласила меня к себе домой на ужин. Приезжает Матье в сопровождении двух молодых французов и француженки. Это Андре Монтерно, муж нашего доктора Мишель, затем еще один Мишель и его подружка Нану. Они несут огромную корзину для пикника – это на случай, если я буду не в состоянии отправиться с ними на ужин, но я с нетерпением жду момента, когда мы выйдем из больницы. Уверен, что смогу пройти около трехсот метров по территории самостоятельно, и мы идем к машине Матье. Я шатаюсь как пьяный и, должно быть, выгляжу как пьяный, потому что все время смеюсь. Думаю, что меня просто опьяняет то, что я жив.

Сначала мы заезжаем в отель Матье, откуда я делаю несколько телефонных звонков. Звоню домой родителям. Трубку берет брат Эд.

– Что ты там делаешь? – спрашиваю я.

– Пытаюсь выяснить, где тебя черти носили, – шутливо отвечает он.

Кажется, родители уже слышали новости обо мне. На самом деле они узнали о моем прибытии на острова задолго до многих местных чиновников. Матье был в толпе, когда меня уносили с пляжа, и он немедленно отправил сообщение со своей любительской радиостанции своему другу Фредди, живущему на Гваделупе. У Фредди есть усилитель, и он распространил сообщение. Сигнал получил человек по имени Морис Бриан, который рыбачил у побережья Флориды. Он позвонил моим родителям, когда еще и часа не прошло с тех пор, как я ступил на сушу. Несколько дней я не мог поверить, что все это стало возможно благодаря любительской радиосвязи, безо всяких специальных каналов, но это оказалось чистой правдой. Как бы то ни было, родителей нет дома: они покупают одежду для меня и авиабилеты – для себя. Но я уже начинаю чувствовать, что не справляюсь с чувствами, подозреваю, что в ближайшие несколько дней о покое можно будет только мечтать. Кроме того, к их прибытию я хочу привести себя в более достойную форму. Так что я прошу брата, чтобы он постарался убедить родителей отложить путешествие. Сейчас не о чем особо беспокоиться, я в безопасности. Я ведь ничего не знаю о том, через что они прошли, пытаясь найти меня. Мой брат очутился меж двух огней. Он говорит, что сделает все, что сможет, хотя точно знает, что родители сядут в самолет сегодня же вечером, если смогут достать билеты.

В отель Матье, Le Salut, я вернусь завтра. Сегодня меня ждет пир у Монтерно. Оказывается, Мишель работает на острове таможенным агентом. Мы шутим о моей неуклюжей попытке незаконно ввести плот на Мари-Галант. В итоге я остаюсь ночевать в доме Монтерно. Проснувшись утром, смотрю в зеркало. Господи! Это лицо словно сошло со страниц «Робинзона Крузо». Длинные, свалявшиеся, выцветшие волосы, ввалившиеся глаза, коричневая кожа, всклокоченная борода. Мишель Монтерно выдает зубную щетку – так странно чувствовать ее во рту. Но что еще более странно: на моих зубах нет никакого налета, они достаточно чистые. Интересно, что сказал бы на это мой стоматолог…

Андре отвозит меня в больницу, забрать вещи. Войдя в палату, я наконец начинаю ощущать вонь, как от дохлой рыбы. Да, моя сумка действительно воняет. Кто-то забрал футболку и, несомненно, отнес ее в ближайший мусорный бак. Медсестра снова измеряет мое давление. Я выписываюсь и выхожу из ворот, чувствуя себя свободным человеком после долгого заключения.

Матье отвозит меня в отель, знакомит со своей подругой Мари, которая довольно хорошо говорит по-английски. Все время, пока я живу у них, они проявляют себя добрыми хозяевами и никогда не отказывают мне в огромном количестве вкусной креольской еды, которую я поглощаю. Всем интересно, сколько я могу в себя запихнуть.

Двадцать третьего числа вечерним рейсом прилетают родители. Мы не виделись год. Мама плачет, отец держится молодцом, я улыбаюсь. Сколько всего случилось со мной за один такой короткий год! И хотя я так сильно отощал и отрастил бороду, для них я все равно маленький наконец-то вернувшийся сынок.

Вокруг меня поднимается нешуточная шумиха. За двадцать четыре часа у меня берут интервью журналисты английские, канадские и американские. Приходят телеграммы. Меня снова и снова расспрашивают представители французской и американской береговых охран и полиции, потом дружелюбный офицер фотографируется со мной. Компания CBS присылает репортеров из Флориды. Журнал National Enquirer умоляет об эксклюзивном интервью. Я наотрез отказываю, но это их не останавливает. Они печатают невероятную историю о том, как я глядел прямо в «сверкающие янтарные глаза» кита, который «ревел, как море» и снова, и снова бил могучим хвостом по моей яхте. Хотелось бы мне увидеть кита с янтарными глазами. И, честно говоря, я никогда не слышал, чтобы он издавал хотя бы тихое кваканье.

Когда у меня выдаются свободные минуты, я стараюсь как можно больше ходить пешком. Через пару дней я могу свободно пройти сотню метров. И тут ноги начинают отекать. Я похож на больного слоновой болезнью. Местный врач, господин Лаше, каждый день приходит, чтобы осмотреть меня. Повезло, что у господина Лаше огромный опыт помощи голодающим в Африке, так что он знает, чего ожидать. Он назначает несколько анализов. В крови очень высокий уровень натрия и очень низкий уровень калия, кроме того, у меня довольно серьезная анемия. Организм плохо выводит жидкость, и она скапливается в тканях ног. Я начинаю пить таблетки.

Подолгу, лениво ем и брожу по острову. Все вокруг приводит меня в неистовый восторг, такой, что по ночам мне трудно уснуть. К рассвету я снова на ногах. Не могу дождаться нового выхода в окружающий мир. Вместо того чтобы как следует отдыхать, я переутомляюсь и становлюсь раздражительным. Люди стараются помочь мне, я это понимаю, но чувствую, как ускользает моя независимость. Я чувствую, что на меня оказывается давление, и мое плохое настроение наверняка скоро передастся другим.

Родители уговаривают лететь с ними домой и поправляться там. Я отвечаю, что не могу и не хочу быть пациентом. Все, чего я хочу, – это восстановить силы, сесть на попутное судно до Антигуа, забрать почту, а потом вернуться на самолете в Мэн.

В течение нескольких следующих дней я знакомлюсь с жителями Мари-Галант. Бар и ресторан отеля Le Salut открыты для всех. Люди часто заходят, чтобы поговорить со мной. Каждые несколько дней сюда заглядывают подобравшие меня рыбаки. Сами они живут на Гваделупе. В тот день, когда они доставили меня на остров, они отвезли пойманную рыбу домой и до поздней ночи продавали ее. Я бы хотел еще раз выйти в море на «Клеманс», может быть порыбачить с ребятами, но, скорее всего, не получится. Мои прогулки становятся длиннее. Куда бы я ни пошел, всюду меня останавливают островитяне, приглашают в гости или окружают на улице. Те, с кем мне удается поговорить, шутят о моей идеальной белковой диете. Я смотрю, как дети наполняют водой из торчащих из тротуаров кранов бочонки и катят их домой, пиная ногами. Я чувствую себя спокойно, как дома. Жители Мари-Галант как будто усыновили меня.

Некоторые начали называть меня «суперрыбаком» или «суперменом». Пытаюсь объяснить им, что продолжал бороться за жизнь не потому, что был героем, а потому, что это было самым легким делом. Это было куда проще, чем умереть.

Однажды меня почтил визитом местный колдун. Он подошел ко мне вплотную и вгляделся в мое лицо. Глаза его были выпучены. Он нараспев произнес несколько слов, чем-то тряс и с интересом смотрел на мою реакцию. Когда он ушел, Матье объяснил, кто это и что это было: он произнес заклинание, чтобы ускорить мое выздоровление.

На следующий день у меня начались ужасные желудочные колики, поднялась температура и начался приступ диареи. Я серьезно подозреваю, что обманывал самого себя и что в конце концов все-таки умру. Я попросил Матье не говорить колдуну о моем «выздоровлении». Креольская кухня великолепная, но очень острая. Доктор Лаше и доктор Делланой сходятся во мнении, что придется на время отказаться от красного перца. Это классический случай того, что происходит, когда получаешь чересчур много хорошего чересчур быстро. Четыре или пять дней мне было совсем худо, но я потихоньку выкарабкался благодаря хорошим врачам, родителям, Матье и Мари.

Наконец я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы возобновить прогулки. Я на острове уже десять дней. Понимаю, что приходит время отправляться домой. Я познакомился с несколькими моряками. Ник Кей, о котором я слышал, но с которым никогда не встречался прежде, прибывает на остров на своей яхте «Три ноги Манна-IV» и соглашается доставить меня на Гваделупу. Родители достаточно хорошо отнеслись к моему решению. Они помогают мне собрать вещи, снабжают деньгами, едой и не пытаются меня отговорить.

Со своими спасителями: Паулинус Уильямс и Жюль и Жан-Луи Паке

С уроженцами Мари-Галант на пляже, где я высадился в Сен-Луи, примерно через неделю после моего прибытия на остров

Когда все готово, я ковыляю к бетонному причалу рядом с пляжем, на который «Клеманс» доставила нас с «Утенком», сажусь в поджидающую меня резиновую шлюпку, и меня перевозят на «Три ноги». На прощание машу своим друзьям, оставшимся на острове. Я знаю, что снова возвращаюсь в реальную жизнь. Экипаж «Трех ног» поднимает паруса, мы разворачиваемся в сторону Гваделупы. И я вижу, как мой новый дом исчезает вдали.