Ох, как же хорошо спалось, будто в детство вернулся! В молодости всем хорошо спится, это к старости начинает мучить бессонница, да и болячки наваливаются скопом. Полночи ворочаешься, в сортир с этой грёбаной простатой раз пять сбегаешь, только под утро засыпаешь. Сейчас же, к моему великому удивлению, у меня совершенно ничего не болело. Невольно вспомнилось выражение, что если ты однажды проснулся, и у тебя ничего не болит – значит, ты умер. Тьфу-тьфу, рано мне ещё к предкам, я новую книгу не дописал, вот когда допишу… Да и тогда, честно говоря, вряд ли я буду морально готов уйти в мир иной, хочется ещё попылить в этом.

Не размыкая век, я сладко потянулся, и повернулся на другой бок. Пусть я пока в свои 58 и не пенсионер, а после Указа Гаранта о повышении пенсионного возраста им теперь ещё не скоро стану, но торопиться мне некуда. Вот уже три года, как меня сократили по прежнему месту работы, где я, честно сказать, просто просиживал штаны, и теперь я предоставлен сам себе. Попросту говоря, пишу книги, чем и зарабатываю на жизнь.

Пишу с 8 до 12, затем обед, прогулка по проложенной в лесу ровным асфальтом Олимпийской аллее (два километра в один конец, два – обратно), затем в два пополудни – снова за книгу. И пять часов кряду – не вставая из-за стола и как дятел стуча по клавиатуре ноутбука. В семь часов ужин, после чего вечерний променад, после которого можно поваляться на диване перед телевизором или погонять в танки на ноуте.

Всю жизнь я прожил бобылём. Нет, связи с женским полом, конечно, случались. Однажды я даже чуть не женился, но провидение удержало меня от этого необдуманного поступка: как позже выяснилось, моя несостоявшаяся избранница оказалась любительницей приложиться к бутылке, и к сорока годам уже частенько спала под забором в луже собственной блевотины. Но в основном мне попадались женщины не только симпатичные, но и порядочные, если не читать одну, сделавшую от меня аборт. О том, что Наталья избавилась от плода, я узнал уже задним числом, причём от нашей общей знакомой. Когда я прижал Наталью к стенке в буквальном смысле слова, она созналась в содеянном.

– Ты же всё равно на мне не женился бы, – объясняла она свой поступок.

А вот и не факт, если бы вопрос стоял ребром – ради спасения новой жизни я был готов и под венец с Натальей пойти. Как бы там ни было, после этого мы расстались и больше я её не видел. Хотя нет, однажды пересеклись, лет восемь спустя, в начале 2000-х, это было какое-то благотворительное светское мероприятие, она притащилась туда как колумнист единственного на всю Пензу глянцевого журнала, а я был в числе приглашённых. Мы сделали вид, что незнакомы, и я при первой возможности сделал оттуда ноги.

Писать я начал ещё в школе. Вернее, в 7 классе в школьной тетрадке написал рассказ о путешественнике во времени, угодившем в Мезозойскую эпоху. Получается, я стал одним из пионеров в жанре попаданчества в СССР, который успешно развил в будущем. Три десятка романов под авторством Максима Варченко стояли на книжной полке в моей маленькой, уютной однушке. Ещё одной статьёй заработка были заказные тексты в Москву, где жил мой хороший знакомый, а ему постоянно требовалось наполнять контентом сайт, куда его приткнули редактором. Сайт специализировался на семейных ценностях, кулинарных советах и прочей хрени, и товарищ предложил мне писать письма якобы от лица респондентов, в которых они описывают историю своих отношений с второй половинкой. Оказалось, у меня неплохо получается, хотя писать преимущественно приходилось от лица женщин.

А что касается книг, то в последнее время издательства стали прижимистыми, и многие писатели, в том числе и я, стали уходить на литературные сайты. Оказалось, что электронные книги продаются весьма живо, и прекрасно помню, как в первый месяц за выложенные четыре главы я получил столько же, сколько получил за свой последний полновесный роман в столичном издательстве.

Так что писателю, который, по отзывам читателей, сочиняет вполне приличные вещи про попаданцев в СССР, царскую Россию, а то и во времена Крещения Руси, да ещё пишет на сайт, у которого миллионы просмотров, жить за счёт ремесла можно вполне припеваючи. Я даже начал задумываться о приобретении загородного домика, куда можно провести интернет. Снега сошли, грязь подсохла – и живи себе до осени, наслаждаясь деревенскими пейзажами. Ну и творить заодно, сидя на веранде с ноутбуком на коленях. В крайнем случае можно пристроиться где-нибудь в тени дерева, почему-то я был уверен, что мой будущий домик будет с небольшим садом, с которого я каждый год стану собирать урожай. Не картошку же сажать писателю, в конце концов!

– Максим, ну сколько можно дрыхнуть? Ступай помоги мне бельё во дворе развесить, а то таз тяжёлый, надорвусь его тащить.

Не понял! Я аж вздрогнул и испуганно открыл глаза. Вроде засыпал один, кому мог принадлежать этот женский голос? Причём удивительно знакомый, но такое ощущение, что слышал я его в незапамятные времена. Да ещё и требующий помочь развесить какое-то бельё.

В общем, вытаращил я зенки, а когда увидел, кто со мной говорит, то едва не грохнулся в обморок. Потому что это был не кто иной, как моя мама, Надежда Михайловна. И вообще я находился в нашей коммунальной квартире, в которой мы жили до 1981 года, пока матери не выделили от типографии, где она работала линотиписткой, отдельную квартиру в новом доме на Западной поляне, в самой высокой точке города, где с одной стороны надвигались новостройки, а с другой зеленел чуть ли не девственный лес.

А сейчас, если принять во внимание реальность ситуации, мы находимся в коммуналке, и нашими соседями в такой же однокомнатной квартире являются тётя Маша Тикуняева, её 3-летний сын Андрюшка, которого она понесла на старости лет (то бишь уже за тридцать) неизвестно от кого, и недавно «откинувшийся» брат тёти Маши – дядя Вова. Мужик он был тихий, пока не выпьет, да ещё и туберкулёзник. Болезнь лёгких он получил как раз на зоне, где провёл семь лет за ограбление сельского магазина. Милиция его повязала по горячим следам, когда он лежал в своей хибаре на отшибе села, упившись ворованной водкой. По выходу из мест заключения пару месяцев назад в село дядя Вова не вернулся, а перебрался к сестре. Насколько я помнил, загнётся он где-тио через год как раз по причине развалившихся лёгких. Уже в больничке, где лечить его будет поздно, либо доктора просто не захотят напрягаться ради бывшего уголовника. Сплавить бы его сейчас на принудительное лечение, чтобы не подвергал жильцов квартиры опасности.

Конечно, надо было заявить куда надо, но мама в силу природной скромности этого не сделала, а может, и побаивалась соседа. В прошлой жизни пронесло, не заразились, в этот – ещё неизвестно, как получится. Ну на фиг эту «русскую рулетку», сам отправлю анонимку в местный Минздрав. И ещё в кое-какие органы, так как подозреваю, что дядя Вова проживает здесь, не имея прописки. Да ещё и тунеядец. Сестра, работая на мебельной фабрике, вынуждена и себя с сыном содержать, и ещё этого лоботряса. Насколько я помнил, тот до самой смерти после выхода с зоны так ни дня нигде и не работал.

Несмотря на русские имена, все трое – ярко-выраженные татары. Мама поддерживала с тётей Машей нормальные отношения, но, когда появился дядя Вова, стала их семейство сторониться, начала убирать с общей кухни посуду, а на плите без присмотра старалась ничего не оставлять, так как однажды увидела, как в нашу сковородку с жареной картошкой, оставшейся на утро, заглядывает сосед-туберкулёзник. Вот такое у меня было детство, единственного сына своей матери, обожавшего читать книги, а впоследствии, как выяснилось, ещё и писать.

Да ну нет, какая на фиг реальность, наверное, сон, подумал я в надежде как-то объяснить сей феномен. Не мог же я, в самом деле, угодить в прошлое, как герои моих книг! Одно дело – безграничная фантазия писателя, и совсем другое – происходящее наяву, ведь всё в этом мире подчиняется законам физики, а физическое тело не может перемещаться во времени. Или… Я вскочил и кинулся к трюмо. Блин, физическое не может, а вот душа, или что там внутри нас, оказывается, может, так как из зеркала на меня смотрел я, только моложе лет на сорок. Я даже ущипнул себя за руку и ойкнул от боли.

– Макс, что с тобой? Ты не заболел?

Мама тревожно поглядела на меня, потом подошла и приложилась губами к моему лбу.

– Вроде температуры нет.

А я смотрел на неё, и чувствовал, как у меня в носу начинает щипать, а взгляд становится размытым от выступивших слёз. Мамы не стало в 90-м, работа со свинцом привела к онкологии, которую обнаружили уже на 4-й стадии. Я помнил последние месяцы её жизни, как она мучилась от болей в желудке, а я бегал с рецептами, доставая всеми правдами и неправдами проклятый наркотик. Как раз в это время и у бабушки случился инсульт, после которого она прожила ещё год, и мне пришлось оформить её в Дом престарелых. А маленькая жилплощадь бабушки, где одному было не повернуться, осталась государству. Позже один нотариус мне объяснил, что можно было провернуть вариант с временной пропиской, но я по молодости и легкомыслию до такого не додумался.

Да и бог с ней, с этой норкой на 5 этаже «хрущёвки». Жить мне было где, а на пропитание я себе всегда мог заработать.

– Максим, да что с тобой такое?!

– Нет, ничего, мама, всё нормально, – сказал я, хлюпнув носом. – Просто… Просто тебе нужно поменять работу.

– Поменять работу?! Да что ты такое говоришь, Макс?! А жить мы на что будем? Мне и так иногда приходится в две смены работать, чтобы…

Мама прикусила нижнюю губу, и в этот момент показалась мне такой красивой, что меня едва снова не пробило на слёзы.

– А очередь на квартиру? Ты об этом подумал? – выдала она решающий аргумент. – Я уже нажилась в коммуналках, хочется отдельную жилплощадь со всеми удобствами.

– Мама, ты понимаешь, что пары свинца разъедают твой организм изнутри? Ты сама рассказывал, что у вас наборщику почти весь желудок вырезали, ты тоже хочешь подобной участи?

– Тьфу на тебя! – в сердцах махнула она рукой. – Накаркаешь ещё… Если здоровый, то давай-ка бери таз и пойдём вешать бельё. Я там твой костюм и белую рубашку постирала, завтра утром выглажу, пойдёшь в своё училище нарядный. Только трико надень, не в трусах же и майке на улице красоваться собираешься.

Так, в училище… Значит, я уже учусь в железнодорожной «рогачке». Как гуманитарий угодил в технические заведение низшего класса? Просто в нашу школу заявился представитель ТУ-9, рассказал, как почётно работать помощником машиниста электровоза с перспективой стать машинистом, какая у них хорошая зарплата, и я, не собиравшийся переходить в 9-й класс, купился на этот призыв. А почему не собирался переходить? Потому что учиться мне было лень, и вообще моя пассивная жизненная позиция не вызывала бурного одобрения у педагогического коллектива школы. Я не был хулиганом, меня просто считали никаким, смотрели, как на пустое место. Ну да, я был тихим, скромным, любившим проводить время наедине с книгами молодым человеком. И будь моя воля, вообще больше никуда не поступал бы, а сразу стал писателем. А то и музыкантом, так как в прошлой жизни годам к 30 даже собрал свою банду под названием «Лора Палмер», в честь покойной героини только что вышедшего сериала «Твин пикс». Хотя гитару я начал осваивать довольно поздно, в 24 года, это сейчас я сумею сыграть, а в той жизни к 15 годам я может и держал-то инструмент в руках один раз, пытаясь наиграть на одной струне «В траве сидел кузнечик».

Хотя, конечно, мне, гуманитарию, все эти технические моменты были поперёк горла. Это я понял уже на практике после 3-го курса. Успел покататься несколько месяцев, прежде чем забрили в РВСН. И понял к тому же, что вскакивать среди ночи, дабы на дежурном «рафике» мчаться в депо – мне совсем не по нраву. Ночью я любил спать, а дела делать с утра до вечера. Такая вот, для кого-то, наверное, глупая привычка. А то в этих поездках с товарняками до Кузнецка и обратно приходилось пропадать сутками, а то и больше. Однажды, правда, меня вызвали на пассажирский, проехался я на нём до Октябрьска Куйбышевской области, обратно мы с машинистом ехали уже пассажирами в прицепном локомотиве. Да, на пассажирском ездить – совсем другое дело. Летишь под зелёный, а не тормозишь у каждого светофора, и в локомотиве всё чистенько, никакое масло из компрессора не подтекает, не приходится с тряпкой собирать его по полу.

Интересно, на каком курсе из трёх я учусь? Мой взгляд упал на стену, где, словно по заказу, висел отрывной календарь. 31 августа 1977 года, среда. Когда я ложился спать, было тоже 30 августа, вот только 2020 года. Та-а-к, получается, мне 15 лет и завтра мой первый день в ТУ-9, которое в 80-е будет переименовано в СПТУ-23.

– Макс, что опять с тобой? Я долго тебя буду ждать? Быстро одевайся!

– Всё-всё, мам, уже одеваюсь.

Трико – это висевшие на спинке стула синие спортивные брюки с парой белых лампасов по бокам, а также «олимпийка» с эмблемой будущих Олимпийских Игр в Москве – стилизованным изображением силуэта МГУ или Спасской башни в виде беговых дорожек над пятью кольцами и звёздочкой наверху[1]. Купили мне «олимпийку», если память не изменяет, весной этого года, а как раз в 80-м она была подарена племяннику Витьке, переростку-акселерату, которому в том олимпийском году исполнилось 13 – мне «олимпийка» уже была мала, хотя носилась бережно и на ней не было ни одной дырки.

Бельё уже было переложено из стоявшей на общей кухне стиральной машинки «Вятка» в большой эмалированный таз, который я легко подхватил – всё-таки год занятий в секции бокса даром не прошёл, хотя, думаю, килограмм пять мне ещё сбросить не помешало бы. Год назад с подачи одноклассника Олега Веселова я переступил порог клуба «Ринг», и с тех пор занимался под руководством Валерия Анатольевича Храбскова. Это был настоящий фанат бокса и, хотя за время своей спортивной юности он дорос только до КМС[2], это не помешало ему в зрелые годы стать достойным тренером. За минувший год я стал вторым на городском первенстве, выиграв два боя и проиграв в финале, что интересно, одноклубнику, Димке Мамину. Парня, по словам тренера, могло ждать большое будущее, вот только я знал, что Димка через год бросит секцию, а потом и вовсе его следы затеряются. Поговаривали, что видели его в пивной, опустился так, что и не узнать, ну так и сейчас, насколько я в курсе, Мамин в свои 15 любил и пивка дёрнуть, и сигаретку выкурить. Тренер об этом знал, и на каждой тренировке выговаривал своему подающему надежды ученику, но тому всё было трын-трава.

Ладно, у каждого свои недостатки, думал я, шествуя через двор. Наш 2-этажный двухвековой постройки дом на улице Карла Маркса, через дорогу от кинотеатра «Родина», был выстроен буквой «П», и состоял из трёх подъездов. Мой был левый, он же третий, мы жили на втором этаже в 19-й квартире, а напротив на первом – подружка детства Люська Кочеткова, которая жутко не любила, когда её называли именно Люськой. Была она на два года меня младше, нас частенько видели играющих вместе, и это давало повод в шутку называть меня с Люськой женихом и невестой. Правда, к 15 годам наши детские интересы закончились, и в 19 лет, помнится, соседка вышла замуж, родила сына, потом развелась… И кстати, с годами явно симпатичнее не стала, видел я её в возрасте за сорок.

– Надя, здравствуй! – послышалось из окна второго этажа средней части нашего дома.

– Привет, Лен!

Тётка, кричавшая из окна, на вид была ровесницей матери, они даже были в чём-то похожи, правда, мама была брюнеткой, а та блондинкой.

– Чего, Максим твой завтра в училище идёт?

– Ага, на помощника машиниста будет учиться.

Такой вот продуктивный разговор у них получился, меня обсудили в моём же присутствии.

Пока мама на заднем дворе в сушилке развешивала бельё, я стоял и вспоминал, что снесут наш дом в 2000-х, и долгие годы это будет просто огороженный забором пустырь, мимо которого я буду проходить каждый раз с щемящим сердце чувством. Всё-таки ровно 10 лет было тут прожито, с 7 до 17. Через два года маме на работе должны были дать квартиру в 9-этажноё новостройке на Ново-Западной поляне. Вот и правда, как ей тут увольняться, когда на носу возможность выгодно сменить жилплощадь? Да и после она не сможет по моральным соображениям сменить работу, мол, дали квартиру, а я тут же уволилась. Хотя есть вариант из типографии не увольняться, есть же там другие, менее вредные специальности. Пусть даже она потеряет в зарплате, ничего страшного, из очереди не выкинут. А я… А что я? Смогу ли я в свои 15 лет найти способ зарабатывать деньги? Конечно, можно попробовать сунуться на станцию Пенза-IV, помнится, на втором курсе в сентябре нас из училища туда гоняли разгружать вагоны с арбузами. Денег не платили, правда, несовершеннолетние типа как бы, зато каждому вечером выдали по паре арбузов. Как сейчас помню, выйдя на своей остановке, один арбуз уронил. Эх и жалко было, учитывая, что для нашей маленькой семьи арбузы считались чуть ли не деликатесом.

Кстати, об отце… Он у меня имелся, но ещё несколько лет назад, мучимый ностальгией, укатил в родные края – посёлок Черниговка Амурской области. Там у него вся многочисленная родня жила: мать, дядьки, братья, сестры, их дети… Бывал я там однажды, на каникулах после первого класса. Запомнилось разве что как на вишню ходили, скидывали её в натянутую внизу простыню или что-то типа того. Потом как купались в быстрой речушке, а я боялся утонуть, так как не умел плавать. Ну ещё как с двоюродной сестрой по очереди прыгали с поленницы с зонтиком, изображая парашютистов.

Отец время от времени подрабатывал на золотых приисках, и с периодичностью раз в полгода присылал нам строго по двести рублей, тем самым как бы стараясь, наверное, искупить вину за своё долгое отсутствие. Хотя, наверное, мог бы присылать и больше. Ну да в крайнем случае – это я уже узнал, будучи старше – маме помогал брат, дядя Витя. У нас он появлялся нечасто, работал дальнобойщиком, и деньги у него водились. Не знаю уж, тайком от жены давал в «безвозмездное пользование», или просто взаймы – все эти операции проходили без моего участия.

Ну а что касается «командировок» отца, то мать к ним относилась философски: мол, рыба ищет где глубже, а человек – где лучше. А ведь ещё не старая, в самом соку, как же ей, наверное, тяжко без мужика…

– Бери таз, пошли домой, – вывел меня из задумчивости голос мамы. – Я на завтрак макароны с помидорами пожарила и яйцом залила, как ты любишь.

То-то мне на кухне ноздри щекотал такой знакомый запах, что слюнки текли! Я и на протяжении своей холостяцкой жизни частенько баловал себя такой с виду неказистой, но на самом деле весьма сытной стряпнёй. Махнёшь, бывало, с утра такую вот сковородку – и весь день ходишь сытый.

Но мамина готовка мне показалась божественной. К тому же позитивных эмоций добавил налитый из «пирамидки» стакан прохладного молока. Молоко я всегда любил, несмотря на заверения диетологов, что лактоза для взрослого человека якобы вредна. Плевать, главное, что вкусно!

Только откинувшись на стуле со слегка округлившимся животом и с трудом сдержав отрыжку, я окончательно уверовал в подлинность происходящего. И эта реальность мне нравилась, чёрт побери! Да, моё сознание перенеслось в прошлое без всяких гаджетов, так что в танчики я уже не поиграю и фильмы в онлайне не посмотрю. Но, с другой стороны, мой организм чувствовал себя прекрасно, у меня ничего не болело, а энергии во мне было столько, что хоть помпой откачивай.

– Макс, сбегай до хлебного, возьми буханку чёрного, батон и себе возьми своих любимых ржаных лепёшек. А в молочном по пути две «пирамидки» купи.

Точно, ржаные лепёшки, те самые, по то ли по 9, то ли по 10 копеек! Хлеб, помнится, завозили в булочную утром и после обеда, потому что раскупались хлебобулочные изделия хорошо, и сейчас меня отправляли как раз к утренней партии.

Тут на кухне, словно подсушивая под дверью, появилась тётя Маша.

– Надь, твой за хлебом пошёл? Максим, возьми и на меня батон и буханку ржаного.

Далее мне были торжественно вручены авоська (да-да, та самая сетка, ручки которой впивались в пальцы) и бумажный рубль – за свои будущие покупки тётя Маша сразу расплатилась с мамой. М-да, после денежной реформы 1991 года я уже и забыл, что на рубль можно было что-то купить. Несмотря на заверения министра финансов Павлова, что никаких реформ проводиться не будет, «шоковая терапия» случилась 22 января 91-го благодаря Указу за подписью Горбачёва об изъятии из обращения и обмене 50– и 100-рублёвых банкнот образца 1961 года. Причём Указ зачитали по телевидению в вечерних новостях, когда и финансовые учреждения, и магазины были уже закрыты, хотя кто-то догадался разменять банкноты в кассах метро, железнодорожных вокзалов и у таксистов, которые ещё не знали о реформе. Я новости тогда не смотрел, о реформе узнал только утром, и лишился пятисот рублей. Не бог весть какая большая сумма, но для меня она тогда была достаточно существенной. В какой-то мере утешало, что не я один пострадал в результате такого «экономического надругательства» над населением 1/6 части суши. Но повстречай я сейчас каким-то чудесным образом этого самого Павлова, с каким бы удовольствием провёл свой излюбленный хук слева… Так, чтобы этот мудак распластался на асфальте со свёрнутой на бок челюстью. Ну может в силу возраста мне и не хватило бы сил свернуть челюсть, но в нокдаун я бы его точно отправил.

Обуреваемый такими мыслями, с авоськой в руках я неторопливо прошествовал старыми дворами на Московскую, которая в 90-е станет пешеходной, своего рода пензенским Арбатом, а сейчас по ней катили редкие «Москвичи», «Жигули» и ещё более редкие «Волги», не считая проехавшего мимо общественного транспорта в виде чадящего соляркой автобуса. Но даже этот проникавший в лёгкие смог наполнял мою душу счастьем от осознания того факта, что я вернулся в свою юность и мне предоставлен шанс прожить свою жизнь заново, шанс избежать ошибок и разочарований, которые случались в моей прежней жизни. Я бы не сказал, что она не удалась, хотя, пожалуй, на склоне лет жалел, что так и не обзавёлся семьёй, не завёл детей, а мог бы ведь уже быть дедушкой, нянчиться с внуками. Почему бы теперь не исправить эти недочёты? А заодно как-то повлиять на ход истории в более глобальном плане?

Мои попаданцы в «эпоху застоя» только и делали, что спасали СССР от развала, хотя в глубине души я над ними посмеивался. В реальности так легко не получилось бы посадить в кресло генсека Романова или Машерова, тем более что каждый попаданец – и не только мой – проваливался в прошлое вместе со смартфоном, планшетом или ноутбуком, в которых либо хранилась важная информация, либо они вообще каким-то чудесным образом качали интернет из будущего. Всё это было банально и избито, в отличие от моего варианта, так как я угодил в самого себя 15-летнего, не имея ничего, кроме воспоминаний. Какие-то из них вполне могли помочь мне в моём нынешнем обустройстве, всё-таки опыт – дело большое. Главное – правильно им распорядиться.

Так, любуясь окружающим пейзажем, в который периодически вплетались лозунги, обещающие скорое наступление коммунизма и светлого будущего вкупе с пропагандой компартии и дорогого Леонида Ильича, я добрался до булочной. Хлебобулочные изделия лежали на деревянных стеллажах под наклоном, можно было проверить их свежесть специальность вилкой на нейлоновом шнуре, видно, чтобы эту самую «рогатку» не спёрли. Буханка чёрного обошлась мне в 16 копеек, батон – в 22, плюс купил три 9-копеечных ржаных лепёшки. Заодно отоварил заказ соседки. Выйдя из магазина с округлившейся авоськой, не удержался, вгрызся зубами в лепёшку, от одного запаха которой у меня потекли слюнки. Вроде плотно позавтракал, а гляди-ка… Как бы такими темпами не набрать лишний вес, нужно меньше налегать на мучное. А как тут удержаться, когда такая вкуснотища?! Или это просто во мне говорит ностальгия?

По пути назад заглянул в молочный, взял две красно-синих полулитровых «пирамидки» по 14 копеек, и с полной авоськой отправился уже домой. Была мысль притормозить у ряда из трёх автоматов с газированной водой, где в наличии имелись лишь два гранёных стакана из трёх. Один, видимо, свистнули местные алкоголики. Интересно, кто-нибудь заражался болезнью через «общественный» стакан? Лично я – нет.

Мелочь в кармане позвякивала, но всё же решил, что глупо так расходовать деньги, пусть даже не такие уж и большие, когда есть возможность попользовать газировкой бесплатно. Дело в том, что позади зоопарка на Тамбовской располагалось предприятие Всесоюзного общества слепых. Что-то они выштамповывали, а отходы в виде кругляшей непонятного, жёлтого вида сплава, во множестве усеивали двор этого самого предприятия. И мы с друзьями повадились туда лазать через щель в заборе, собирать эти самые кругляши, которые мы называли чиками. По размеру чика обычно как раз соответствовала 3-копеечной монете, в крайнем случае края можно было обтесать о бордюр, и мы без зазрения совести засовывали эти железяки в щель автомата с газированной водой, после чего получали стакан вожделенной воды с газом и сиропом. Впрочем, время от времени чики застревали, так, что ни туда – ни сюда, и нам приходилось уносить ноги, если поблизости оказывались гражданин или гражданка, также мечтавшие испить прохладительного напитка, но по нашей милости теперь лишённые этой возможности.

Лёшка Хромов, живший через пару домов от моего, хвалился, что умеет получать газировку, ударив кулаком в определённое место автомата. Как-то пробовал он при нас провернуть этот фокус с автоматами на Московской, однако попытка завершилась неудачей. Да ещё еле ноги унесли, когда какой-то гражданин, угрожая нам милицией, довольно резво рванул за нами. Когда отдышались, Лёха заявил, что это неправильные автоматы, но чем они были неправильны – разъяснить не смог.

Минуя соседний с нашим двор, встретил друзей – Андрюху Валиахметова и Игоря Шишкина. Первый был младше меня на год, а второй – моим ровесником, Игорь тоже пошёл в «рогачку», но недалеко от дома, на автослесаря. Помнилось ещё, что когда Андрей появился в соседнем доме с родителями и сестрой (а это случилось примерно за пару лет до описываемых событий), то передвигался на костылях из-за каких-то проблем с опорно-двигательной системой. Правда, уже через год двигался вполне бодро на своих двоих. Снова защипало в глазах: я ж их не видел с тех пор, как мы с мамой сменили квартиру.

– О, Макс, привет! – обрадованно засеменил мне навстречу Андрюха. – Как мы вчера ракеты запускали! Вот это был класс!

Ракеты? Хм, похоже, имелись в виду тюбики из-под зубной пасты, набитые пропитанной селитрой бумагой. Поджигаешь – из «сопла» вырывается сноп искр, и «ракета» взмывает в воздух на 15–20 метров. Да уж, в преддверии пубертатного периода у меня были немного другие приоритеты, нежели когда я начал заглядываться на девчонок. Хотя, подумав сейчас о девицах, я моментально испытал лёгкое возбуждение, и мой прибор в трениках заметно напрягся, а даже прикрыл свои причиндалы авоськой. Странно, почему тогда в прошлой жизни я лет до 16 не испытывал возбуждения при виде девчонок? Позднее половое созревание? Но сейчас-то у меня тот же организм! Или причина в том, что в 15-летнем пацане сознание взрослого человека?

– Здорово!

Это уже Андрей подошёл, поздоровался по-взрослому, за руку.

– А у нас идея.

– Что за идея?

– Хотим в подвале нашего дома спортзал оборудовать.

– Нормально… Я в деле.

Подвал тянулся под всем старым домом, разбитый на отсеки, но был один участок, метров пятьдесят длиной, если считать от лаза под лестницей, который, делая два поворота, заканчивался помещением со сводчатым потолком. Вот в этом-то помещении, как объяснил Игорь, они и собираются делать спортзал. Я это знал, так как осенью 77-го уже участвовал в облагораживании этого помещения. В частности, как и все, копал яму под турник. Да-да, так как потолок находился на высоте не более двух метров, нам пришлось копать яму примерно в метр глубиной, над которой мы установили турник в виде железной трубы на деревянных столбушках. Так же в импровизированном спортзале висел самый настоящий боксёрский мешок, только изрядно потрёпанный, но без дыр. Приволок его откуда-то помешанный на карате Игорёха. Он с полгода занимался у какого-то местного мастера, который, в свою очередь, получил основы карате в Пензенском артучилище у какого-то иностранного студента. Потом этот мастер перебрался в другой город, секция осиротела, народ разбежался, и теперь вот Игорь собирался отрабатывать полученные за несколько месяцев навыки в подвале, уверенный, что уж несколько стоек и ударов он знает в совершенстве. Я его не стал разубеждать, чтобы окончательно не погасить в парне ещё тлеющий энтузиазм.

Договорились приступить к работе в воскресенье, после чего последовало предложение прошвырнуться в заброшенный сад, расположенный позади и справа от военного госпиталя, расположенного на соседней улице Кирова. Когда-то сад принадлежал как раз госпиталю, но со временем военным стало не до него. Почему бы и нет? Всё равно дома делать нечего, подумал я. Конечно, можно часами находиться рядом с мамой, испытывая приливы сыновней любви, но впереди у нас, я надеялся, долгая и счастливая жизнь, из которой я не позволю маме уйти так преступно рано. Уж в этом-то я не сомневался, гадом буду, но сделаю всё, чтобы мама прожила намного дольше, чем в прошлой истории.

Так что полчаса спустя мы с друзьями уже лазили по старому саду, набивая авоськи яблоками и сливами. Жаль, конечно, что вишня уже отошла, но, помнится, в это лето мы успели её прилично обобрать. И не только мы, сюда заглядывали пацаны со всего микрорайона, с некоторыми мы поддерживали вполне приятельские отношения, а с некоторыми были на ножах, как, например, с ребятами с улицы Богданова. Однако сад служил своего рода нейтральной территорией, это как водопой у животных, и драк здесь практически не случалось.

Пока набрали фруктов – время к обеду. Домой я явился с парой полных авосек.

– Вот, мам, из слив можно компот сварить.

С чувством выполненного долга я поставил на кухонный стол полную фруктов авоську. Яблочко к яблочку, слива к сливе…

– Молодец, – сдержанно похвалила меня мама. – Есть сейчас будешь или позже? Тогда иди мой руки и садись есть, я щи с курятиной сварила. «Бородинский» сам порежешь? Чесночку почистить тебе? Ты ешь, а я на почту схожу, извещение на перевод пришло. Наверное, отец деньги прислал.

Что ж, коли прислал – это неплохо. Мама хоть и получала порядка двух сотен, частенько оставаясь и на вторую смену, но их нам хватало на еду и иногда кое-что из одежды. Так что отцовские деньги были не лишними.

И тут я вспомнил про копилку. Метнулся к столу, выдвинул ящик… Лежит расписная шкатулочка, лежит, родимая! Чуть ли не трясущимися пальцами открыл её и, увидев горстку купюр и кучку мелочи, почувствовал, как губы растягиваются в довольной улыбке. В шкатулке хранились мои личные накопления, откладываемые с тех же школьных обедов и заработанные этим летом 15 рублей на сборе лекарственных трав. А что, хорошие вещи практиковались в советское время, не знаю, как после распада СССР, а в годы моей молодости школьники имели возможность летом подзаработать, таская в аптеки охапки лекарственных трав. Выручки с полного пакета подорожника хватало на одно песочное пирожное за 11 копеек. Наиболее востребованными были липа, ромашка, пастушья сумка, зверобой… За них и платили больше. В это лето я с парой уже бывших одноклассников Пашкой Яковенко и Вовкой Лукашовым поработали ударно, и к уже имевшихся в копилке 11 рублям с мелочью добавились ещё 15. Плюс 3 рубля 50 копеек за сдачу стеклотары. Итого в копилке лежало почти 30 рублей. От мамы я своих накоплений не скрывал, на что она только снисходительно улыбалась, называя меня маленьким Ротшильдом.

Сегодня мама, кстати, во вторую смену, уйдёт в типографию к четырём часам дня. Типография «Пензенская правда» располагалась на нашей же улице, только почти на противоположном конце, выше были только краеведческий музей и Центральный парк культуры и отдыха им. Белинского. Так что остаток дня я буду предоставлен сам себе.

Отобедав, решил посмотреть телевизор. В нашей квартире стоял приёмник чёрно-белого изображения «Рекорд В-312», у которого уже успела отлететь ручка тумблера переключения каналов, и вместо неё приходилось пользоваться пассатижами.

По первому каналу шёл какой-то фильм. Взяв газету, пробежался взглядом по телепрограмме. Ага, кино называется «Цыплят по осени считают». Потом будет «Поэзия. В. Корнилов – «Моя Африка». В 17.15 – «Отзовитесь, горнисты». В 18.15 – «К началу нового учебного года в вузах и техникумах». А что ж про училища забыли? Налицо дискриминация. Далее по программе «Песня-77», это можно посмотреть. И послушать тоже, некоторые песни тех лет были вполне ничего. В 19.10 тираж «Спортлото». Эх, мне бы «Спортивный Альманах Грейс», как во второй части фантастической саги «Назад в будущее», я бы сразу озолотился. А ещё лучше – интернет и любое из устройств, на котором можно с ним работать. Но ни первого, ни второго у меня не было, так что с лотереей облом. В 19.20 художественный фильм «Вихри враждебные». Даже не помню, о чём кино. То есть о чём – как раз можно догадаться, но сам фильм в моей памяти как-то не задержался.

Смысла читать содержание второй, третьей и четвёртой «кнопок» я не видел, так как на сегодняшний день областной радиотелевизионный передающий центр принимал только первую программу. А вторую начнёт принимать лишь в ноябре этого года, вот эта информация почему-то в моей памяти отложилась. На них всё равно смотреть вроде бы было нечего, так что я не особо расстроился.

В ожидании «Песни-77» я устроился в кресле с романом Гюго «Человек, который смеётся». Маме, кажется, в прошлом году на работе каким-то чудом обломилась подписка на французского писателя, хотя она и говорила, что лучше бы ей достался Дюма. А мне творчество Гюго почему-то нравилось даже больше, чем более популярный Дюма-отец. Наверное, потому что если сравнивать литературное творчество с музыкой, то Гюго, скорее, «Deeppurple» или даже «LedZeppelin», тогда как Дюма – ярко-выраженный «The Beatles». Выбор, конечно, трудный, но я всё же склонялся в сторону более тяжёлой рок-музыки.

Дюма, впрочем, я тоже читал, в нашей Лермонтовской библиотеке, идти от моего дома по улочке Белинского, где она располагалась, всего 10 минут. Правда, на руки хорошие книги практически не давали, либо они находились в весьма удручающем состоянии, зачастую не хватало десятка-другого страниц. Поэтому я предпочитал читальный за, где можно было несколько часов провести в уединении за чтением редкой книги. Приключения и фантастика, само собой, занимали в моём личном рейтинге первые места. Да и у кого из мальчишек было по-другому?! Это поколение 21 века читать не заставишь, сутками сидят, вернее, будут сидеть в соцсетях или играть в компьютерные игрушки. У меня и самого рыльце в пушку, но всё же танки – это моя единственная слабость, а соцсетей я категорически избегал, если с кем-то нужно связаться по сети – на то есть практичные мессенджеры.

С соседями я увиделся, когда пошёл на кухню готовить себе ужин – гречневую кашу с сосисками. Еле уговорил маму не возиться с ужином для меня, заявив, что в свои 15 лет вполне способен сварить себе макароны или кашу с сосисками. Она слегка удивилась, так как ранее подобные навыки я никак не афишировал, пожала плечами:

– Ну смотри, если что – сам же останешься голодным. Я-то себе на работу поесть собрала.

Ещё бы я не умел готовить, в армии всё-таки кашеваром был в солдатской столовой на несколько сотен душ, да и прапоры с младшим офицерским составом к нам захаживали. Пробу снимать как минимум. Почему меня определили в повара – одному богу известно да командиру, принявшему это решение. На полгода в Козельск, в учебку, потом обратно в ракетную часть под Йошкар-Олой. Поваром было неплохо, своего рода каста, да и ночевать можно было в столовой, и не в казарме, даже если не твоя смена в 5 утра вставать завтрак готовить.

– Завтра в училище? – спросила тётя Маша, подставляя чайник под кран.

– Угу, – буркнул я, кинув пару щепоток соли в закипевшую воду.

Тут появился и её братец, в трико и шлёпанцах, голый по пояс. Впалая грудь, выпирающие рёбра и торчащие ключицы, нездоровый румянец на небритых щеках… На левом плече татуировка в виде оседлавшей кинжал голой женщины, на пальцах «набиты» перстни. Молча взял у сестры чайник, сделал несколько жадных глотков прямо из горлышка, вернул чайник и снова скрылся в комнате. Неприятный тип, хоть и тихий.

Ужиная перед телевизором, я честно отсмотрел весь выпуск «Песни-77», переварив и Чепурнова с Мокренко, и Кобзона с Рымбаевой, и Зыкину с Вуячичем… Более-менее положительные эмоции оставило выступление «Самоцветов», Сенчиной, Ротару, Герман и «Песняров». Всё это время я мысленно прикидывал, что тоже мог бы стоять на сцене и петь какой-нибудь хит недалёкого будущего, например, из репертуара Юрия Антонова. В 15 лет у меня был довольно-таки звонкий голос, правда, по мере взросления обзавёдшийся хрипотцой, в том числе из-за сигарет, от которых я отказался ближе к пенсии по совету врачей. Курить я начал в армии, куда мне теперь категорически не хотелось отправляться.

Но это пока дело даже не ближайшего будущего. На первом плане учёба, надо показать себя с хорошей стороны, и при этом умудриться наладить отношения с одногруппниками. Вернее, с некоторыми из них. В нашей группе были как нормальные ребята, так и настоящая шпана. Правда, до конца обучения никто в места не столь отдалённые не загремел, но разборок, особенно на первом курсе, хватало. В прошлой жизни мне пришлось драться, если не ошибаюсь, через два месяца. Драка произошла прямо в коридоре второго этажа после уроков в окружении одногруппников. Моим соперником был Андрей Чарыков, который вроде бы не горел желанием получать по морде, но был тупо делегирован отмороженными слоями общества в лице своего тёзки Андрюхи Щебнева по кличке Щебень и ещё пары его друганов. Щебень жил в микрорайоне Терновка, куда центровые и тем более арбековские старались лишний раз не соваться. Это был мелкий, но наглый парнишка, однако и хитрый, сам старался никогда не подставляться. Чарыкова, кстати, я тогда побил, но без кровопролития, тот просто зажался в угол, и я перестал махать кулаками. А следом на меня накинула шобла человек в десять. Теперь уже пришлось мне зажиматься, но они помахали руками-ногами так невнятно, что на моём теле впоследствии не проявилось ни одного синяка. Помахали в общем конечностями, потом расступились, как морская волна во время отлива, я поднял с пола портфель и под общее молчание с гордым видом отправился восвояси.

После этого я всё-таки пересмотрел свои взгляды на отношения с некоторыми сокурсниками, перестал корчить из себя аристократа в окружении плебеев, да и они больше не провоцировали меня на конфликт. Наверное, эта драка была нужна, чтобы привести всё к общему знаменателю. Что ж, теперь я знаю, как надо себя вести. С одногруппниками – немного развязно, в стиле рубахи-парня, с педагогами и мастерами – учтиво и даже немного подобострастно, они это любят. Нашего мастака, то бишь мастера производственного обучения, звали вроде бы Валерием Борисовичем. Он гордился тем, что служил в десантуре и ездил на новенькой голубой «шестёрке», не зная, что в лихие 90-е сопьётся и повесится. М-да, вот такие фортели порой выкидывает судьба.

В 11 вечера я оделся, вышел из дома, слегка поёжившись (всё-таки правильно я сделал, что натянул куртейку), и пошёл вверх по Карла Маркса. Прежде я никогда не ходил встречать маму со второй смены, обычно в это время я уже дрых как последний эгоист. А теперь вот решил, что лучше подстраховаться. В прошлом варианте с мамой ничего не случилось за столько лет ночного спуска по Карла Маркс с работы домой, кто знает, возможно, с внедрением моего сознания старца в тело подростка история уже пошла другим путём. Да и вообще… Не спалось мне что-то, хотя, казалось бы, от переизбытка эмоций должен был бы после программы «Время», а то и до неё, свалиться замертво и ровно сопеть в две дырки. Возможно, большой опыт сочинения историй про попаданцев не позволил мне съехать с катушек, воспринимая всё происходящее со мной как сюжет очередной книги. Хотя, не исключаю, что я вообще лежу в коме, и моё подсознание на фоне какой-нибудь гипоксии выдаёт вот такие гиперреалистичные фантазии.

Однако для себя я решил, что буду относиться к окружающей меня действительности как к само собой разумеющемуся, и вести себя соответственно. Незачем перегружать себя лишними переживаниями.

– Эй, пацан, сигаретка есть?

Здрасьти, только этого не хватало. Не успел квартала пройти, как из подворотни появились двое, один пониже, в кепке, второй, позади него, можно сказать, амбал, не Валуев, конечно, но приличных габаритов. В свете фонаря лиц было толком не разглядеть, однако обоим уже явно за двадцать.

– Нет, ребята, не курю.

– Спортсмэн, что ли? – хмыкнул мелкий, выделив в первом слове букву «э».

– Может, и спортсмен, – сказал, чувствуя поднимавшееся во мне раздражение.

– А мелочишка найдётся, чтобы дяди могли купить себе курево?

– У нас что, круглосуточные ларьки, где покупать-то собрались? Мелочи, кстати, тоже нет.

Я сделал попытку их обойти, но они тут же сдвинулись параллельно моему курсу, и я понял, что без тесного контакта не обойтись. Наверное, прежний 15-летний Макс Варченко просто замер бы в ступоре или в лучше случае дал дёру. Но сейчас телом парня управлял повидавший жизнь мужик, которому не раз доводилось стоять за себя в ситуациях, когда в ход шли не только кулаки, но и предметы, способные лишить человека жизни, начиная от ножа и заканчивая бейсбольной битой. Хорошую школу жизни мне пришлось в лихие 90-е, когда я занялся мелким бизнесом, а также год с лишним провёл на нефтяных месторождениях. Там я заработал не только неплохие деньги, но и пару шрамов. Один на боку от чиркнувшего по рёбрам лезвия ножа, а второй над глазом. Это уже от перстня одного из бандюганов, с которыми мы схлестнулись в каком-то занюханном баре Нижневартовска. У них наверняка был с собой огнестрел, но, к их чести, они его доставать не стали, мы разобрались по-мужски, на кулаках, и в целом бой можно было считать ничейным. Правда, меня всё же пришлось отвезти в местный травмпункт, где мне наложили несколько швов.

Так что к тому моменту, как мелкий протянул руку, чтобы схватить 15-летнего наглеца за отворот лёгкой куртки, я уже просчитал цепочку своих действий на ближайшие несколько секунд. Короткий хук слева – и костяшки пальцев приходят в соприкосновение с челюстью оппонента, у которого тут же подгибаются ноги. Любопытно, кстати, что я правша, а коронным ударом у меня был именно боковой слева. Выступая по юниорам и юношам, в нокаут я никого не отправил, но нокдауны случались. Так я, между прочим, с помощью двух нокдаунов и отказа секундантов противника победил в первенстве учащихся ВУЗОВ и ССУЗОВ Пензенской области. Но это должно случиться ещё через полтора года. Возможно, таким действенным удар получался потому, что соперники на ринге не ожидали, что работающий в правосторонней стойке боксёр акцентированно пробьёт слева.

Сейчас передо мной были отнюдь не боксёры, и это ещё более облегчило задачу. Пока первый оседал на асфальт, я переключил своё внимание на второго. Громила в это мгновение пребывал в лёгком трансе, у меня имелась секунда-другая, которые я должен был использовать по максимум. Да и имя обязывало, хе-хе… В общем, понимая, что челюсть у бугая крепкая, а я в теле всё-таки подростка с не такой уж и большой мышечной массой, я выбрал единственно верное решение. А именно удар носком кондового демисезонного полуботинка производства Кузнецкой обувной фабрики туда, где у моего противника по идее должны были располагаться детородные органы. Во всяком случае, на евнуха тот походил мало, и я в своих предположениях не ошибся.

– Бля-я-я… – зарычал тот, согнувшись пополам и засунув ладони между запоздало стиснутыми ляжками.

Ах как удачно он подставил свой подбородок! Тут уж я не удержался, со всей дури носком того же полуботинка зарядил по челюсти, и мне даже показалось, что я расслышал её хруст. Почему-то мелькнула совершенно не к месту мысль, что ботинки надо почистить с вечера, а то утром могу забыть. Здоровяк тем временем кулем свалился на асфальт, теперь я смог вновь переключиться на мелкого, который уже стоял на четвереньках, одной рукой опираясь на земную твердь, а второй шаря в кармане брюк. Спустя пару секунд он извлёк из кармана какой-то предмет, раздался щелчок, и в свете фонаря тускло блеснуло лезвие.

– Ну всё, хана тебе, шкет! Порежу на лоскуты…

Учитывая состояние грогги, в котором наверняка всё ещё пребывал вражина, я не рассчитывал на резкость его движений. А вот моя никуда не делась, так что сначала я вновь пустил в ход ногу, выбив нож из руки мелкого, а затем уже с правой зарядил в переносицу. И вновь я услышал хруст, на этот раз более явственный. Похоже, парню остаток жизни придётся провести с кривым носом.

Он стоял на коленях, раскачиваясь из стороны в сторону и прижав ладони к лицу, а у меня после выброса адреналина начался отходняк, сопровождаемый, в частности, лёгким тремором рук. Я сделал несколько глубоких вдохов, сосчитал про себя до десяти и, немного вернувшись в норму, решил, что более задерживаться здесь не стоит. Тем более что снизу по Карла Маркса двигалось транспортное средства, в котором я без труда опознал патрульный УАЗик. Ну как же, моя милиция меня бережёт! Как всегда вовремя, подоспели к шапочному разбору. И мне тут оставаться совершенно ни к чему. Чтобы потом на меня повесили членовредительство с последующей постановкой на учёт в ИДН[3], или вообще отправили в колонию для малолетних преступников? Нет уж, увольте, меня здесь не было!

До типографии можно было добраться и дворами, для начала нырнув в ту же подворотню, из которой появились неудачливые любители подымить за чужой счёт. Далее проходными дворами я за десять минут дошёл до типографии. На «вертушке» сидел пожилой вахтёр, лицо и имя которого у меня напрочь стёрлись из памяти, хотя я и помнил, что «привратник» имел место быть на входе в здание типографии. Поэтому я обезличенно сказал:

– Здрасьте! Моя мама ещё не выходила?

– А, Максим, здравствуй! – проскрипел старичок. – Нет, не выходила ещё. А ты чего это, встречать её пришёл?

– Ага, решил вот проводить, мало ли, время тёмное, а так мне и ей спокойнее.

– Ишь ты, молодец! – удостоился я похвалы вахтёра. – А вот и она идёт!

Точно, в глубине коридора показалась знакомая фигура, спустилась по небольшому лестничному пролёту и встревоженно-удивлённо замерла.

– Макс! Ты что здесь делаешь? Что-то случилось?

– Нет, мам, всё нормально, – улыбнулся я, забирая у неё тяжёлую полотняную сумку, и повторил озвученную чуть раньше вахтёру версию. – Просто решил тебя встретить, ночь же практически на дворе, мало ли…

– Ой, ну какой же ты у меня молодец! – она тоже непроизвольно повторила выражение старичка, приобняла и взъерошила волосы на моей голове. – Мой мужчина! Но вообще ты зря так переживаешь, я за тебя куда больше буду переживать, если ты возьмёшь за правило встречать меня со второй смены. Ведь по дороге тебе могут и какие-нибудь пьяные встретиться, и хулиганы…

Ага, просто пьяные хулиганы, с парочкой таких только что имел удовольствие познакомиться. И это знакомство для них закончилось весьма плачевно.

– Мам, я боксом занимаюсь, уж как-нибудь сумею за себя постоять… Что это у тебя в сумке такое тяжёлое?

– Молоко сегодня давали, пять пакетов, надеюсь, не успело прокиснуть, сейчас домой придём – и сразу кипятить буду. Если б знала, что буду давать, не посылала бы тебя в молочный. По идее нам 3-го и 17-го числа «вредное молоко» дают, а тут что-то решили пораньше.

Ага, есть такое, молоко за вредность называется, мама его переименовала во «вредное молоко». Дают его по рекомендации врачей, якобы молочка выводил из организма свинец. Ну не знаю, насколько это реально помогает, вон наборщику (весьма кстати вспомнил, как его зовут – дядя Юра Воробьёв) оно не помогло сохранить желудок. Да и практически всё молоко мама отдаёт мне, так как я могу его пить литрами, особенно в охлаждённом виде. И эта любовь к молочным продуктам сохранилась у меня на всю жизнь, хоть диетологи и утверждают, что лактоза полезна только в юном возрасте.

Когда мы приближались к месту битвы с пьяными отморозками, я слегка напрягся. Но там уже никого не было, видно, парней забрала подъехавшая милиция. Лишь несколько тёмных пятнышек на асфальте свидетельствовали о моём недавнем триумфе. Возможно, где-то тут лежат и выбитые зубы, если таковые имелись, но в полусумраке утруждать себя поисками я не собирался.

На следующее утро я сам вскочил в половине седьмого утра. Будильник был заведён на семь, но я собирался заняться собственным здоровьем, начав с пробежек по аллеям Лермонтовского сквера, который в будущем должен малость ужаться после возведения Спасского кафедрального собора. Его возведут на месте прежнего, взорванного в 1937 году, известный ещё и тем, что его посещал ещё император Николай II. Кеды и трико имелись, так что будем их использовать по прямому назначению.

– Ты куда в такую рань? – сонным голосом поинтересовалась проснувшаяся мама, когда я натягивал трико после гигиенических процедур.

– Бегать, – коротко ответил я.

– Бегать? С чего вдруг?

– Для здоровья полезно.

Кстати, я ведь всё ещё хожу в «Ринг», вроде бы тренировки были вечером по вторникам, средам и пятницам. Значит, вчера была? Или ввиду начала учебного года её отменили? Надо бы провентилировать этот вопрос. Занятия боксом лишним точно не будут, несмотря на отсутствие в эти годы защиты в виде шлемов моя голова сильно не пострадала, в отличие от головы Кассиуса Клея, он же Мохаммед Али. Помнится, на втором этаже за рингом висели плакаты с изображениями двух негров – Али и Теофило Стивенсона, причем плакат с Мохаммедом Храбскову привезли из-за границы чуть ли не контрабандой. Позже вычитал в сети, что после канадской Олимпиады 1976 года американский промоутер Дон Кинг предложил Стивенсону два миллиона долларов за переход в профессионалы и бой с Мохаммедом Али. Однако Теофило отказался, ответив буквально следующее: «Двум миллионам долларов я предпочитаю любовь восьми миллионов кубинцев!» И выиграл спустя четыре года московскую Олимпиаду.

Между прочим, в 80-м я стану совершеннолетним, причём к началу Олимпиады полных 18, так как день рождения у меня весной. Блин, а на взрослых соревнованиях вроде бы можно выступать только с 19-ти. Или есть какие-то исключения?[4]

Ладно, что-то я не тем озаботился. Собрался, как Витя Селезнёв[5], всё успеть? В жизни так не бывает, либо случается в виде крайне редких исключений, да им то с какими-нибудь вундеркиндами, к которым я себя отнюдь не причислял.

Так что насчёт московской Олимпиады, думаю, можно не париться, думаю, она спокойно пройдёт и без моего участия, и тот же Стивенсон в финале без проблем разберётся с Петром Заевым в первом тяжёлом весе. Тут же занозой дёрнулось, что в армию я уходил с весом 85 кг. Правда, к тому времени бокс и вообще спорт я забросил, позволив жирку осесть на животе и прочих местах моего тела. А если бы занимался? Возможно, как раз во мне было бы 81 кг. А может, всё же и меньше. Но кто там победил в полутяжёлом весе, я не помнил.

Прокручивая в памяти события будущей Олимпиады, я неторопливо бежал по аллеям сквера, размеренно прогоняя через свои лёгкие насыщенный кислородом воздух. Скакалка была намотана на кулак, закончив с пробежкой, я минут пять ещё попрыгал. Домой вернулся посвежевшим и готовым к новым свершениям. Правда, немного портила настроение мысль о предстоящих годах учёбы в «рогачке», трёх напрасно потерянных, на мой взгляд, годах жизни. Плюс два года в армии, полтора из них после «учебки» кашеваром в солдатской столовой. Кстати, кто там говорил про «школу жизни»? Если я что и вынес из армии, так это умение варить кашу и щи. Итого пять лет коту под хвост.

Мама меня встретила уже одетой, она сегодня работала в первую смену.

– Я тебе всё приготовила в училище. Пиджак, брюки и рубашка на вешалке. Авоську под учебники захвати, в сумку всё не влезет. На завтрак тебе макароны сварила с сосисками. Всё, Максик, целую, я побежала.

Да когда ж она всё успела, и завтрак сварганить, и одежду перегладить?! Женщины порой такие кудесницы… Кстати, вот чего я никогда не любил, так это когда меня называли Максиком. Но маме можно, мама – это отдельная тема, ей можно всё.

Прежде всего, впрочем, душ. Ванна общая, на две семьи, набирать её и купаться я брезговал, постоять под струями душа – это максимум. Загудела допотопная колонка, нагревая воду, и через пять минут я вышел из ванной, вытирая голову полотенцем. Из одежды на мне были только трусы, да чего соседей-то стесняться, та же тётя Маша меня и голым маленького видела. Во всяком случае я так предполагаю. А вот и она, вышла на кухню, чайник кипятиться поставила.

– Здравствуй, Максим! Не опоздаешь в училище? – спросила, нарезая на разделочной доске варёную колбасу и батон на бутерброды.

– Здрасьте, тёть Маш! Успею, линейка через час.

Костюмчик был скромный, но сидел нормально, разве что напрягала нынешняя мода с короткими полами пиджака. Теперь мне предстояло в нём проходить, насколько я помнил, весь первый курс. Потом раздамся в плечах, прибавлю несколько сантиметров в росте, и маме придётся покупать мне новый.

В училище решил идти пешком – не то чтобы сэкономить хотелось на проезде, просто не хотелось смотреть на город своей юности из окна троллейбуса второго маршрута. Я этот вид транспорта всегда предпочитал автобусам за то, что в них обычно набивалось меньше пассажиров и не воняло соляркой. И вот сейчас шёл и наслаждался видами. Недаром Пенза в годы застоя получила неофициальное звание самого зелёного города Средней Волги. Правда, в том числе и за счёт тысяч высаженных при нынешнем первом секретаре обкома партии Льве Ермине тополей, отчего каждый июнь город покрывал слой белого пуха, который мы мальчишками любили поджигать, вызывая негодование взрослых.

А сколько первоклашек с цветами в школу шлёпают, которых держат за руки мамы или бабушки. Да и школьники постарше многие с цветами, особенно это касается девчонок, одетых в коричневые платья до колен, сверху прикрытые белыми фартуками. Кто-то даже в белых колготках. На шее – пионерский галстук, у девочек постарше на груди комсомольский значок. То же самое касалось и мальчишек, все как один обряженных в костюмчики с нашитыми на рукаве куртки эмблемами из мягкого пластика с нарисованным открытым учебником и восходящим солнцем.

И всё-таки как-то не хватало привычных моему глазу жителя XXI века рекламы и ярких вывесок. Мобильника тоже. Я ещё вчера несколько раз интуитивно совал руку в карман, пытаясь отыскать там гаджет, сегодня вроде пока таких попыток не было. Всё-таки для человека будущего общение через мобильные сети и интернет настолько вошло в обыденную жизнь, что, лишившись всего этого, он чувствует себя ещё какое-то время не в своей тарелке. Однако, ко всему-то подлец-человек привыкает, сказал Достоевский устами Раскольникова, и тут я с ним совершенно согласен.

А мне даже и привыкать не хотелось, хотелось наслаждаться каждым мгновением пребывания в своей юности. В той жизни моё существование в 15 лет казалось мне достаточно серым и однообразным, даже и со своими мальчишескими радостями. И только прожив почти целую жизнь, я понял, как нужно ценить каждый её миг, особенно когда ты молод, здоров и перед тобой открываются такие горизонты, что дух захватывает. Потому что ты знаешь будущее своё и страны, да что там страны – всего мира, и от тебя зависит, останется ли история прежней или пойдёт по другому пути.

И вот тут вновь в мою голову влезла мысль: стоит ли что-то менять? Я прекрасно знал, насколько прогнила система, подтверждая поговорку о рыбе, гниющей с головы. Вряд ли вождь мирового пролетариата предполагал, что его мечты о всеобщем равенстве и светлом будущем выльются в то, что мы сейчас наблюдаем. Нет, с виду всё ещё пока прилично, даже заводы работают, рабочие получают хорошую зарплату, о которой инженеры и прочая техническая интеллигенция со своими 110 рублями могут только мечтать. Но уже запущен механизм распада, и появление в кресле генсека Меченого стало лишь закономерным итогом этого пути длиной в 70 лет. И даже если бы руководство СССР попыталось направить страну по пути «китайского экономического чуда», то эта попытка была бы обречена на провал. Менталитет не тот.

Когда страна свернула не туда? После смерти Сталина с приходом придурковатого Хрущёва? Или это случилось ещё раньше, когда Иосиф Виссарионович придушил поднявший было голову НЭП? Здесь можно лишь гадать, факт в том, что к началу 80-х коррупция в СССР достигла огромных масштабов. Даже если человеку удавалось заработать хорошие по советским меркам деньги, он зачастую не мог свободно купить то, что хотел. За границу не увезешь, но связи помогали списывать где-нибудь 1000 литров бензина и выгодно обменивать их на черном рынке на нужный товар. И такое было повсеместно. Причём в это время узнать о суде над коррупционером было почти невозможно, нечистые на руку дельцы или политики лишь изредка появлялись в газетных заметках, когда народу нужно было показать «торжество Социалистической законности». Например, «хлопковое дело» и дело «Елисеевского» с подачи Андропова – тоже достаточно неоднозначной фигуры в истории советского государства. Да и там не обошлось без перегибов, особенно в отношении директора «Елисеевского» Юрия Соколова. Он сейчас, кстати, ещё жив и вполне здоров, может, махнуть в Москву и предупредить ветерана Великой Отечественной о грозящей ему опасности? Хотя кто меня, 15-летнего, отпустит в Москву? Да и на поезде несовершеннолетним без сопровождения взрослых вроде бы кататься запрещено. Нет, можно придумать варианты, например, на перекладных типа электричек или вообще автостопом, но пока об этом думать рано.

Опять же, на носу Афганистан, когда после ввода войск СССР оказался в политической и, возможно, экономической блокаде. А ведь и я могу угодить в Афган, а не под Йошкар-Олу, как в прошлой жизни. Хрен знает, как история может повернуться на этот раз. В глубине души сейчас я вообще мечтал не отдавать долг Родине, а если отдавать – то каким-нибудь другим способом. Мои попаданцы, между прочим, успешно предотвращали ввод войск в страну, ставшую для СССР тем же, что и Вьетнам для США. Вот только к тому времени они уже успешно выступали в роли советчиков Машерова или Романова, боюсь, мне такими темпами порезвиться не удастся. Разве что попробовать раскрутить свою ещё не написанную песню «Никогда», в которой описывается боль матери, потерявшей на «чужой» войне единственного сына. Правда, писал я её, больше ориентируясь на актуальную тогда Чечню, но в тексте это никоим образом не уточняется, хотя и ясно, что парень был отправлен в какую-то горячую точку за пределы родной страны. В голове тут же всплыл первый куплет:

Когда в середине 90-х мы с парнями выступали на сборном концерте в Доме офицеров к Дню Российской армии, многие из зрителей (особенно зрительниц в возрасте) вытирали глаза носовыми платками. Конечно, можно попробовать раскрутить вещи Розенбаума «Чёрный тюльпан» или «В горах Афгани», но, лично моё мнение, их должен исполнять сам автор. Харизма у Александра Яковлевича не чета моей, тем более я вообще пацан, и с такими песнями мне пока лучше не вылезать. Даже если решу раскручивать собственную, то лучше пусть её исполняет кто-нибудь более взрослый и известный. Я бы с радостью предложил песню тому же Розенбауму, вот только он принципиально предпочитает исполнять вещи собственного сочинения.

В общем, пока будем пока заботиться о своём личном благополучии и благополучии моих близких, а там будет видно. Может, что-то и получится сделать для страны, а не получится – значит, не судьба, задницу рвать на британский флаг я не собираюсь. В конце концов спецслужбы заставят вечно бухого Ельцина передать власть своему человеку, который наведёт какой-никакой порядок в стране. Правда, из-за вечно кипящей говном Украины разразятся всем известные события, которые заставят российскую экономику серьёзно просесть и, невзирая на санкции против олигархов, пострадают простые люди, а многие из попавших под санкции напротив, станут ещё богаче. Да, и вокруг Гаранта соберётся своя жирующая камарилья, и что там будет после 2020 года – остаётся только гадать.

М-да, что-то частенько я отвлекаюсь на философские рассуждения, видно, сознание старика заставляет постоянно сваливаться в мыслительный процесс. А между тем вот уже и она, Привокзальная площадь и здание вокзала Пенза-I с большими прямоугольными часами. К чемпионату мира по футболу 2018 года фасад вокзала изрядно перелицуют, а часы заменят на креативные, где будут только две стрелки без часовых делений, и пойди догадайся, какое время эти часы показывают. Я бы этих новаторов…

Трёхэтажное здание ТУ-9 пряталось справа от Привокзальной площади, и во дворе уже толпился народ. Девчонки тоже имелись, как-никак в училище готовили и проводниц. В девчачьей компании мелькнула белокурая головка, и меня словно током ударило: это же Лада Касаткина, моя бывшая одноклассница! Эта маленькая, тихая девчонка училась с нами класса до 5-го, потом по какой-то причине перевелась в другую школу. И да, я помнил, что на втором курсе она трагически погибнет. Смерть будет страшной, девчонка заживо сгорит в огне. Пожар случился, как после говорили, из-за старой проводки. Причём сама же и забежит в старый горящий дом. Забежит во второй раз, в первый она вынесет младшего братишку, а затем снова помчится спасать какие-то вещи. И больше из объятого пламенем строения уже не выйдет. Говорили, у Лады был парень, который вынес её уже из сгоревшего дома со слезами на глазах… Блин, невольно на ум приходит «Наутилус» с его «Я хочу быть с тобой».

Помню, как гроб с телом Лады стоял во дворе училища, а мы проходили мимо, и как шокировало меня зрелище запёкшейся до тёмно-коричневого цвета кожи. Я несколько дней тогда пребывал в шоковом состоянии, а сейчас, увидев Ладу, те воспоминания вырвались наружу подобно раскалённой магме из проснувшегося вулкана.

Вот! Вот что я постараюсь изменить – спасти Ладу от гибели! И не только её. Мой лучший школьный друг Пашка Яковенко, он погибнет, ещё будучи студентом политеха. Свяжется с какими-то бандитами, и получит нож в сердце. Я узнаю об этом, вернувшись из армии. Как так получилось, что интеллигентный, весь такой правильный Пашка имел дела с уголовниками – для меня так и осталось загадкой. С его родными я не встречался, трагическую новость узнал от общих друзей и решил, что незачем лишний раз травмировать родителей и старшего брата Пашки воспоминаниями.

– Лада, привет! – поздоровался я чуть дрогнувшим голосом.

– Максим? Привет! – улыбнулась она, удивлённо приподняв белёсые брови. – А ты что, тоже здесь будешь учиться?

– Угу, на помощника машиниста электровоза. А ты, я так понимаю, будущая проводница? – подытожил я, зная, что в прошлой реальности ей поработать проводницей так и не удалось.

Она не успела ответить, так как раздался крик:

– Группа Т-92, ко мне!

Это выкрикнул мужчина в синем костюме, в котором я сразу же узнал нашего будущего мастера. Мы у него были второй группой, три года он вёл тех, кто выпустился в этом году. Валерий Борисович держал в руках список, где ручкой отмечал фамилию подошедшего студента. Всего 21 фамилия. А вот и знакомые физиономии подтягиваются. Щебень ростом мне по плечо с неизменной вихляющей походкой, которую я помнил десятилетия спустя, Чарыков и Воронов – два другана, рыжий оптимист и душа любой компании Серёга Стрючков, длинный и немного как бы не от мира сего Миша Маслов, у которого верхушки ушей от рождения не закручивались, как у обычных людей, а были ровными, словно отутюженными. Его отец работал машинистом, и Маслов, как я помнил, не мыслил для себя другой профессии. Но почему-то поступил не в железнодорожный техникум, где сразу готовили на машинистов, а в училище. Может, экзамены завалил?

Не суть важно, главное, что теперь мы в сборе и исподтишка оценивающе осматриваем друг друга. Кто во что одет, кто как держится, стоит ли дружить с человеком или уже можно понемногу начинать его чморить…

– Так, строимся вот здесь, – между тем командует Борисыч.

Мы встаём в две шеренги, рядом с нами группа Т-93, такие же первокурсники, далее второй курс и третий. Строй замыкают три курса проводниц, в которой снова мелькает белокурая головка. Нет, Лада не в моём вкусе, этакая серая мышка, тихоня, тем не менее кинувшаяся в горящий дом. Просто мне всегда нравились девицы, которых есть за что ухватить, и чтобы если и были скромницами, то только в ролевых играх. Но это не отменяло того факта, что я должен спасти Ладу. И не только её. Надо бы покопаться в памяти, составить список тех, кто слишком рано ушёл из жизни. Сейчас в нём были пока мама, Лада и Пашка.

– Дорогие товарищи учащиеся!

Это слово взял директор училища, Николай Степанович Бузов. Надеюсь, не родственник будущей телеведущей и певицы ртом. В общем, минут пять директор толкал приветственную речь, после чего представил нам педагогов. Учительницу русского и литературы Веру Васильевну Маковскую я вспомнил сразу. Или просто Верочка, как её называли коллеги. На фоне преподавательского состава она смотрелась как лилия в зарослях чертополоха. Она мне и в прошлой жизни глянулась. Вчерашняя выпускница пединститута, стройная блондинка с осиной талией, в белой блузочке с кружевными манжетами, бежевой юбке-карандаш до колен, лишний раз подчёркивавших её фигуру, на ногах лакированные туфельки на каблуке высотой на грани дозволенного. Личико почти детское, милый вздёрнутый носик и большие, смотрящие ан мир словно бы с удивлением зелёные глаза… Я помнил, что за ней пытался ухлёстывать наш мастер, женатый, кстати, человек, во всяком случае, слухи о том, что он домогался учительницу русского и литературы, ходили по училищу. Но Маковская вроде бы дала ему от ворот поворот. Наши охламоны тоже на неё заглядывались, однако всё же держали дистанцию, Верочка как-то сразу всем дала понять, что подкаты к ней заранее обречены на провал. В качестве отместки или просто по своей хулиганской натуре однажды наши обормоты своими выходками на уроке довели её до слёз, и она убежала с урока. Правда, вернулась через десять минут, хоть и с красными глазами, причём без директора, а наши заводилы в конце урока попросили прощения.

Тогда в свои 15 поздновато созревший Максим Варченко испытывал к ней не то что сексуальное, а какое-то сверхъестественное влечение, как верующий, наверное, испытывает влечение к лику Христа, да простят мне такое сравнение. А сейчас, с высоты прожитых лет и огромного (не постыжусь этого слова) опыта общения с представительницами прекрасного пола, я смотрел на Верочку и буквально представлял, как стягиваю с неё блузку, юбку, снимаю туфельки, расстёгиваю бюстгальтер… Тьфу, хорошо, что я стою во втором ряду и никто не видит, как спереди на брюках у меня вырос бугорок.

Надо срочно переключить внимание на что-то другое, иначе линейка закончится, и моё возбуждение станет достоянием общественности. Да ещё этот относительно короткий пиджак по современной моде, полы которого ничего толком не прикрывают… Однако взгляд упорно двигался в сторону Маковской.

Между тем Бузов заявил, что сейчас с пэтэушниками проведут ознакомительные занятия мастера производственного обучения, а завтра, в пятницу, у нас полноценный учебный день. Учиться мы будем шесть дней в неделю, что я принял как неизбежное зло, в советское время учебная шестидневка считалась нормой. Учёба мне вообще была не нужна, я собирался в будущем заниматься творческой деятельностью, как минимум писать книги. Про попаданцев из будущего в СССР, понятно, тема проблематичная, так что придётся ограничиться приключениями и фантастикой. И то этот вид литературы в роли падчерицы. Сейчас чуть ли не миллионными тиражами печатают патриотическую литературу и труды классиков марксизма-ленинизма, включая многотомные сочинения Ленина. Брежнев тоже не остался в стороне, в следующем году увидит свет его трилогия «Малая земля», «Возрождение» и «Целина». Причем каждая книга тиражом, если не ошибаюсь, в 15 миллионов экземпляров. Писателям будущего о таких тиражах можно лишь мечтать.

Хотя… Почему бы не соединить в одной книге патриотическую тему, фантастику и приключения? Был у меня в одном из романов попаданец в Великую Отечественную. Я не большой любитель закидывать героев в эту эпоху, просто вдохновился тогда тетралогией Конюшевского, плюс наложились эмоции от просмотра картины «Мы из будущего». В общем, решил рискнуть, и вроде неплохо получилось. Это ещё когда я сотрудничал с издательством, роман тогда вышел в бумаге тиражом 3 тысячи, а потом ещё и дополнительный такой же напечатали. По сюжету в 1941-й у меня угодил мажор и бездельник, как раз в окружение, и к концу войны так перековался, что вся грудь была в орденах. Почему бы то же самое не провернуть сейчас? То есть наш современник, наверняка комсомолец, сынок какого-нибудь профессора, ведёт праздную жизнь, пока волею случая не оказывается заброшенным в лето или раннюю осень 1941 года. То есть когда нашим пришлось особенно туго. Пусть, как в фильме, попадёт голым, а то если в одежде из будущего – сразу примут за шпиона и поставят к стенке. Одежонку по пути к своим где-нибудь подыщет. Да, без документов тоже, но в то время ввиду панического отступления и постоянных прорывов из окружения это происходило в массовом порядке. В конце концов, я автор, и уж как-нибудь помогу выкрутиться своему герою при встрече с сотрудником НКВД[6].

Придётся, конечно, освежить знания о войне, почитать книги, а ещё лучше – пообщаться с непосредственными участниками тех событий, благо большинству из них сейчас в районе пятидесяти-шестидесяти, многие ещё даже на пенсию не вышли, так что события тех лет должны помнить хорошо.

Внутри училища витал стойкий запах олифы, похоже, не так давно красили не только стены, но и парты, судя по их чуть ли не новому внешнему виду. Как и ожидалось, в классе (или аудитории, как назвал кабинет, где мы собрались, Валерий Борисович) прошла ознакомительная встреча, в ходе которой мастер заявил, что тем, кто решит его по глупости или умышленно подставить – серьёзно не поздоровится. Посему никаких прогулов и безобразия на уроках и переменах. Что касается успеваемости, он надеется на нашу сознательность, благодаря которой мы можем иногда словить «трояк», но «двоек» желательно избегать. Иначе Валерий Борисович обидится и найдёт, как наказать неуспевающего студента.

– У нас в армии старшина был, – сказал мастер с недоброй интонацией, – так тот, если кто накуролесит – делал вот так.

Валерий Борисович подошёл к сидевшему за первой партой, сложившему перед собой руки, словно первоклассник, Маслову и надавил указательным пальцем тому под левую ключицу.

– Ай!

Несчастный Миша подскочил на месте, в аудитории раздались смешки.

– Отставить ржач! Это ещё лёгкая форма наказания, не дай боже вам узнать, что такое «пассатижи».

Даже спустя десятилетия я прекрасно помнил эту демонстрацию телесного воздействия в первый день учёбы, вернее, знакомства с училищем и педсоставом. И, несмотря на обещания, Борисыч за три года так и не показал, что такое «пассатижи». Возможно, просто припугнул, всё-таки был риск, что-то из учащихся на него «стуканёт», и мастер не то что из училища вылетит, но и под статью попадёт. А вообще он был свойским мужиком, по возможности предпочитал решать возникающие проблемы без привлечения руководства училища, и мои одногруппники были рады альтернативе отделаться подзатыльником вместо стояния на ковре в директорском кабинете под угрозой отчисления из училища.

– А что насчёт стипендии? – подаёт голос Щебень.

– А тебе что, ничего не объясняли, когда ты в училище поступал? Стипендию будете получать в размере тридцати рублей в месяц. Если, конечно, с учёбой и поведением всё будет нормально.

Точно, тридцатник нам платили, я уж и забыл за давностью лет! Очень даже кстати, какой-никакой, а уже добытчик в семье. Хотя тридцатью рублями я ограничиваться не собирался, хотелось всё же изыскать способ более доходного заработка.

А дальше в наш класс заявилась очкастая и дотошная девица, представившаяся секретарём комитета комсомола училища Еленой Фроловой. Память услужливо подсказала, что она была выпускницей пединститута, а когда я учился на втором курсе, её перевели инструктором в райком комсомола. Нас, комсомольцев, поставили на учёт, дабы мы не забывали платить взносы, после чего был избран комсорг группы, которым стал Сергей Стрючков, на удивление не оказавший очкастой почти никакого сопротивления, кроме фразы:

– Может быть, кто-то сам изъявит желание?

– Я успела изучить дела будущих учеников, и знаю, что в школе ты был твёрдым ударником, вёл активную общественную жизнь, так что других вариантов я не вижу, – строго заявила Фролова, поправляя очки на веснушчатом носу. – И между прочим, у вас в группе ещё семь ребят, которые не состоят в комсомоле. Надеюсь, к концу первого курса этот недочёт будет исправлен.

Я уже знал из прошлой жизни, что этим дело и закончится, и помню, как тогда в первый день учёбы, узнав, с какой характеристикой Стрючков пришёл в училище, удивился его выбору. Твёрдый ударник, активист, он легко мог перейти в 9 класс, а затем поступить в ВУЗ, однако почему-то выбрал средне-специальное учебное заведение. Позже выяснилось, что его отец, как и у Маслова, работает машинистом, и он тоже решил пойти по стопам родителя.

После того, как разобрались с комсомольскими делами, все отправились в библиотеку училища получать учебники за 9 класс плюс специализированную литературу. Библиотека располагалась на втором этаже по соседству с кабинетом стоматолога. Да-да, в нашем училище даже такой имелся, хотя и работала в нём приходящий из поликлиники врач. Как гласила табличка, кабинет работает по вторникам и четвергам с 9 утра до 12 часов дня. Зубы врачиха не рвала, только сверлила, и я прекрасно помнил, как этой осенью, кажется, даже менее чем через месяц, она поставит мне цементные пломбы на два зуба. Причём сверлить и удалять нервы будет без анестезии. Я невольно вздрогнул, представляя, что мне предстоит пережить. А деваться некуда, к стоматологу проверять зубы нас отправляли в принудительном порядке. Невольно провёл кончиком языка по зубам, вспоминая, какие из них подлежат ремонту.

Наконец вся эта суета закончилась, и нас с потяжелевшими сумками, портфелями и авоськами отпустили до завтра.

По пути зашёл на Кураева в клуб «Ринг». Словно и не было сорока лет, когда я последний раз переступал порог клуба. Так-то я в течение жизни я частенько проходил мимо, но почему-то стеснялся зайти, тем более что Храбскова не стало ещё в 90-е, оказалось, у него были проблемы с сердцем, которые он не афишировал, а более молодыми тренерами я не был знаком.

По случаю 1 сентября тренировок не было, но клуб оказался открыт, а сам Валерий Анатольевич в небольшом спортзале отрабатывал удары по мешку, только вместо боксёрских перчаток на его руках были шингарты, или, как мы их называли, шингарки.

– А, Варченко! – почему-то немного смутившись, сказал он, когда с порога зала поздоровался. – Ты чего пришёл-то? Сегодня же 1 сентября, выходной, тренировка завтра.

– Вот я и пришёл узнать, когда мы тренируемся. Теперь узнал – так что пойду дальше до дома.

– Погоди… Хорошо что ты зашёл. У нас через две недели первенство области, я в твоём весе хотел Димку Мамина выставить, но он парень, сам знаешь, без царя в голове, может начудить и не прийти. Давай-ка подстрахуемся, я и тебя тоже заявлю, готов выступить?

– Почему бы и нет?

Я пожал плечами, почувствовав лёгкий выброс адреналина. Это я удачно зашёл. В той жизни мне такого предложения не делали, а Мамин, помнится, и в самом деле проигнорировал соревнования, тренер как в воду глядел. Потом оправдывался, что его срочно в деревню к бабушке отправили огород копать. И по идее Храбсков должен был Димку отчислить, но в очередной раз сделал скидку на его талант. И, кстати, следующий турнир, в ноябре на первенство города, Мамин выиграл, в финале как раз одолев меня.

А первенство области, между прочим, являлось отборочным турниром к первенству РСФСР. Вот было бы здорово выиграть область и поехать на всероссийский турнир!

– Тогда я тебя заявляю. Принесёшь разрешение от родителей, надеюсь, они не будут против. Перед турниром, как обычно, медобследование в диспансере, ну у тебя вроде хронических болячек нет… И старайся тренировок не пропускать, сейчас для тебя наступает ответственный момент.

– Ну как, сынок, первый день в училище? – с порога задала вопрос мама, вернувшись с первой смены.

– Нормально, мам, пока эмоции позитивные. Оборудование в классах вполне современное, педагогический коллектив профессиональный и отзывчивый, ребята в группе дружные, – отрапортовал я, словно по бумажке. – А ещё Валерий Анатольевич заявляет меня на первенство области по боксу. От тебя нужно будет разрешение.

– Ох, там же тебя побить могут…

– Мам, ещё неизвестно, кто кого побьёт. Кстати, я ужин приготовил, картошку на молоке с тушёнкой помял. Ничего, что я тушёнку взял? Тогда садись есть, я сейчас чайник поставлю.

Вечером мы вместе смотрели телевизор, потом мама легла спать, а я, включив настольную лампу, положил перед собой стопку листов дешевенькой бумаги формата А-4, которые мама частенько приносила с работы просто потому, что была возможность принести (а в советское время несли всё, что плохо лежало). Кстати, в это время формат А-4 ещё не существовал, он назывался 11-й формат, что, в общем-то, сути дела не меняло. В общем, сел писать начало будущей книги. Той самой, о которой размышлял сегодня с утра по пути в училище. Зачем откладывать дело в долгий ящик, когда никто не мешает приступить к его осуществлению прямо сейчас?! Сверху первого листа написал название: «Остаться в живых». Да, помню, был такой сериал, даже два, один американцы сняли про попавших на, как им казалось, необитаемый остров, а второй уже позже наши – про Великую Отечественную. Пока же это словосочетание никто не застолбил, так что имею полное право его использовать.

Через два часа, уже лёжа в постели, думал, что когда закончу, а это, наверное, ближе к зиме (хотя фиг его знает, я последние лет двадцать набирал исключительно на компьютерной клавиатуре, а тут ручкой приходится писать), то придётся договариваться с какой-нибудь секретаршей, чтобы перепечатала книгу. Так что надо снова копить дензнаки, за просто так никто такую работу проделывать не будет.

Идея собирать стеклотару меня совсем не прельщала. Может и правда на станцию устроиться разгружать вагоны? Ну а что, парень я так-то крепкий, общей картины, думаю, не испорчу. Или можно на стройку податься, уж траншеи копать да цемент таскать у меня силёнок хватит. Правда, всё это по большому счёту копейки, но если трудиться усердно – на оплату секретарши можно наскрести. В смысле, на оплату её труда, а не то, о чём некоторые подумали.

Блин, жаль, что у меня нет печатной машинки. Вот тогда бы точно не заморачивался, а тупо стучал бы по клавишам. После армии я снова пришел в депо, но уже учеником кузнеца: ездить ночами, как я уже упоминал, меня совсем не прельщало. И вот тогда я решил всерьёз занятья литературным трудом, начал откладывать с зарплаты, и через полгода купил небольшую пишущую машинку «Любава». Меня ещё пугали рассказами, что каждая проданная машинка регистрируется соответствующими органами, однако меня никто никуда не вызывал и контрольных экземпляров отпечатанного текста не требовал.

Конечно, печатать на машинке – тот ещё геморрой, с одной только лентой так наваландаешься, что проклянёшь всё на свете. Но альтернативы-то не было, это в Штатах вскоре появятся первые персональные компьютеры, на которых можно будет набирать текст и сохранять на гибкую дискету, а в СССР… В СССР «персоналки», несколько я помню, появились перед самым развалом страны, во всяком случае лично я впервые увидел такую машинку летом 1991 года. И конечно же, это была импортная IBM, а не что-то естественного производства[7].

Так что альтернативы, повторюсь, пишущей машинке в нашей стране и тем более провинциальной Пензе нет и в ближайшие годы не предвидится. Сейчас я был бы и этому рад. Жаль, что нет у меня денег и на покупку машинки. Даже если бы не потратился на кафешку для одногруппников, всё равно не хватило бы, «Любаву», помнится, я приобрёл за 180 рублей. Заглядывался на электрическую «Эрику», но платить за неё 280 рублей (а были и дороже) просто душила жаба.

И тут меня осенило, я даже сел в постели. Прокат! Сейчас в пункте прокате взять можно почти всё, что угодно, от лыж до телевизора и холодильника. Может быть, и пишущая машинка в нормальном состоянии имеется? Паспорт вроде бы нужен, ну так можно и маму попросить со мной сходить, на неё пускай оформят. На какой срок максимальный срок, интересно, можно взять вещь? Хорошо бы сразу на три месяца. Правда, как я матушке объясню, где научился на машинке печатать… Ну можно сказать, что хочу научиться, так как в будущем хочу стать писателем. И для начала при ней тыкать неуверенно, а потом всё быстрее и быстрее. Мол, у меня талант к работе на пишмашинке.

Ближайший пункт проката находился вроде бы на Куйбышева, за Лермонтовским сквером, пешком минут двадцать. Вот завтра после училища и схожу на разведку. А то всё-таки писанина ручкой – детский сад какой-то, к тому же у меня такой почерк, что не всякая машинистка разберёт. А вдруг ещё листы перепутает или вообще потеряет? Это же будет катастрофа! Нет уж, лучше набирать самому. С этими мыслями я повернулся на правый бок, как привык спать с возрастом, и вскоре безмятежно засопел.

Утро снова началось с пробежки, я решил себе это взять за правило. Первый учебный день прошёл без эксцессов, если не считать, что весь урок литературы я не столько слушал, о чём говорила Верочка, сколько пытался утихомирить свои гормоны.

– Ребята, по программе 9-го класса мы начинаем изучать произведение нашего великого земляка Михаила Юрьевича Лермонтова «Герой нашего времени»? Может быть, кто-то его уже читал?

– Да какой он земляк!

Это у меня вырвалось непроизвольно, и то вполголоса. Но Верочка услышала.

– Варченко, почему ты считаешь, что Лермонтов не является нашим земляком?

Блин, дёрнул же меня чёрт за язык. Придётся вставать и отвечать.

– Хотя после свадьбы родители Лермонтова поселились в Тарханах, рожать супругу Юрий Петрович повёз в Москву. Там в ночь со 2 на 3 октября (15 октября по новому стилю) 1814 года и появился на свет будущий великий поэт. А детство его, это верно, прошло в усадьбе бабушки в Тарханах, и возможно, благодаря именно Елизавете Алексеевне и воспитанию, которое она дала внуку, из него и вырос прекрасный поэт и прозаик, обладавший, тем не менее, весьма дурным характером.

– Дурным характером? – зарумянилась Верочка. – Максим, с чего ты это взял?

С чего я взял? Хм… Вообще-то биографию Лермонтова в своё время я неплохо изучил, по иронии судьбы один из моих попаданцев как раз попадает в те времена и на Кавказе встречает поэта. Причём сначала решает помочь тому избежать гибели на роковой дуэли, но, познакомившись с Михаилов поближе, понял, насколько тот пакостлив, и предоставил истории идти своим чередом. Так что тут-то Остапа, как говорится, и понесло.

– Вера Васильевна, официальная история замалчивает некоторые факты из жизни поэта, но его биографам они прекрасно известны. Лермонтов был зол, завистлив, язвителен, коварен и вероломен, и это подтверждается как многочисленными воспоминаниями современников, так и произведениями самого Лермонтова. Например, у Лермонтова было мало друзей, так как большинство людей после знакомства с ним уже не хотели продолжать дальнейшее общение. Со слов его друзей, от него практически никогда нельзя было услышать комплимент или похвалу, он всегда язвительно и злобно шутил. Писатель мог при всех высмеять даже своего близкого друга. Ну а как он вёл себя с женщинами, которых всё-таки умудрялся в себя влюбить – это отдельная история, чего только стоит судьба несчастной Екатерины Сушковой. Ну а что касается роковой дуэли, то Лермонтов буквально затерроризировал Мартынова своими насмешками. А ведь тогда к словам относились далеко не так спокойно, как сейчас. Мартынов в тот же день настойчиво попросил его прекратить отпускать шуточки в его адрес. На что узнал от заносчивого барчука, что он будет шутить над кем хочет и когда хочет, а от дуэлей никогда не отказывался и готов дать оппоненту удовлетворение, если тот считает себя оскорблённым. После этого Мартынову не оставалось ничего другого, как прислать секунданта. К тому же Мартынов заступился за поруганную честь сестры, о романе с которой Лермонтов рассказывал направо и налево в язвительных тонах. Это если вкратце, – закончил я, садясь на свой стул.

В аудитории повисла тишина. Верочка смотрела на меня, часто-часто моргая и приоткрыв пухлые губки, за которыми прятался ровный ряд жемчужно-белых зубок. Наконец, проглотив ком, она выдавила из себя.

– Действительно, ребята, существует такая версия событий, приведших к печальному исходу, и что характер у Лермонтова был непростой, тоже известно. Однако это не отменяет того факта, что Михаил Юрьевич был великим поэтом и, кстати, ещё и прозаиком, раз уж мы заговорили о «Герое нашего времени». Так что идём в библиотеку, нашу или по месту жительства, берём книгу, а в следующую пятницу я буду вас спрашивать содержание произведения. Хоть это и роман, но он не такой уж и большой, легко осилите за неделю.

В этот момент прозвучал звонок.

– Все свободны, а ты, Максим, задержись, пожалуйста.

Что ж, раз просят – задержусь. Оказаться с Верочкой один на один я уж точно не против. Вот только вряд ли она будет показывать мне стриптиз.

– Максим, – начала она, когда класс опустел, – признаться, я удивлена твоими познаниями относительно биографии Лермонтова. Где ты всё это прочитал? Мне кажется, в библиотеке вряд ли можно найти такого рода информацию. То, что биографии великих людей перед публикацией тщательно рецензируются, не секрет, вот только первоисточник зачастую хранится в архиве, куда даже мне не попасть. Наш педагог в институте тоже кое-что интересное рассказывал о Лермонтове, может, ты с ним знаком?

М-да, надо как-то выкручиваться. Наговорил с три короба, не подумавши, дал волю эмоциям, распустил хвост, а теперь ломай голову, как объяснить столь глубокие познания о жизни скандального поэта.

– Так я это… Дома у меня приёмник стоит, и как-то случайно я поймал Радио «Свобода». С помехами, но разобрать, о чём говорят, было можно. А там как раз ведущий и его гость говорили о Лермонтове. Вот я и заслушался. А поскольку на память никогда не жаловался, то как-то вот отложилось…

Приёмник у нас дома действительно стоял, правда, «вражеские голоса» по нему поймать было крайне затруднительно, глушили их на совесть. Но в этот момент просто никакой другой отмазки в голову мне не пришло. Задним числом я укорил себя, что уж лучше бы промолчал. Если Верочка донесёт на меня директору, в отдел городского образования или, чем чёрт не шутит, в соответствующие органы, то из училища меня попрут в два счёт. И из комсомола тоже.

– Максим, ты же взрослый парень, и должен знать, что такие радиостанции, как «Радио «Свобода» или «Голос Америки» слушать нельзя. Там же идёт постоянная клевета на советский строй, которую неокрепшие умы подростков впитывают, как губка.

Вот не поймёшь, то взрослым парнем называет, то на неокрепший ум намекает. Или взрослый – это в плане физического развития? Так я бы не сказал, что я такой уж здоровяк, хотя да, кость у меня широкая как говорит мама, в батю пошёл.

– Я ж говорю, случайно на эту волну попал, а тут про Лермонтова говорят, я даже не понял сначала, что это за радиостанция, пока там заставка не пошла. Вера Васильевна, я вам торжественно обещаю, что специально ловить эти радиостанции больше не буду.

И даже приложил правую ладонь к груди, тем самым усиливая эффект своей клятвы.

– Ладно, Варченко, ступай, а то сейчас перемена закончится, – вздохнула она. – И не забудь о домашнем задании.

– В общем-то, я все пять глав «Героя нашего времени» помню если не наизусть, то сюжет могу пересказать подробно.

– Молодец, я поняла, что ты юноша начитанный, но не стоит отрываться от коллектива.

Из класса я вышел со взмокшей спиной. Всё-таки давно мне не приходилось выкручиваться, особенно из ситуаций, в которые сам себя загнал. Пока вроде бы обошлось, но на будущее сделаю себе зарубку не лезть поперёк батьки в пекло. То, на что в XXI веке посмотрели бы сквозь пальцы, сейчас может обернуться большими неприятностями. И об этом нужно помнить постоянно.

А пока из училища прямиком в прокат, разузнать насчёт машинки. И вечером на тренировку. Если всё задуманное сложится, то ближайшее будущее обещает быть довольно насыщенным.

Пункт проката представлял собой довольно-таки просторное помещение на первом этаже пятиэтажного кирпичного дома. Прочитал табличку у входа, ознакомившись с режимом работы: понедельник-пятница – с 9 до 19 часов, суббота – с 9 до 16. Переступив порог, обнаружил внутри только парочку посетителей. Судя по всему, это была молодая чета, выбиравшая детский манеж. Пока пожилой – лет за пятьдесят – работник проката помогал сделать им выбор, я рассматривал стеллаж, где стояли пишущие машинки в количестве пяти экземпляров, среди которых моё внимание привлекла портативная механическая «Эрика» производства братской ГДР. И когда работник проката закончил обслуживать клиентов, покинувших помещение с разобранным манежем, я несколько неинтеллигентно ткнул в неё пальцем.

– «Эрика» интересует? – переспросил он, блеснув стёклами круглых очков. – Хорошая машинка, лучшая, пожалуй, из здесь представленных, только вчера вернули, журналист один брал. Вы себе смотрите?

– Ага.

– Любопытно… И что же вы, прошу прощения за своё любопытство, собрались печатать на ней?

Хм, а в этом товарище чувствуется воспитание или, я бы даже сказал, порода. Ещё эта профессорская бородка… Ему бы не здесь, а в каком-нибудь деканате сидеть.

– Роман, – как ни в чём ни бывало ответил я.

– Рома-а-ан? – удивлённо протянул он, поднимая очки на лоб, словно это помогало ему лучше меня видеть. – Однако, вы меня удивляете, юноша. Вас как зовут? Максим? Не Горький случайно? Шучу-шучу… А меня Иннокентий Павлович. И о чём роман, если не секрет?

– О войне. О Великой Отечественной.

– О войне?! Я ещё более удивлён! Не всякий взрослый писатель сумеет отобразить, а тут… Что же вы, Максим, знаете о войне? – снисходительно поинтересовался он.

– Кое-что читал, ещё больше собираюсь прочитать. С фронтовиками обязательно надо будет встретиться и записать их воспоминания.

– Это правильно, те, кто воевал, могут многое рассказать. А я ведь тоже пороху понюхал.

Сказал – и замолчал. Глядя, как затуманился его взгляд за стёклами очков, я понял, что мыслями сейчас он не здесь, в заставленном бэушным барахлом помещении, а снова на передовой, поднимает свой взвод в атаку. Но это продолжалось всего несколько секунд, и вот передо мной вновь прежний, сосредоточенный работник проката.

– Да, есть что вспомнить, – вздохнул он.

– Иннокентий Павлович, а не могли бы поделиться со мной своими воспоминаниями? – осторожно предложил я, заискивающе улыбнувшись.

– Хм, поделиться? – задумчиво посмотрел он на меня. – В общем-то, ничего предосудительного в этом не будет, я так думаю, но только вам нужно будет найти время и принести блокнот с ручкой. Или у вас такая хорошая память, что и записывать ничего не надо?

– Хорошая, но лучше, конечно, подстраховаться, захватить блокнот. Надо только время выбрать, я к вам обязательно зайду.

– Что ж, я не против, заходите. А что касается машинки, – вернулся к теме моего визита бывший Иннокентий Павлович, – то в прокат мы отпускаем только по паспорту, а вам, молодой человек, шестнадцать уже исполнилось?

– В следующем году исполнится. Я с мамой приду, постараюсь привести её завтра, а пока решил зайти, присмотреться. Можно глянуть на «Эрику» поближе?

Красящая лента в машинке уже стояла, я попросил лист бумаги формата А-4, заправил его и проверил качество печати. Оно оказалось почти идеальным, если не считать нескольких немного западавших буковок. Закончив печатать, поймал на себе заинтересованный взгляд Иннокентия Павловича.

– А у вас довольно споро выходит, никогда бы не подумал, что в 15 лет можно так уметь печатать на машинке.

Блин, опять лоханулся!

– Так у нас была дома машинка, я на ней свой первый фантастический рассказ весной напечатал, давал одноклассникам почитать, – выкрутился я. – Пока рассказ сочинял, набил руку… А потом она сломалась, носили в мастерскую, сказали, там что-то такое отвалилось, что починить нельзя. Так сколько стоит, если, скажем, на месяц брать?

– Одну минуту.

Он раскрыл свой гроссбух на нужной странице и стал вести пальцем по списку сверху вниз. Я невольно тоже заглянул в записи. Холодильник – 5 рублей за месяц пользования, чёрно-белый телевизор – 7 рублей…

– Ага, вот, 3 рубля в месяц, – сказал прокатчик. – К машинке прилагается ещё и чемоданчик.

– Отложить можете? До завтра? А то мама сегодня во вторую смену, а в субботу и воскресенье выходная, как раз завтра и придём после моей учёбы.

На лице прокатчика появилось сомнение, но оно тут же сменилось улыбкой:

– Для будущего писателя – безусловно. Да и не думаю, что сегодня или завтра кто-то ещё придёт за машинкой, их берут редко. Но, я вот думаю, зачем вам сейчас машинка, если вы ещё не набрали материал? Она же будет стоять мёртвым грузом.

Не говорить же ветерану, что практически вся первая глава у меня уже написана ручкой, хотя, пожалуй, я могу в неё что-то добавить из его воспоминаний.

– Логично, – согласился я. – Сколько времени сейчас? Начало четвёртого? То есть у нас в запасе ещё есть почти три часа, учитывая, что в семь у меня тренировка. Давайте я сейчас сбегаю домой за блокнотом и ручкой, и вы сегодня успеете мне что-то рассказать о войне. Хотя бы как она для вас началась, опишете фронтовые будни.

Тот на мгновение задумался, затем поманил меня за собой в каморку позади прилавка, дверь в которую оставил открытой, чтобы слышать, как он объяснил, если кто-то зайдёт в помещение проката.

– Садитесь, – сказал он, ставя на стол две фарфоровые чашки с полустёртыми узорами на боках, и тарелку с сушками.

Затем включил электрический чайник, предварительно убедившись, что в нём есть вода. – Блокнот я вам найду, завалялся тут у меня… Вот, держите, и ручку тоже. Будем чай пить и вспоминать.

Иннокентий Павлович вздохнул и неторопливо, чтобы я успевал записывать, приступил к рассказу:

– Родился я в 1922 году в Ленинграде, в семье профессора Павла Арнольдовича Морозова. Он был достаточно известным учёным-востоковедом, преподавал на кафедре востоковедения ЛГУ. В Ленинграде прошли мои детство и юность, я был начитанным молодым человеком, и при этом занимался в ОСОВИАХИМ, носил почётный знак «Ворошиловский стрелок» 2 степени. С отличием окончил школу, поступил на факультет иностранных языков Ленинградского университета. Отец хотел, чтобы я тоже занялся востоковедением, но меня больше привлекали иностранные языки, в том числе и немецкий, который тогда повсеместно преподавали в школах. Когда началась война, я уже успел окончить первый курс. В августе 41-го меня отправили на ускоренные лейтенантские курсы. По идее могли бы и в разведку определить, с моим знанием немецкого, но срочно были нужны лейтенанты, взводами уже некому было командовать. Что ж вы хотели, лейтенанты гибли первыми. А спустя три месяца, в звании младшего лейтенанта, бросили командовать взводом в составе Ленинградского фронта. Достались мне ополченцы, разношерстный народ, мужики и в два, и чуть ли не в три раза старше меня. И я, 18-летний пацан, должен зарабатывать у них авторитет. Помню, как первый раз поднимал взвод в атаку… Страшно, хочется сжаться в комок на дне окопа, а нужно показывать пример. И ты встаёшь в полный рост, вытаскиваешь из кобуры пистолет и орёшь во всю глотку: «За Родину!»

– За Сталина, – механически добавил я.

– Это тоже кричали, – кивнул собеседник, – только сейчас о Сталине лучше не упоминать. Необстрелянные лейтенанты тогда гибли массово.

Минут сорок я записывал воспоминания о фронтовых буднях, что ели, где жили, на чём спали, какая была форма, после чего Иннокентий Павлович перешёл к следующему этапу своего повествования.

– В один из дней середины декабря наш взвод, подчиняясь приказу, пошёл в атаку. Рядом со мной разорвался снаряд, удивительно, но ни один осколок в меня не попал, правда, получил контузию и потерял сознание. А когда очнулся, вижу над собой ухмыляющуюся, тщательно выбритую физиономию в немецкой каске, которая поворачивается в сторону и говорит кому-то: «Hey, Friedrich, ich glaube, dieser russe lebt». Я упоминал, что изучал немецкий, понял, что говорят про меня, мол, русский живой. Так я оказался в плену, а дальше начался настоящий ад, потому что меня эшелоном, в набитой людьми теплушке отправили в один из самых страшных концентрационных лагерей – Освенцим, он же Аушвиц. Вы наверняка слышали о нём, а мне вот «посчастливилось» провести там почти год. До сих пор метку на себе храню.

Он закатал рукав рубашки, и я увидел на его руке ниже локтя слегка выцветшую татуировку в виде пяти цифр.

– Такие татуировки делали только в Освенциме. Каждый раз, как вспомню то время – сердце сжимается. Не дай Бог вам когда-нибудь пережить такое.

Далее Иннокентий Павлович по моей просьбе принялся рассказывать о пребывании в лагере в деталях, на что ушло, пожалуй, больше часа, за это время он ещё успел обслужить мужчину, который пришёл брать в прокат телевизор.

Далее я узнал, что мой собеседник в 42-м принял участие в массовом побеге.

– На одном из участков велись строительные работы, которые выполняли также военнопленные. Тогда-то мы и обратили внимание на то, что весь этот участок, обнесённый ограждением из колючей проволоки, оказался не закрыт с северо-западного угла. Там оставили неогороженное пространство, чтобы доставлять материалы для строительства крематориев. Эту часть территории охраняли лишь эсэсовцы, стоявшие на расположенных поблизости сторожевых вышках. И было ещё одно немаловажное обстоятельство, которое могло бы сослужить беглецам хорошую службу: если на вечерней поверке кого-то не хватало, эсэсовцы отправляли на поиски пропавшего группу из заключённых. Мы решили воспользоваться этим. Приблизительно в последних числах октября мы спрятали труп одного из умерших во время работы узников. Когда его хватились на вечерней перекличке, эсэсовцы отобрали около сотни военнопленных и отправили их на поиски. Опустился густой туман, и стало смеркаться. Оказавшись возле неогороженного участка, мы бросились в сторону постов СС. Большинству удалось через них пробиться, в их числе посчастливилось оказаться и мне.

Иннокентий Павлович снял очки и со вздохом потёр переносчицу.

– Так получилось, что рядом со мной бежали двое поляков. Так мы больше никого из беглецов и не встретили, хотя позже я узнал, что их было немало, и кому-то повезло выжить. Поляки сказали, что пойдут каждый к себе домой, там им найдётся где спрятаться. Я отправился с тем, кто шёл на северо-восток, посчитав, что с человеком., который знает польский, идти через Польшу будет легче. В Люблине мы расстались, и я двинулся дальше в сторону бывшей польско-белорусской границы.

Далее рассказ о том, как уже в районе Слуцка его приютила одна вдова, а через неё он уже вышел на партизан.

– Больше года я воевал в составе партизанской бригады, неплохо воевал, скажу честно. Оттуда наконец-то написал письмо родным (корреспонденцию тогда доставляли по воздуху), и только месяц спустя получил ответ, что родители эвакуированы в Ташкент. Позже выяснилось, что им на меня в начале 42-го похоронка пришла… А затем подошли части нашей действующей армии, партизанская бригада была расформирована, и её бойцы влились в состав 1-го стрелкового корпуса 43-й армии. Вот только оказалось, что и свои могли к стенке поставить. Майор из СМЕРШа – это такая организация…

– Да, я знаю, «Смерть шпионам».

– А вы начитанный молодой человек… В общем, майор из СМЕРШа заинтересовался моей личностью, подозревал, что я специально был заслан немецкой разведкой к партизанам, а татуировку мне сделали для правдоподобности. Майор то ли звёздочку себе зарабатывал, то ли орден… Его даже не убеждали показания партизан, что я участвовал с ними в боевых операциях и лично отправил на тот свет около полутора десятков фашистов и их прихлебателей из числа полицаев. Письма из дома тоже оказались для майора филькиной грамотой. Но тут, на моё счастье, пришёл ответ на запрос по месту моего призыва, что да, служил такой Иннокентий Морозов в составе 44-й стрелковой дивизии, но пропал без вести под Волоколамском в декабре 1941 года. Описание внешности совпадало, но и это не могло убедить майора. В итоге пришлось ждать, пока в часть прибудет нарочный, который знал меня лично, он и признал во мне того самого пропавшего без вести Морозова. Правда, и тут майор встал было в позу, хорошо, что его командир вмешался, дал мне, так сказать, вольную. Только после этого я вернулся в действующую армию, и закончил войну в Венгрии. После Победы наш стрелковый корпус был передислоцирован вместе с управлением 1-й ударной армии в состав Туркестанского военного округа, а оттуда уже я демобилизовался весной 46 года, спустя пять лет вернулся в родной Ленинград.

– Я всё хотел спросить, а как же вы в Пензе оказались?

– Так сердцу не прикажешь, влюбился в вашу пензячку.

– И решили переехать на её малую родину?

– Если вкратце, то так и было. Не получилось у моей избранницы сойтись характерами с моими родителями, а я был так влюблён, что помчался за ней. Я не жалею, у нас родились двое прекрасных детей – мальчик и девочка, уже и внуки есть. Долго преподавал немецкий язык в школе. Да и к городу я привык. Тихий, зелёный, люблю, знаете ли, вечерами гулять по историческому центру.

– И что же вас, педагога, привело в прокат?

– Хм, – несколько смутился Иннокентий Павлович. – Скажем так, не сошлись характерами с новым директором школы. Тот попросту унижал педагогический состав, в том числе женщин, а я не стал этого терпеть, и во время конфликта не выдержал, дал ему пощёчину. Закончилось всё скандалом, мне пришлось покинуть школу, в другие школы города вход мне был заказан, а ехать в район преподавать я не захотел, не в том уже возрасте. Вот и пришлось мне искать другую работу. Хотя репетиторство никто не отменял, по воскресеньям хожу по домам, преподаю немецкий.

На часах уже четверть седьмого. Я решительно захлопнул блокнот, поблагодарил собеседника за рассказ, напомнив, что мне перед тренировкой нужно ещё успеть заскочить домой. А завтра мы с мамой обязательно придём за машинкой. Мама сегодня работала во вторую смену, иначе меня ждала бы трёпка за то, что ушёл утром в училище и пропал. Про себя подумал, что идти в Совет ветеранов, пожалуй, смысла особого нет, бывший фронтовик мне и так достаточно рассказал, незачем распыляться и пытаться объять необъятное: есть главный герой, вот пусть и прёт по своей колее, не сворачивая.

Или всё же желательно сходить, засветиться? Опять же, связи какие-никакие, кто знает, вдруг они пригодятся в будущем… Например, при издании книги.

Уже в дверях Иннокентий Павлович поинтересовался, не буду ли я так любезен принести ему почитать тот самый рассказ, на котором я набивал руку.

– Так заиграли рукопись, паразиты, – притворно вздохнул я. – Пошла по рукам – и с концами. Да и тетрадку с черновиком я уже, пожалуй, не найду. Могу, конечно, попытаться по памяти перепечатать…

– Нет-нет, – замахал руками Морозов, – не стоит. Пишите роман, вот его я с удовольствием почитаю.

Дома успел на ходу соорудить себе бутерброд с варёной колбасой (прокатными сушками сыт не будешь), схватил сумку с трико и кедами и помчался на тренировку. Надеюсь, кусок хлеба с парой кружков колбасы мой молодой организм усвоит быстро, да и особой тяжести от бутерброда в желудке, если честно, я не чувствовал.

К семи вечера я был в «Ринге». Лица и имена товарищей по тренировочному процессу вспоминались с трудом, почему-то помнился только Димка Мамин, наверное, потому, что поставил мне фингал на городских соревнованиях, да мой теперь уже бывший одноклассник Андрей Веселов, с подачи которого я и пришёл в «Ринг». Впрочем, по ходу тренировки моя память начала выталкивать со своего дна информацию, так что к её окончанию я вспомнил практически всех.

Началось всё с пробежки по залу, затем скакалка, бой с тенью перед прямоугольными зеркалами вдоль одной из стен, после чего отработка ударов в шингарках по мешкам и грушам. Затем Храбсков дал команду обмотать кисти рук эластичным бинтом, велел натянуть потрёпанные перчатки и поставил в пары, отрабатывать ударные связки с уклонами и нырками. Мне достался Мамин, с которым мы были примерно одинаковых габаритов.

– Ты в курсе, что Валерий Анатольевич заявляет тебя на первенство области? – после очередного уклона спросил я его.

– Ага, – выдохнул тот одновременно с правым прямым.

– Не пропустишь?

– Постараюсь.

Вот и думай, что он имел ввиду своим «постараюсь». То ли постарается не пропустить, то ли наоборот. Хотя, пожалуй, всё же первое.

Под занавес тренировки Валерий Анатольевич загнал нас на второй этаж, где находился ринг, а по соседству стол для настольного тенниса. Понятно, не в теннис играть мы будем, хотя после тренировки – ради бога. Спарринги – по одному раунду. Наша пара с Маминым в списке стояла последней.

– Друг друга не калечим, – предупредил тренер, – мне за вас ещё перед родителями отвечать.

Перчатки для спарринга нам выдали получше, чем те, в которых мы отрабатывали уклоны и нырки, там вообще конский волос в прорехи выглядывал. Я глядел на работу товарищей по клубу, непроизвольно отмечая, что не испытываю никакого мандража, как это бывало, помнится, в прошлой жизни перед спаррингами или тем более боями на турнирах. Разве что лёгкое волнение, но это, пожалуй, было нормально.

– Мамин и Варченко, – объявил нашу пару Храбсков. – Максим, ты когда капу[8] купишь? Смотри, последний раз выпускаю тебя в ринг без капы.

И точно, помню, что как раз после этого предупреждения тренера отправился в «Спорттовары» за капой. Что ж, придётся ещё раз сходить, уже в новой ипостаси.

Мамин, не мудрствуя лукаво, без всякой разведки попёр на меня танком. Это было в его манере – сразу же ошарашить противника, неудивительно, что многие из боёв, в которых он участвовал, заканчивались уже в первом раунде. Хотя, это я знал, технически он был подкован тоже достаточно неплохо, и при желании мог поработать и на дистанции, как одиночными, так и сериями.

Но меня он знал достаточно неплохо и, наверное, был уверен, что и сейчас его атака заставит меня зажаться в углу. Однако я принялся кружить по рингу, держа дистанцию, уклоняясь, если соперник подбирался слишком близко, отстреливаясь одиночными джебами, а после, выждав момент, нырком ушёл влево и засандалил короткий хук в печень.

– Стоп! – крикнул Храбсков, когда Мамин, держась за бок и глотая широко открытым ртом воздух, опустился на одно колено. – Дима, ты как?

– Щас… отдышусь…

– Отдышишься за рингом, – констатировал тренер и помог подопечному покинуть «поле битвы», раздвинув канаты.

Оставив Мамина приходить в себя, наставник обратил своё внимание на меня.

– Варченко, я же говорил, чтобы не калечили друг друга!

– Извините, Валерий Анатольевич, как-то на автомате…

– На автомате, – передразнил меня Храбсков. – Дай-то бог, чтобы последствий для здоровья не было… Кстати, я смотрю, ты технику хорошо подтянул. И не только технику, на прошлом спарринге Димка тебя гонял как пастух овцу. А сейчас ты проявил, я бы даже сказал, хладнокровие. Откуда это в тебе вдруг взялось?

Не буду же я ему рассказывать, что в теле 15-летнего парня сознание 58-летнего мужика. В лучшем случае ухмыльнётся моей богатой фантазии, в худшем – отправит в «Евграфова»[9]. Поэтому отделался фразами типа, что давно работаю над собой в плане аутотренинга, и сегодня, наконец, эта работа дала результат.

– Какого ещё аутотренинга? – не понял Храбсков.

Странно, мне почему-то казалось, что в конце 70-х этот термин уже был известен. Сделал себе очередную пометку впредь умными словами просто так не разбрасываться. А тренеру сказал, что это такая методика психотерапии, основанная на действии мышечного расслабления и осознанного самовнушения.

В конце тренировки взвешиваемся на напольных весах. Храбсков записывает вес каждого в общую тетрадь синего цвета. Я встаю на белую металлическую платформу, и стрелка на уровне моей груди после нехитрой манипуляции с бегающими по шкале гирьками показывает 74 кг 350 гр. У Мамина – 75.100. Если он хочет вписаться в средний вес до 75 кг, то к турниру ему придётся скинуть эти самые 100 граммов. Да и мне желательно следить за весом, о чём Храбсков нам и сообщает.

Ближе к 11 часам вечера я снова отправился встречаться маму с работы, хотя после такого насыщенно дня и особенно после тренировки меня уже в 10 вечера клонило в сон. На этот раз обошлось без происшествий, хулиганы, видимо, испугались накрапывавшего дождика. По пути домой рассказал, что хочу взять в прокате машинку, на что мама от удивления даже остановилась.

– Господи, да зачем она тебе?!

Пришлось рассказывать о своей затее с романом. Тем более, три рубля я собирался взять из копилки, не касаясь семейного бюджета. Мама смотрела на меня как на инопланетянина, даже пощупала лоб на предмет температуры. Затем высказалась в том плане, что в моём возрасте надо на улице с ровесниками бегать, а не книжки писать.

– Мам, а вдруг из меня и правда знаменитый писатель получится? – ластился я к ней. – Тем более деньги я возьму из своей копилки.

– Да мне не жалко этих (сколько она там стоит, три рубля?), не жалко трёх рублей, я сама тебе дам, просто я не пойму, с чего вдруг в моём сыне проснулся писательский дар?!

– В школе же я писал в стенгазету! И помнишь, рассказ в тетрадке про человека, который попал в эпоху динозавров?

– Помню, хороший рассказ, мне понравился… Ладно, – покачала она головой, – если уж попала вожжа под хвост… Завтра сходим.

На следующий день из-за испортившейся погоды от утренней пробежки пришлось отказаться. Из училища я примчался в два часа дня, и мы с мамой сразу отправились в пункт проката. Увидев нас, Иннокентий Павлович тут же нырнул в подсобку, где мы вчера сидели, и вынес оттуда сначала саму машинку, а следом и прилагавшийся к ней чемоданчик с ручкой. Мама достала паспорт, а я положил на стол три рублёвых купюры, взамен получив чек.

– Надеюсь, книга получится интересной, – на прощание улыбнулся работник проката.

Пока шли к дому, я вкратце пересказал маме его биографию, на что она покачала головой:

– Да тут прямо фильм можно снимать.

– Для начала надо написать книгу, – сказал я, – а потом уже можно и фильмом озадачиться.

В этот день я сбегал и в магазин канцелярских принадлежностей, где оставил ещё два рубля с мелочью, купив пачку обычной бумаги, упаковку копировальной, флакончик штрих-корректора и три красящих ленты. Вот теперь, кажется, всё! Остаток субботы и воскресенье можно было посвятить работе над книгой, которую я буду печатать в двух экземплярах. Жадничать не буду, оригинал отнесу в редакцию местного литературного журнала, копию оставлю себе. А вообще, подумал я, по-хорошему желательно сначала писать всё же на бумаге. Пишущая машинка – это не компьютер, так просто ошибку не сотрёшь, придётся весь лист заново перепечатывать. А так написал на бумаге, неторопясь перечитал, внёс правки, и уже набело печатаешь на машинке. Тем более что практически вся первая глава у меня уже была как раз на бумаге написана.

Остаток дня я посвятил работе за машинкой. Восточногерманская техника производила не так много шума, но мама, закончив на кухне с готовкой и севшая, наконец, перед телевизором, то и дело косилась в мою сторону.

– Мам, я тебе не очень мешаю? – сделав паузу на глоток остывшего чая из стоявшей рядом чашки, поинтересовался я.

– Нет-нет, Максик, всё нормально, – почему-то едва не подскочила с кресла она. – А хочешь, я вместо тебя поработаю? Правда, я привыкла набирать на линотипе, а там клавиатура другая…

– Спасибо, я сам, а ты отдыхай после трудовой недели.

Учитывая, как я подставился в пункте проката на испытании машинки, в этот раз печатать я старался неторопясь, производя впечатление неопытного «пользователя», для правдоподобия даже высунул кончик языка. Если бы снова печатал как заправская машинистка, у мамы тоже возник бы резонный вопрос относительно где-то приобретённых навыков, пришлось бы опять что-то сочинять, чтобы отмазаться.

Первую главу я печатал, ориентируясь на рассказ Морозова. Даже была мысль дать главному герою имя Иннокентий, но в итоге я от этого отказался, однако должное своему респонденту воздал в предисловии к книге.

Повествование я вёл от третьего лица. Помнилось, что в эту пору писать от первого считалось не то что дурным тоном, но просто как-то не было принято. Это уже расплодившиеся после развала СССР писатели и ещё более многочисленные графоманы неизменно ставили себя на место главного героя. Признаюсь, и я в этом списке. Возможно, потому, что писать от первого лица намного проще, чем от третьего. Хотя, может быть, это моё чисто субъективное ощущение.

Около десяти вечера первая глава, не считая отдельной странички с предисловием, была готова. Взяв в руки первый лист, начал внимательно перечитывать машинописный текст.

«Глава 1

Виктор Фомин – сын вроде бы рядового, но пользовавшегося у пациентов огромным уважением стоматолога Владимира Виленовича и директора комиссионного магазина Натальи Александровны если и не входил в число так называемой «золотой молодежи» Москвы, то находился где-то рядом. Согласитесь, не каждый ровесник нашего героя имел возможность одеваться в дорогие импортные вещи, а также посещать кафе и рестораны в компании таких же, сидевших на шее у родителей, оболтусов. И уж далеко не каждый студент даже престижного вуза (название которого мы скромно опустим) имел собственный автомобиль.

Бирюзового цвета «Жигули» последней модели Витя получил в подарок от родителей по поводу успешного поступления в это самое учебное заведение. Впрочем – будем перед собой откровенны – не поступить, имея за спиной таких «предков», как называл их юноша, было труднее, чем поступить. Учился Витя ни шатко, ни валко, однако сессии умудрялся сдавать вовремя. Каким образом – история об этом умалчивает.

Конечно же, наш герой состоял в комсомоле, однако все его участие в этой организации ограничивалось уплатой взносов. Другие аспекты общественной жизни института молодой человек также нередко игнорировал, а если и принимал в них участие, то без свойственного комсомольцам огонька.

Вообще будущее 19-летнего студента второго курса одного из ведущих вузов страны было расписано на много лет вперёд. Витя был уверен, что, закончив институт и став обладателем диплома переводчика, не без помощи имевших хорошие связи родителей пристроится каким-нибудь третьим секретарём в посольство приличной страны, в число которых он включал развитые западноевропейские страны, США и Канаду, а также Японию. А в дальнейшем, если повезёт, будет подниматься по карьерной лестнице, может быть, даже станет когда-нибудь полномочным послом. (Дорогой читатель уже, вероятно, догадывается, студентом какого учебного заведения был наш герой, но пусть это останется лишь предположением).

Впрочем, был вариант стать переводчиком, только, конечно, не литературным и не техническим тем более – Виктор всё же иногда умел реально смотреть на вещи и оценивать свои силы.

Оценил он свои возможности, и когда узнал, что их группа отправляется в поход по местам боевой славы 316-й стрелковой дивизии, которая под командованием генерал-майора Ивана Панфилова отличилась в боях под Волоколамском. Об этом им сообщил их куратор, добавивший, что возглавлять группу будет подполковник в отставке Пётр Андреевич Варфоломеев, принимавший непосредственное участие в боях в районе Волоколамска. Он сказал, что студенты вуза под руководством Варфоломеева ежегодно отправляются в такого рода походы длиной в неделю, правда, обычно летом, но в этот раз по какой-то неведомой для студентов причине их отправляют в поход в ноябре. Не иначе решили проверить молодых людей на вынослиаость. И это будет не просто поход, их группа станет своего рода поисковым отрядом, а найденные артефакты пополнят экспозицию институтского музея.

Витя понимал, что неделя хождения по ноябрьскому лесу, пусть даже с ночёвками в каком-то обещанном деревенском бараке, может отразиться на его здоровье не лучшим образом, однако избежать сей участи не получилось. Сам виноват, вовремя не подсуетился. Был уверен, что накануне похода возьмёт справку-освобождение у главврача районной поликлиники – хорошего знакомого его отца. Но оказалось, что главврач, как на грех, уже неделю находился в отпуске, более того, уехал навестить родню куда-то в сторону Алтая. Времени искать другие варианты уже не оставалось. Ну не под машину же кидаться, в самом деле, чтобы остаться в Москве!

Да и куратор группы, давно уже высказывавший в сторону Вити недовольство его индифферентностью, обещал, что, если тот снова найдёт какую-то причину, пусть даже уважительную, чтобы в очередной раз оторваться от коллектива – он пойдёт к ректору. И никакие папа с мамой с их связями Виктору не помогут. Так и сказал, причём при сокурсниках, что для молодого человека было действительно обидно. И когда выяснилось, что больничного ему не видать, как своих ушей, Фомин обречённо явился утром 14 ноября на вокзал в соответствующей экипировке.

До Волоколамска они добрались на электричке, а дальше на перекладных до села Болычево, в окрестностях которого шли ожесточённые бои. Там у Варфоломеева оказался знакомый председатель, который выделил студентам для проживания действительно деревянный барак, к счастью, снабжённый печкой. У барака даже имелся маленький пристрой – полевая кухня, где двум более-менее соображавшим в приготовлении пищи девчонкам из группы было приказано готовить завтраки и ужины. Обедать, как заявил Пётр Андреевич, они будут в полях, используя концентраты, особые кулинарные умения не понадобятся. Так что в бараке поисковикам предстояло только ночевать, а с утра до вечера – бродить по местным лесам в поисках тех самых будущих экспонатов институтского музея.

И сейчас, проклиная сыпавший с неба дождь со снегом, куратора и возглавлявшего их поисковый отряд подполковника в отставке, Витя со штыковой лопатой на плече и с рюкзаком за спиной в компании ещё семнадцати студентов топал по раскисшей от грязи просёлочной дороге. На голове его была трикотажная шапочка и капюшон брезентовой куртки, надетой на обычную с синтепоновой подкладкой, на ногах – резиновые сапоги, в которых даже тёплые носки не спасали от холода. Куртку и вещмешок отец одолжил у соседа-рыбака, неудивительно, что от них пахло рыбой.

На сегодня задача была дойти до места одного из боёв, покопаться там, и вечером вернуться обратно в Болычево. Они шли по сбросившему почти полностью листву лесу уже третий час, и казалось, что их переходу не будет конца. И когда послышалась команда: «Привал!», погруженные в невесёлые мысли Витя подумал, что ослышался. Нет, действительно привал, для которого подполковник в отставке выбрал небольшую полянку. А тут и дождик словно по заказу прекратился.

– Да-а, пришлось мне когда-то тут повоевать, – с необычайной для него теплотой в голосе произнёс Пётр Андреевич. – А в прошлом году я сюда водил группу таких же второкурсников, как вы. Много чего нашли, в том числе документы и письма как советских, так и немецких солдат. Но и нам, думаю, повезёт. Недалеко стояла наша часть, вот там мы и будем копать. Кстати, здесь неподалёку родник, Маша, идём покажу где, с девочками наносите воду для приготовления пищи.

Витя же с остальными парнями отправился за валежником. Правда, вскоре об этом пожалел, так как валежник оказался влажным, и не только руки, но и одежда молодого человека оказались перемазаны чем-то склизким и марким.

Розжигом костра занимался сам Варфоломеев. Бывший фронтовик знал, как заставить гореть даже влажную древесину, и минут через пятнадцать объятые пламенем сучья манили своим теплом. Девочки приступили к приготовлению горохового супа из брикетов концентрата, а Витя отправился в направлении родника, чтобы вымыть руки и более-менее привести в порядок одежду.

Как идти – девчонки ему объяснили на словах: мол, прямо, прямо, потом обойдёшь поваленное дерево, заберёшь вправо, потом влево и будет небольшой спуск, где и найдёшь родник с глиняным бережком. Да и вообще там уже считай тропинка протоптана, не заблудишься.

Однако Виктор умудрился заблудиться. Что идёт не туда, он понял, когда прошёл с километр и никакого спуска к роднику не обнаружил, как, соответственно, и самого родника. Поваленное дерево он проходил, это он точно помнил, а дальше, видно, свернул куда-то не туда. Как там Ленка Фирсова ему объясняла: после поваленного дерево повернуть… Ёлки-палки, она же говорила идти направо, а он свернул налево! Теперь придётся возвращаться обратно.

Но, следуя вроде бы пройденным маршрутом, он до поваленного дерева почему-то так и не добрался. Проплутав ещё минут двадцать, Фомин понял, что заблудился.

– Люди! – принялся кричать он, сложив ладони рупором. – Пётр Андреевич! Помогите! Я заблудился!

Надрывался до тех пор, пока крик не перешёл в хрип. Отчаявшись, он едва не заплакал, живо представляя, как будет умирать в этом проклятом лесу от голода и холода, но в этот момент услышал вроде бы как далёкий взрыв.

«Что бы это значило?» – подумал Витя, вытирая выступившие на глазах слёзы.

И решил идти на звук, тем более что вскоре раздался ещё один «взрыв». А пройдя с полкилометра, он услышал щелчки словно бы винтовочных выстрелов. Может быть, где-то рядом идут учения? Не задело бы шальной пулей… Хотя если учения, то выстрелы должны быть холостыми.

Так рассуждал наш герой, всё ближе и ближе приближаясь к эпицентру странных звуков. Странным было и то, что в лесу уже лежал снег, не везде, проглядывали и земля с травой, но снег был. Впрочем, будущий посол (на худой конец переводчик) своё внимание на этом факте решил не заострять. Ну выпал снежок, что ж в этом необычного для почти середины ноября, они вон пока сюда шли, с неба тоже снег сыпал, правда, с дождём вперемешку. Сейчас главное – добраться до источника этих звуков, где он обнаружит людей, которые, вполне вероятно, помогут ему добраться до Болычево.

Если бы Витя знал, что это настоящее сражение, то, наверное, побежал бы в противоположную сторону. Но Виктор Фомин этого не знал, а потому, когда лес как-то неожиданно закончился, он увидел перед собой огромное, с этой позиции смотревшееся заснеженным поле, по которому ехали танки с крестами на броне и бежали маленькие фигурки, одетые в шинели немецких солдат. А двигались они в сторону окопов, в которых сидели другие солдаты, одетые уже в красноармейские шинели. Вот у бруствера разорвался как-будто бы снаряд, бойцов засыпало землёй, а один сполз на дно окопа, и вроде как из-под каски у него текло что-то красное.

При этом то и дело в сторону наступающего врага палили небольшие пушечки, в памяти всплыло – сорокапятки. Вот один танк горит, а другой на глазах студента лишился гусеницы и на единственной уцелевшей принялся крутиться вокруг своей оси.

Витя подумал, что, наверное, угодил на съёмки фильма. Что-нибудь вроде «Они сражались за Родину». Вот только почему-то не видно никого из съёмочной бригады. Должны же быть операторы, режиссёр с мегафоном в руках, ещё куча всякого народу…. Да и как те, кто в «Тигре» или что это там за танк, умудрились на ходу расцепить звенья гусеницы? Какой-то хитрый спецэффект?

Да что там гадать, надо просто подойти поближе, может, что и прояснится. Витя так и поступил, но когда приблизился к крайнему окопу вплотную, его увидели.

– Ты кто? Куда прёшь?!

Это кричал боец с малиновыми треугольничками в петлицах, при этом ещё и размахивая свободной рукой, в другой он сжимал ППШ[10]. Судя по фуражке, наверное, не рядовой, но молодой, значит, и звания невысокого, логично рассудил Витя.

– Я это, заблудился, – крикнул он, пытаясь перекричать шумовое сопровождение боя.

– Чего?

– Заблудился я! – снова крикнул Фомин.

Видя, что артист массовки его не слышит, он решил подойти поближе, и в этот момент рядом с ним что-то взорвалось, а одновременно взорвалось и в его голове. В глазах моментально потемнело, и в следующее мгновение студент второго курса престижного вуза Москвы Виктор Фомин рухнул без чувств».

Ну вот, вроде бы неплохое начало, и ошибок не обнаружено. Я разложил оригинал и копию по разным, заранее приготовленным папкам. Теперь можно и на боковую, а завтра сяду писать ручкой черновик второй главы.

Блин, а ведь завтра воскресенье, мы договорились с парнями обустраивать тренировочный зал в подвале! Эх, не придётся весь день за машинкой провести, а ведь буквально руки чешутся.

– Завтра бабушку навестишь? – заразительно зевая, поинтересовалась мама.

Точно! Как я мог забыть о любимой бабушке?! Когда-то, до того момента, как мне исполнилось 7 лет, мы жили в одном доме, тоже на Карла Макса, только двумя кварталами выше, наискосок от краеведческого музея. Бабушка с дедушкой жили в более просторной квартире, на втором этаже этого же дома, а мы с отцом и матерью ютились в комнатушке шесть квадратных метров, что мне сейчас представляется чем-то нереальным, но эти цифры метража, однажды услышанные, навеки отпечатались в моей памяти. Деда не стало, когда мне было три года, пошёл за водой к колонке зимой, поскользнулся на наледи вокруг колонки, и так неудачно упал, что напоролся грудью на торчавшую из снега железяку. Я помнил его лишь по редким фотографиям в семейном альбоме и как он меня, хохочущую мелюзгу, подбрасывает к потолку. Почему-то именно этот момент засел в памяти.

Сейчас вдовая бабуля обитала в маленькой однокомнатной квартирке на Пролетарской, а её любовь ко мне не знает границ, так что, если я хотя бы одно воскресенье её не навещаю – она очень страдает. Но мы с парнями уже договорились, и давать в такой ситуации задний ход точно не по-пацански. О чём я маму и проинформировал. К тому же я по прошлой жизни помнил, что вроде как в это самое воскресенье мы возились в подвале, так что, думаю, бабушка нашу затянувшуюся разлуку как-нибудь переживёт.

В общем, половину следующего дня я с Андрюхой и Игорем пахал в подвале, повторяя когда-то уже пройденное. Копали мы с Игорем в две лопаты, Андрей при своей конституции был хлипковат для тяжёлых работ, он неторопясь таскал вёдра с землёй в коридор, где горела 60-ваттная лампочка, и высыпал её на пол. В одиночку он не успевал справляться с растущей горой земли, и когда мы с Игорем закончили, то стали эту гору разбрасывать лопатой по углам и утрамбовывать.

В этот день мы успели не только выкопать яму, но и установить над ней турник. На следующей неделе Игорь обещал притащить ещё и боксёрский мешок, который собирался преимущественно лупить ногами. Это я точно помнил ещё по прежней реальности. Парень он был крепко сбитый, с длинными конечностями, как раз подходящими для карате, правда, на моей памяти ни в одной драке участия не принимал, вообще предпочитая не связываться с местными хулиганами, и те его не трогали, возможно, глядя на физические данные и уверенный вид парня. И ведь мог поступить в 9-й класс, но так любил возиться со старым отцовским «Запорожцем», что выбрал себе профессию автослесаря. Ну а что, если у человека руки растут откуда надо, то они и будут его кормить по жизни, и я знал, что Игорь не пропадёт.

У нас была своя дворовая компания, на троих, при этом параллельно я дружил ещё и с Пашкой Яковенко, жившим с родителями и старшим братом в старом, уже разваливавшемся домике ниже на Московской, в десяти минутах ходьбы от моего дома. Впрочем, после того, как я ушёл после 8-го класса, наши пути стали пересекаться всё реже, а потом, опять же, у меня армия, а он погибнет от удара ножом в сердце. И одной из моих задач в этом настоящем будет попытка предотвратить этот самый удар. А чтобы Пашка был у меня всегда на виду, желательно избежать призыва, правда, я пока не представлял, каким образом это можно сделать. Стать за пару лет известным писателем? Это вряд ли, в СССР путь к славе был долгим и тернистым, желающие напечататься годами ждали своей очереди, причём большинство произведений отсеивалось ещё на предварительной стадии рассмотрения. В основном правильно отсеивалось, графоманов хватало всегда, но строгая цензура зачастую ставила шлагбаум и перед талантливыми писателями и поэтами, чьи труды не совпадали с генеральной линией партии. Я не считал себя отпетым графоманом, да и по части идеологии в моём будущем романе всё должно быть в порядке. Плюс увлекательный сюжет – уж об этом я позабочусь в первую очередь. Но даже если роман увидит свет до моего 18-летия, то не факт, что это послужит уважительной причиной для хотя бы отсрочки от армии.

Может быть, спорт? Бокс я пока, в отличие от прошлой жизни, бросать не собираюсь. Хочется достичь более-менее серьёзных успехов. Я знал, что тех, кто хорошо проявляет себя на юношеском уровне, призывают в спортроты, а самые лучшие проходят службу вообще дистанционно, так как у них постоянно сборы и ответственные соревнования, в том числе международные. Вот уж не знаю, удастся ли мне достичь таких высот, чтобы попасть в сборную СССР, я не считал, что обладаю какими-то сверхъестественными данными, так что если хочу добраться до вершины – всего придётся добиваться потом и кровью в реальном смысле этого слова. И нечего кукситься и страдальчески морщить физиономию: кто-то свыше дал тебе второй шанс, фантастическую возможность прожить большую часть жизни заново. И пусть прежнюю я не считал такой уж плохой, но почему бы не попытаться сделать её чуточку лучше? А может и не чуточку, ещё неизвестно, как пойдёт.

Дома я появился лишь во второй половине дня, грязный как чёрт и голодный как собака. Отмывшись, сел хлебать разогретый специально для меня борщ со сметаной, а потом – снова к рукописи. Пока ручкой в тетради, закончив следующую главу и перечитав написанное – начну перепечатывать на машинке. До отбоя, когда я понял, что больше не выдержу – сказывалась и выматывающая работа в подвале – я отложил тетрадь и отправился в постель. Больше половины главы точно накарябал, хорошо бы завтра её добить, думал я, позволяя дремоте затянуть меня в свои сладкие сети.

Понедельник в училище начался с трудовой вахты. Первым уроком шла физкультура, а вместо занятий в спортзале нас, первокурсников, отправили разгребать завалы в здоровенной то ли кладовой, то ли чулане, куда можно было попасть как раз из спортзала. Процессом руководил завхоз Сергей Николаевич Петренко. И трико с кедами пригодились, таскать весь этот хлам на помойку, откуда его вроде бы в свою очередь должна забрать специально вызванная машина, в спортивной одежде было куда логичнее, нежели в костюме.

А это ещё что такое, подумал я, потянув на себя лист фанеры. Ничего себе! Это же настоящая ударная установка, чешская «Amati»! А возле неё лежат «Musima» и бас-гитара, формой напоминающая секиру, с изящной надписью на верхней деке – «Роден». Явно что-то отечественное, но незнакомое. Из наших «Урал» знаю, «Тонику» опять же свердловскую знаю, а вот «Роден»… Хотя по виду ничего так инструмент. Конечно, выглядит кондово, но всё цело, два сингла[11] на месте. Взяв в руки, ощутил тяжесть гитары, такой и голову проломить можно, а с обратной стороны деки нашёл информацию, что гитара произведена на Московской экспериментальной фабрике музыкальных инструментов.

Ладно, с басухой ясно, хотя хотелось бы опробовать её в деле. Да и «музиму» тоже. Словно по заказу, глаз выцепляет в куче рухляди «кинаповский» ламповый усилитель, похожий на хлебницу, а следом ещё один ламповый усилок, смахивающий, в свою очередь, на большой тостер «УМ-50». Прекрасно, если они оба рабочие, то на каждую гитару по усилителю, тогда как один усилитель мог и не потянуть два инструмента одновременно.

Рассуждаю уже с позиции собственника, одёрнул я себя. Тем не менее высившиеся из груды хлама гордыми небоскрёбами две акустические колонки, опять же кинаповские, вызывают у меня неподдельное умиление. Те, кто в теме, согласятся, что акустика производства ленинградского объединения «ЛОМО-КИНАП» в эти годы считалась лучшей из отечественных. Недаром она устанавливалась практически во всех советских кинотеатрах, не говоря уже об использовании на массовых мероприятиях, а многие отечественные музыканты считали иметь её за счастье. Предусилителей что-то не видать, возможно, их тут и нет, а вещь в общем-то полезная, когда сигнал от звукоснимателя гитары очень слабый, и мощный усилок раскачать просто не сможет. Да и тон-коррекцию никто не отменял.

Та-а-ак, вот и пара микрофонных стоек… А это что? А это два микрофона в простых картонных упаковках, вместе со шнурами. Блин, да тут настоящий клад для музыканта! Не удивлюсь, если, покопавшись, найду и микшерный пульт.

Взял в руки инструмент восточногерманского производства, на головке грифа которого красовалась надпись – «Musima Eterna». Из числа «музимовских» гитар мне доводилось играть только на полуакустической «Musima Record». Визуально тоже всё на месте, ничего не отвалилось, не треснуло. Интересно, у какого негодяя поднялась рука закопать такое богатство в этой куче мусора?!

– Варченко, ты чего там застрял?

– Сергей Николаевич, а акустическую аппаратуру и музыкальные инструменты тоже выбрасывать?

Если ответит утвердительно, появится повод применить «Роден» по непрямому назначению, вот ей-богу, тресну по черепушке.

– А, вон они где, оказывается…

Завхоз пробрался ко мне, озирая в полусумраке чулана свалку музыкальных инструментов.

– Это ещё прежний директор Виктор Петрович покупал года два назад, хотел ансамбль создать, – пояснил Сергей Николаевич. – Не успел, перевели в техникум, а новый директор ко всем этим ВИА относится, мягко говоря, прохладно, и велел инструменты, похоже, сюда перетащить. Я-то на больничном был, перед больничным, помню, всё в актовом зале хранилось, не знаю, чего он их там не оставил. Тогда уж продал бы их, что ли, каким-нибудь музыкантам… Я бы на его месте продал, ищи потом концы.

Завхоз плотоядно ухмыльнулся, однако секунду спустя, видно, сообразив, что слишком откровенничает при подростке, который может растрезвонить о его желаниях и насупился.

– Ты это, Варченко, таскай пока мусор, а инструменты не трогай, и другим скажи. А я пока к начальству схожу, выясню, чего нам с ними делать.

Сергей Николаевич вернулся минут через десять с новостью, что аппаратуру и инструменты пока велено вернуть в маленькую кладовку за актовым залом, а дальше, мол, будет видно, что с ними делать. Прямо как в песне Чижа: «В кладовке, что за актовым залом…» Правда, в нашем случае не хватало «Ионики». А возможно, это у прежнего директора денег не хватало на приобретение электрооргана.

– Таскаем их с места на место, там бы и лежали, зачем трогали, – пробурчал завхоз с таким видом, словно это ему придётся сейчас тащить на второй этаж, где располагался актовый зал, усилители, колонки, гитары и барабаны.

В помощь мне выделили моего сокурсника Витальку Щеголихина, крепкого, но туповатого парня из села, который снимал комнатушку в городе у какой-то бабки. Жаль, что микшерный пульт найти не удалось, возможно, его просто и не было, а может кто-то и впрямь загнал аппарат налево, хотя в последнее мне почему-то мало верилось. Но и без него при желании можно было играть, пропустив звук через усилок напрямую на колонки, уж мне-то, которому эти самые бэушные усилки когда-то доводилось паять (правда, по большей части транзисторные) и поигравшему чуть ли не на самопальных инструментах, это прекрасно известно. Правда, без чего точно не сыграешь – это шнуры, а мне они посреди рухляди так и не попались. Но это, в общем-то, была не такая уж и большая проблема, возможно, инструментальный кабель найдётся в каком-нибудь музыкальном магазине, в крайнем случае, можно пообщаться с местными музыкантами. Например, Раф Губайдуллин, о котором я услышал уже в более зрелом возрасте. Умер от сердечного приступа в конце нулевых, а сейчас он, если память не изменяет, играет в ресторане «Волга» на углу Московской и Горького. Опять же, к барабанам нужно где-то найти палочки, но это всё туда же – в магазин или к местным «рингостаррам».

Я так живо представил себя на сцене с «музимой» в руках в окружении музыкантов и поющего что-то в микрофон, что очнулся лишь, когда завхоз повесил на дверь кладовки замок, и хлопнул меня по плечу:

– Варченко, на ходу спишь. Пошли, там ещё, наверное, осталось что перетаскать, а до конца урока пять минут.

Спускаясь вниз, я уже был полностью уверен, что очень хочу взять в руки гитару, подключить её и что-нибудь сыграть. А желательно и спеть. Как это сделать? Только через директора. Но, учитывая его нелюбовь ко всяким ВИА, так просто подкатить вряд ли получится. Значит, надо придумать какой-то нестандартный ход. А что если заинтересовать Бузова предположением написать песню о поездах или машинистах? Почему нет, попытка не пытка.

Разбор завалов отнял у нас половину перемены, завхоз ни в какую не соглашался отпускать нас, пока чулан не засиял девственной чистотой – он ещё заставил нас подмести пол. Так что к директорскому кабинету я направился лишь на следующей перемене. Николай Степанович гонял чаи, макая сушки в исходящую паром жидкость тёмного, чуть ли не чифирного оттенка. Стакан в подстаканнике напомнил мне о железнодорожных путешествиях, где проводница разносит чай как раз в такой вот посуде.

– Варченко? – переспросил он меня, когда я представился. – Это с первого курса? Что у тебя? Товарищи забижают?

– С теми, кто меня захочет обидеть, я и сам разберусь. Николай Степанович, вы же в курсе, что мы нашли в кладовке за спортзалом музыкальные инструменты, а в придачу усилители и колонки…

– Ещё бы не в курсе, по моей команде их туда и снесли в том году. Ко мне сейчас завхоз прибегал, спрашивал, что с ними делать. Отнесли в актовый зал?

– Конечно, всё там, в маленькой кладовке… Николай Степанович, у меня предложение. Давайте вы разрешите создать нам вокально-инструментальный ансамбль, а первой песней, которую мы вам выдадим на гора, будет «Гимн железнодорожников». Как вам такое предложение?

– Гимн? – поперхнулся чаем Бузов. – Тьфу ты, чёрт…

Он достал носовой платок и тщательно промокнул влажное пятно на пиджаке, после чего вновь вернулся к разговору.

– Гимн, говоришь? Ничего себе, ну ты замахнулся, парень! Может, он у тебя уже готов?

– Пока нет, но намётки имеются. В училище наверняка есть ребята, которые умеют играть на инструментах, неделю порепетируем – и вы услышите готовую песню.

Ну а что, в сущности, музыка и часть текста уже крутились в моей голове. В прошлом году, то бишь в 2019-м, мне довелось ехать скорым поездом «Сура» на «РосКон»[12], и по поездному радио несколько раз в течение поездки прогнали «Гимн железнодорожников»[13]. Что интересно, его так же гоняли и на обратном пути, так что при моей не совсем ещё ослабевшей памяти кое-что запомнить не составило труда. К тому же гимн мне чем-то приглянулся, помню, сойдя на перроне, я даже продолжал его напевать себе под нос.

Николай Степанович отхлебнул чаю и уставился на меня так, словно хотел прожечь во мне дырку. Наконец откинулся в кресле, сплетя пальцы на немного выпирающем животике. В его глазах на смену испытующему взгляду пришла заинтересованность.

– Гимн, говоришь, – в который уже раз повторил он. – Что ж, гимн – это хорошо. Гимн железной дороге нужен. Лады, попробуй собрать толковых ребят, кто в музыке разбирается, берите инструменты и репетируйте. А через неделю я жду результат, или… Ну ты сам понимаешь. Договорились?

– Договорились, спасибо, Николай Степанович! Только нужно ещё шнуры для гитары где-то найти и барабанные палочки.

– Что ещё за шнуры? – нахмурился тот.

Когда он понял, что я имел ввиду, и понял, что это не так дорого, почесал переносицу, крякнул, откашлялся, затем наконец выдал:

– Ты это, Варченко, и правда походи по музыкальным магазинам, погляди, может, найдётся, что тебе надо. Скажешь завхозу, он сходит с тобой, купит.

– Да я и сам могу купить, принесу кассовый чек, в бухгалтерии возместят.

– Ну или так, – легко согласился Бузов.

– Возможно, в усилителях какие-то лампы придётся менять, – вдогонку добавил я. – Может, из них вообще все лампы кто-нибудь втихаря выкрутил для личного пользования.

– Это дорого?

– Да нет, они копейки стоят, – самоуверенно заявил я.

– Тогда купишь и тоже в бухгалтерию.

– Но мне сначала нужно хотя бы разобрать усилители, чтобы увидеть, какие лампы вышли из строя. Можно прямо сейчас, до похода в магазин?

– Ох, ну и приставучий ты, Варченко! Пойдём, поищем завхоза.

Передав меня Петренко с рук на руки, Бузов ушёл по своим делам, а мы с завхозом, которого я попросил захватить набор отвёрток, переместились в «каморку за актовым залом». Здесь я, наконец, разобрал оба усилителя, в смысле снял панели, и покопался во внутренностях. Для начала почистил от пыли, после чего занялся непосредственно лампами. В памяти сразу всплыли советы одного знакомого по прошлой жизни специалиста по радиотехнике, помогавшего мне починять как раз ламповый усилитель.

«Ежели не светится – подергать туда-сюда, возможно, просто нет контакта в цепи накала, – говорил он. – Если треснула – то металлизация поглотителя внутри теряет блеск и становится матовой. Потерю эмиссии можно проверить на стенде или заменой на такую же с другого канала. Если есть схема – замерить напряжения на соответствие диаграмме. Иногда бывает, что нет контакта в цепи катода. Лампа будет целой, напряжения в норме, а работать не будет. Могу объяснить проще… Не светит только когда сгорает накал, значит – трещина в баллоне. Но может накрыться сетка или анод. Светить будет – работать нет.

Так что просто проверить заменой на исправную».

В кинаповском усилителе не светила одна предварительная лампа, а в УМ-50 – выходная и выпрямительная. Блин, вот когда они успели сдохнуть, учитывая, что усилители толком вроде бы и не успели использовать? Либо усилки просто бэушные, что я допускал после внешнего осмотра, возможно, прежний директор-меломан на них хотел немного сэкономить. Паспортов и чеков, думаю, всё равно уже не найти.

Как бы там ни было, лампы в любом случае нужно менять. Я записал в тетрадку их маркировку, после чего сказал курившему у открытой форточки завхозу, что есть неисправные лампы, так что мне придётся покупать новые. Тому мои лампы были, извиняюсь за каламбур, до лампочки, он всё равно в них, кажется, ни черта не смыслил.

Для начала пришлось метнуться домой, к копилке, а потом уже за покупками. Магазин «Электрон» находился на первом этаже 9-этажного дома, в котором обитали сразу несколько моих теперь уже бывших одноклассников. Андрей Кирпичев – в будущем он станет торговать на Центральном рынке обувью. Отличница Надя Соколова пойдет по медицинской части, устроится гинекологом в одну из дорогих пензенских клиник. Светка Ерёмина, с которой я сидел за одной партой, уедет в Москву и выйдет там замуж, будет работать экономистом и разводить за городом элитных собак. Оля Кузнецова стала продавщицей одежды в торговом центре. Наташа Каменская – мы с ней в последние годы чисто по-дружески нередко зависали в одной из уютных кондитерских за чашкой кофе и пирожными – займёт должность администратора самого элитного отеля города… Плюс в этом же доме жили ребята из «А» класса, тех я вообще не помню.

Но сейчас для меня было главным, что в отделе музтоваров в продаже имелись и кабели, и палочки, шнуров я на всякий случай взял с запасом – три штуки. Один может пригодиться в качестве переходника, если удастся со временем раздобыть педаль эффектов. В магазине их не наблюдалось, может, в отделе музыкальных товаров в «Голубом экране» на Коммунистической есть, но далеко не факт. Насчёт «примочки» можно перетереть всё с тем же Губайдуллиным, это настоящий профи, Джимми Хендрикс сурского разлива, недаром о нём в начале 70-х после фестиваля в Горьком написал какой-то заграничный журнал. Что-нибудь типа дисторшна или овердрайва, на крайний случай и фузз сгодится, хотя от него слишком сильное искажение. Понятно, что многие играют на самоделках. Вообще в Союзе ввиду невозможности порой даже за деньги достать хорошие инструменты и аппаратуру многие где-то находят чертежи и мастерят по аналогу импортных усилителей, «примочек», «Фендеров» и «Гибсонов». Что удивительно, зачастую техника или инструменты мало в чём уступают лучшим мировым образцам. Сам когда-то держал в руке «Фендер Стратокастер», изготовленный в середине 80-х местным умельцем. Когда подключил к усилителю да добавил дисторшн – от звука просто обалдел. Если бы не знал, что держу в руках самопал, то сказал бы, что это оригинальный экземпляр, произведённый на фабрике в Калифорнии.

Мимоходом заметил, что из электрогитар в продаже только «Урал» и «Тоника» и бас-гитар, произведённая умельцами из Орджоникидзе. М-да, не фонтан… Постоял возле электромузыкального инструмента «Юность-75». Нет чтобы просто написать – синтезатор, а то «электромузыкальный инструмент». На ценнике была заявлена цена в тысячу сто рублей, глядя на него, мне оставалось лишь грустно вздыхать. На такую сумму наш директор точно не раскошелится, а синтезатор, после того, как я спросил разрешения включить питание и поиграл на нём несколько минут, мне определённо понравился.

Не удержался, купил для себя за 70 копеек миньон «битлов» с песнями, в переводе на русский для удобства покупателей звучавшими как «Любовь нельзя купить», «Серебряный молоток», «Мадонна» и «Я должен знать лучше». А группа была пропечатана просто как вокально-инструментальный ансамбль, без названия, что меня окончательно добило. Хорошо хоть имена авторов песен указаны – Дж. Леннон и П. Маккартни. Хотя, чему я улыбаюсь, такое в годы моего детства и юности встречалось на каждом шагу, небось сами битлы и не знали, что их песни тиражируют в СССР, не говоря уже о том, что с таких вот пластинок они не получали никаких отчислений. Хотя, по идее, должны были знать, я где-то читал об этом, но ничего с нашей системой узаконенного воровства поделать не могли, как и другие западные музыканты. С другой стороны, раз авторам ничего выплачивать не надо было, то стоимость таких пластинок оказывалась вполне доступной, так что для советского населения в этом воровстве имелся и свой плюс.

Наконец добрался до отдела радиодеталей. Сверившись с записью в тетради, на удивление обнаружил, что все они есть в продаже. Стоили, правда, от полутора рублей до 5.50, и я похвалил себя за предусмотрительность, что захватил почти все деньги из копилки.

На следующий день продемонстрировал покупки и чеки Бузову.

– А говорил, лампы копейки стоят, – пробурчал тот. – Одно разорение с вашей музыкой.

После чего лично повёл меня в бухгалтерию, и я получил на руки потраченные деньги.

– Сегодня после уроков можно проверить работоспособность инструментов и аппаратуры, – прозрачно намекнул я.

– Ну тогда скажи Петренко, пусть, как последняя пара закончится, откроет тебе актовый зал и кладовку, – отмахнулся он. – Ступай, Варченко, мне и без твоей музыки есть чем заняться.

Таким вот макаром после урока «Безопасность на железнодорожном транспорте» я отправился к заранее мною предупреждённому завхозу. Тот прошествовал со мной наверх, отпер актовый зал, каморку с инструментами и на прощание сказал:

– Если что – я у себя, принесёшь ключи, когда закончишь. И смотри мне, пробки выбьет – глаз на жопу натяну.

Завхозы – люди такие, прямолинейные, в выражениях не стесняются, хотя понятно, что максимум в случае выбитых пробок – подзатыльник и жалоба директору. Оставшись в гордом одиночестве, я с энтузиазмом принялся за работу. Прежде всего заранее прихваченной чуть влажной тряпочкой вытер инструменты от пыли, минут десять угрохав только на ударную установку. Струны на «немке» и басу оказались внешне в приличном состоянии, что и неудивительно: на гитарах толком и поиграть не успели, отправив в ссылку в чулан.

Затем заменил перегоревшие лампы в усилителях, надеясь, что этим дело и ограничится. Наконец, полюбовавшись наведённым марафетом, в одиночку перетащил всё на сцену актового зала. Это была в том числе и вынужденная мера. В кладовке имелась всего одна розетка, и та при взгляде на слегка обугленную пластмассу внушала опасения, а за сценой по обе стороны я обнаружил две вроде бы нормальные розетки. Так что подключить аппаратуру удалось без проблем, и она, к моей неописуемой радости, оказалась рабочей. Воткнул в «УМ-50» пятиконтактный разъём шнура от «Musima» и тут же чуть не оглох от многократно усиленных помех. Оказалось, на усилителе звук был включён на полную мощность, а я-то не догадался посмотреть положение рукояток на передней панели.

Приведя звук в норму, взял ля-минор. А ничего так звук, для 1977 года можно сказать чуть ли не идеальный. Следующие 10–15 минут я экспериментировал с гитарой, получая ни настоящий кайф. Давно, давно не брал я в руки шашек… Нет, дома у меня, 58-летнего безработного, имелась акустика, на которой я бренчал во время приливов лирического настроения. А вот с «электрикой» давно дел не имел, лет двадцать почти, и потому снова взять в руки электрогитару, да тем более вполне приличную по нынешним временам «немку», да и, опять же, подключив к нормальной аппаратуре… Те, кто в теме, меня поймут!

Правда, не хватало медиатора, видел ведь вчера в магазине, но почему-то не сообразил купить, задумался, наверное, о чём-то своём. Ничего, сегодня по пути возьму. Наиграл «Лунную сонату», затем «Yesterday», потом вступление к «Nothing Else Matters»… Поэкспериментировал в рукоятками звука на гитаре и остался весьма доволен. Лепота!

После этого параллельно в другой разъём – чтобы заодно его и проверить – подключил «Роден». Звук не показался идеальным, наверное, сама гитара виновата, но в целом терпимо. Для чистоты эксперимента сел и за барабаны, подставив под задницу обычный стул. За ударные я садился раза два-три в жизни, но моих познаний в барабанах и паре тарелок хватило, чтобы и тут качество звучания признать удовлетворительным.

Поставил стойку, воткнул микрофон, подключил к усилку.

– Раз-раз, закусочная, сосисочная…

Поработал с мощностью звука. Так, вроде неплохо… Теперь что-нибудь споём под аккомпанемент соло-гитары, она же и ритм-гитара, в зависимости от ситуации. А что спеть? Ну-ка, освежим в памяти «Гимн железнодорожников, который я обещал Бузову. На подбор аккордов ушло от силы минут пять, после чего я начал петь:

В общем-то неплохо получается, даже с моим отнюдь не брутальным голосом. Ничего, в крайнем случае доверим исполнить какому-нибудь приличному певцу, а можно даже и хор подключить, будет звучать ещё монументальнее. Вот только слово Россия придётся везде заменить. Например, в конце первого куплета не «бегут поезда по России родной», а «бегут поезда по стране, по родной». Второй куплет у нас начинается со слов «на необъятных просторах России», идёт в рифму со словом «сила». Предположим, я переделаю на такой вариант: «на необъятных просторах Союза рельсовый транспорт везёт всюду грузы». Соответственно, вместо «…России дороги железные» впишем «…Союза дороги железные». Надеюсь, всем будет понятно, какой Союз имеется в виду. Для сельской местности сгодится, как когда-то говорил старший прапорщик Стонкус – начальник нашей солдатской столовой.

Хотя неплохо было бы добавить звук движущегося поезда, стук колёс на стыках рельс. Вот тут бы синтезатор, конечно, пригодился. Хотя как-то я ради прикола на электрогитаре изобразил гудок паровоза, и ничего, похоже получилось. Причём без всяких примочек. А стук изобразить с помощью бас-гитары и ударных, думаю, не проблема.

Взяв в руки секироподобную басуху, я попробовал проделать нечто подобное. И минут через десять достиг довольно-таки приемлемого результата. Эх, жаль, нет пока хотя бы трио, не говоря уже о полноценном ансамбле, а то прямо сейчас могли бы что-то изобразить! Надо срочно искать басиста и барабанщика. Не мудрствуя лукаво, я сходил в приёмную, попросил красный фломастер и лист бумаги, на котором жирными буквами написал: «В вокально-инструментальный ансамбль срочно требуются бас-гитарист и барабанщик! Обращаться к учащемуся группы Т-92 Максиму Варченко». После чего одолжил несколько кнопок, спустился вниз и пришпандорил объявление на столбе рядом с раздевалкой. Надеюсь, до утра никто не сорвёт, а там-то уж точно все проходящие мимо обратят внимание.

Впрочем, вполне может статься, что в рядах будущих железнодорожников там и не найдутся музыканты. Что тогда делать? Выход я видел один: двигать в специализированное учебное заведение. Либо в культпросветучилище, именуемым в народе «кульком», либо в музыкальное училище. И определяться желательно как можно раньше. Если до послезавтра никто из пэтэушников не откликнется, и впрямь придётся мчаться в «кулёк» и музыкалку, не одному же мне на сцене перед директором «Гимн железнодорожников» исполнять.

Тем не менее после экспериментов с гитарами и аппаратурой домой я шёл в прекрасном расположении духа. Заглянул в «Электрон», за одну копейку давали два медиатора, купил шесть штук, снова повздыхал возле синтезатора, и пошёл дальше. Но уже не по тротуару, а свернув в глубину квартала, застроенного вековой, а то и больше давности домами. Минуя двор, где жил Пашка Яковенко, увидел и его самого. Тот помогал отцу разбирать сарай.

– Пашка!

У меня на какое-то мгновение перехватило дыхание и в горле встал ком.

– Макс, привет! – оторвался он от работы. – Ну ты как в своём училище, всё нормально?

– Ага, – выдавил я из себя, кое-как справившись с эмоциями. – Ты-то как?

– Да а что я, перешёл в 9-й, учусь, – пожал плечами Пашка. – Вчера только думал, что надо бы к тебе заскочить, узнать, что у тебя нового, а ты сам пришёл.

– Это я домой из училища иду, просто решил сократить путь через твой двор.

– Здоров. Макс!

Это уже батя их сарая появился, голый по пояс.

– Мой говорит, ты в железнодорожное училище поступил? Кем будешь-то, когда закончишь?

– Помощником машиниста электровоза.

– Понял… Потом-то, наверное, на машиниста выучишься? Они, я слышал, хорошо зарабатывают.

– Нет, Андрей Иваныч, не выучусь, – честно сказал я. – Не по душе мне вся эта техника, да и неспокойная работа, а я по натуре домосед и гуманитарий.

– Ну а чего тогда пошёл в училище? Закончил бы десять классов и поступил в пединститут.

– Вот и я думаю, на кой ляд выбрал «железку»… А в 9-м меня, если честно, особо и не ждали, Пашка подтвердит. Учился я так себе, комсомольской работой не занимался, мне классная в открытую говорила, что мне прямая дорога в училище. Вот я и не стал её разочаровывать.

– М-да, – крякнул Иваныч, – весело у вас там. Получается, три года отучишься, потом, наверное, армия, а дальше куда?

А дальше куда? Это мне и самому хотелось бы знать. Признаться, я и в армию что-то не очень хочу, в прошлой жизни уже отдал долг, второй раз терять два года что-то не хочется.

– Писателем стану, а может, в спорте дела пойдут, – самонадеянно заявил я.

– Ничего себе, писателем! Ты что же, рассказы прям пишешь?

– Прям роман начал писать, Андрей Иваныч.

– Ого! И о чём?

– О войне.

Я решил особо не делиться сюжетом, но отец Пашки оказался настойчивым, и в следующие минут пять пришлось его просветить относительно общей фабулы произведения.

– Здорово! – констатировал он. – Почитать дашь, когда напишешь?

– Дам, когда в бумаге издадут. Подарю с автографом, – сказал я с вполне серьёзной миной на физиономии. – Ладно, пойду я, а то что-то есть охота, просто сил нет.

– Хочешь – с нами порубай, мать картошку целую сковороду обещала нажарить, – предложил Иваныч.

– Нет-нет, спасибо, боюсь, что если сяду за стол, то в одиночку всю сковороду умну, и вам ничего не станется.

Посмеялись, и я отправился дальше. Но добраться до дома без приключений не удалось. У двухэтажного строения, в котором обитал с родителями и сестрой ещё один мой бывший одноклассник Влад Порунов, я услышал свист.

Обернувшись, увидел неторопясь приближающуюся со стороны улицы Кирова троицу, причём лица парней, на вид моих сверстников, показались мне смутно знакомыми. Особенно вон у того кряжистого, вроде и толстого, но плотно сбитого, парня.

– Давно не виделись, чмошник!

Это произнёс один из попутчиков толстого, неумело куривший сигаретку, и тут же в моей голове всё встало на свои места. Все трое учились в моей бывшей 11-й школе. У назвавшего меня чмошником погоняло было Мамон, по фамилии Мамонов. Второго как звали, не помню, хотя рожа и знакомая, а вот толстый – Виталя Шалеев, по кличке Шалей. И при воспоминании о нём я невольно заскрипел зубами. Этот отморозок был головной болью всей школы и моей лично. Учился он классом младше меня, хотя был и ровесником. При своей пухлой комплекции Шалей отличался поставленным ударом, который мог пустить в ход не раздумывая, и в этом плане я даже немного завидовал ему. Лично у меня срабатывал какой-то внутренний тормоз, не мог я почему-то ударить человека по лицу, и этот комплекс мне удалось изжить в себе лишь с годами. Скажете, как же ты боксом занимался? А затем и пошёл в секцию, чтобы хоть как-то суметь постоять за себя. Хотя ринг – дело другое, там всё по правилам, и после боя, в отличие от уличной драки, ты дружески обнимаешься с соперником, понимая, что в дальнейшем ни у него к тебе, ни у тебя к нему никаких претензий не будет.

В будущем Шалей загремит на малолетеку, дальнейшая его судьба будет мне неизвестна, а пока он по-прежнему наводит страх на сверстников. Хотя тот же Порунов был, пожалуй, исключением. Помнится, перед выпуском из 8-го класса наши тусили у крыльца школы, и вдруг из дверей вылетает Шалеев. Что-то говорит самому мелкому из нашего класса Лёхе Маслянову и бьёт его в нос, отчего тот пятится назад в своих ботинках на здоровой платформе. Затем Шалей подлетает к Порунову и я слышу предложение отойти за угол. «Давай отойдём», – спокойно говорит занимавшийся классической борьбой Влад, после чего запал Шалея моментально проходит, он что-то негромко, но с угрожающими интонациями говорит Владу на прощание и скрывается в дверях школы.

Оказалось, всё началось с того, что Лёха увидел, как где-то на лавочке Шалей целуется с нашей одноклассницей, и не смог удержать язык за зубами, поделился кое с кем из одноклассников, правда, я оказался не в курсе. Информация дошла до Шалея, и тот таким вот образом решил наказать тех, кто распускал слухи о нём и нашей однокласснице. В чём-то, может, он был и прав, просто этот случай наглядно продемонстрировал, что за словом, то бишь кулаком, Шалей никогда в карман не лезет. Разве что если ему попадётся такой же уверенный в себе Порунов.

Наше с ним последнее столкновение случилось, когда я учился в 6-м классе, хотя столкновение – слишком громко звучит. Меня после уроков отправили во двор школы разгребать снег, тут Шалей и появился, причём – какое совпадение! – именно в компании вот этих двух охламонов. Ну да это и неудивительно, они с ним уже не первый год тусили. Шалей тогда подошёл ко мне, припомнил какой-то случай, где я якобы имел наглость ему надерзить, и заехал мне в нос. Прижимая к носу снег, который тут же пропитывался кровью, я испытывал не столько боль, сколько бессильную ненависть к самому себе за то, что не могу поднять руку на такую мразь. Такую, что и впрямь доходило до зубовного скрежета, прямо как сейчас. Вот только на этот раз – в этом я был стопроцентно уверен – у Шалея не получится безнаказанно двинуть мне ни в нос, ни куда-то ещё.

– Слышь, чмошник, – продолжал скалиться Мамон, – у тебя точно курить нет, поэтому можешь отдать деньгами. Копеек двадцать на первый раз хватит.

Гляди-ка, гоп-стоп решили мне устроить. Я невольно ухмыльнулся, и тут же место ушедшей куда-то кипящей ненависти заняла холодная сосредоточенность.

– Чё лыбишься, давно в зуб не получал?

– Это от тебя, что ли, клоун? – спокойно осведомился я.

Вот, уже в глазах парней читается непонимание, они явно не ожидали от такого ботана, как я, подобных слов, да и моё внешнее хладнокровие явно сбило их с толку. Разве что во взгляде Шалея, напротив, скука уступила место некоей заинтересованности.

– Чё, в бокс ходить начал, и типа крутой стал? – вступил в разговор второй соратник Шалея. – Типа и в морду дать можешь?

– Об тебя, что ли, мараться? – парировал я с усмешкой. – Тебе, доходяге, и поджопника хватит.

Шалей пока продолжал молчать, разглядывая меня, словно какое-то неизвестное науке насекомое.

– Слышь, ты чё такой борзый? – снова встрял Мамон.

Он подошёл ко мне вплотную, и вознамерился схватить за отворот пиджака, но я, не теряя самообладания, сказал: «Брысь!», после чего тот, косясь на главаря, послушно отступил. Шалей же, похоже, наконец-то решил выйти на первый план. Чуть склонив голову набок, он с ленцой в голосе поинтересовался:

– Я тебя здесь бить не буду, люди ходят. Но теперь ходи и оглядывайся, дрочила, потому что тебе реальный мандец.

– Неужто от тебя, жиртрест?

А вот это было как красная тряпка для быка, потому что даже упитанным его никто в школе не рисковал называть, разве что учителя, не говоря уже о жиртресте. И довольно глядя на то, как наливаются кровью глаза Шалея, я понял, что угроза расправы переносится на настоящий момент.

– Смотрю, кулачки зачесались? – продолжал глумиться я. – Хочешь сатисфакции, хомяк? Тут и правда люди ходят, предлагаю отойти вон туда, за угол, там нам никто не помешает.

– Пошли, – кое-как справившись с приливом ненависти, говорит тот.

Мне, как я понял, предлагается идти первым. Но я почему-то уверен, что удара в спину или затылок не последует. Поэтому спокойно захожу за высокие кусты репейника, кладу сумку на землю и неторопясь снимаю пиджак, вешая его на обломанный куст растущей в этом закутке двора сирени. Мы на площадке примерно пять на пять метров, есть где разгуляться двум таким молодцам, как мы с Шалеем. Тот свою куртку отдаёт Мамону и, не успеваю я сообразить, в чём дело, тут же кидается на меня с занесённым для удара кулаком.

Видно, не зря я хожу в секцию бокса, меня спасла отработанная реакция, и в самый последний миг я успеваю убрать голову. Получился полууклон, но его хватило, чтобы кулак соперника лишь чиркнул по моему левому уху. Но это чирканье почему-то отозвалось неприятной болью, словно кулак у Шалея был обёрнут наждачной бумагой.

Я отпрянул метра на полтора, разорвав дистанцию, потрогал ладонью ухо… Крови нет, это хорошо, значит, ухо не порвано. А Шалей уже снова летит вперёд, норовя свернуть на бок мой драгоценный нос. Но к этой атаке я уже был готов. Уход в сторону с одновременным ударом подъёмом ступни под коленную чашечку и следующий удар носком уже бывалого бойца – кузнецкого производства полуботинка – по рёбрам. Что, не нравится? То-то тебя так согнуло, схватился за бок и тяжело дышишь. Не исключено, что ещё и по печени досталось, удар-то пришёлся в правый бок.

Ты смотри, какой настырный! Выпрямился, снова пошёл на меня, но уже осторожнее. Самое главное, в глазах соперника – тревога и непонимание, нет прежнего безраздельного морального превосходства над будущей жертвой. Ладно, теперь я поработаю первым номером. Лёгкий джеб левой достигает цели, голова Шалея мотнулась назад, и я, не теряя ни мгновения, сокращаю дистанцию и спокойно, как на тренировке, провожу коронный хук слева. Такая «левая» двоечка получилась, главное, что неожиданная для соперника, тот обычно ожидает ударов попеременно левой-правой, а здесь оппонент работает одной рукой. Ну а что, в жизни, тем более на ринге, всякое случается. Вдруг ты повредил руку, запястье сломал или большой палец выбил, и не можешь ей боксировать. Тогда и приходится работать одной рукой, здоровой, такие вещи, я слышал, некоторые боксёры даже отрабатывают на тренировках.

Ну а у нас тем временем бой подошёл к концу. Пребывавший в тяжёлом нокдауне Шалей стоял враскорячку, всё же делая попытку встать на ноги, но получалось у него не очень. Глядя на эти поползновения, я присел рядом на корточки, Шалей кое-как сконцентрировал на мне взгляд своих закатывавшихся глаз.

– Хреново, да? – с ноткой сострадания в голосе спросил я. – Знаю, что хреново, но ты сам согласился биться один на один. И учти на будущее, Шалей – держись от меня подальше. Сегодня я себя сдерживал, а в следующий раз могу покалечить.

Хлопнул его по плечу, отчего тот едва снова не рухнул на землю и, чувствуя заполнившее меня всего необычайное удовлетворение, неторопясь натянул пиджак и перекинул сумку через плечо. Затем глянул на дружков своего – хотелось в это верить – уже бывшего врага. Те явно не испытывали желания заступаться за своего униженного на их глазах пахана. Подошёл к съёжившемуся на глазах Мамону и влепил пощёчину, от которой его голова так мотнулась, что мне показалось – она сейчас отделится от хлипкого туловища.

– Это тебе за чмошника, – сказал я. – А теперь помогите Шалею на ноги подняться. Хотя на его месте я бы лучше малость полежал, пришёл в себя.

Всё-таки есть большой плюс в том, что в теле 15-летнего ботаника, коим я честно считал себя в эти годы, поселилось сознание 58-летнего старика. Если бы молодость знала, если бы старость могла… В нашем случае всё совпало, и я уже ни капли не жалел о том, что со мной случилось в ночь с 30 на 31 августа.

Сегодня снова тренировка, то же самое, что было в прошлый раз, со спаррингом в финале. Мне нравится, энергии во мне столько, что, кажется, она вот-вот начнёт фонтанировать из носа и ушей. Храбсков замечает мой неподдельный энтузиазм, прячет в рыжих усах одобрительную улыбку, хотя я по прошлой жизни привык всегда видеть его серьёзным и неулыбчивым. Это меня ещё больше подбадривает, спарринг с уже осторожничавшим Маминым я провожу на одном дыхании, играю, как кошка с мышкой, реализуя на практике лозунг незабвенного, ещё живого и даже, кажется, всё ещё выходящего в квадрат ринга Кассиуса Клея, он же Мохаммед Али: «Порхать как бабочка, и жалить как пчела».

В какой-то момент слышу голос тренера:

– Руки! Руки подними!

Кому это он? А, наверное, мне, соперник-то вон как раз съёжился, чтобы уменьшить площадь возможного попадания по нему с моей стороны, а лица вообще за перчатками не видно, одни глаза посверкивают в щелочку между ними насторожённым блеском. А я, чувствуя необыкновенную лёгкость во всём теле, пританцовываю и немного вальяжно.

Руки-то у меня действительно опущены, однако Мамин сможет меня лишь достать, резко сократив дистанцию. А чувство дистанции у меня было, наверное, врождённое, хотя на нём одном далеко и не и уедешь. В юношеском боксе мне много каких качеств не хватало, в первую очередь уверенности в себе, такой хорошей спортивной наглости. В 58-летнем мужике всё это было, правда, давно перебродило, но сейчас, снова оказавшись в своём юном теле, я эти ощущения реанимировал.

Тем не менее требованию Анатольича подчиняюсь, не хочется будить в тренере зверя. Нет, он, конечно, не монстр, но с ним всё же лучше не спорить. В качестве наказания заставит отжиматься до изнеможения, это я прекрасно помнил, а отжимания я почему-то не очень любил.

После спарринга и взвешивания (на этот раз 74 с копейками) чувствую, что сил ещё осталось немеряно.

– Валерий Анатольевич, можно, я ещё поработаю в зале?

– Что, сил много осталось?

– Вроде того, – улыбаюсь я. – Хочу одну комбинацию отработать. Хотя бы попробовать.

– Что за комбинацию?

– Двойка на дистанции, шаг вперёд с боковым слева, апперкот правой, и снова двойка, но уже на отходе с разрывом дистанции.

– Хм, не такая уж и простая комбинация, – хмурится Храбсков. – Давай посмотрим, что у тебя получится. Только недолго, вон уже взрослые подходят.

Ну как взрослые… Парни от семнадцати и старше, самому возрастному года двадцать два– двадцать три. Но для нас они всё равно что взрослые, там удары не в пример мощнее.

Снова натянул тренировочные перчатки с прорехой на одной из них, из которой торчал конский волос. Их даже не было нужды зашнуровывать, но при этом на кистях, возможно, увеличенных за счёт бинтов, они держались вполне надёжно.

Комбинация стала получаться у меня практически сразу, чему я и сам слегка удивился. Или это тоже фокусы внедрённого сознания? Минут через десять, порядком вымотанный самому себе предложенным темпом, я стряхнул перчатки и вытер замотанной в эластичный бинт кистью руки вспотевший лоб, одновременно ловя заинтересованные взгляды пришедших на последнюю на сегодняшний день тренировку – старшие занимались с 8 до 9 вечера. И их тренера Владислава Васильевича Грунюшкина[14] тоже. Тот в своё время по юношам входил даже в сборную Союза, выигрывал в команде Кубок Европы, а после окончания карьеры, не мудрствуя лукаво, выбрал тренерское поприще.

– Не ожидал, – покачал головой Храбсков, когда я закончил. – Знаешь что, Максим, поработай-ка ты эту связочку ещё и дома. Ты зарядку делаешь? Даже с пробежкой в сквере и боем с тенью? Вот и отлично, и дома повтори, и утром после пробежки. А потом мы попробуем её в спарринге. Что-то мне подсказывает, с такой отработанной до автоматизма связкой есть надежда успешно выступить на областных соревнованиях.

Я с наставником был согласен, да и без этой связки в общем-то, судя по моим спаррингам с Маминым, я имел хорошие шансы побороться за победу. Если что – буду беречь её на крайний случай, если дело запахнет керосином, как говаривала… тьфу, говорит моя матушка.

По пути домой я, как это в моей новой жизни частенько случалось, погрузился в размышления. Думал, не много ли я на себя взвалил? Даже пресловутый Витя Селезнёв и тот ограничился боксом и шоу-бизнесом. Я же начал писать книгу, вовсю боксирую, да ещё и загорелся созданием ансамбля. Про подвал с турником и мешком, в который я вложил уже столько сил, да и про тесное общение с товарищами во дворе, похоже, придётся забыть. Кстати, не мешало бы и Игорька с Андрюхой подключить к утренним пробежкам, если они так загорелись своей физической подготовкой. Вот по дороге сейчас и зайду к ним домой, благо что вроде бы помнил визуально, на каком этаже каждый жил и в какой квартире.

Однако заходить не пришлось, они попались мне на пустыре, на месте снесённого, если память не изменяет, пару лет назад дома. Опять что-то химичили, оказалось – отливали из расплавленного свинца кастеты. На костерке грели консервные пустые банки с кусочками свинца, после чего выливали расплавленную массу в выдавленную в земле форму. Когда застынет, для придания гладкости кастету оставалось лишь обточить его края о бордюрный камень. Помню, сам когда-то участвовал в подобном процессе.

– Ну и на фига они вам сдались? – поинтересовался я, глядя на этих «алхимиков». – Кому собрались челюсти крушить?

Парней мой вопрос ввергнул в состояние некоторой растерянности.

– Круто же, – пробормотал Игорь. – У нас в училище многие с такими ходят, ну или со свинчатками на крайний случай. Но кастет круче.

– Ну и пусть ходят, если у них с мозгами беда. Но у вас-то, я думал, головы на плечах имеются не только для того, чтобы в них есть. Это вообще-то статья, холодное оружие. А уж тебе-то, Андрюх, кастет на кой, ты же человека ударить не сможешь.

Глядя, как пунцовеют щёки друга, я подытожил:

– Короче, бросайте заниматься ерундой, завтра в половине седьмого утра собираемся возле моего подъезда. Быть одетыми в трико, на ногах кеды.

– Зачем это?

– Бегать будете со мной по утрам, а то мне одному скучно.

Удивительно, но в назначенное время оба и впрямь дожидались меня у подъезда. Бегать-то мне одному скучно не было, я, когда бегу, особенно неторопясь – о чём-нибудь размышляю или в голове крутится какая-нибудь незамысловатая песенка. Сейчас я тоже на ходу продумывал дальнейший сюжет книги, но пацаны даже во время пробежки умудрялись то и дело приставать ко мне с какими-то дурацкими вопросами. В конце концов, пришлось их слегка приструнить, мол, своей болтовнёй собьёте дыхалку, а нам ещё два круга вокруг сквера. Подействовало, словно бы я являлся негласным лидером.

По прежней жизни в этой компании ведомым был, пожалуй, только Андрюха, наверное, как самый слабый физически, хотя мы с Игорем ничем не демонстрировали какого-то превосходства.

Закончив пробежку, я принялся работать со скакалкой, а Игорь делать растяжку. Андрюха тоже стал тянуть ноги. Следующим упражнением у меня был «бой с тенью». Игорь, закончив с растяжкой, начал работать какое-то простенькое ката. Или какой-то, за 58 лет предыдущей жизни я так и не удосужился прояснить этот вопрос, тем более что герои моих книг к карате имели весьма отдалённое отношение. Если и брутальные самцы – то обычно бывшие офицеры и рукопашники. Андрей, подумав, попробовал повторять за Игорем. Всё же карате эффектнее бокса, хотя сойдись каратист и боксёр в реальном бою, ещё неизвестно, кто оказался бы сильнее.

В училище под горку как обычно шёл пешком, по привычке предавшись размышлениям. В том числе о том, как мне разорваться между книгой, боксом и музыкой, хотя будущее ансамбля виделось пока весьма туманным. Похоже, пресловутого Витю Селезнева я уже переплюнул. Репетиции, в общем-то, можно устраивать через день, чередуя с тренировками. Тогда на книгу остаются два-три часа перед сном, и воскресенье.

Конечно, можно писать, используя каждую свободную минуту. На уроках, например, таких, как литература, где обычно ничего не нужно конспектировать, сиди и слушай учителя. Парта моя третья в крайнем ряду возле окна, возможно, Верочка и не обратит на меня внимания, если я удачно спрячусь за спину впередисидящего. Или писать на переменах, но это уж совсем крайний случай, не успеешь сосредоточиться, забившись в какой-нибудь дальний угол – как звонок на урок.

В фойе всё ещё висело объявление о поиске бас-гитариста и барабанщика, только я его сорвал. Если ещё никто не отозвался, то уже и не отзовётся. Так что придётся и впрямь шлёпать в «кулёк», а возможно, и в музучилище. Культпросвет от вокзала недалеко, в квартале, сначала на разведку туда зайду, после уже можно и до музучилища прогуляться. В будущем оно будет располагаться на Захарова, которая до 1980-го будет называться Коммунальной. Пока же училище на Московской, за магазином «Снежок» с его обалденным мороженым, и как раз по дороге: если с «кульком» не повезёт – зайду туда.

Сегодня первым уроком была история. Появившись в аудитории, обнаружил небольшое столпотворение. Оказалось, одногруппники обсуждают новые джинсы Кости Воронова. Он же – Ворона. Тут как-то само собой почти у всех появились клички. Обычно сообразно фамилиям. Вот и у меня теперь было прозвище Варчелло, по моему мнению, уж всяко лучше, чем Щебень. Что-то итальянское, почти Марчелло Мастроянни.

Ну а на Вороне сверху привычные костюм и рубашка, а на ногах – джинсы «Levi's». По его словам, в выходные он ездил с родаками на рынок в Ухтинку, где они и купили ему эти штаны. Джинсы обошлись родителям Костика в полторы сотни, хотя изначально продавец просил 170. Похоже, тот, кто впарил Вороновым штаны из джинсовой ткани, всё равно хорошо наварился. На первый взгляд, может, это и не было слишком заметно, но я-то, немало изучавший «джинсовый вопрос» по ходу сочинения своих опусов, да и с молодости кое-что помнивший, видел кое-какие несостыковки. То, что по ходу носки на штанинах должны появиться потёртости, но они не появятся – покажет время. Но местами кривоватые швы и торчащие кое-где нитки не оставляли сомнений, что культовые штаны пошиты явно не в Штатах.

Джинсы в этом времени мне уже встречались, не сказать, что какой-то супердефицит, но всё же достать фирму́ стоило немалых денег. Джинсы, в которых сейчас щеголял Воронов, стоили максимум рублей 50, но, глядя на сияющую физиономию сокурсника, я не стал его разочаровывать.

Кстати, мне бы джинсы тоже не помешали, пусть бы даже и такие, как на сокурснике. А то в училище хожу в одном и том же костюме, да и на повседневку особого выбора нет. Тут не столько вопрос престижа – хотя ловить на себе заинтересованные взгляды, особенно девиц, несомненно приятно – сколько удобства. Гладить джинсы не надо – натянул и пошёл. Или нынешние джинсы без стрейча всё же надо? Ладно, не суть важно, к тому же маркость джинсов куда ниже брючной ткани, опять же, они крепче, недаром их когда-то придумали как рабочую одежду. Вот только их покупать пока не на что. Если я маму попрошу, пожалуй, она не откажет, найдёт деньги купить мне такие штаны. Правда, на семейном бюджете покупка отразится не в лучшую сторону.

М-да, к сожалению, или счастью, но я не герой моего нового романа Витя Фомин, которого родители одевали с иголочки. Честно сказать, я никогда за модой не гнался, для меня на первом месте всегда стояла практичность, и джинсы прекрасно вписывались в эту парадигму.

Как и кроссовки! Более удобной обуви, чем кроссовки с ортопедической, пружинящей стелькой, я в своей жизни не встречал. Жаль только, что сейчас в Пензе такие кроссовки точно не достанешь. Да и не факт, что в Москве или Ленинграде получилось бы найти, возможно, такие стельки для кроссовок ещё нигде не выпускают.

Купить просто фирменные кроссовки – тоже проблема. Либо нужно отстоять огромную очередь, когда случайно узнаешь, что их где-то выкинули, либо идти к фарцовщикам, брать с переплатой. Следующей весной к моему дню рождения, если память не изменяет, мама где-то достанет чешские «Ботас», в которых я прохожу до самой осени. Болгария, помнится, тоже поставляла в Союз кроссовки, назывались они кажется «Трейнинг». В 80-е у меня были немецкие «Ромика», а потом получилось и «Адидас» достать.

Кстати, когда мастер увидел на Вороне джинсы, сделал тому выговор, заявив, что училище – не танцплощадка, да и оттуда его погонят поганой метлой. И завтра чтобы пришел в обычных, тщательно выглаженных брюках.

На уроке мне удалось в специально захваченной из дома общей тетради написать пару страниц из второй главы будущей книги. Учитель истории Георгий Михайлович носил очки с сильными линзами, возможно, он просто не видел толком, чем я занимаюсь во время урока.

Урок литературы открывал вторую пару, и тут я планировал продолжить работу над романом. Удалось мне это наполовину, так как в середине урока Верочка всё же заметила, что я занимаюсь посторонними делами.

– Варченко, что ты пишешь?

Блин, вот же засада! Сказать – конспектирую её речь – прозвучит глупо, да и вдруг захочет посмотреть написанное… Я резко захлопнул тетрадь, наклонился и спрятал её в стоявшую на полу у парты сумку.

– Ничего, Вера Васильевна, – чувствуя, что краснею, ответил я.

– Как же ничего, когда я только что видела своими глазами, как ты что-то пишешь. Дай, пожалуйста, мне тетрадь.

Она встала рядом, протягивая руку, и в этот момент я почувствовал, как сильно её хочу. Даже нижнюю губу прикусил чуть ли не до крови, чтобы хоть как-то утихомирить свою взбунтовавшуюся плоть.

– Вера Васильевна, – выдавил я из себя, – я дам вам тетрадь, но только после урока. И готов буду ответить на любой ваш вопрос.

В аудитории послышались смешки, а щёки Верочка тоже начали алеть. Я её понимал, с одной стороны, надо продемонстрировать авторитет учителя, а с другой, ей явно не хотелось затевать конфликт. Тем более с учеником, который, в отличие от остальных, неплохо разбирался в литературе.

– Хорошо, после урока подойдёшь ко мне с тетрадью.

Она вернулась к доске, на которой красивым почерком мелом было написано: «Образ главного героя в романе И. А. Гончарова «Обломов». Кстати, фильм Михалкова по мотивам произведения мне нравился больше, чем книга. И режиссёр гениальный, и актёрский ансамбль – мечта!

До конца урока я сидел, как на иголках. Ещё примостившийся рядом Серёга Стрючков, который стоически терпел своё прозвище Стручок, то и дело лыбился, косясь в мою сторону. Он ещё в начале урока шёпотом интересовался, чего это я пишу, на что был дан честный ответ – роман.

– Что, серьёзно или прикалываешься? – спросил он.

– Серьёзно, – подтвердил я, – но только это между нами. Пацаны узнают – начнётся стёб на всю рогачку.

Значение слова «стёб» Серёга, я так понял, знал, так как дополнительных вопросов в этом плане не последовало. Зато последовал вопрос о сюжете, и тут я прошептал, что всё потом, на перемене, идёт урок, нас услышат, и вообще он меня отвлекает. Похоже, придётся знакомить с сюжетом не только его.

Дождавшись, когда после звонка класс опустеет, я подошёл к учительскому столу и со вздохом положил на него тетрадь. Стоя рядом, наблюдал, как Верочка немного смущённо открывает текст и пытается разобрать мой не самый плохой, но и далеко не идеальный почерк.

– Что это, какой-то рассказ?

Оно подняла на меня свои показавшиеся мне огромными глаза, и я невольно сглотнул слюну.

– Вроде того… Роман.

– Роман?!

– Угу.

– И он о войне, исходя из фрагмента, с которым я ознакомилась?

– Да, но с примесью фантастики в самом начале. Это я пишу черновик второй главы, а в первой наш современник, студент, по воле случая оказывается под Волоколамском в ноябре 41-го. Его контузит взрывом, после чего он попадает в плен, ну и дальше побег, партизаны… Надеюсь, читателю будет интересно.

Фух, ах испарина на лбу выступила, словно тяжелейший экзамен сдаю. Вот что значит гормоны. А Верочка протягивает мне тетрадь и спрашивает:

– А можно первую главу почитать?

– Хорошо, завтра принесу отпечатанный текст.

– Отпечатанный?

– Ну да, сначала черновик на бумаге ручкой пишу, потом перечитываю, вношу исправления, и чистовик печатаю уже на машинке. Мне мама её в прокате взяла, а история сотрудника проката, оказавшегося пережившим плен фронтовиком, как раз и легла в основу сюжетной линии.

– Господи, такое чувство, будто я разговариваю с взрослым человеком, – пробормотала педагог, касаясь длинными, тонкими пальцами высокого лба и глядя куда-то в пространство.

Затем, снова подняв на меня взгляд, с некоторой укоризной в голосе сказала:

– Ну а почему ты пишешь на уроке?

Объясняю ситуацию с острым дефицитом свободного времени, вижу в глазах Верочки понимание, однако на прощание она говорит:

– Максим, можешь быть свободен, но в дальнейшем я бы тебя попросила на моём уроке не отвлекаться на свои книги, а слушать преподавателя. Могу я на это рассчитывать?

Ей бы ещё очки в чёрной оправе, поверх которых она бы на меня строго посмотрела, да указку в руки – натурально ролевые игры получились в стиле учитель-ученик. Тьфу ты, да что ж за всякая фигня в голову лезет! Выпаливаю: «Конечно, Вера Васильевна!» и чуть ли не бегом покидаю класс.

Фух, вроде бы можно облегчённо выдохнуть, и вообще в глазах Верочки, вероятно, после ознакомления с моими литературными потугами я немного вырасту. Однако понимаю, что лишился 45 минут, которые мог уделить будущей книге. Таким образом, придётся окончательно забить на личной жизни типа качался в подвале, тем более мне и так тренировок хватает. Детство закончилась, не успев начаться, отныне каждая свободная минута посвящается рождению романа, на который я сделал серьёзную ставку. Бокс, музыка – это ещё как получится, бабушка надвое сказал. Сломаю (тьфу-тьфу) завтра руку – и прощай спорт. Ещё и печатать на машинке не получится. Если ломать, то левую, правой смогу хотя бы ручкой по бумаге выводить каракули. На гитаре одноруким тоже не поиграешь…

Да на фиг такие мысли, всё будет хорошо! Нужно всегда настраивать себя на позитивный лад, давно заметил по прежней жизни, что…

– А, Варченко! Как дела с ансамблем продвигаются? Гимн готов?

Этого ещё не хватало… Навстречу мне в компании мастера группы вроде бы третьего курса двигался директор училища Бузов, который ещё издали начал свой спич.

– Здравствуйте, Николай Степанович! Гимн готов, а вот ансамбль ещё не собран. Не нашлось в училище ребят, способных играть на бас-гитаре и барабанах. С вашего разрешения я сегодня загляну в культпросветучилище, на эстрадное отделение, может, там удастся с кем-то из студентов договориться.

– Чужих хочешь привести?

– Так ведь ради общего дела, – добавил я в голос просительности. – Училищу ансамбль позарез нужен. На любом мероприятии сможем выступить. Я ещё боюсь, что у нас пары идут параллельно с культпросветом, приду – а там все разошлись. Вот если бы меня на один урок отпустили, благо тут идти десять минут…

На лице директора появилось выражение, которое можно было трактовать как «а не охренел ли ты, сынок?» Однако секунды две спустя Николай Степанович задумчиво почесал переносицу и изрёк:

– Ну сходи, посмотри, только учителя предупреди, что я тебя отпустил.

– А ещё нужно оперативно собрать хор, человек шесть-семь и то неплохо было бы, – наглея, добавил я. – Согласитесь, Николай Степанович, моё сольное исполнение вряд ли придаст гимну нужную мощь, а вот сразу несколько глоток… Ну, сами понимаете. Так что хорошо бы срочно поискать в стенах училища голосистых ребят и девчат.

– Ну так и ищи, я видел твоё объявление, когда ты музыкантов искал, повесь такое же.

– Боюсь, будет тот же эффект, – грустно улыбнулся я. – Нужно устроить смотрины, и я сам отберу подходящие кандидатуры.

– Когда хочешь устроить? Сегодня?

– Сегодня я хочу найти ребят для ансамбля, а смотрины можно и завтра устроить.

– Ладно, так и сделаем… Кстати, название ансамблю придумал?

Опаньки, а вот с этим я как-то тормознул! Ведь логично же, если создаёшь музыкальный коллектив, то первым делом должно быть готово название. Как корабль назовёшь… Ну вы поняли. А тут в круговерти неотложных дел совершенно об этом не подумал. Шестерёнки в моей голове закрутились с такой скоростью, что, кажется, даже уши покраснели, хотя как это между собой связано – для меня загадка. Мысль была одна, чтобы название группы, то бишь ВИА, имело какое-то отношение к железной дороге. И тут меня осенило.

– «Гудок», – выпалил я.

– «Гудок», – повторил Бузов. – Что ж, неплохо, пусть будет «Гудок». Правда, так газета называется, нов общем-то мне нравится, сразу понятно, от какого ведомства ансамбль.

Это да, только на афишах, если до этого дойдёт, а желательно и на мембране бас-барабана (он же бочка) будет красоваться надпись «ГудОк». Отсылочка в английский язык, good и okay. А в идеале почему бы везде не писать на английском название коллектива? «GoodOk» – очень даже классно, но боюсь, Бузов не оценит по достоинству мой креатив.

Так что урок физкультуры я с чистой совестью пропустил, проведя освободившийся час в стенах культпросветучилища. Подходя к нему, невольно вспомнил трагедию, которая случится 27 октября 1993 года. Из-за пожара в разгар учебного дня погибнут двое преподавателей и семь студенток. В числе моих обязательств перед самим собой вырисовывается ещё один пожар, который я могу предотвратить. Дожить бы ещё…

В здание я проник без особых проблем. Это в постсоветском будущем на волне терактов в фойе учебных заведений сажали строгого вида охранников, зачастую предпенсионного возраста, которые и за себя-то не могли постоять, а иногда это вообще были оплывшие к старости тётки. Сейчас же за столом напротив гардероба сидела очкастая студентка с повязкой дежурной, которая при моём появлении оторвалась от чтения «Комсомольской правды».

– Опаздываешь, урок уже начался, – сказала она мне, видимо, приняв за своего.

– Девушка, увы, я не ваш студент, хотя заниматься рядом с вами почёл бы за великое счастье! Однако пришёл в этот храм искусства в надежде кое-что – а вернее кое-кого – обрести. Не будете ли вы так добры, милейшее создание, подсказать, в какой аудитории я могу найти учащихся эстрадного отделения?

– Какой курс вам нужен? – почему-то осипшим голосом спросила зарозовевшая девица.

– Э-э-э… Пожалуй, второй или третий меня устроят, – сказал я, понимая, что с первокурсниками, только начавшими обучение, связываться нет смысла.

– Вот расписание на стене.

Изучив его, я поблагодарил малость оцепеневшую дежурную и уверенно прошествовал мимо, поднявшись по лестнице на второй этаж. А вот и нужная аудитория, хотя обнаружить её можно было и не зная номера, ориентируюсь лишь на доносившиеся из-за двери звуки. Второй курс играл какой-то незнакомый инструментал, в паузах слышался зычный баритон педагога.

Сунуться туда не рискнул, до звонка простоял напротив двери класса. Наконец урок закончился, дверь распахнулась, в коридор неторопливо потекли студенты, у каждого в руках – футляр. Своей жертвой я выбрал долговязого, носатого очкарика с футляром из-под акустической гитары.

– Привет!

– Привет!

– Меня Максом зовут. Я учусь недалеко от вашего «кулька», в железнодорожном училище.

– Гольцман Валентин, – представился долговязый, аккуратно пожимая протянутую ладонь.

– Давай к окну отойдём, поговорим. Я тебя надолго не задержу.

На объяснение ситуации ушло меньше минуты, после чего долговязый Валентин погрузился в размышления, которые, к его чести, длились недолго.

– В общем-то, на бас-гитаре я и сам немного играю, поэтому могу попробовать, если ты не против. Главное, чтобы это не мешало учёбе. На барабанщиков у нас двое учатся, но один уже играет в ансамбле, да и характер у него, если честно, говнистый, – по секрету, понизив голос, сообщил Валентин. – А вот с Юрой Скопцевым можно поговорить. Ты пока никуда не уходи, я сейчас его приведу.

Юра оказался полной противоположностью Валентина – коренастым крепышом, и таким рубахой-парнем.

– А что, я с удовольствием в группе постучу, – заявил он и тут же со смешком поправился. – В смысле, побарабаню. А как группа-то называется?

Пришлось ещё с полминуты потратить на разъяснение своей затеи с названием, что вызвало у моих собеседников одобрительные возгласы.

– Да, здорово было бы на бочке латиницей название ансамбля написать, – вздохнул барабанщик. – Но если у вас такой строгий директор, действительно, вряд ли он разрешит… Или может всё-таки попробуем, а? Напишем, а если уж докопается – перепишем на русском.

– Можно попробовать, – после взятой на раздумья паузы согласился я. – Ну так что, тогда сегодня после уроков к четырём я вас жду в своём училище?

– Может, лучше в пять? – осторожно предложил Валентин с характерной фамилией Гольцман. – Мы бы перекусить успели, я живу не очень далеко отсюда, да и Юра…

– Музыкант должен быть голодным, – парировал я. – Но вообще-то у меня вечер относительно свободный, тренировка завтра, так уж и быть, давайте в пять. Я вас буду внизу ждать, проведу, если кто возникать начнёт. И, давайте договоримся сразу… Понятно, что я младше вас на год, но идея создания ансамбля на мне, а лидер в коллективе должен быть один, и в этой роли я вижу себя. Последнее слово всегда должно оставаться за мной. Если есть возражения, то говорите сразу, чтобы потом из-за этого не возникло разногласий.

Парни переглянулись, Валентин пожал плечами:

– Да я особо и не претендую на лидерство.

Этот-то понятно, по нему видно, что ведомый по жизни. Юра размышлял дольше, но всё же и он согласился признать меня вождём. Засим с лёгким сердцем я отправился в училище, а парни на следующий урок.

Вот ведь, напомнил Валя про хавчик, и у самого под ложечкой засосало. Не чинясь, на Привокзальной площади подошёл к тётке, торговавшей «тошнотиками», взял сразу пять штук на 20 копеек. Два пирожка с ливерной начинкой схомячил по пути в училище, три завернул обратно в кулёк из промасленной бумаги и заныкал в сумку, может, до вечера снова проголодаюсь. Интересно, изжога мне обеспечена или пронесёт?

Когда без четверти пять после настройки аппаратуры в актовом зале я спустился вниз, Валя с Юрцом уже топтались у входа в училище. Юра захватил с собой палочки, хоят я и говорил, что у меня имеются аж две пары, хорошо хоть Валентин не притащил гитару. Провёл их наверх и тормознул на пороге актового зала, кивнув в сторону сцены.

– Вот моё, вернее, наше богатство. Всё в рабочем состоянии, всё настроено, даже микрофон подключен.

– А неплохая установка, – одобрительно заметил Юра. – У нас в училище тоже такая есть, но на ней редко разрешают барабанить, обычно мы репетируем на энгельсских, их вроде как не жалко.

Юра тут же уселся за барабаны и принялся выбивать незамысловатый бит, добавляя хай-хет[15] и изредка крэш[16]. Я про себя отметил, как он довольно умело лавирует синкопами[17]. Валя, не теряя времени, знакомился с бас-гитарой. Сначала осмотрел её со всех сторон, чуть ли не обнюхал, только после этого воткнул шнур и цапанул первую струну. Юра сделал паузу, во время которой новоиспечённый басист исполнил что-то то ли джазовое, то ли блюзовое.

– Может, тебе медиатором удобнее? – спросил я, когда Валя сделал паузу.

– Да пока нормально, у меня на подушечках и так уже мозоли от струн, вряд ли будет намного хуже. Может, подключишь свою гитару и попробуем что-нибудь сыграть?

Что ж, меня дважды о таких вещах просить не надо, я и сам уже собирался это сделать.

– Для начала попробуем что-нибудь простенькое, – предложил я.

После недолгой дискуссии выбрали неторопливую «Girl» – проще уже некуда. Сыгранность появилась с третьей попытки, а с четвёртой я уже добавил свой вокал. Жаль, нет у нас ни микшера, ни магнитофона, интересно было бы послушать нас в записи. Затем мы попробовали «Звёздочку» группы «Цветы». Когда я подключил свой вокал, вошедший во вкус Валентин даже мне подпевал на припеве: оказалось, он фанат битлов и многие их песни знает наизусть, и при этом ещё и голос неплохой, слегка погрубее моего, а в целом дуэтом выходило вполне даже симпатично.

– Чё, может, перекур?

Юра вытащил из внутреннего кармана висевшего на спинке стула пиджака помятую пачку «Явы».

– Форточку открою, лады?

– Курить в туалете, – отрицательно покачал я головой. – Завхоз ещё здесь, если унюхает – нам кранты.

Тут же вспомнил, как сам завхоз дымил у форточки, пока я ковырялся в усилителях. Но что дозволено Юпитеру… Напомнил барабанщику, чтобы и в сортире на всякий случай курил в форточку, запах никотина в стенах училища приравнивается к уголовному преступлению. А затем, когда Юрец вернулся из туалета, он заявил, что после курева ему что-то «жрать захотелось».

– А у меня как раз три «тошнотика» в сумке, по штуке на брата.

Перекусив, мы вплотную занялись «Гимном железнодорожников», ещё в «кульке» я объяснил парням, что это наша первоочередная задача, решение которой открывает нам путь на большую сцену. Или как минимум позволит нашему ансамблю просуществовать ещё какое-то время.

Музыка для гимна несложная, а исполнять гимн будет, как я объяснил соратникам, собранный мною хор. Под занавес репетиции решили сыграть «Smoke on the Water», причем и без «педали». Стёкла в окнах реально дрожали, когда мы на всю громкость врубили наши гитары. Даже завхоз прибежал.

– Вы чего, охренели тут совсем?!

– Всё-всё, Сергей Николаевич, больше не будем.

Закончили около семи вечера, когда Петренко заявил, что ночевать тут с нами не намерен, он и так всегда последний уходит. Пять минут на сборы – и по домам. По пути к выходу я напомнил парням, что завтра репетиция отменяется, время после уроков я потрачу на поиски голосистых талантов, а вечером у меня тренировка. Так что собираемся послезавтра в это же время, то бишь в 5 вечера.

– Кстати, Валентин, ты ведь владеешь нотной грамотой? Сможешь записать ноты гимна?

Валя согласился, а Юра заявил, что притащит послезавтра трафарет, поролоновую губку и красную краску – парень всерьёз решил украсить «бочку» надписью «GoodOk».

– Тогда я, может, акустическую гитару принесу? – предложил Валентин.

Оказалось, у него дома их целых две: старая лениградка и новая чешская «Кремона», которую ему на день рождения презентовали родители. Вот старенькую он и хотел захватить. Пусть она и без звукоснимателя и аудиовыхода, однако в хорошем состоянии. Акустика, согласился я, никогда не помешает, потому сказал:

– Неси!

Шествуя домой, я испытывал душевные терзания, которые начались ещё в тот момент, когда я получил разрешение на создание ансамбля. Думал, стоит ли воровать хиты будущего и уже на подходе к дому решил, что подобным заниматься не буду. В отличие от многих попаданцев, да и мои герои в паре случаев становились известными и богатыми за счёт чужих песен. Писал – а у самого уши огнём горели, предвосхищая гневные комменты читателей. Как-будто они сами, окажись в подобной ситуации, удержались бы от соблазна позаимствовать хотя бы пару-тройку будущих хитов. Если уж и постараюсь какие-то вещи раскрутить, то свои собственные, тем более. На мой взгляд, есть вроде бы неплохие вещи, в том числе которые могут прокатить даже в эпоху «развитого социализма». Ну а если не получится – бог с ними. В конце концов, стадионы фанатов – это не мое, от такого зрелища пусть Витя Селезнев испытывает оргазм, а мне в лучшем случае какого-нибудь ДК за глаза хватит.

Бокс – тоже неплохо, но сколько в лучшем случае я отбоксирую? Лет до 30 максимум, в СССР ветераны на ринге не задерживались, нужно было уступать дорогу молодым. Жаль, талантливые советские боксёры, достигшие «критического возраста», не имели возможности перейти в профи. Хотя к моему 30-летию, если всё пойдёт по накатанной, и страна развалится в 91-м, может, и стану профессионалом. Как бы там ни было, на первом месте должны быть книги. Их можно писать до глубокой старости, пока в маразм не впадешь.

Мама сегодня работала в две смены, что для неё, увы, было не редкостью, у них вообще имелся дефицит линотиписток. Утром ушла и… В общем, пойду на ночь глядя снова её встречать. После ужина я наконец-то решил накатать анонимку на соседа в городской отдел здравоохранения. Тот, пока я жарил на сковородке картошку на себя и маму, несколько раз прошёл из своей комнату в туалет и обратно, при этом неистово кашляя. Всё, хватит его терпеть! Анонимку напечатал на машинке. Не такой уж это важности документ, чтобы органы правопорядка озаботились поиском обладателя пишущей машинки. В конце анонимки я приписал «Обеспокоенные за своё здоровье и жизни жильцы дома по ул. Карла Маркса-34». А ещё ниже добавил, что копии отправлены в облздрав, горисполком и даже обком партии. Это вам не хухры-мухры!

Конверт дома нашёлся, вот только адреса горздравотдела я не знал. Помнил только приблизительно, где он находился. Утром вышел пораньше, чтобы дойти до этого самого горздравотдела и, стоя у ещё закрытой по случаю раннего времени двери учреждения, нацарапал на конверте печатными буквами адрес отправления, в адресе отправителя указав лишь улицу и номер дома. Немного подумав, добавил жирными буквами «Срочно!», после чего бросил конверт в ближайший почтовый ящик. И только в этот момент до меня дошло, что я всё же могу спалиться. Если тётя Маша каким-то образом узнает, что анонимка была отпечатана на машинке, то сразу же догадается, на какой именно машинке. Она уже на следующий день после приобретения машинки в прокате спрашивала у матери, что это за странные звуки накануне вечером доносились из нашей комнаты. Естественно, мама ничего не стала скрывать от любопытной соседки. Но сделанного уже не воротишь, не взламывать же почтовый ящик.

С чувством, что я засунул голову в пасть льву, отправился учиться. А заодно набирать участников хора. Ещё до первого урока зашёл к Бузову, он мне снова разрешил пропустить один урок, во время которого я ходил по классам, интересуясь у студентов, кто хочет петь в хоре. Таковых набралось девять девушек, среди которых оказалась и Лада Касаткина. Желающих оказаться в хоре парней было трое – один с первого курса из параллельной группы и двое одногруппников со второго. Женщины вообще по жизни активнее мужчин, поэтому такому дисбалансу (хотя в училище преимущественно учились мальчишки) я не удивился. Скорее, удивился тому, что среди них ещё нашлись желающие поучаствовать в хоре.

По ходу дела вручил Верочке папку с первой главой моей книги. Отдал копию, всё-таки лучше перестраховаться, тем более что копирки я менял часто, и копировальную бумагу в машинке получались качественными. Обещала прочитать на первой же перемене, а ещё через урок вернула мне папку со словами:

– Максим, сюжет очень увлекательный, во всяком случае пока. Но… Я читала и не могла отделаться от мысли, что это пишет взрослый человек.

– Вера Васильевна, вы же видели, что я писал продолжение на вашем уроке. У вас на глазах. Неужели вы думаете, что я у кого-то мог украсть рукопись?

– Нет-нет, – её щёчки моментально покрылись пунцовым румянцем, – Максим, ты меня не так понял! Просто… Просто ты пишешь как взрослый, может и не как умудрённый жизнью человек, но и не как 15-летний подросток точно. Скажи мне, что ты делаешь в училище?

– Как что? Учусь на помощника машиниста… Ну, вот ещё ансамбль решили создать.

– Я не о том! Почему ты не пошёл в 9-й класс? Ведь со своими способностями после окончания школы мог бы поступить в институт, на факультет русского языка и литературы. Или ты хочешь всю жизнь ездить на поездах, может, я просто не понимаю, что это твоё призвание?

Я посмотрел чуть свысока на Верочку. Которая была ниже меня на несколько сантиметров и, сделав брови домиком, вздохнул:

– Честно? Я уже жалею, что не взялся вовремя за ум и не поставил себе целью перейти в 9-й класс. Наверное, в этом виновата свойственная моему характеру апатия, решил, что учёба в училище не будет меня напрягать, как это было бы в старших классах и тем более в вузе. Ну вот такой я лентяй по жизни… надеюсь, был. Да и приходивший к нам в школу агитировать заместитель директора очень красочно расписал все преимущества как учёбы в училище, так и работы на железной дороге, где и в самом деле помощники и особенно машинисты зарабатывают такие деньги, которые не снились ни инженеру, ни учителю… Простите, не хотел вас обидеть.

– Ничего, я не обиделась, тем более что это так и есть. Но в тебе, Максим, есть писательская искорка, и если ты в 15 лет так хорошо пишешь, то, думаю, с возрастом станешь писать ещё лучше. И этот дар нужно себе развивать, а не зарывать его в землю. Впрочем, ты сам должен сделать выбор, я всего лишь хотела дать тебе совет.

– Но вы же не предлагаете мне бросить учёбу здесь?!

– Нет, конечно, теперь уже придётся доучиваться. Но почему бы тебе после окончания училища не попробовать поступить в пединститут?

– А может, сразу в литературный институт имени Горького?

– Можно и туда, – кивнула не заметившая лёгкого сарказма в моём голосе Верочка. – Но сначала лучше всё же попробовать местный вуз, а после, имея под собой фундамент, и поехать в Москву.

В этот момент прозвучал звонок на следующий урок.

– Ой, ну я побежала! А ты, Максим, всё же подумай над моими словами.

И на прощание чмокнула меня в щёку… Ну это я так представил, мечтать, как говорится, не вредно. Так-то я стоял и смотрел, как она быстро перебирает своими модельными туфельками по застеленному жёлто-коричневым линолеумом полу, как раскачивается её обтянутая чёрной юбкой попка, и разве что не пускал слюни. Эх, где мои семнадцать лет, как пел ещё ныне живой Владимир Семёнович… Где-где, ещё два года терпеть, хотя я уже сейчас чувствовал себя вполне половозрелым самцом.

Смотрины участников будущего хора решили устроить в актовом зале по окончании последней пары. Прежде чем подключить гитару – пусть хоть какой-то аккомпанемент будет – я решил послушать будущих хористов на предмет их вокальных способностей, попросив исполнить по куплету и припеву из песни, которую они знали. По итогам прослушивания остались двое парней (один с большой натяжкой) и четыре девочки. Голосок у Лады оказался достаточно звонкий. Пусть будет, подумал я.

Отправив не прошедших конкурс восвояси, я, наконец, подключил инструмент и уже под аккомпанемент гитары мы сделали попытку спеть «Гимн железнодорожников» в хоровом исполнении. Вчера, напечатав анонимку, я заодно распечатал и текст гимна в десяти экземплярах, так что на всех хватило с лихвой. Получаться у хористов стало не сразу, но минут сорок спустя я признался самому себе, что последний вариант уже практически можно представлять на суд Бузова. Естественно, в сопровождении трио нашего ансамбля, хотя я бы не отказался и от духовой секции или как минимум клавишных в виде синтезатора.

Признав результат репетиции удобоваримым, я предложил всем собраться завтра в 5 вечера, чтобы исполнить гимн под более-менее полноценный аккомпанемент, и за эти сутки постараться выучить текст. А дабы завтра же в ожидании репетиции не умерли с голоду – пообещал накупить на всех пирожков с ливером, капустой-яйцом и повидлом. Народ был не против.

А Ладе я сделал предложение проводить её до дома. Этим я преследовал скрытую цель: мне нужно было выяснить, где она живёт, в прежней жизни я помнил лишь, что её дом находился где-то на Куйбышева, возможно, по соседству с пунктом проката, где я брал машинку. А узнав конкретное место жительства, уже смогу плясать от печки, то есть попытаться в будущем что-то предпринять в целях предотвращения пожара. Собственно, предпринять в этой ситуации можно было две вещи – переселить жильцов или заменить всю проводку в доме. С переселением я бессилен, а вот с проводкой может получиться. Попробую методом ещё одной анонимки заставить соответствующие службы заняться заменой электропроводки. В крайнем случае, можно договориться с каким-нибудь опытным электриком частным порядком, думаю, он и провод найдёт в нужном количестве, но во сколько всё это выльется в плане оплаты – даже страшно представить. Поэтому приоритетным вариантом оставалось участие в проекте коммунальных служб.

Не знаю, был у неё уже парень или нет, но Лада пожала плечами:

– Проводи, если хочешь.

Она ходила с портфелем, и я, как джентльмен, нёс его до самого дома бывшей одноклассницы. Это оказалось деревянное строение с каменным фундаментом, по виду построенное чуть ли не в прошлом веке, второй этаж и вовсе слегка накренился вбок. Чтобы получше разведать обстановку, даже зашёл в единственный, пропахший кошачьей мочой подъезд, где, наконец и распрощался с Ладой, на лице которой блуждала смущённая улыбка.

– Спасибо, что донёс портфель.

– Не за что, зато хоть узнал наконец, где живёт моя бывшая одноклассница. Теперь буду в гости заходить, – отшутился я.

А сам скользнул взглядом по стене, вдоль которой в свете тусклой лампочки тянулись перевитые шнуры электропроводки. Да уж, проводка, конечно, не прошлого века, но вполне может помнить Сталина.

Тренировка прошла в штатном режиме, но на этот раз я задерживаться не стал, стараясь как можно больше времени уделить книге. Засиделся почти до полуночи, писал в тишине ручкой, и лёг с головой, полной мыслей относительно дальнейшего развития сюжета.

Этой ночью мне снился странный сон. Странный, и очень натуральный. Будто бы иду я босиком по изумрудной, ласкающей ступни траве, слева колышется разнотравьем бескрайнее поле, а справа высокий обрыв и плеск бьющихся в его основание волн, над которыми с криками носятся неугомонные чайки. Ветер играет моими волосами, словно мама их треплет, так же нежно и любя, и так мне хорошо, в душе такое благоговение, что я чуть ли не плачу.

А рядом со мной идёт некто, которого я будто бы знаю, но так и не могу вспомнить. И при этом вроде как пытаюсь повернуть голову и посмотреть спутнику в лицо, но он каждый раз чудесным образом ускользает из моего поля зрения. Взгляд лишь цепляет его такие же босые ступни и низ черных штанов, широких, словно брюки-клеш. И такое ощущение, что у нас продолжается недавно начатый разговор.

– О чём ты подумал, когда понял, что оказался в теле 15-летнего подростка?

– Первая мысль была, что я сплю, – ответил то ли я, то ли тот, чьими глазами я сейчас видел. – Не исключал и того, что вижу галлюцинации. А вы можете мне объяснить, что произошло?

– Ты умер, – коротко и безэмоционально ответил собеседник, но затем всё же удосужился разъяснить. – 58-летний Максим Варченко умер во сне от тромба в сердце. В момент физической смерти энергетическая субстанция, которую вы называете душой, должна была отправиться в «энергетический котёл».

– Что это ещё такое?

– Гравитационный объект, который у вас принято называть сверхмассивной чёрной дырой, находящейся в центре нашей галактики, Млечного пути. В каждой галактике имеется такой «котёл», где собираются энергетические субстанции разумных существ с обитаемых планет именно этой галактики. Именно людей, все другие существа, даже которых почему-то принято считать разумными, вроде шимпанзе или дельфинов, умирают, не оставляя после себя ничего. В этом «котле» души, если можно так выразиться, «варятся», происходит смешивание, и затем, когда зарождённой жизни потребуется душа, миллиардная доля содержимого «котла» отправляется в мгновенное путешествие, занимая новое тело. В результате смешивания полностью стирается память, и при следующем возрождении человек ничего не помнит о своей прежней жизни… Да, бывают, конечно, исключения, когда диффузия каким-то образом происходит не полностью, и гипноз помогает человеку оживить отрывочные воспоминания о своём предыдущем воплощении. Но это единичные случаи, которые учёные нередко списывают на галлюцинации. Тем более что…

– То есть, выходит, правы индусы со своей религией о переселении душ? И это, получается, не первая моя жизнь?

– Колесо сансары, пожалуй, да, наиболее приближенный к реальному образец «энергетического котла». А тело появившегося на свет 58 лет назад Максима Варченко заняла субстанция, в которой смешались тысячи душ, одна из которых, кстати, когда-то принадлежала Калигуле, другая – знаменитому космическому первооткрывателю 3-го тысячелетия по имени Юн Бэй, а ещё одна – Джин Харлоу.

– А это кто такой?

– Не такой, а такая! Знаменитая в своё время голливудская актриса. Рано умерла, в 26 лет, но успела войти в число ста величайших звёзд кино по версии Американской академии киноискусства. Так что можешь гордиться, – с чуть заметным смешком констатировал собеседник.

– Ага, особенно тем, что во мне часть Калигулы, – буркнул я.

– За ним водились и великие деяния, но в целом, конечно, это была достаточно противоречивая личность.

– А как во мне оказался этот, китаец из будущего?

– В «котле» понятие пространства-времени отсутствует, так что душу может забросить как из прошлого в будущее, так и из будущего в прошлое.

– Понятно… Ну а ваша душа какие прежде имела воплощения?

– Моя энергетическая субстанция ни в какие тела никогда не вселялась, она и в «котле» никогда не варилась. Я вообще не обладаю физической сущностью, хотя ты и видишь мои босые ступни. Это всего лишь удобная для тебя трёхмерная проекция. Моя задача – следить за тем, чтобы души в момент мгновенного перемещения из умершей телесной оболочки в «котёл» и обратно в новое тело по пути нигде не заплутали. Например, в своём же теле, только переместившись во времени. В подобном случае таким, как я, приходится их отлавливать и сажать в своего рода «гравитационный сачок», а затем уже переправлять в «котёл».

– И много вас таких… ловцов?

– На один такой «котёл», как в вашей галактике, достаточно десятка.

Я резко остановился, только в этот момент до меня неожиданно дошла суть происходящего. Остановился и мой собеседник, во всяком случае, его выглядывающие из штанин босые ступни замерли в полутора метрах впереди и развернулись ко мне, словно бы ловец и впрямь всем несуществующим телом повернулся в мою сторону.

– Догадался? Я думал, сообразишь чуть пораньше, когда упомянул о путешествиях сознания во времени. Что ж, приятно было с тобой пообщаться. Хотя одиночество для нас, ловцов, понятие весьма относительное, всё же иногда чувствуешь, как не хватает общения, и такие минуты общения с душами разумных существ вносят некое разнообразие в нашу монотонную… Нет, не жизнь, в наше существование, которое не подчиняется законам пространства-времени и лишено каких-либо чувств, но каким-то образом лично я иногда ощущаю потребность в общении и смене обстановки.

Если это сон, почему так защемило сердце? Всё выглядело так явственно, что я ни секунды не сомневался: да, сейчас я общаюсь с каким-то там ловцом, который намерен меня засадить в свой «сачок» и отконвоировать в «гравитационный котёл», он же сверхмассивная чёрная дыра.

– А что же будет с телом, которое я сейчас занимаю? – тихо спросил я.

– Ничего не будет, в него снова вернётся сознание 15-летнего Максима Варченко, который не умел ни книг писать, ни на гитаре играть. Хотя, конечно, твоя мама заметит эти странные перемены, но уж как-нибудь переживёт. Главное, что сын рядом, живой и здоровый, а недавние заскоки посчитает чудачеством переходного возраста.

Я стоял, опустив голову, на которой ветер всё ещё ласково трепал волосы, и меня обуревали такие тяжкие мысли, что хотелось не то что волком выть, а подойти к обрыву и кинуться вниз. Правда, если это всё же сон или какая-то галлюцинация, то настоящего суицида не получится. Да и что это дало бы? Душу-то всё равно изымут и отправят в пункт назначения. И всё, сотрётся личность Макса Варченко, вернее, Максима Борисовича, который в 58-летнем возрасте тихо скончался в собственной постели. То, что в 77-м по-прежнему будет жить прежний 15-летний Макс Варченко, меня как-то слабо утешало.

– А никак нельзя отменить эту… – я проглотил заставивший в горле ком. – Эту операцию по извлечению моей души? Ну или хотя бы отсрочить? Понимаете, я за несколько дней успел так сродниться самим собой молодым, я испытываю от этого такое наслаждение, что… Вы просто не представляете, как мне больно лишь от одной мысли о том, что все мои планы, все надежды что-то изменить в своей жизни, в жизни моих близких, спасти, в конце концов, маму от смертельной болезни и друзей, которые должны погибнуть молодыми!

Теперь уже настала очередь моего собеседника примерно на полминуты задуматься.

– В моей практике был один случай, в викторианской Англии, тоже дама преклонных лет после сбоя, скажем так, программы, вернулась в своё молодое тело цветущей девушки. Конечно, мы, ловцы, не владеем чувствами в привычном для тебя понимании, те эмоции, которые ты ощущаешь в моём голосе, которого на самом деле не существует, не более чем эманация моих мыслей. В тот раз я выполнил свою работу, изъял душу и переправил в «котёл», и мы с ней так же пообщались, как и сейчас с тобой. Она не собиралась никого спасать, в её жизни и так было всё достаточно неплохо. И она не кричала, не впадала в истерику (я так-то тоже не впадаю вроде бы), она всё поняла и приняла как должное. Но я до сих помню её взгляд, в нём были такие тоска и боль, что даже я, существо, свободное от чувств и переживаний, испытал что-то вроде стресса. И сейчас у тебя почти такой же взгляд.

– Но вы ведь всё равно не измените своего решения, – скорее утвердительно, чем вопросительно произнёс я.

– Не изменю. Но… Мы можем поиграть со временем.

– Это как? – с надеждой в голосе попытался я посмотреть на него, но он вновь ускользнул от меня каким-то чудесным образом.

– Я же говорю, – раздался голос уже позади меня, – что ни «котёл», ни я неподвластны пространственно-временному континууму. А это значит, что, сколько бы ты в своей новой ипостаси не прожил на Земле, для меня это может быть лишь миллионной долей секунды, а может растянуться на тысячи лет – это уже как я сам захочу. Знаешь, мне захотелось посмотреть, как в этой реальности ты изменишь свою жизнь и жизни других людей. Получится ли у тебя – не знаю, всё зависит лишь от тебя самого.

– Я правильно понимаю, что вы не станете меня сажать в свой «сачок» и бросать в «гравитационный котёл»? – спросил я с замиранием сердца.

– Верно, хотя рано или поздно ты в нём всё же окажешься. Но раз уж ошибка Вселенной дала тебе второй шанс, то попробуй им распорядиться так, чтобы потом не было стыдно ни мне, ни тебе.

Приснится же такое! Я сидел в постели, чувствуя, как капля пота сползает с виска по скуле, и меня слегка потряхивало. Сна не было ни в одном глазу, а разговор с «ловцом», казалось, состоялся только что наяву. Я даже выпростал из-под одеяла ноги и провёл по ступням пальцами, пытаясь обнаружить прилипшие травинки.

Да нет, конечно же, это был сон! Но, чёрт возьми, такой яркий, какого я раньше никогда не видел. Наверное, зря я на ночь, пока писал черновик, сварганил себе здоровенный бутерброд с толстым кругом «Докторской», на полный желудок чего только не привидится.

Или всё же это был не сон? Вернее, сон, но который был сгенерирован этим самым типом, отлавливающим заблудшие души? Я прекрасно помнил последние, сказанные им слова про второй шанс, которым я должен был распорядиться так, чтобы потом ни мне, ни ему не было стыдно. Знать бы ещё, что именно… Понятно, что первоначальный план по спасению жизней близких мне людей остаётся в силе. Что я ещё могу сделать? Спасти страну от развала? Прежде всего, годами пока не вышел, это только в книжках юные попаданцы походя спасают СССР, после чего обычно сюжет обрывается и читатель сам должен догадаться, какое светлое и беззаботное будущее ждёт советских людей под чутким руководством преданных своему делу коммунистов. На самом деле, подозреваю, и взрослый человек, даже занимающий относительно высокий пост, в одиночку хрен чего сделает. Даже генсек, сомневаюсь, вряд ли найдёт поддержку у старых хрычей из Политбюро, для которых первоочередная задача – до собственной кончины усидеть в тёплом кресле и обеспечить своим потомкам безбедную жизнь до седьмого колена.

Вообще идея социализма довольно спорная. Достаточно почитать труды Бориса Чичерина, тот ещё в 1882 году написал книгу «Собственность и государство», в которой прозревает реалии развитого социализма столь узнаваемо, будто писал книгу на 100 лет позже, при Брежневе, а не при Александре III. Дословно, конечно, текст я не помнил, но суть уяснил. Например, был полностью солидарен с ним относительно его взглядов на частную собственность, которая при социализме невозможна.

– Ты чего не спишь?

Сонный голос заворочавшейся на диване мамы вывел меня из раздумий.

– Сплю, мам, просто сон нехороший приснился.

– А ты поменьше книжек сочиняй, вот и не будет всякая ерунда сниться. В твоём возрасте должны быть другие интересы.

Ага, в моём возрасте… Знала бы ты, мамулечка, сколько мне на самом деле лет, по-другому бы заговорила. Но естественно, ничего такого я не сказал, перевернул подушку влажной от пота стороной вниз, натянул одеяло и повернулся на бок. Но сон не шёл, слишком уж сильным было потрясение от встречи с «ловцом», после которого я ударился в философские размышления.

Итак, вернёмся к нашим баранам… Что я могу реально сделать полезного, кроме уже поставленных перед собой задач? Могу, конечно, подмётные письма отправлять, те же самые анонимки, с описанным сюжетом распада державы и просьбой убрать к чертям собачьим Брежнева и посадить на его место более молодого и деятельного политика, да хотя бы Машерова или Романова, так любимых авторами книг про попаданцев.

Но думаю, больше пользы было бы, предоставь я МВД список уже действующих маньяков. Тот же Андрей Романович Чикатило, если память не изменяет, в декабре следующего года в Шахтах расправится со своей первой жертвой. Пока его арестовывать не за что, но ждать, когда он заберет жизнь ни в чём неповинной девочки – тоже преступление. Это прямо-таки соучастие в убийстве.

А кто ещё? В памяти всплыла фамилия Михасевича, тот уже вовсю орудует на территории Витебского и Полоцкого районов, задушил что-то в районе 40 девушек и женщин. Следом вспомнился Джумагалиев – каннибал из Казахстана. То ли уже сожрал кого-то, то ли случится это вскоре… Интересный факт, когда-то невольно застрявший в памяти – Джумангалиев тоже закончил железнодорожное училище. Надеюсь, у нас с ним кроме этого факта больше ничего общего. С другой стороны, это зацепка, много ли Джумангалиевых закончили «железку»?

Ещё запомнился некий Ткач, просто из-за своей фамилии. Имя-отчество, к сожалению, не засело в клетках мозгового вещества, но вычитал когда-то в будущем, что убивал Ткач на Украине в период с восьмидесятого по две тысячи какой-то. С его слов, отправил на тот свет порядка ста человек. Тут сложно, Ткач фамилия хоть и достаточно редкая, но всё равно – сколько их по Украине бегает!

Да вот, собственно, и всё, что касательно маньяков. Рад бы, как говорится… И что я могу сделать в этой ситуации? Ну прежде всего добраться до Чикатило, это вполне реально, Ростовская область не на краю земли. Найти его в Шахтах, думаю, не проблема, он сейчас должен в каком-то то ли техникуме, то ли училище преподавать. В Казахстан могу написать, анонимку в республиканское МВД, пусть ищут. С Ткачом пока придётся повременить, тут вырисовывается реальный гемор, тем более что убивать он ещё не начал. Так что озаботимся по-настоящему пока одним Андреем Романовичем, камень ему в почку! А лучше в обе, и чтобы камни были с острыми краями.

В нагрузку к маньякам на память пришли фамилии изменников Родины – офицеров КГБ Калугина и Полякова. Последний активно сотрудничает с американцами уже больше 10 лет, а Калугин в 90-м начнет рассказывать всем подряд о работе Комитета госбезопасности, тем самым нанеся стране огромный вред. С этими тоже можно что-то придумать. Хотя обвинять Калугина в том, чего он ещё не совершил… Самым реальным вариантом остаётся Поляков. Всё равно его расстреляют в 86-м, зато, если получится его сдать, вреда СССР он причинит гораздо меньше. Как его звать-то, Дмитрий кажется, а отчество, хоть убей, не помню. Но и этого по идее должно быть достаточно.

Весь день из головы не выходил этот странный сон, мою рассеяность заметил вечером на тренировке и Валерий Анатольевич, под занавес которой решивший поработать со мной индивидуально на «лапах».

– Ты чего сегодня какой-то задумчивый? – спросил он, когда я неловко увернулся от лёгкого бокового удара «лапой».

– Не выспался, животом всю ночь маялся.

В общем-то, моя ложь содержала и частицу правды – уснуть предыдущей ночью мне удалось лишь под утро. Объяснение прокатило, хотя Храбсков забеспокоился, как бы меня не постигло обезвоживание организма, даже сбегал наверх и вернулся с какой-то таблеткой, которую велел тут же выпить. Как бы мне с такой заботой запор не заработать.

Дальше Анатольич велел принять душ и отправляться домой досыпать. Напомнил на прощание, что до первенства области осталась неделя, ну это-то я и сам помнил. Турнир должен был пройти на арене цирка 17 и 18 сентября, в субботу и воскресенье. То есть кому-то придётся проводить и два боя в день, больше восьми участников, как сказал Храбсков, в одном весе обычно не набирают.

Когда я узнал о месте проведения первенства, подумал, что неужто ради бокса отменят цирковое представление? А вчера по пути домой, проходя мимо цирка, глянул на афиши: оказалось, новая программа, изюминкой которых должны стать дрессированные львы, стартует только 24 сентября. Цирк, кстати, я почему-то никогда не любил, даже не знаю, с чем это связано. По мне интереснее было в зоопарк сходить, чем смотреть на дрессированных животных. Единственное, что меня могло заинтересовать в цирке – это выступление иллюзионистов, но приезжали они редко, так что делать мне здесь было нечего. Однако теперь сам выйду на манеж, посмотрим, что за представление у меня получится показать.

В воскресенье наконец-то побывал у бабушки. Невысокая, плотная старушка с собранными в косичку седыми волосами, она с порога принялась укорять меня за то, что не приезжал в прошлый выходной. Потом принялась жарить на сковороде пельмени, которые я умял, нагло макая в сметану. Эти воскресные визиты походили один на другой, как однояйцевые близнецы. В задачу бабули входило меня накормить по приезду и перед отъездом, а я должен был сбегать в магазин, затариться для неё продуктами, так как спускаться с пятого этажа и особенно пониматься обратно ей было тяжко, а потом рассказать ей о произошедших в своей жизни за неделю событиях. Ещё мы регулярно играли с ней в дурака, хоть какое-то развлечение. Для одинокой бабули я был светом в окошке в её однообразном существовании. Теперь же, сам в прошлой жизни достигший предпенсионного возраста, я её понимал гораздо лучше, чем когда был молодым и легкомысленным подростком. Потому в этот визит и являл собой образцового внука, который неимоверно обожает свою бабушку.

По ходу дела, узнав, что через неделю у меня соревнования, бабушка неожиданно поинтересовалась насчёт наличия формы, то бишь майки, трусов и «чего вы там на ноги надеваете?» Пришлось сознаться, что я как раз собирался на днях пробежаться по спортивным магазинам и что-нибудь себе присмотреть. Боксёрки вряд ли, это уже слишком дорого получится, отбоксирую в обычных кедах, а вот майку с шортами надеюсь приобрести.

– Подожди-ка, – сказала бабуля и принялась рыться в комоде.

Вытащив оттуда пятьдесят рублей, торжественно вручила их мне.

– Бери-бери, это подарок от меня на твоё поступление в училище. У меня есть на жизнь, а тебе сейчас они нужнее.

Эх, золотая ты моя бабуля! Постараюсь каждое воскресенье тебя навещать. Разве что в следующее не получится, буду боксировать в цирке.

Понедельник в училище прошёл как обычно, после уроков в ожидании репетиции я сходил в «Русскую кухню», где можно было недорого и качественно пообедать. В той жизни на втором курсе меня и долговязого Димку Мясникова из моей группы выбрали для участия в первенстве среди ССУЗов области. Димка когда-то недолго тоже занимался боксом, и его чуть ли не насильно заставили выступать, дав неделю на тренировки в клубе «Спартак», что находился во дворах на Володарского. А вообще защищать честь училища выставили пятерых учащихся, и все мы на время подготовки получили талоны на питание в «Русской кухне». По воспоминаниям, обеды в кафе были сытными, а зал уютным, отделанным цветными узорам, призванными символизировать национальный колорит.

Отобедав, вернулся в «рогачку» не сразу. Сначала дошёл до городской администрации, то есть до горисполкома, где на первом этаже в достаточно просторной комнате под портретом министра обороны Устинова сидел полковник в отставке Александр Тимофеевич Шульгин. В углу – красное знамя ветеранской организации. Если отставник поддержит мой литературный проект, то у него появится лишний шанс оказаться реализованным. Его участие в моей литературной задумке могло обеспечить дополнительную поддержку, которая точно не была бы лишней.

Шульгину на вид было за шестьдесят, а то и под семьдесят. Небольшая залысина, но волос тёмный, проседь лишь на висках. Заметна военная выправка, спина прямая, пальцы рук на столе крепко сцеплены между собой. Чуть в стороне «Красная звезда», наверное, отложил газету после моего стука в дверь, возле неё – очки в тонкой оправе.

– Здравствуйте!

– Здравствуйте, молодой человек! Вы по какому вопросу?

– По личному, хотя это касается не только меня.

– Вона как! – прищурился немного выцветшими глазами хозяин кабинета. – Ну-ка, садитесь, рассказывайте, что это за такое дело.

История о моём литературном проекте с просьбой посодействовать в сборе дополнительной информации заняла от силы минут пять. Шульгин с серьёзным видом меня выслушал, затем покряхтел, откинувшись на спинку удобного стула с мягкой подушкой для спины.

– Первый раз встречаю такого молодого писателя. А я ведь пусть и не близко знаком, но доводилось встречаться с Бондаревым, Быковым, даже Симонов мне руку жал. Но чтобы в 15 лет взяться за роман… Кстати, я твоего Морозова, кажется, припоминаю… Да, точно, мы его горда два назад в канун Дня Победы делегировали по школам города ездить с рассказами о своей фронтовой молодости. Просили не слишком акцентировать внимание на концлагере, всё-таки дети, неокрепшая психика… Так что да, знаком я с его историей.

Он почмокал губами, задумавшись о чём-то своём. Но я не дал ему много времени на созерцание доступного в этот момент лишь его разуму.

– Те, кто читал, в том числе наш учитель русского языка и литературы, отзывались о работе положительно. Если вы сомневаетесь в моих писательских способностях, могу предложить вам прочитать первые три главы. Четвёртая почти готова, но ещё нужно будет перепечатать, боюсь, за вечер не успею. Принести завтра?

– Давай-давай, почитаем… Я тут, если что, с девяти утра я здесь, а ухожу – по-разному. Бывает, что и по 12 часов на работе сижу.

– Тогда я завтра на перемене к вам забегу, а после уроков готов буду выслушать ваш вердикт. Вернее, мне завтра надо будет с последней пары отпроситься в диспансер, надо пройти медкомиссию перед соревнованиями по боксу, а как там освобожусь – сразу к вам.

На том и порешили. На прощание я удостоился от отставного полковника довольно крепкого рукопожатия и ослепительной улыбки. Обе челюсти у него или полностью вставные, или стоят протезы – автоматически отметил я про себя.

Вернувшись в училище, взял у завхоза ключи от актового зала и каптёрки, куда я прятал аппаратуру с гитарами. Намекнул Петренко, что неплохо было бы выдать мне запасной комплект ключей, который наверняка имелся, на что меня обозвали умником и предложили радоваться, что вообще пускают репетировать, а ему, несчастному завхозу, приходится сидеть в училище допоздна и ждать, пока мы наиграемся. Хотя. Подозреваю, в его обязанности и входило сидеть в училище до 7 вечера, сторожа-то всё равно не было.

В четыре часа подтянулись хористы, некоторые из которых, жившие неподалёку, успели отобедать дома. Мы с ними снова прогнали вчерашний материал по гимну, а когда появились мои басист и ударник – начали репетировать в полную силу. Валентин, как и обещал, прихватил ленинградскую гитару, а Юра притащил авоську, в которой сверху, чтобы не помялся, лежал свёрнутый в рулончик трафарет «GoodOk», а под ним банка зелёной краски и поролоновая губка. Зелёная краска должна была символизировать цвет вагонов, это мы ещё позавчера выяснили. И когда час спустя хористы отправились восвояси, заявил, барабанщик заявил, что готов украсить «бочку» названием нашего коллектива. Вздохнув, я дал добро, в крайнем случае после закрасим и напишем на русском.

Буквы получились настолько витиеватыми, что сразу было и не понять, что именно за надпись красуется на бас-барабане. Но, в общем-то, выглядело очень даже симпатично, что подтвердил и Валентин. Решив, что сегодня барабаны лучше не трогать, дав надписи спокойно высохнуть, мы с Валей договорились попробовать сыграть чисто гитарный вариант «Hotel California». Эту композицию группы «Eagles» Гольцман уже слышал неоднократно, так как у него дома имелся магнитоальбом 76-го года. Между делом я поинтересовался, кто у Валентина родители, и когда оказалось, что папа работает стоматологом – я не смог сдержать хрюкающий смешок. Когда же мой басист поинтересовался, что так меня насмешило, я честно рассказал ему, что пишу книгу, в которой отец главного героя работает стоматологом. Валя, узнав, что я ещё и сочиняю роман, вытаращил на меня свои глаза за стёклами очков.

– Ничего себе, и как, получается?

– Роман-то? Надеюсь, что да, хочу до нового года её добить и дальше уже попытаться пристроить в какое-нибудь издательство.

– Думаешь, возьмут?

– Почему бы не взять хорошую книгу, если она, надеюсь, получится хорошей? Конечно, её для начала должны одобрить рецензенты, у нас же сначала нужно показать книгу в местном отделении Союза писателей, а дальше они уже дают ход произведению, либо ставят шлагбаум.

– Много уже написал?

– Три главы на машинке набито, четвёртую в тетрадке пока черновиком пишу.

– Дашь почитать?

– Может, потом лучше всю книгу? Нет, ну если настаиваешь, поделюсь с тобой копией, надеюсь, если ты её не заиграешь… Кстати, где конкретно твой отец работает? В городской поликлинике? Хороший врач? Только честно!

– Скажу так… К нему на приём записываются чуть ли не за несколько месяцев, – улыбаясь, с чувством едва скрываемой гордости за родителя сказал Валентин.

– Всё ясно… А может он мне пару пломб поставить? – спросил я, подумав, что такой уважаемый стоматолог всяко лучше, чем надо мной здесь будет издеваться приходящая врачиха.

– Договоримся, – улыбнулся Валя.

– Сколько это может примерно стоить?

– Папа за работу в поликлинике денег не берёт.

– Да? Хм… Ну да, у нас же бесплатная медицина, – пробормотал я, невольно переводя взгляд на джинсы собеседника.

Это была настоящая фирма́, качественные «Lee», не то что штаны Вороны, пошитые каким-то подпольным «кутюрье». Валентин, перехватив мой взгляд, смущённо потупился, закусив нижнюю губу, затем, покосившись на стоявшего метрах в пяти от нас и всё любовавшегося надписью на бочке Юрку, чуть ли не шёпотом произнёс:

– Своих самых доверенных клиентов папа лечит на дому. Но это легальный зубоврачебный кабинет, он платит налоги. Однако всё равно просил меня лишний раз не распространяться.

Легальный… Честно говоря, я не помнил, чтобы в СССР разрешали держать частные зубоврачебные кабинеты. Но не врёт же Валентин, зачем бы ему врать?! С другой стороны, что-то подобное я и ожидал услышать. Чтобы еврей, да ещё с золотыми руками стоматолога (я вообще не встречал в жизни никчемных евреев) не нашёл способа сделать жизнь свою и своих близких чуть лучше… И что он не афиширует свою деятельность, работает только с проверенными клиентами – тоже логично. Уж, думаю, дома работы ему и без рекламы хватает, а эти самые клиенты по сарафанному радио расскажут о нём таким же важным знакомым. Да, в общем-то, вряд ли простой советский обыватель с зарплатой в 100–120 рублей пойдёт лечиться за деньги. Думаю, поставить пломбу у Гольцмана-старшего стоит уж точно не трёшку. А вот настучать куда надо, обвинив дантиста чуть ли не во всех смертных грехах – это у нас могут.

– Можешь быть спокоен, я – могила! – так же тихо ответил я. – Слушай, с таким родителем ты бы мог легко и в институт поступить.

– А зачем?

– Ну как зачем?! Престижнее, чем какое-то училище, опять же, перспективы…

– Так я же музыку люблю! – Валя посмотрел на меня так, как смотрят на глупеньких детишек. – Родители хотели, чтобы я стал скрипачом, у меня все данные. Я в музыкальной школе скрипкой занимался. А в предпоследнем классе «заболел» гитарой, даже тайком от мамы с папой стал брать частные уроки игры, платил педагогу из своих сбережений, с денег, которые мне давали на карманные расходы. Даже умудрился вот эту «ленинградку» с рук купить, правда, прятать её пришлось в музыкальной школе. Ближе к выпускному во всём родителям сознался, папа просто за голову схватился. Но когда он понял, что я точно не хочу быть ни вторым Менухиным, ни даже первым Гольцманом – ему и маме оставалось принять мой выбор как должное. Тем более что я всё равно хочу поступать в вуз, правда, в музыкальный, после культпросвета поеду поступать в Московский государственный институт культуры. Впрочем, мне кажется, родители – и папа в особенности – не теряют надежды, что я когда-нибудь одумаюсь и снова возьму в руки скрипку.

Назавтра я на второй перемене около десяти утра галопом домчался до Совета ветеранов и вручил Шульгину папку с первыми тремя главами. Тот обещал вдумчиво прочитать стопку из пятнадцати машинописных страниц максимум за полчаса, и я сказал, что забегу снова после уроков.

Не успел вернуться в училище, как попался на глаза директору.

– А, Варченко, а я тебя ищу… Ну что, слышал, хор уже вовсю репетирует? Когда сможешь представить на мой суд своё творение?

Хм, да пожалуй что, получается у нас уже почти идеально. Ещё одна-две репетиции – и можно выходить перед публикой. О чём я и сообщил Николаю Степановичу.

– Лады, – кивнул Бузов, – тогда в пятницу после уроков я буду в актовом зале, посмотрю, что вы там нарепетировали.

А я на следующей перемене поймал Ладу и отвёл в сторонку.

– Слушай, я когда тебя провожал домой, обратил внимание на проводку в коридоре. Сколько ей лет?

Лада наморщила лобик, делая в уме какие-то подсчёты. считая в уме, напрягая память – Можешь не напрягаться, там невооружённым глазом было видно, что проводка старше тебя раза в три. И она в любой момент может замкнуть, что однозначно приведёт к возгоранию оплётки. И если рядом никого не окажется, то это почти гарантированный пожар. А представь, если подобное случится ночью, в том же коридоре или подвале, у вас же полы там деревянные, лестница деревянная. Огонь пойдёт снизу, и людям останется только выпрыгивать в окна, если они до этого во сне не задохнутся от дыма. Жители первого этажа ещё, может, и не покалечатся, а вот второго… Когда у вас последний раз появлялся инспектор пожарной охраны?

– Ой, я не знаю…

– Думаю, очень давно, иначе он точно обратил бы внимание на состояние проводки и настоял бы на её замене. В общем, если в одну прекрасную ночь не хотите сгореть заживо, срочно принимайте меры.

– А что мы должны сделать? – захлопала белесыми ресница Лада.

– Ну прежде всего написать всем домом заявление в пожарную охрану, пусть придёт инспектор, составит акт, согласно которому вам должны заменить всю проводку в здании. Если инспектор в течение недели после подачи заявления не появится, или появится, но в течение месяца проводку вам не заменят – пишите коллективное письмо в газету.

Что ни говори, а в советское время печатное слово имело реальную силу. Альтернативы в виде интернета пока не имеется, поэтому газеты сейчас читают все, и вряд ли кому-то было приятно, когда на него все указывают пальцем. А ещё можно было получить втык от начальства, в этом тоже мало приятного.

Лада приняла мои слова к сведению, пообещав их сегодня же передать родителям, а я отпросился с последней пары во врачебно-физкультурный диспансер. Тот располагался на Володарского, в двух шагах от Привокзальной площади и в пятнадцати минутах пешего хода от горисполкома.

Врачи в моём организме не обнаружили ничего такого, что могло бы помешать мне выступить на чемпионате области, и окрылённый этим вердиктом, я снова заявился в Совет ветеранов. Уже как на работу хожу, усмехнулся про себя, переступая порог кабинета.

– Садись, – кивнул на стул Шульгин, почему-то переходя на «ты».

Лицо его было не в пример серьёзнее, чем когда мы общались вчера – утренний забег с папкой не в счёт. Он положил свою широкую ладонь на папку с рукописью, вернее, с первыми тремя главами книги.

– Прочитал я твой опус. Ну что я могу сказать… Те, кто тебя хвалили – не покривили душой.

На его выбритом до синевы лице расцвела улыбка, демонстрируя миру фарфоровые зубы.

– Не ожидал, честно скажу – не ожидал от подростка, что он так сможет писать. И придраться не к чему, разве что по мелочам, но это мы с тобой попозже обсудим. И про папу-стоматолога – ой как верно написал. У меня случай был… лет пять назад нас, председателей Советов ветеранов собрали в Москве на очередное совещание. А тут как назло у меня зуб разболелся, и так сильно – хоть на стенку лезь. И что самое обидное, как раз в воскресенье, когда поликлиники не работают. Но меня в беде не бросили, отвезли к какому-то дежурному хирургу. Тот мой зуб посмотрел, и заявляет, что удалять жалко, вполне можно обойтись пломбой, но придется ждать до завтра. А я ему – и так уже обезболивающего две таблетки принял, не помогает, не смогу я до понедельника дожить. И тогда он мне как бы по секрету говорит, мол, есть у меня знакомый врач, Лев Самуилович, ставит пломбы – всю жизнь стоят. Тот и в воскресенье принимает, правда, дома. Если хотите – могу позвонить, подъедете, он вас примет. И дорого, спрашиваю, берёт? Оказалось, отечественную пломбу ставит за пятнадцать рублей, а импортную в тридцать. Я как услышал – у меня чуть второй инфаркт не случился. Нет уж, говорю, может, он и впрямь пломбы на всю жизнь ставит, но я свой не оцениваю ни в пятнадцать рублей, ни тем более в тридцать. В общем, вырвали мне тот зуб. И вот как прочитал я начало твоей книги – так сразу вспомнил того самого Льва Самуиловича. Вот же семя…

Ничего себе, какие совпадения пошли по врачам с характерными национальными признаками, как всё чудно переплелось! А с другой стороны, чего отставник возмущается?! Такие Самуилычы и Гольцманы реально помогают людям, даже государство смотрит на это сквозь пальцы, лишь бы отстёгивали в госбюджет. А вообще, как бы ни вопили сторонники социалистического строя, что СССР – наше всё, а минусов хватало. На хрена товарищ Сталин прикрыл НЭП? Чем он ему помешал? В конце концов, можно было найти какой-то компромисс: разрешить частникам вести мелкий бизнес, а крупные предприятия национализировать. И разрешить приток иностранного капитала, с сохранением у государства контрольного пакета акций. Я не экономист, но кое-что читал, в том числе когда засылал своих попаданцев в «эпоху развитого социализма», и некоторые выводы для себя сделал.

Ничего такого, конечно же, я Шульгину говорит не стал, иначе он меня отсюда не то что коленом под зад, а сообщит о крамоле в соответствующие органы. Там на мой возраст не посмотрят, конечно, не посадят, но из комсомола я вылечу с такой характеристикой, что о светлом будущем отдельно взятого Максима Варченко при социализме останется только мечтать. Разве что я мог бы заявить, мол, не говорил я ничего такого, врёт всё отставной полковник. Но кому поверят – студенту училища или ветерану, фронтовику, орденоносцу, если судить по планкам на пиджаке? Поэтому я предпочёл за лучшее оставить своё мнение при себе, приготовившись дальше слушать товарища Шульгина.

– Момент меня там один зацепил, – продолжил он, вернувшись к моей книге. – Это где ты описываешь, как пленных загоняли в теплушку, а политрука с перебинтованной головой заставили раздеться на морозе догола и закололи штыками, предварительно выколов глаза. Как тебе удалось так ярко описать эту картину… Читал, а у самого кулаки непроизвольно сжимались. До сих пор стоит перед глазами.

Да уж, я неплохо постарался, когда описывал экзекуцию. В рассказе Морозова такого эпизода не было, я его сам придумал, для усиления эффекта обставив смерть несчастного политрука такими подробностями, чтобы любой нормальный человек, прочитавший этот отрывок, испытал эмоции аналогичные тем, что испытывал сидевший напротив меня полковник в отставке.

– Пока ты и сам неплохо справляешься, – продолжил Шульгин, – но всё равно, думаю, помощь ветеранов лишней не будет. Да что там, я тебе сам столько всего могу понарассказать… Я же всю войну прошёл: в июле 41-го был призван, оборонял Москву, участвовал в Можайско-Вяземской наступательной операции, потом нашу дивизию перебросили под Сталинград, брал в плен Паулюса… Не лично, конечно, но видел Паулюса живьём. А закончил войну в Праге, имея ордена и награды, перечислять которые, думаю, нет смысла. Кому надо – и на планке увидят. Как тебе такая биография?

– Героическая, – совершенно серьёзно сказал я. – Пожалуй, я бы записал ваши воспоминания.

– Тогда выбирай время.

– У меня сегодня тренировка в семь, нужно будет ещё домой заскочить, переодеться и форму взять. Часа два есть в запасе.

Нет, не то что я зря потерял время, записывая в течение пары следующих часов воспоминания фронтовика – я действительно узнал кое-что любопытное, что могло пригодиться в создании книги. И я некоторые моменты обязательно использую. Ничего страшного, что имя полковника придётся дописывать в предисловии как консультанта.

Главное же, что я приобрёл союзника в лице Шульгина. В XXI веке эта должность не так значима, как сейчас. В СССР Советы ветеранов считаются реальной силой, благо что этих самых ветеранов в живых осталось ещё немало, а многие занимают высокие посты. Не говоря уже о членах Политбюро, там тоже хватает фронтовиков, а не только тех, кто отсиживался в тылу, типа Андропова или Черненко. Кстати, последний даже успел нашей Пензенской областью поруководить после войны. Шелепина тоже можно вспомнить. «Железный Шурик» периодически мелькает в книгах о попаданцах в числе кандидатов в генсеки, но фигура, скажем честно, неоднозначная… Хотя что уж тут, идеальных политиков не бывает. Иногда, чтобы удержаться у власти, приходится идти на непопулярные меры или вообще таких свиней подкладывать конкурентам… Даже физическое устранение на этом фоне не кажется чем-то из ряда вон выходящим.

Вечером я первым делом отдал тренеру справку из диспансера. Учитывая, что, в отличие от прошлого раза, я выглядел вполне бодро, Храбсков предложил под занавес повторить комбинацию с двойкой прямыми, сокращением дистанции, боковыми ударами и джебами на отходе. Но на этот раз предложил разрывать дистанцию не по прямой, а с уходом в сторону. Тем самым осложняя противнику задачу догнать меня своими джебами, если, конечно, он после моей атаки будет в состоянии это сделать.

На прощание Валерий Анатольевич снова напомнил о грядущем турнире.

– У тебя ведь II юношеский?

– Вроде бы да…

– Так вот, в твоей весовой категории, я узнавал, будут обладатели II и I разрядов, ниже не заявлялись. А по нормативам, если не в курсе, три победы над второразрядниками и уж тем более над перворазрядником, если попадётся, дают тебе право на присвоение I разряда. Ты понимаешь, что тебе есть к чему стремиться?

– Согласен, Валерий Анатольевич, заполучить I юношеский – это хороший стимул, – улыбнулся я.

Кстати, только на днях, роясь в ящике стола, обнаружил «Зачетную классификационную книжку спортсмена», согласно записи в которой я и впрямь являлся обладателем II юношеского разряда по боксу. Потом уже вспомнил, что да, выдавали мне такую книжечку, но потом она куда-то затерялась с концами.

В пятницу после уроков, как и обещал, Бузов явился принимать экзамен у нашего хора. Рядом с ним в первом ряду актового зала уселись завуч, завхоз и преподавательский состав в лице учителей истории, алгебры и геометрии, эксплуатации подвижного состава и – отчего душа моя затрепетала – Верочки.

На авансцене – наш хор из шести человек. Помню, читал где-то, что смешанный хор – минимум 12 участников, но нам приходится довольствоваться тем, что есть. Тем более что два микрофона подключены, мы с Валей тоже будем негромко подпевать.

– Ну что, готовы? – спрашивает Николай Степанович и, когда я подтверждаю это кивком головы, даёт отмашку. – Начинайте!

Следом я сам даю отмашку, и наше инструментальное трио играет вступление, изображающее сначала тихий, затем всё более громкий стук колёс по стыкам рельсов. И вот уже пошла маршевая мелодия, вступают хористы. И я вижу, как не только Бузов, но и ещё несколько человек притоптывают в такт гимну. Похоже, зацепило, и я не могу сдержать довольную улыбку.

А когда мы закончили, Николай Степанович первым принялся аплодировать, а за ним подхватили остальные. Впрочем, овации устраивать не стали, похлопали секунд десять, и на том успокоились.

– Как вам товарищи, понравился гимн? – спросил директор, делая пару шагов к сцене и оборачиваясь к слушателям.

В ответ раздалось разноголосое:

– Отлично! Неплохо! А ничего…

– Ничего, – передразнил Бузов нашего завхоза. – По мне так здорово! Молодец, Варченко, не подвёл.

Я подошёл к краю сцены и Бузов крепко пожал мне руку.

– И музыканты молодцы, и хористы… Все молодцы! Вот это я понимаю – настоящий гимн железнодорожников!

После чего, заставив меня склониться со сцены, чтобы лучше слышать его негромкий голос, крепко уцепил меня за плечо:

– Варченко, признайся, это точно ты сочинил?

Конечно, я мог бы сказать правду, но зачем? В данный момент авторы будущего гимна, возможно, ещё и на свет не появились, получается, я ничего ни у кого не украл. Поэтому ответил, искренне глядя в глаза:

– Николай Степанович, обижаете!

– Ладно-ладно, не дуйся, – хмыкнул директор, наконец-то отпуская моё плечо и, снова оборачиваясь к зрителям, добавил. – А жаль, что День железнодорожника уже прошёл, ещё почти целый год ждать[18]. Ну ничего, в октябре в ДК Дзержинского будет отмечаться юбилей Пензенского отделения Куйбышевской железной дороги, я сделаю всё, чтобы наш хор там тоже выступил. Это будет хорошим довеском к успехам нашего училища. В прошлом году мы выпустили…

Дальше минут на пять перед собравшимися директор толкал речь, сколько было выпущено помощников машинистов и проводников (на трёх курсах помимо девушек учились и трое юношей, почему-то выбравших для себя эту профессию). Вспомнил и тех выпускников, кто в профессиональной карьере добился серьёзных успехов. В общем, народ стал позёвывать – я-то уж точно – когда наконец выступление закончилось и Бузов разрешил всем валить восвояси. Хору тоже было разрешено идти, а мы втроём остались репетировать дальше.

А сам Бузов перед тем, как распрощаться, ткнул пальцем в надпись на «бочке»:

– А это что?

– Название нашего ансамбля, «Гудок», – слегка холодея внутри, ответил я. – Написано латиницей, потому что наши поезда ходят и за границу. Вдруг наш гимн будут играть в них, и его услышат в какой-нибудь дружественной Венгрии. А как вы знаете. Та же Бекешчаба – побратим Пензы. И представьте, в наш город приезжает делегация железнодорожников из Бекешчабы, и их руководитель спрашивает: неужели в этом небольшом городе живут авторы известного даже за границей гимна? А вы говорите, мол, если хотите. Познакомлю, они даже смогут выступить с хором перед вами. И вот венгры заходят в наш актовый зал (да что там, берите выше, в ДК железнодорожников!), и сразу видят название нашего ансамбля на большом барабане. А так как английский язык международный, то они сразу смогут прочитать название. К тому же написанное эдакими фигурными вензелями, красиво же, согласитесь?

В общем, нагородил я с три короба, как Остап вешал лапшу на уши любителям шахмат в Васюках. Что самое интересное – прокатило.

– Хм, оригинально… И правда, вдруг иностранцы заинтересуются, – провёл по залысине ладонью Николай Степанович. – Ладно, пусть будет, и готовьтесь к выступлению на юбилее отделения железной дороги. Я для вас постараюсь.

– Так может, мы помимо гимна ещё что-нибудь исполним?

– А у вас ещё что-то есть про железнодорожников?

– Ну-у… Пока нет, но можно попробовать сочинить песню про проводников.

– Сможешь? Хотя, думаю, после гимна ты сможешь всё. Ладно, уговорил, работайте! И кстати, может, есть какие-то просьбы?

Решив, что глупо терять такую возможность, говорю:

– Николай Степанович, если бы у нас ещё был пусть даже самые простенький микшерский пульт, самый простенький синтезатор, и самая простенькая педаль эффектов для гитары – вот тогда мы звучали бы как почти профессиональная группа, и эффект от нашего выступления на том же юбилее Пензенского отделения Куйбышевской железной дороги был бы куда сильнее.

Катушечный магнитофон я решил не просить, и так уже наговорил на пару тысяч. Бузов задумался, я будто бы даже слышал работу его мыслительного механизма, и наконец изрёк:

– Говоришь, звучать будете как профессионалы? Кхм… И сколько всё это может стоить?

Я набрал полную грудь воздуха и выпалили:

– В «Электроне» приличный синтезатор марки «Юность-75» стоит тысячу сто рублей. Может, у вас будет возможность достать по своим каналам где-то дешевле? Микшер, думается, обойдётся немного дешевле, педаль вообще копейки с сравнению с тем же синтезатором. Я, конечно, могу пообщаться с местными музыкантами, может, у них завалялось что-то бэушное. Но вам-то, наверное, нужно будет отчитаться в бухгалтерии, провести все расходы официально?

– Правильно думаешь, Варченко. Синтезатор, конечно, дороговато стоит, но и железная дорога – не самая бедная организация. Попробуем выбить, ты, главное, найди и скажи стоимость, тогда будет от чего плясать.

– Поищу, Николай Степанович, – заверил я, – хотя, если есть возможность взять синтезатор прямо сейчас – я бы на вашем месте её не упускал. Он там стоит в единственном экземпляре, я узнавал, и, если верить продавцу, к нему уже приглядываются музыканты.

Насчёт последнего экземпляра и музыкантов, каюсь, приврал, хотя, возможно, так и было на самом деле. Но Бузову я должен был вбить мысль, что упускать такую нужную вещь, как синтезатор, никак нельзя.

– Тысячу, может, и найдём в закромах бухгалтерии, – под нос себе пробормотал директор. – А ты давай подсуетись с этим, как его… Короче – с пультом и педалью.

Фух… Когда за Бузовым закрылась дверь актового зала, я рукавом вытер выступившую на лбу испарину. Кажется, обошлось, да ещё и в выигрыше остались. Главная на сегодняшний день задача была выполнена – мы сумели угодить Степанычу и наш ансамбль продолжит своё существование. Мало того, мы ещё может получить дополнительную аппаратуру и инструменты, что выведет нас на новый уровень.

А что касается песни о проводниках, то у меня из глубин памяти, как по заказу, всплыла песня «Проводница». Её в будущем могла бы исполнить Светлана Питерская, а попробует спеть Лада[19]. Голосок у неё достаточно нежный, а уж каких-то вокальных вывертов в этой полушансонной песне мною замечено не было.

Мои музыканты, прекрасно слышавшие наш с Бузовым разговор, просто-таки сияли, как пара надраенных тульских самоваров. Ещё бы, они тоже мечтали выйти на новый уровень, и если директор не подведёт, то мечта станет реальностью.

Всё это прекрасно, но на очереди и другое событие, которое стартует завтра в цирке и финиширует в воскресенье – чемпионат области по боксу. И эти два дня я буду озабочен только тем, как одержать на турнире победу, любой другой результат я посчитаю неудачей.

Взвешивание в цирке проходило с 9 утра. Там же тренеры представляли в оргкомитет согласия от родителей боксёров, наши классификационные книжки с подтверждениями спортивных разрядов, и справку из физкультурного диспансера. Мамин не подвёл и на этот раз. То есть на взвешивание не явился, и белый от злости Храбсков готов был, казалось, рвать и метать. Лишь когда его взгляд остановился на мне, он немного успокоился.

– Мамин не пришёл, – выдал он мне очевидное. – Максим, на тебя вся надежда, не подведи.

Я специально вечером на всякий случай ограничился лёгким ужином, а утром вообще лишь выпил стакан воды. Весы показали 73, 550, и довольный «взятым весом», я решил метнуться домой, перекусить. Сегодня мне предстояло провести два боя. Первый через три часа, второй, полуфинальный – если я выйду в полуфинал – вечером. Так что время на то, чтобы спокойно вернуться домой, закинуть в себя чего-нибудь не слишком жирного и сладкого, успеть переварить и вернуться в пропахший специфическими запахами вроде навоза цирк, оставалось.

В цирке я снова был за сорок минут до боя. Моего оппонента зовут Алексей Щеглов, обладатель II юношеского разряда. Невысокий, на полголовы ниже, щекастый парень из Кузнецка. М-да, ему бы по идее жирок растрясти, видно, в секции дела так себе, если выставляют таких бойцов.

Наконец, с 15-минутным опозданием, объявляют нашу пару. Некоторые бои затягивались на все три раунда, какие-то прекращались за явным преимуществом. Нокдауны, не говоря уже о нокаутах, были большой редкостью. Собственно, пока их даже и не случалось, просто секунданты, видя, что их подопечный уступает по всем статьям и рискует покалечиться, сами выбрасывали полотенце. Либо тоже пекущийся о здоровье спортсменов рефери останавливал бой.

Мы поднимаемся в ринг. На мне – синяя майка и красные атласные торсы с серебристой вертикальной полосой сбоку, на ногах настоящие боксёрки. Недорогие, правда, отечественные, в двадцать пять рублей обошлись, но всяко лучше, чем выступать в кедах. Спасибо бабуле, можно сказать, она меня одела к турниру.

На моём поясе затянули красную ленту с болтающимися хвостиками. Это чтобы сидевшим по бокам ринга судьям было понятно, кто представляет красный угол. Такая ирония судьбы, могли бы боксёру в синей майке и синий угол предоставить. Тем более что у моего соперника – и смех и грех – красная майка.

Поймав взгляд соперника, понимаю, что парень, похоже, сдался уже до боя. Когда он только успел II разряд получить? Наверное, на каком-нибудь первенстве Кузнецка, где ему попадались ещё более слабые бойцы.

– Боксёры – в центр!

Рефери мнёт наши перчатки, как-будто мы туда могли спрятать свинчатку, просит нас соблюдать правила, не бить ниже пояса, после чего наконец следует команда:

– Бокс!

Мой соперник, видно, с перепугу, наверное, решив – всё или ничего – с опущенной головой бросается в атаку. Ну да, конечно, свормер[20] местного разлива, доморощенный Тайсон… Я делаю скользящий шаг в сторону и с удовольствием луплю полупрямым, полубоковым по открывшееся во всей красе печени, пусть и спрятанной за тонким слоем мышц и толстым слоем жира. Мгновение спустя кузнечанин оказывается на коленях, одной перчаткой упираясь в канвас, а вторую прижимая к боку.

Рефери открывает счёт, но секундант кузнечанина уже выбрасывает белый флаг… То есть ещё ни разу не использованное белое вафельное полотенце. Я помогаю сопернику встать на ноги, жму руку его секунданту, возвращаюсь в свой угол, где Валерий Анатольевич одобрительно лупит меня по спине и помогает расшнуровывать перчатки:

– Молодец, не ожидал, что так быстро с ним разберёшься, даже не вспотел. Думал, хотя бы раунд его повозишь.

– Да зачем силы тратить, они мне сегодня ещё пригодятся.

Ещё минуту спустя ринг-анонсер, он же сидящий за столиком ведущий объявляет победу техническом нокаутом представителя Пензы Максима Варченко, а рефери поднимает мою руку. Что ж, первый этап пройден, осталось ещё два.

В ожидании следующего боя поболел за ещё одного ученика Храбскова, но тот слился в полуфинале. Таким образом, «Ринг теперь представлял я один.

Биться мне предстояло с земляком, Федей Машным, воспитанником клуба «Золотые перчатки». Помню-помню, длинный такой зал с застеклённой стеной, расположенный на Ново-Западной поляне. Ученик тренера Олега Рахматуллина, который секундировал его в этом бою, в отличие от кузнечанина, наоборот, долговязый. Руки длиннющие, как два рычага. Я смотрел его первый бой против бойца из Никольска. Федя провозился все три раунда, и все эти девять минут колотил приземистого соперника джебами с дальней дистанции, а в случае опасности не стеснялся бегать по рингу под насмешливое улюлюканье и свист публики. Понятно, что выиграл по очкам, но посмотрим, что у него получится против меня.

Сегодня, кстати, зал полон наполовину, но завтра, на финалах, можно ждать аншлаг. Тем более что вход свободный, а день выходной.

Фёдор, плотно прижав правую перчатку к подбородку, сразу начинает стрелять в меня джебами левой. В целом, как я успел заметить, парень техничный, но ничего сверхъестественного не показывает. Что ж, и мы попробуем провести разведку левой, пусть руки у меня и не такие длинные, как у соперника. Поняв, что перестрелка на дистанции – дело муторное и особых дивидендов мне не принесёт, Храбсков посоветовал во втором раунде перейти к более активным действиям.

Едва прозвучал гонг, я пошёл в атаку. Не нахрапом, а реализуя на практике нашу с Храбсковым домашнюю заготовку, о которой он мне напомнил в перерыве. Два моих джеба ушли в защиту, тут Федя показал себя молодцом, а вот моего широкого шага вперёд и пары хуков на ближней дистанции он явно не ожидал. Вернее, от первого успел защититься, прикрыв челюсть перчаткой, а печень локтем правой руки. А вот от бокового правой укрыться не успел, и моя перчатка смачно вошла ему в челюсть. К чести соперника, он не остался ждать, пока я его добью, а хоть и на, возможно, слегка ватных ногах, но сделал уход назад и в сторону. Всё-таки Рахматуллин не зря ест свой хлеб, научил кое-чему парня.

К следующей подобной атаке Федя оказался готов. Едва я под аккомпанемент джебов попытался сократить дистанцию, как соперник тут же не отшагнул, и даже попытался встретить меня прямым левой. Но удар пришёлся по перчаткам вскользь, я этим немедленно воспользовался и, выбросив ещё несколько джебов, загнал соперника в угол. Здесь уже я разошёлся по полной, не жалея сил, принялся вколачивать в него свои хуки и апперкоты. Федя пытался клинчевать, пытался уйти из угла, но меня было уже не остановить. И когда очередной апперкот вошёл ему точно в кончик челюсти, противник наконец покачнулся и откинулся всем телом на угловую подушку, по которой начал медленно сползать на пол.

– Стоп!

Рефери буквально оттолкнул меня от сидевшего на пятой точке соперника, я трусцой побежал в противоположный угол, где ждал, пока Федя встанет на ноги. А молодец парень, поднялся! И секундант не спешит выбрасывать полотенце. Что ж, вечер перестаёт быть томным.

Но до гонга Машной всё же не достоял. Не давая ему выйти из стояния грогги, я снова вбил его в угол и устроил новую экзекуцию с тем же результатом. И вот теперь Рахматуллин наконец сдался, броском полотенца на ринг прервав счёт рефери.

– Здорово отработал, – похвалил меня Храбсков, когда мы отошли в сторону к нашим вещам. – Честно сказать, думал, что Машной тебя все три раунда провозит, будет набирать очки прямыми ударами.

– Но мы же применили домашнюю заготовку, – улыбнулся я.

– Это ты молодец, умеешь слушать тренера. Теперь отдыхай, завтра финал.

Помню, в прежней жизни перед боем я всегда плохо спал, всё представлял, как может сложиться поединок. Но сейчас, с сознанием взрослого человека внутри подросткового тела, уснул спокойно, и проспал до 7 утра без всяких сновидений. Вскочил бодрый, на пробежку, правда. не побежал, но зарядочку продела. Бой с тенью перед трюмо. В зеркале разглядываю свою физиономию – ни одного кровоподтёка. Да и с чего бы им появиться, когда я толком ни одного удара от долговязого Феди не пропустил. Про увальня из Кузнецка я вообще молчу.

В таком вот бодром настроении и в сопровождении решивших меня поддержать Андрюхи и Игоря явился в цирк, где через час меня ждал бой с представителем Сердобска Иваном Мизуриным. В Сердобске, кстати, десятилетиями воспитывают неплохих и боксёров, школа там приличная. Полуфинальный поединок Ивана, который он завершил досрочно, я вчера посмотрел, и понял, что с этим левшой мне придётся как следует пободаться. Статью, ростом он походил на меня и, что самое интересное, бой вёл в похожей манере, лишь с оговоркой относительно левосторонней стойки.

Минут за пятнадцать до боя подтянулись и несколько моих бывших одноклассников, включая Пашку Яковенко, те, которым я смог дозвониться, обнаружив их домашние телефоны в случайно найденной в столе записной книжке. Были даже девчонки, жившие в той самой 9-этажке на Московской Надя Каменская и Света Ерёмина, с которой я сидел за одной партой. А рядом с ними присела также приглашённая мною Лада Касаткина, и они втроём что-то обсуждали, пока я не подошёл и не сказал:

– Привет!

– Максим, мы желаем тебе сегодня только победы! – высказалась за всех Света.

– Спасибо, таких красавиц грех подвести, – улыбнулся я во все тридцать два.

Из моей группы пришли Стрючков (он и вчера был после уроков, на полуфинале) и, как ни удивительно, Маслов, которого, казалось, ничто, кроме локомотивов, не интересовало. Но больше всего я удивился, случайно заметив чуть ли не на галёрке учительницу русского и литературы. Не поленился, бодро взбежал по ступенькам и поздоровался со смутившейся оттого, что её увидели, Верочкой.

– Не ожидал вас сегодня здесь увидеть, Вера Васильевна.

– Я от Серёжи Стрючкова случайно узнала о том, что ты здесь выступаешь, подумала, почему бы не сходить. Всё-таки мой ученик, поддержу его.

– Спасибо, ради вас я выложусь на все сто!

– Максим, ну что ты… Ступай, тебя вон, кажется, тренер зовёт.

И впрямь, Храбсков махал руками, призывая меня спуститься и наконец уже поработать немного с ним на «лапах», разогреться, пока до боя остаётся немного времени.

– Подныривай под правую руку и старайся бить через неё, – учил меня Валерий Анатольевич, делая «лапой» выпад прямой правой.

Через неё – это значит кроссом. Пока все эти англоязычные термины в нашем боксе ещё не прижились, но мне удобнее говорить хук, кросс и апперкот, нежели боковой, через руку и удар снизу. В этом плане первый вариант звучит более ёмко.

Но от перемены слагаемых сумма не меняется, назови лимон халвой – он слаще не станет. И я постарался реализовать напутствие Храбскова на практике. Два раза получилось, на третий раз сердобчанин ожидал чего-то подобного, заранее начал разворачиваться и слева сильнейшей рукой зарядил мне в район открывшейся под удар печени.

Ох ты ж, вот теперь уже мне пришлось испытать нечто подобное, что испытывал вчера мой первый соперник. Нечто, но не совсем, в последний миг я успел довернуть корпус и удар получился немного вскользь. Но всё равно дыхание слегка перехватило, и я невольно поморщился, тут же разрывая дистанцию – не хватало ещё, чтобы меня тут же добили.

Ваня не торопился, в его глазах сквозила уверенность, и я невольно подумал. Что из него может вырасти неплохой боксёр. Правда, на моей памяти я не слышал про известных мастеров ринга по фамилии Мизурин. Возможно, как и Мамин, бросил на полпути, найдя себе более интересное занятие.

Как бы там ни было, впервые за два дня я почувствовал, что мне противостоит достойный соперник и, быстро отдышавшись, принялся работать с ним на дистанции, порхая как бабочка, и… Хотелось бы добавить – жаля как пчела, но вот ужалить до окончания первого раунда удалось всего пару раз, и то относительно легко.

Второй раунд прошёл на равных, тем более что в перерыве вроде бы удалось восстановиться. Парни из «Ринга» поддерживали меня дружными криками, впрочем, сердобская делегация старалась не отставать. Да и практически полный зал тоже отчаянно переживал за соперников, но больше за меня, так как среди зрителей подавляющее большинство составляли жители областного центра.

Я старательно держал дистанцию, иногда взрываясь двойками, и тут снова уходил, старясь делать это с зашагом вбок. Мне казалось, что если первый раунд судьи могли отдать сопернику, то во втором я попадал чуть чаще.

В перерыве Анатольич, вытащив из моего рта капу, промыв её, а мне дав прополоскать рот водой, предложил провести ту же серию, что прошла с предыдущим соперником. Я кивнул, соглашаясь, мол, попытка не пытка. Первый раз комбинация удалась, теперь уже малость потрясённый развитием событий оппонент постарался податься в бега. А я не стал догонять, предпочтя подготовить ещё одну такую атаку. Во второй раз двоечка джебами прошла, однако в тот самый момент, когда я собирался резко сократить дистанцию и отработать хуки, Иван тоже шагнул вперёд. Наверное, мы походили на двух баранов, которые на мосту бьются лбами. Вот только лбы у баранов крепче, во всяком случае, кожа на них, а у моего соперника она лопнула. Рассечение брови, и кровь тут же стала заливать его левый глаз.

Рефери остановил бой, отвёл Ивана в его угол, где подбежавший рысцой врач попытался оказать боксёру первую помощь. Процедура длилась минуты три, после чего эскулап отрицательно покачал головой – рассечение оказалось слишком серьёзным, соперник не мог продолжить поединок.

Рефери тут же поинтересовался мнением боковых судей, согласны ли они с тем, что травма была нанесена неумышленно. Те дали положительный ответ, и дальше началось самое интересное – подсчёт набранных соперниками очков. Не знаю, как сейчас, но по правилам бокса будущего я помнил, что если кто-то из бойцов в результате травмы не может продолжать поединок, а бой продлился больше половины, то победителя определяют по набранным очкам. Так это или не так, но в данный момент ринг-анонсер обходил ринг, наклоняясь к каждому из трёх боковых судей и записывая в отдельную бумажку количество набранных боксёрами баллов. Всё это время мы стояли в центре ринга – Ивану успели залепить рассечение пластырем – а рефери держал нас за руки. И вот, наконец ведущий взял в руки микрофон:

– Ввиду травмы один из боксёров не может продолжить поединок. Но так как травма была нанесена неумышленно, то победитель определён по количеству набранных очков.

В общем, я выиграл с перевесом всего в два балла. Надо было, наверное, вскинуть руки и счастливым самцом орангутанга скакать по рингу, но я почему-то совершенно не испытывал особой радости. Словно сделал свою работу, да и соперника было немного жалко.

– Извини, так получилось, – негромко сказал я ему, когда мы жали друг другу забинтованные руки. – Ты классно дрался, не бросай бокс, тебя ждёт большое будущее.

Тот посмотрел на меня слегка удивлённо, но ничего не сказал, лишь кивнул и направился в свой угол.

Когда я спустился из ринга, сразу попал в объятия одноклубников. Те едва меня качать не принялись под крики: «Молодец!»

– Ну вот, I юношеский заработал, – довольно топорщил усы Храбсков. – На городских-то будешь выступать? Или, пожалуй, можешь пропустить, на первенство РСФСР в Куйбышеве ты уже и так отобрался.

Наверное, и он тоже с успехов своих воспитанников получает какие-то преференции. Ну и пусть получает, тренер он очень даже неплохой, а зарплата у него, кажется, порядка 100 рублей – смех, да и только.

Поздравили меня бывшие одноклассники и нынешние одногруппники. Но особенно приятно было, когда подошла Верочка и, скромно улыбаясь, сказала:

– Максим, ты, оказывается, у нас не только книги пишешь и гимны сочиняешь, но ещё и талантливый боксёр. Настоящий вундеркинд!

– Ой, Вера Васильевна, скажете тоже…

– Правда-правда, не спорь. А бой получился очень зрелищным. Хоть я в боксе почти ничего не понимаю, но он даже меня захватил. Я так переживала, когда твой соперник попал тебе по лицу.

Она кончиками пальцев коснулась моей левой скулы, где, кажется, наливался синяк, и я даже прикрыл от охватившего меня наслаждения глаза. Впрочем, спустя несколько секунд она отняла пальцы от моего лица, я снова открыл глаза, и в этот миг наши взгляды, что называется, встретились. То есть встречались они и чуть раньше, но в этот раз было как-то по-особенному. Такое чувство, что от зрачков к зрачкам пробежала невидимая искорка, и я не без труда проглотил застрявший в горле ком.

– Уверен, что ты сможешь защитить свою девушку от хулиганов, – нарушила короткую паузу Верочка. – Ну ладно, я побежала, мне ещё над вашими домашними заданиями сидеть.

– Что за девица? – спросил Храбсков, когда учительница скрылась в проходе.

– Моя учительница русского и литературы в училище.

– Хорошенькая…

Да уж, и этот туда же! Хотя на его месте я бы тоже как минимум облизнулся. Тем более что тренер – мужчина в самом соку, наверняка ведёт активную, как принято говорить, половую жизнь. Что ж ему не запасть на такую красотку? Но тут во мне взыграла настоящая ревность, и я из вредности выдал:

– Она замужем, а муж у неё служит в КГБ.

Понятно, Анатольич после такого заявления немного скис. А нечего на чужих девушек заглядываться! Ну да, я собственник, считал Верочку уже своей девушкой, хотя между нами пока ничего не было, да и вряд ли могло что-то быть между 15-летним подростком и 24-летней молодой женщиной. Однако я ничего не мог с собой поделать, особенно после её последних слов в мой адрес. Приятно, чёрт возьми, такое слышать!

– Ой, это что, синяк?!

Дома мама, мимоходом поздравив меня с победой (какой ты у меня, сыночка, молодец), тут же принялась ставить примочку из бодяги на скулу, где расплылся небольшой кровоподтёк, хотя я и сказал, что уже, наверное, лечить синяк поздно. А я только сейчас отошёл от поединка, почувствовав, как сильно устал. Предложив оставить примочки на потом, направился в ванную, где под тёплыми струями стоял минут десять. Закончив с водными процедурами, плюхнулся в кресло перед телевизором. А мама продолжила хлопотать, всё-таки прикрепила к скуле пластырем пропитанную каким-то вонючим раствором ватку и помчалась на кухню, разогревать ужин. В этот момент под бормотание ведущего «Международной панорамы» Александра Бовина я и отрубился.

Нет, голосок у Лады всё-таки довольно миленький и нежный, как и она сама – тростиночка на ветру. Вот сейчас пела под наш аккомпанемент песню «Проводница», и я буквально представил на нашей сцене молоденькую Людмилу Сенчину. А уж как я уговаривал Ладу спеть сольно! Это была целая эпопея. Девчонка упёрлась – и ни в какую. Мол, в хоре петь согласна, не так страшно, а одной стоять на сцене перед целым залом… Да я же в обморок со страху упаду!

Но недаром говорится, что вода камень точит. По идее, я мог бы и сам сдаться, найти более сговорчивую кандидатуру, но почему-то мне приспичило заставить исполнить эту вещь именно Ладу. Что любопытно, в прежней жизни песню «Проводница» я слышал от силы раза два-три, но, когда на сдаче гимна общался с Бузовым, из памяти вдруг волшебным образом выскочили и мелодия, и текст. Вернее, почему-то только первые два куплета и припев. Я уж подумал, не помощь ли это от «ловца»? В любом случае, ещё два куплета мне пришлось сочинять самому, угробив на это пару часов того времени, которое я мог потратить на книгу. Но я должен был это сделать, чтобы начать репетировать песню как можно раньше. И вот теперь лада с микрофоном в руках стояла на авансцене и выводила своим голоском припев:

Да, я зарекался брать чужие песни, но гимн и «Проводницу» пришлось использовать как способ достижения поставленной перед собой цели. К тому же не такие уж это и хиты, чтобы вокруг них устраивать половецкие пляски. Хочется продвигать своё творчество, пусть даже половина песен как минимум в это время той же цензурой будет воспринята неоднозначно. Можно, конечно, что-то почистить в текстах, но этим мы займёмся позже, когда всё устаканится и под ногами появится твёрдый фундамент. Пока же мы стояли на болотистой почве, которая в любой момент могла дать слабину и затянуть нас в трясину. И, в конце концов, что мешает песням без официального разрешения пойти в народ? Сколько их таких, полуподпольных исполнителей и групп, чьё творчество множится на катушечных магнитофонах… И чем я хуже их? Понятно, что органы могу меня и моих музыкантов вычислить и такое устроить, что мало не покажется, уж из училища исключат однозначно. Но, как говорится, кто не рискует – тот не пьёт шампанского. Да и влететь может, в общем-то, за распространение записей, а мы этим пока заниматься не планируем. Как и писать в текстах крамолу, очерняющую советский строй и его отдельных представителей.

– По-моему, неплохо, – сказал Валентин после очередного прогона.

– Согласен, – кивнул я. – Валь, можешь переложить мелодию на ноты? А то у меня с этим делом не очень, а ноты могут понадобиться.

– Да легко!

– И гимн заодно, ок?

– Без проблем… Кстати, я договорился с отцом насчёт тебя. Завтра у тебя же будет окошко между уроками и тренировкой? На четыре часа он тебя ждёт у нас дома. Вот, я адрес заранее на бумажке записал, держи.

Прежде чем расстаться, я поинтересовался у Лады, как обстоит дело с электропроводкой в её доме. Выяснилось, что все жильцы кроме одной спившейся тётки подписали заявление и завтра мама Лады отнесёт его в пожнадзор.

На следующий день в назначенное время я звонил в дверь 14-й квартиры дома № 21 по улице Пушкина. Меня уже ждали, дверь открыл Валентин, который сразу предложил мне пушистые тапочки, и проводил в гостиную. А ничего так 3-комнатная квартирка, потолки почему-то не такие уж и низкие для «хрущёвки», или просто так кажется… Вообще такое чувство, что недавно здесь делали ремонт, обои с какими-то китайскими узорами буквально сияли свежестью, а потолок – побелкой. Это они ещё не знают про подвесные потолки, а то бы, думаю, за этим дело не стало.

Две комнаты жилые, я так понял, родители обитают в большой, которая зал, а Валентину выделили комнату поменьше, дверь в которую была открыта, и я мог видеть часть внутреннего убранства. В зале не сказать что такая уж дорогая обстановка, но чувствуется, что это не ширпотреб. Стенка небось румынская, хрусталь, но меня больше привлёк катушечный магнитофон «Грюндиг». Сразу вспомнились строки из песни Высоцкого:

Из кухни, откуда доносились приятные запахи, появилась мама моего музыкального соратника, Валя представил её как Елену Владимировну. Похоже, в своё время папа Валентина влюбился в чистокровную русскую девушку, но сын всё же больше смахивает на папашу. После знакомства с мамой меня подтолкнули в сторону третьей комнаты, дверь в которую вдруг распахнулась и на пороге появился невысокий и упитанный кучерявый мужчина. М-да, Валя не во всём напоминал отца, будучи на голову выше и в два раза тоньше.

– Валентин, это и есть ваш руководитель ансамбля? Ну что ж, давай знакомь нас. Меня зовут Борис Ефимович.

– Максим, – пожал я пухлую руку.

– Проходите, Максим, у меня уже всё готово.

Хм, вот это я понимаю стоматологический кабинет! Стены отделаны кафелем, раковина с водопроводом, шкаф стеклянный с прозрачными стеклами. На верхней полке – коробка с надписью «антианафилактическая укладка». Стеклянный стол, на котором под стерильной простынёй лежат инструменты. На другом – специальный электрический бикс для кипячения инструментов и небольшой термошкаф.

В центре кабинета стоит сверкавшая никелированными деталями бормашина, удобное кресло с подголовником, которое словно приглашало сесть в него и расслабиться, чтобы получить удовольствие. Рядом с бормашиной стул стоматолога на регулируемой стойке с круглой подушкой под задницу.

– Бормашина немецкая, – гордо провёл по блестящей поверхности аппарата Борис Ефимович. – В Пензе примерно такая, но чуть более устаревшая модель стоит только в облисполкоме. По сравнению с отечественными – небо и земля. Садитесь, юноша, посмотрим, что у вас во рту.

Во рту у меня обнаружились два коренных зуба справа и слева, требовавших пломбирования. Что стоматолог и собирался сделать в ближайшее время. Валька хоть и говорил, что его отец не возьмёт с меня денег, но я на всякий случай постарался уточнить этот вопрос.

– Максим, вы меня обижаете! – всплеснул руками Борис Ефимович. – Валя вам должен был передать, что для его друга я всё сделаю бесплатно. Передал? Ну вот, видите, зачем же вы переспрашиваете? Я вам даже из импортного материала пломбы поставлю. Давайте-ка, не будем терять время, открывайте пошире, сделаем анестезию. Надеюсь, у вас нет аллергии на лидокаин? А мы сейчас проверим.

Ваткой, смоченной в растворе лидокаина, он провёл по моим деснам, после чего принялся ждать реакцию организма.

– Вроде всё нормально, – наконец удовлетворённо потёр руки Гольцман, приступая к анестезии.

Ещё бы шприцы были одноразовые… За те час пятнадцать, что я провёл в кресле, Борис Ефимович совершенно безболезненно просверлил каналы в больных зубах, удалил нервы, всё там внутри почистил и поставил пломбы из композитных материалов.

– Вот и всё, – довольно заявил Валин отец. – Два часа не есть, не пить горячего и слишком холодного. Твёрдую пищу постарайтесь не есть сутки. Десять лет этим пломбам я гарантирую. Если вы, конечно, не станете слишком часто подставлять челюсть под удары соперников. Вы ведь ещё и боксом занимаетесь, как я слышал?

– Так и есть, в воскресенье выиграл первенство области, – не смог я удержаться от саморекламы.

– Мои поздравления, молодой человек! Что ж, предложил бы вам чаю с тортом – у жены вчера был день рождения, и пара кусочков в холодильнике ещё лежит – но, как я уже говорил, два часа во рту не должно быть ничего, кроме слюны. Хотя… осталось ещё полкоробочки шоколадных конфет. Скушаете их потом за здоровье моей супруги.

От конфет я не оказался, пусть это и были «Птичье молоко», но этот сорт конфет мне всегда нравился. Сначала я любил обкусывать шоколадную скорлупку, а потом смаковать уже само суфле. И маму угощу, она хоть и не большая сластёна, насколько я помнил, но распробовать конфеты вряд ли откажется.

Но в любом случае, получалось, что на тренировку я шёл голодным, у меня даже в животе бурчало, когда я лупил по мешку и спарринговал с объявившимся Маминым. Тот, кстати, выдал ту же отмазку по поводу своего отсутствия на турнире, что и в моей прошлой жизни, за что удостоился от тренера пятидесяти штрафных отжиманий. Зато, вернувшись домой, сварил себе манную кашу с молоком, бросил в тарелку кусочек масла и с удовольствием всё это схомячил. Мама сегодня во вторую, снова идти встречать. Перед тем, как выйти из дома, успел накарябать в черновике две с половиной страницы, которые в машинописном варианте превратятся в одну. Ну и что, в любом случае дело с книгой движется, седьмую главу уже пишу. Такими темпами я не то что Нового года, до зимы успею написать книгу. И это с учётом загруженности в боксёрском зале и на репетициях.

Вчера показывала первые шесть глав Иннокентию Павловичу, до этого я рукопись ему не носил, так тот, читая, от преизбытка чувств даже слегка прослезился. А завтра понесу к Шульгину, забегу на перемене. Пусть и он оценит, внесёт коррективы, если где-то, на его взгляд, я успел накосячить.

А ещё на завтра до репетиции у меня был запланирован рейд по музыкальным отделам магазинов, торгующих электроникой. В задачу входило высмотреть наличие микшерского пульта и доложить об этом Бузову, чтобы тот, в свою очередь, поспешил раскошелиться. Хотя в отношении успешных поисков я испытывал сомнение, в «Электроне» в прошлый раз пульт мне не попадался, и не факт, что повезёт в других местах.

Ради очистки совести я снова заглянул в «Электрон», затем съездил на Коммунистическую в «Голубой экран». В отделе музыкальных инструментов пульта тоже не обнаружил, но задержался, изучая ассортимент грамзаписей. В этот раз моё внимание привлёк диск-гигант «Саймон и Гарфункель». Ого, оказывается, и эту парочку у нас на «Мелодии» издавали. Стоила, правда, 3.50, а я на всякий случай таскал с собой пятёрку и, ничтоже сумняшеся, приобрёл диск с хитами американского дуэта.

Я ведь не текстовик, а мелодист. Кто-то ищет какой-то глубокий смысл в текстах песен, а я прежде всего западаю на мелодию. Поэтому, наверное, не являюсь большим поклонником творчества Высоцкого. В то же время, например, обожаю Никольского, сумевшего в своём творчестве объединить и красивую музыку, и тексты, изобилующие яркими, сочными образами.

Или вот это:

И как тут не представить себя сидящим у окна, по которому сползают капли влаги, и за которым осенняя серость? Лично меня от этой песни сразу же охватывает щемящее сердце чувство какой-то светлой печали. Правда, строчка «Моя любовь сменила цвет» в толерантном будущем будет звучать двусмысленно, и вот сейчас-то мне почему-то очень хотелось, чтобы такое будущее не наступило.

Покинув «Голубой экран» с винилом подмышкой, я уже собирался двинуться в сторону остановки, но тут моё внимание привлекла вывеска «Комиссионный магазин». Как же я мог забыть о комиссионках?! В Пензе их, если не ошибаюсь, два или три, и в них можно было обнаружить чуть ли не всё, что угодно.

Действительно, чего здесь только не было… Бижутерия, косметика, парфюмерия, столовые сервизы, телефонные аппараты, фены, магнитофоны, телевизоры, пара холодильников, акустические гитары и даже одна электрогитара – «Орфей» от братской Болгарии… И – я просто не поверил своим глазам – в дальнем углу стоял стереофонический усилитель высшего класса, он же микшерский пульт «Трембита-002-стерео»!

Словно опасаясь, что это видение, мираж, который сейчас растает в воздухе лёгкой дымкой, я рванул к аппарату и замер над ним, буквально затаив дыхание. Да-а, этот аппарат производства Львовского ПО имени Ленина мне был знаком, когда-то в 90-е в нашей репетиционной стоял точно такой же. Для больших концертов усилитель-микшер, конечно, не подходил. Из-за недостаточной по эстрадным меркам мощности для обеспечения необходимого уровня громкости аппарат использовался в предельных режимах «все регуляторы до упора», что при долговременном использовании приводило к сгоранию динамических головок в акустических системах, а за ними и выходных транзисторов в усилителе. Но нам для репетиций «Трембиты» вполне хватало, и для школьного ансамбля, думаю, мощности будет достаточно.

Взгляд зацепился за ценник – 350 рублей. Ого, почему так дёшево, если память не изменяет, в СССР «Трембита» этой модели стоила под 600 рублей. Наверняка какая-то неисправность, с грустью подумал я. Решил выяснить этот вопрос у женщины-продавца.

Оказалось, стереофонический усилитель исправен, если я буду брать – это можно проверить. Причина скидки в акустических системах, вернее, в их отсутствии. А так аппарат почти новый, по словам сдавшего его в комиссионку, усилитель приобретался около года назад для обеспечения музыкального оформления на танцах в сельском клубе, и пользовались им от силы три месяца. А потом кто-то ночью залез в окно и спёр колонки. Аппарат стоял без дела ещё несколько месяцев, а затем клуб получил новую технику, а старую (относительно старую) «Трембиту» было решено сдать в комиссионный.

– Если будете брать, я подключу магнитофон и колонки, сможете проверить работоспособность усилителя, – сказала поднаторевшая в этих делах продавец.

– Надеюсь, что буду. Нам в училище надо, для ансамбля. Директор попросил список необходимого, а меня как руководителя коллектива попросил всё это найти. Завтра скажу ему, что в вашем магазине стоит усилитель, надеюсь, он станет нашим.

– Тогда поторопитесь, вещь хорошая, люди смотрят, прицениваются, может уйти в любой момент.

Я с трудом сдержался, чтобы не прыснуть. Фраза до ужаса напомнила спич героя Миронова из фильма «Берегись автомобиля». Тот тоже работал продавцом в комиссионном магазине и, продавая заграничный магнитофон героине Волчек, вздыхал: «Я не настаиваю. Вещь уйдет в секунду». Усилитель «Трембита» хоть и не отечественной сборки, но тоже является достаточно дефицитной вещью, даже невзирая на свою стоимость – пять с лишним инженерских зарплат.

– А может вам ещё что-то нужно для ансамбля? – почему-то понизив голос и стреляя по сторонам, спросила продавщица.

– В общем-то, кое-что нужно… Например, синтезатор и педаль эффектов для гитары.

– Синтезатор?

Она прикусила накрашенную губу, отчего помада отпечаталась на её передних зубах, а вот на золотой коронке крайнего резца не отпечатался. Несколько секунд помучавшись сомнениями, она наконец изрекла:

– Знаешь что, мальчик, у меня в подсобке лежит один синтезатор, его просили отложить на пару дней, но вторую неделю человек не приходит. Я уже хотела его выставить в торговый зал, а тут ты появился. Если заинтересует – отложу ещё на три дня.

– А что за модель и сколько стоит? – спросил я с замиранием сердца.

– Модель? Ой, не помню. Постой здесь, я сейчас вынесу, сам посмотришь. А стоит 500 рублей.

Синтезатор оказался младшим братом стоявшего в «Электронике» электромузыкального инструмента «Юность-75». Глядя на надпись на верхней панели «Юность-73», я мысленно прикидывал, стоит ли бэушная машинка не последней модели пятисот рублей. Всё познаётся в сравнении, и я попросил разрешения включить аппарат.

– Ну тогда, так уж и быть, подключай его к усилителю, который смотрел, заодно и его проверишь.

И то и другое работало как часы, никаких нареканий у меня не возникло, хотя звук местами и не совсем ублажал мой слух. Но это уже так клепают на заводе, я-то помню, как должны звучать отечественная музыкальная аппаратура и инструменты. Да, не буржуйская техника, но и стоит на порядок дешевле. Хотя. Оборвал я сам себя, у нас и зарплаты на несколько порядков ниже. У них квалифицированный врач или инженер получает столько, сколько их советским коллегам такой же квалификации и не снилось. Всё проклятая война виновата, как говорил один мой знакомый коммунист из будущего. Ну да, война… Германия, правда, также лежала в руинах, но восстановилась куда быстрее СССР. Неужто весь секрет в помощи американцев и их плане Маршалла?

Мы договорились с продавщицей, что она помимо синтезатора три дня придержит ещё и усилитель. Я надеялся за это время уговорить Бузова приобрести технику. На следующий день прямо с утра завалился в кабинет директора и без обиняков выложил ему весь расклад. Узнав, что приобретения могут обойтись гораздо дешевле, чем предполагалось, он было радостно потёр ладони, но тут же выражение его сменилось ан менее весёлое.

– Три дня придержат? Чёрт, а нам фонды выделят только в начале октября, это почти две недели ждать.

Николай Степанович с задумчивым видом принялся яростно чесать переносицу. Спустя примерно минуту посмотрел на меня, и по его взгляду я понял, что он что-то придумал.

– Есть у нас такой пунктик в договоре, позволяющий выделить некоторую сумму из фонда в счёт будущих поступлений, – сказал Бузов. – Тем более что начальник финуправления отделения дороги – мой хороший знакомый. Прямо сейчас ему и позвоню. А ты ступай, учись, сейчас уже звонок прозвенит.

Всё-таки Николай Степанович молодец, сумел-таки решить вопрос. Два дня спустя возле комиссионного магазина остановился Москвич» с кузовом, в народе получившим прозвище «пирожок». За рулём сидел завхоз Петренко, рядом с ним директор, а в кузове в духоте и темноте десять минут, что мы добирались от училища до комиссионки, тряслись я и мой одногруппник Миша Маслов, приданный в роли грузчика. Мне же предстояло не только ещё раз проверить работоспособность техники, но и помочь Маслову тащить всё это в кузов, а потом сидеть и следить в потёмках, чтобы ничего по пути не поломалось на пензенском кочковатом асфальте.

К прибытию на репетицию Вали и Юры всё уже было подключено и готово к использованию. Я им специально ничего не говорил о том, что обнаружил в комиссионке, боялся сглазить… Да, вот такой я суеверный, и хоть понимаю, что это чушь собачья, но один фиг, увидев перебегающую мне дорогу чёрную кошку, всё равно трижды сплюну через левое плечо, а лучше дождусь, когда кто-нибудь пройдет через «опасное место» передо мной.

– Вот это вещь! – хором воскликнули басист и ударник, увидев приобретения.

Причём если восклицание Валентина касалось синтезатора, то Юрка выразил свои эмоции относительно усилителя. Правда, несколько секунд спустя Валя переключил своё внимание на «Трембиту», выдав усилку-микшеру соответствующую порцию эпитетов, заметив при этом, что аналогичный аппарат стоит у них в «кульке» и проявляет себя с достаточно неплохой стороны.

Гольцман немного умел играть на фортепиано, а вот с устройством синтезатора был знаком, пожалуй что, даже похуже меня. Я тоже мог кое-что сыграть на клавишных, но так как никаких музыкальных школ не заканчивал, то моё умение носило весьма любительский характер. Повторяю, что я даже не знал нот, и сыграть на фортепиано если что-то и мог, то лишь исключительно на слух.

Таким образом, сразу же назрел вопрос приглашения клавишника. И тут снова помог Валентин.

– Есть у нас в группе девчонка, Лена Кутузова, она и музыкальную школу по классу фортепиано закончила, и синтезатор успела освоить. Может, стоит её посмотреть?

– Отчего же, разбавим наш сугубо мужской коллектив прекрасным полом, – хмыкнул я. – Зови, конечно, если действительно что-то умеет – пусть остаётся клавишником.

Лена Кутузова оказалась довольно фигуристой девицей с достаточно крепким для её 16 лет задом и уже вполне округлившимися грудями. На лицо не сказать что красавица, но довольно милая. Валя меня зачем-то предупредил, что у неё есть жених, парень с третьего курса, с хорового отделения. Я поблагодарил за информацию, заметив, что мне эти подробности знать ни к чему, так как я не планирую заводить роман с нашим новым клавишником. Валя с понимающим видом кивнул, видимо, предположив, что у меня уже кто-то есть.

Эх, если бы оно так и было… И сразу же мысли о Верочке. Ну почему мне не 24?! Ладно, я бы согласился быть на год или даже два помладше её, всё равно разница в возрасте не так бы бросалась в глаза. Конечно, не исключено, что у неё уже есть молодой человек, и мои надежды относительно взаимных чувств с Верочкой и выеденного яйца не стоят. Но мечтать мне никто не запретит, и если в прошлой жизни я так и не рискнул подкатить к учительнице, то что может помешать в этой реальности? Возраст? Пожалуй, это самая главная проблема. Однако, глядя на себя в зеркало, я видел уже не щекастого подростка, которым был в прошлой жизни в эти годы, и каковым вернулся в это тело из будущего… За почти месяц пребывания в своей юности я каким-то чудесным образом сумел слегка преобразить этот организм, теперь он выглядел пусть немного, но брутальное, и над верхней губой даже стал проявляться первый пушок. И самое главное, взгляд принадлежал не мальчишке, а 58-летнему мужику. Может, мне просто так казалось, однако, встречаясь со своим отражением в зеркале, я никак не мог отделаться от ощущения, что на меня смотрит взрослый человек.

Лена довольно уверенно встала за электромузыкальный инструмент «Юность-73», заявив, что ей уже как-то приходилось иметь дело с подобной моделью. И тут же на нём выдала «Клён» от «Синей птицы», да ещё и спела, пусть и без микрофона. Вообще-то песня от лица мужчины, но голос клавишницы оказался хорошо поставленным, даже немного грубоватым для её возраста, так что у меня даже закралось подозрение, не курит ли она в свои 16?

– Отлично! – заявил я, когда мини-концерт закончился. – А теперь давайте попробуем исполнить ту же самую вещь с полноценным аккомпанементом. На будущее можно будет попробовать включать в наш репертуар песни советских ВИА, если, конечно, какие-то вышестоящие инстанции не будут иметь ничего против.

– Если мы станем выступать бесплатно, то и требовать с нас ничего не смогут, поскольку мы на своих концертах не наживаемся, – добавил умный Валя и тут же поправился. – Я так слышал.

– А кстати, народ, – подал голос Юрец. – Есть возможность выступить за деньги.

Эта фраза меня заинтриговала. Оказалось, в селе Кучки, где у Юрки живёт бабушка, через полторы недели, в субботу и воскресенье гуляет большая свадьба с кучей приглашённых. Музыкальное сопровождение должен был создавать местный гармонист, вот только родители жениха заявили, что такое событие случается раз в жизни, и они хотят видеть на свадьбе настоящий ансамбль. Даже готовы оплатить его выступление. Родители невесты, не желая ударить лицом в грязь, поддержали идею. Правда, выяснилось, что такие вещи обговариваются далеко заранее, а не за пару недель до бракосочетания. В общем, свадьбе грозило играться всё же под гармонь и частушки.

– Так у нас репертуара-то даже нет, – резонно заметил я.

– За полторы недели можно попробовать выучить с десяток песен, которые обычно поют на свадьбах, – сказал Валентин. – В том числе магомаевскую «Свадьбу».

– Нужно где-то достать ноты, аккорды, тексты… У вас есть?

Оказалось, у парней с этим загвоздка. На что я махнул рукой, мол, накидаю аккордов, а на ноты Валя потом сам, если захочет, переложит.

– И сколько за свадьбу готовы выложить? – задал я, наконец, самый животрепещущий вопрос.

– За несколько часов на сцене платят сотню. Плюс с утра доставка своим транспортом в село и обратно вечером в тот же день. В субботу, в смысле… Не говоря уже о халявном хавчике и выпивке.

– Насчёт выпивки, кстати… При знакомстве не стал говорить, вроде как не доросли ещё квасить, но сейчас скажу: в нашем коллективе «сухой закон». Если решили где-то прибухнуть – за пределами училища, на репетиции в пьяном или похмельном виде являться запрещено. Все усекли?

Я посмотрел на Юрку, тот вздохнул, но возражений не последовало. А что касается свадьбы, то на нос при таком раскладе выходило почти по семьдесят рэ. Почему не по полтиннику, если делить на четверых? Потому что Лена именно в ту субботу намеревалась идти к подруге на день рождения, и пропусти она это событие – подружка обидится на всю жизнь. Так что в село могло поехать только трио, даже Валентин согласился поиграть на свадьбе.

Вот только кто нам разрешит забрать отсюда на два дня аппаратуру и инструменты? Идти к директору? Я живо представил себе эту картину, и у меня непроизвольно по коже побежали мурашки. Опять же, в субботу у нас учебный день, как сбежишь?

А перед глазами так и маячили красные червонцы с профилем Ильича, которые я мысленно уже тратил… На что? На джинсы не хватит, если только нас не пригласят ещё на несколько таких свадеб. Ну да не суть, деньги лишними никогда не бывают, этот факт я уяснил за свою предыдущую жизнь.

А может, попробовать решить вопрос, не привлекая директора. Например, с завхозом? Это у него ключи от актового зала, без него всё равно ничего отсюда не вынесешь. Но, чёрт возьми, это дополнительный риск. Из-за нескольких десяток можно влететь по-крупному. Ладно, решено, иду к директору.

Бузов всё ещё сидел в своём кабинете, когда я к нему постучался.

– Варченко, входи, – сделал он приглашающий жест рукой. – Рассказывай, что у тебя?

Ну я и рассказал… Правда, приврал, что свадьба у моей родни, слёзно просили выручить. А когда закончил, Николай Степанович посмотрел на меня с хитрым прищуром.

– Почему бы не дать заработать таким талантливым ребятам… Да и родня всё-таки, опять же – с ансамблем веселее, будет что вспомнить… Но вот я-то что с этого иметь буду?

– Прямо мои мысли читаетt, Николай Степанович, – улыбнулся я как можно обаятельнее. – Только что хотел вам предложить равную долю – все получают по двадцать пять рублей, включая вас.

– А эта, девочка ваша?

– Она не сможет с нами поехать, поэтому нас будет трое.

Бузов думал недолго.

– Ладно, даю добро. Моя доля пригодится для нужд училища. Иногда – сам понимать должен, хоть и молодой – что неучтёнка может пригодиться в любой момент. С завхозом сам поговорю, чтобы помог вам с погрузкой и вечером дождался.

А когда я уже был в дверях, вслед мне, словно бы с долей юмора, сказал:

– Ох и шустрый ты, Варченко! Чувствую, подведёшь меня когда-нибудь под монастырь. B eчти, если что – я про вашу затею ничего не знал, скажу, что это ваша самодеятельность.

Тёртый калач Бузов, ничего не скажешь, страхуется… Ладно, будем надеяться, обойдётся без эксцессов. Теперь оставалось договориться с организаторами свадьбы, и об этом я попросил, конечно же, Юрку. Пусть я номинально и руководитель ансамбля, но он там свой, ему и карты в руки. И ещё нужно было отрепетировать новые песни, список которых мы совместными усилиями составили. В него вошли, как уже говорилось, магомаевская «Свадьба», далее для танца жениха и невесты подойдут «Эти глаза напротив» или «Как прекрасен этот мир». Следом в список вошли «Всё, что есть у меня», «Не надо печалиться» из репертуара «Самоцветов» и «Там, где клён шумит» от ВИА «Синяя птица». А дальше я стал предлагать песни, которые, как выяснилось путём осторожных расспросов моих музыкантов, судя по всему, ещё не были написаны, иначе они бы о них слышали. Первым делом я предложил «Обручальное кольцо», похоже, она должна была появиться на свет в ближайшие год-два[21], если мне память не изменяет. Незамысловатый текст я помнил, а музыку подобрать не так уж сложно. Я даже не собирался приписывать себе авторство, заявил парням, что уже слышал несколько раз эту вещь, и странно, что они ещё не её слышали. То же самое я сказал и о песнях «Родительский дом», «Малиновка», и «Птица счастья», которые, судя по всему, тоже появятся через несколько лет. Подумав, внёс в список и «Электричку», которую в моей реальности пела Алёна Апина. Кстати, там же и железная дорога как бы фигурирует, можно и на концертах к Дню железнодорожника исполнять.

После этого я посчитал репертуар собранным. Ради ежедневных репетиций я отпросился у Храбскова на полторы недели. Мол, по вечерам нас будут гонять на Пензу-IV, разгружать вагоны с дынями и арбузами. Ну а что, реально же на втором курсе нас гоняли на арбузы. Юрка, съездив в ближайшее воскресенье в Кучки, до которых от Пензы километров 30, сумел договориться с брачующимися, вернее, с их родителями, и теперь уже отступать было поздно.

Разучивание песен проходило ударными темпами и, кстати, не сумело избежать внимания Бузова, заглянувшего как-то в актовый зал, за дверью которого было прекрасно слышно, что мы пели и играли.

– Молодцы, такие песни мне нравятся, – поддержал нас Николай Степанович. – Если вам на юбилейном концерте разрешат спеть и другие песни, кроме гимна и «Проводницы», то что-то типа «Электрички» как раз сгодится.

Субботнее утро порадовало солнечной, тёплой погодой. Как и договаривались, я был отпущен с занятий мастером по просьбе директора. Ровно в 9 утра Петренко открыл дверь запасного выхода, у которой уже топтались Валька с Юркой. Те сбежали из училища, прикинувшись прихворнувшими. Сработал фокус с градусником, которому я их обучил, а сам использовал когда-то в юности, если не хотел идти в школу или училище. Фокус основывался на серийности выпускаемых в стране градусников, которые были похожи, как братья-близнецы. Берёшь такой градусник, встряхиваешь его до нужной отметки, например, 37.5, и перед тем, как зайти в кабинет медсестры, суёшь подмышку. Медсестра даёт тебе свой градусник, который ты засовываешь во внутренний карман пиджака, а спустя несколько минут отдаёшь свой, с уже набитой температурой. Всё гениальное, как говорится, просто.

Ещё минут десять спустя подкатил 452-й УАЗ. За рулём «буханки» сидел немолодой, небритый тип в кепке.

– Малость заплутал, пока ехал, – заявил он, распахивая задние дверцы. – Вместо Пензы-I приехал на Пензу-III, хорошо, мне там быстро всё объяснили.

К тому времени инструменты и аппаратура уже стояли в предбаннике служебного выхода, оставалось всё лишь загрузить.

– Вы уж постарайтесь сильно не задерживаться, – с кислой миной напутствовал меня завхоз.

До Кучек добрались без происшествий, хотя последний участок дороги оказался грунтовкой, и нам пришлось крепко держать опасно раскачивавшиеся колонки. Оказалось, ввиду хорошей погоды – на дворе стояло бабье лето – свадьбу решили играть на свежем воздухе. Мы выгрузились на пустыре недалеко от сельского клуба, от которого к импровизированной сцене был перекинут электрический провод с тройником под три вилки. Я навскидку прикинул, что тройника нам по идее должно хватить: микрофоны, инструменты и колонки можно было одновременно запитать на «Трембиту», хотя на всякий случай мы захватили ещё один усилитель – УМ-50.

На пустыре уже стояли рядами длинные столы и скамейки, на которых через два часа предстояло разместиться гостям праздника. То есть времени на саунд-чек у нас имелось достаточно, и мы принялись за дело, не откладывая его в долгий ящик. Правда, предварительно пообщавшись с тамадой Виолеттой Фёдоровной. Это была полненькая, но очень живая женщина с невероятной причёской, над которой, видимо, в парикмахерской колдовали не меньше часа. Странно, подумал я, обычно тамада работает в тандеме с каким-нибудь диджеем или музыкальным коллективом, заранее решая все связанные с мероприятием вопросы, включая музыкальное сопровождение. Видимо, эта тамада (или этот) из числа любителей.

Виолетта Фёдоровна удивилась – ой, какие вы молоденькие – и поинтересовалась нашим репертуаром. Список песен её удовлетворил, хотя она и призналась, что названия нескольких видит впервые, после чего заверила нас, что договор в силе, и за три часа на площадке мы получим обещанные 100 рублей. Когда же я было заикнулся насчёт аванса, собеседница посмотрела на меня с чувством оскорблённого достоинства и произнесла с пафосом:

– Максим, у нас не обманывают!

При этом «у нас» произнесла с нажимом. Ага, знаем мы, как не обманывают… Но промолчал, понадеявшись на честность организаторов торжества.

Пока разогревались, стали подтягиваться любопытные сельчане, среди которых превалировали старики и дети. Один из шустрых пацанов лет семи на вид попытался даже залезть на сцену, но Юрок сумел как-то дотянуться до него и щёлкнуть по лбу барабанной палочкой. Больше таких поползновений никто из молодёжи и тем более стариков не совершал.

Подходили, кстати, и те, кто знал Максима, кричали ему всякую ерунду ни о чём, тот же сидел за барабанами такой довольный, что, казалось, вот-вот лопнет от гордости. После очередного антракта к нему пробилась его бабуля – вполне ещё бодрая старушка, буквально зацеловавшая нашего барабанщика.

По ходу дела стараниями нескольких человек, преимущественного женского пола, на столах появлялись спиртные напитки и закуски, доставляемые из клуба. Видимо, он использовался сейчас как кухня. При виде простых, но сытных угощений у меня началось обильное слюноотделение, так что попытка спеть могла вызвать затруднение. Тырить еду со стола посчитал ниже своего достоинства. Видимо, заметив мои страдания, Виолетта Фёдоровна быстренько организовала нам лёгкий перекус, которого вполне хватило, чтобы утолить голод.

Наконец начали подтягиваться гости, а вот и новобрачные подъехали. М-да, век лимузинов и свадебных кортежей в этих краях наступит нескоро, думал я, глядя, как очередная пара молодожёнов покидает салон 21-й «Волги», а рядом паркуются мотоциклисты на «Днепрах», «Уралах», «Минсках», «ИЖаках» и «Восходах»… У одного парня даже была «Ява», причём с коляской, в которой сидели сразу двое гостей, не считая расположившейся за спиной мотоциклиста девицы.

Ну тут мы и грянули «Обручальное кольцо». Народ сначала офигел от незнакомой песни, но со второго припева несколько голосов подхватили: «Обручальное кольцо-о-о, не простое украшенье-е-е…» Последний припев орали считай все собравшиеся, после чего по требованию особо активной части гостей песню пришлось исполнять на бис.

Затем все наконец расселись за столами и тамада приступила к выполнению своих обязанностей.

– Дорогие молодожёны, вот и свершилось это важное великое событие в вашей жизни – вы стали мужем и женой… Пусть ваша жизнь будет лёгкой и воздушной… Поклонитесь родителям за то, что вас родили, за то, что воспитали…

И всё в таком духе. Народ уже начал нервничать – водка на столах стыла. Кто-то самый нетерпеливый потянулся к бутылке. Наконец речь закончилась, и последовала команда поднять тост за молодых. Потом за родителей. Потом ещё за что-то… Когда народ малость набрался, Виолетта Фёдоровна дала нам отмашку, и я, сказав в микрофон, что песня посвящается родителям молодожёнов, посмотрел на Вальку, после чего тот затянул:

Ну а что, не моим же относительно нежным, ещё не сломавшимся голоском это петь, тут нужен голос тональностью пониже. Затем мы сыграли «Всё, что в жизни есть у меня…» Эту песню народ уже знал и многие сразу её подхватили. А уж когда все как следует приняли на грудь и веселье полилось через край, мы и магомаевскую «Свадьбу» пустили в ход. Пели дуэтом с Валькой, один я бы надорвался, да и ему сольно вокалировать было не с руки. Потом я, взяв инициативу в свои руки, объявил танец молодожёнов, и мы заиграли «Клён». Куплет я исполнял один, на припеве подключался бас-гитарист. Туфли у невесты были на средней высоты каблуке, и танцевать на пусть и утоптанной, но всё же земле оказалось не так комфортно, как если бы всё происходило в клубе. Но пара справилась, и я подбодрил их криком:

– Блестяще! Все просто любовались вашим танцем! А теперь танцуем все!

Я ударил по струнам, и зазвучала «Птица счастья». Изрядно разогретые спиртным гости тут же ринулись в пляс. Потом они так же отплясывали под «Электричку». Глядя на довольных сельчан, я и сам испытывал чувство, как говорится, глубокого удовлетворения. Похоже, первый блин – выступления перед Бузовым не в счёт – получился не комом.

И словно сглазил! Сначала, услышав женский визг, я подумал, что это кто-то слишком бурно радуется за молодожёнов. А когда увидел, откуда исходит источник звука, понял, что ошибался. Женщина лет тридцати пяти визжала по причине того, что её лупил какой-то мужик, охаживал своими кулачищами так, что мама не горюй. Один из гостей попытался было схватить драчуна за руку, но отлетел в сторону на пару метров и на четвереньках пополз в сторону. И при этом основная масса народу делала вид, что ничего криминального не происходит, продолжая нестройными голосами подпевать нам и отплясывать. Разве что Виолетта Фёдоровна скакала рядом с местом побоища и растерянно размахивала руками.

Понятно, какая свадьба без баяна… То есть без драки?! Но женщину-то зачем бить? Я решительно остановил исполнение песни и сказал в микрофон:

– Товарищи, что же это такое? На ваших глазах женщину бьют, а вы делаете вид, будто ничего не происходит!

– Да это Васька свою жену гулящую лупит, Таньку. Он всегда её бьёт, когда выпьет, – пьяно заржал оказавшийся возле сцены мужичок. – А дураков лезть под его кулаки нэма. Хочешь – сам попробуй.

И снова заржал аки конь. Ладно, раз здесь собрались одни трусы, за дело возьмётся 15-летний пацан. Двигаюсь к ревнивому Василию, пока не представляя, как мне совладать с этим здоровяком, в котором, кстати, не так уж и много жира. Такой заедет в сопатку – мало не покажется. Но отступать поздно, назвался груздем…

Ревнивец не обращал на меня внимания до тех пор, пока я не схватил его за руку, которой он намеревался нанести своей скрючившейся на лавке жене ещё один удар. Надо же, моих силёнок хватило, чтобы предотвратить это самое действо, могущее обернуться очередным синяком на довольно-таки симпатичном лице Татьяны. Не исключено, что и впрямь блядует, так ведь пусть этот доморощенный Отелло сначала поищет недостатки в себе, ведь не просто так женщины бегают налево.

– Ты кто, пацан? – глядя на меня мутными глазами, спросил Вася, пока не делая попытки освободить руку.

– Неважно… Давай-ка, Василий, прекращай жену бить, да ещё при всём честном народе. Тут свадьба, а ты разборки устроил, потерпел бы до дома. А вообще стыдно должно быть такому здоровому мужику, как ты, лупить хрупкую женщину.

– Да пошёл ты на… Танька – блядь подзаборная, я её за дело наказываю, а ты иди отсюда на…

Два раза послал, а это уже перебор. Я отпустил его руку, а секунду спустя той же правой провёл размашистый, с оттяжечкой удар в район излюбленной печени, благо что соперник успел вновь переключить внимание на гулящую жену, почему-то даже не сделавшую попытки убежать. Вася тут же согнулся пополам, а в следующее мгновение содержимое его желудка с характерным звуком оказалось извергнуто на пожелтевшую травку.

– Вот это удар! – прокомментировал кто-то из стоявших рядом мужиков.

– Помогите ей кто-нибудь.

Я кивнул на зашуганную жену драчуна, размазывавшую по лицу тушь вперемешку со слезами. А тот неожиданно пришёл в себя очень быстро. Только что хрипел, выплёвывая блевотину, и вот уже выпрямляется, а в глазах плещется уже не водка, а голимая ярость.

– С-с-ука…

Вася хватает со стола нож с приличных размеров лезвием, и я понимаю, что сейчас меня будут резать. Если я, конечно, не убегу. Но бегать от этого недоумка мне совершенно не хотелось, а потому я тоже схватил со стола… Но не нож, а полупустую бутылку шампанского с заткнутым пробкой горлышком. И когда в мою сторону, сверкнув на солнце, словно бы в замедленной съёмке, начало своё движение лезвие ножа, я, держа бутылку за горлышко, обрушил толстое стекло на лучезапястный сустав супостата. По голове бить не стал, такой бутылкой можно и череп проломить, а мне совсем не хочется начинать свою новую жизнь со срока на малолетке, где вроде бы нравы даже похлеще, чем на взросляке.

Однако, когда я явственно услышал хруст ломаемой кости, всё внутри меня дрогнуло. В следующее мгновение уже невооружённым глазом можно было увидеть, как рука нападавшего немного искривилась возле запястья.

– Убили-и-и!

Ну и звонкий же голос у несчастной супруги этого Василия. Всё-таки русская душа по сути своей парадоксальна. Только что вопила под ударами пудовых кулаков своего муженька, а сейчас уже орёт, что его убили.

– Что ж ты, ирод, руки-то людям ломаешь?! Ваську нашего инвалидом сделал!

Это уже какая-то тётка на меня накинулась чуть ли не с кулаками. Да и остальные негодующе гудели, выставляя меня чуть ли не фашистом и маньяком-убийцей. И это меня так взбесило, что я заорал:

– А ну тихо!

И когда гул стих, разве что побитая Татьяна продолжала причитать над сидевшим на земле Василием, который баюкал сломанную руку, продолжил чуть более тихо:

– Что ж вы за люди-то такие? На ваших глазах этот невменяемый тип буквально убивал женщину, а заступиться за неё попытался только один, и тот, получив по морде, отползсторону. А когда я остановил избиение, на меня накинулись с ножом. Я не пойму, у вас это считается в порядке вещей, вот так, когда здоровенные амбалы бьют женщин и кидаются на людей с ножами? Тогда я могу вам только посочувствовать. И, в конце-то концов, я что, должен был стоять и покорно ждать, пока этот невменяемый тип понаделает во мне дырок? Да я его, считайте, от тюрьмы спас! За убийство несовершеннолетнего он бы схлопотал лет десять. А так одолжение даже сделал, и не только ему. Из-за сломанной руки Василия его несчастная жена месяца три сможет чувствовать себя спокойно. Вы согласны или имеются возражения?

Ответом мне была тишина. Люди стояли и молча переглядывались, только Татьяна стенала и стенала, как заведённая пластинка. И тогда я решил, что, пожалуй, представлений на сегодня достаточно.

– Виолетта Фёдоровна, думаю, мы своё отработали с лихвой, – повернулся я к лупавшей глазами тамаде. – Извольте произвести расчёт. И насчёт машины распорядитесь, чтобы доставили нас туда, откуда забирали.

– А если он или его жена в милицию заявление накатают? – спрашивал Валентин, придерживая на грунтовке опасно раскачивающиюся акустическую колонку.

– Не накатают, я их знаю, – махнул рукой Юрец. – Этот Васька уже как-то отсидел срок, ему в ментовку западло идти, и Таньке своей запретит. Придумают что-нибудь, типа неудачно упал и сломал руку.

А я думал, что ни в чём нельзя быть уверенным наверняка. Меня всё ещё малость потряхивало после произошедшего, и воображение невольно рисовало возможные последствия моего в общем-то благородного по отношению к даме (если эту Татьяну можно было так назвать) поступка.

К училищу мы подъехали уже затемно.

– Ну наконец-то, – сказал завхоз, отпирая дверь служебного выхода, – я уж думал, может, сегодня и не обернётесь.

В половине восьмого мы вчетвером вышли из училища. Донельзя довольный Петренко с пятью рублями в кармане (я не удержался от оплаты его времени) двинулся к подземному переходу, мы с Валей и Юркой какое-то время шли вместе, обсуждая перипетии поездки.

Дома я собирался гордо выложить перед матерью честно заработанные двадцать рублей за минусом пятёрки на на пузырь и закусь завхозу. Я не скрывал от неё того, что мы ездили калымить на свадьбе, в этом ничего постыдного нет, а деньги – вот они, приятно шуршат в кармане. Однако, не успев переступить порог, услышал новость, что дядю Вову забрали.

– Куда? – опешил я, не сразу вспомнив, что сам же и писал письмо в горздравотдел.

– Так в больницу, к туберкулёзникам. Приходили участковый и бригада врачей, оказывается, кто-то их жильцов написал анонимку, что в доме проживает больной туберкулёзом. Нам участковый это письмо показывал. Ну теперь хоть бояться не будем, что заразу подцепим… А ты как съездил?

Рассказал, не упоминая инцидент с Василием, выложил перед мамой на стол честно заработанные, она поохала (какой ты у меня молодец, добытчик), и помчалась на кухню, греть ужин. В комнате было есть спокойнее, но и на кухне у нас имелся столик, и на этот раз я решил перекусить, сидя за ним. Мама, убедившись, что на столе всё есть, пошла смотреть «Шире круг».

Когда я уже заканчивал расправляться со шницелем и пюре, услышал за спиной звук открываемой двери. Тут же прекратил есть, сообразив, кто вышел из соседней комнаты, откуда доносились приглушённый звук телевизора, возле которого Тикуняев-младший мог сидеть часами, даже если шли передачи для взрослых.

– Максим, спасибо тебе!

Едва не поперхнувшись, я обернулся к соседке:

– За что, тёть Маш?

– Что помог брата в больницу пристроить.

– Да с чего вы…

– Я же знаю, что это ты письмо на своей машинке напечатал, ни у кого в нашем доме машинки больше нет. Я ведь и сама боялась, как бы мы с Андрейкой эту самую палочку не подхватили, но не выгонять же брата на улицу… Так что ещё раз спасибо тебе!

Фух, вроде обошлось, подумал я, когда за соседкой закрылось дверь в её комнату. Я не подтвердил вслух, что это моих рук дело, но и не опроверг. Ну и хорошо, что ещё и тёте Маше угодил. Да и больного, может, малость подлечат в больнице. Короче говоря, одним добрым делом больше.

В воскресенье, совершив традиционный вояж к бабушке, я дома уделил три часа книге, а вечером направился в ресторан «Волга». В кармане у меня лежала десятка рублёвыми купюрами, так, на всякий случай. Я не собирался ужинать в ресторане, деньги нужны были на взятку швейцару, ежели не получится так просто пробиться к Губайдуллину.

Швейцар – пожилой, крепкий дядька – встретил меня в дверях своей мощной грудью и ещё более мощным пузом.

– Куда, парень? Иди вон в кафетерий, мороженое ешь, а здесь взрослые отдыхают.

– Мне с Рафом нужно поговорить, – сказал я, прислушиваясь к доносящимся изнутри звукам музыки.

– С каким ещё Рафом?

– Губайдуллиным, он в вашем ансамбле играет.

– В ансамбле?

Швейцар повернул голову на короткой и мощной шее в сторону зала, словно надеясь сквозь стену фойе разглядеть играющих в зале музыкантов, потом снова вперился в меня:

– На кой он тебе?

– Личный разговор, – уклончиво ответил я.

– Занят он, сам же видишь. Иди во двор к чёрному ходу, жди, пока они закончат и по домам разойдутся, но это где-то в час ночи. Тебе родители разрешают так поздно гулять?

– Дяденька, он мне срочно нужен, – сделал я брови домиком. – Вопрос жизни и смерти. Вот, возьмите, на обедах в школе сэкономил.

Я протянул ему мятый рубль, при взгляде на который швейцар вздохнул и покачал головой.

– Убери, не нужен мне твой рупь… Ладно, стой здесь, сейчас они играть закончат – я Рафа позову.

Через три минуты швейцар исчез в глубине зала, не забыв предварительно закрыть входную дверь изнутри, у которой тут же образовались желающие проникнуть в ресторан. На меня сквозь стекло они глазели с лёгким удивлением: оно и понятно, подросткам в такого рода заведениях, да ещё и вечером, делать нечего.

Не прошло и минуты, как швейцар вернулся в сопровождении Рафа. С небольшой бородкой, волосы до плеч, при этом невысокого роста – самый, пожалуй, крутой гитарист Пензы а, может, и Поволжья остановился напротив меня. А ведь он мог бы стать настоящей звездой типа Эрика Клэптона или Гэри Мура, родись в Англии или Америке. Но он родился в СССР и, наверное, был по-своему счастлив, зарабатывая в ресторане на кусок хлеба с маслом.

– Привет, парень! Мне передали, что ты искал меня?

– Здравствуйте! Да, искал, у меня к вам дело на сто рублей… Шучу, поменьше. Давайте отойдём в сторонку, чтобы не мешать людям.

Я кивнул на входящих в фойе посетителей, которых швейцар вежливо направлял к гардеробу: из-за моросящего с обеда на улице дождика люди были не только с зонтами, но также в куртках и плащах.

– Ну, давай, рассказывай шустрее, а то мне скоро снова на сцену, – нетерпеливо предложил Раф, когда мы уединились на банкетке у кадки с пальмой.

– Меня Максимом зовут. Я руковожу ансамблем в железнодорожном училище. Можете помочь с педалью?

– Какая нужна? – сразу вошёл в курс дела гитарист.

– В идеале дисторшн, можно и овердрайв, на худой конец сгодится фузз.

– Фузз, говоришь… Такая педаль у меня есть, я ей уже и забыл, когда пользовался, думал, может, кому продать… Но, мне кажется, для школьного ансамбля…

– Училище. Я в училище учусь.

– Прости, разница небольшая, вот и спутал, – улыбнулся Раф. – В общем, для вашего ансамбля – это лично моё мнение – фузз будет звучать слишком грязно. Вы же не какие-то отвязные панки типа новомодных «Sex Pistols». Всё-таки, думаю, дисторшн или овердрайв будет самое то.

Надо же, он уже слышал самую скандальную на сегодняшний день британскую группу, которой от роду всего два года. Прогресс добрался и до Пензы.

– Я тоже так думаю, – согласно киваю.

– Тогда есть вариант достать новую педаль, но при этом по вполне умеренной стоимости. Не слышал о таком Сашке Ерасове?

Ха, ещё бы я не слышал! Я даже видел его как-то самого, представлявшего на выставке в Москве свои комбики под лейблом «Yerasov». Помню, подошёл посмотреть гитарный кабинет на лампах, собранный под винтаж для настоящих ценителей музыки, разговорились, и оказалось, что этот улыбчивый, усатый мужичок с небольшим животиком – мой земляк. Рассказал, что собирает электронику с начала 70-х, получается, что да, так и есть, сейчас он уже вовсю клепает оборудование для гитаристов.

– Слышал что-то краем уха, – говорю я, отнюдь не собираясь делиться своей информацией из будущего.

– Что, позвонить ему?

– Можно.

– Я тогда в подсобку схожу, позвоню оттуда. А ты жди меня здесь.

Рафаэль вернулся через пару минут.

– Договорился. Завтра ты как, сможешь к нему домой вечерком подъехать?

– Могу, в общем-то, забежать после репетиции. А куда именно?

– Вот, я адрес и его домашний телефон на бумажке записал. Не потеряй.

– Спасибо, Рафаэль.

– Не за что, коллега, – хмыкнул тот, пожимая на прощание руку.

По указанному адресу находился частный дом с довольно приличным садом. Земля под сливой и яблонями, как я увидел через оборудованную электрическим звонком калитку, была усыпана падалицей. Встречать меня вышел сам Александр, заметно моложе и стройнее, чем когда я его видел в Москве, и усы без признаков седины.

– Здравствуйте, я от Рафа!

– Здорово, проходи…

Дома у него была настоящая техническая лаборатория, даже осциллограф имелся. А также явно самодельный гитарный кабине – в просторечии комбик – без корпуса, и прислоненная к стене самодельная же гитара, с виду похожую на помесь «Урала», «Музимы» и «Фендера» одновременно.

– Сами сделали? – спрашиваю, кивая на инструмент.

– Ага, весной ещё смастерил, звучит не хуже стратокастера… Слушай, давай на ты, мне чай не сорок лет, я тебя старше всего лет на десять.

– Согласен.

– Раф говорил, тебе нужна педаль типа дисторшна или овердрайва?

– Угу… Есть что посмотреть?

– Не только посмотреть, но и послушать.

В следующие минут тридцать (мама в гости к родне уехала, заверил меня хозяин) моему вниманию были предложены несколько вариантов педалей, какие-то на лампах, какие-то на транзисторах, некоторые из которых даже оказались без корпусов, как и комбик, но Александр заверил, что поставить крышку не проблема.

Я никогда нет считал себя большим специалистом по примочкам, так, рядовым пользователем, юзером, как принято говорить в молодежной среде будущего. Но все же решил, что вот именно с этой прямоугольной ламповой педалью внутренностями наружу гитара звучит наиболее близко к тому, на чём я привык играть в будущем. На ней я с огромным удовольствием выдал простенькую в общем-то, но заводную тему из «Hell's bells», сыграв всю вещь, и даже включая вокал на припевах – текст куплета я, честно говоря, не помнил.

– Ого, круто! – выдохнул Саня. – А чья это вещь! Я что-то ничего такого раньше не слышал… Похоже на какую-то из западных групп.

– AC/DC, австралийская группа, – ответил я, понимая, что снова дал маху, песня-то выйдет только в 1980-м, к кончине вокалиста Бона Скотта.

– А-а, этих я знаю, у меня даже один их альбом есть на бобине, «Let There Be Rock», как раз в этом году вышел.

– Новая вещь, только собирать закончил, – одобрительно кивнул Александр. – Будешь брать?

– Буду, а почём отдашь?

Ответа я ждал с надеждой и опаской одновременно. В кармане у меня вообще-то лежали 30 рублей. Понимая, что Бузов не согласится приобретать педаль без чека, я решил покупать её за свои. Краснея от стыда, попросил у мамы обратно свадебные деньги, плюс достал кое-что из копилки, нетронутой лишь оставалась директорская доля, которую мне завтра предстояло ему отдать.

– А так бери!

– В смысле? – опешил я.

– Бери-бери, понравился ты мне, есть в тебе что-то… Зацепило, как ты AC/DC сыграл, прям бальзам на душу. Да и в кармане, небось, мятые рублёвые бумажки, вряд ли семья богатая, иначе одевался бы помоднее. Нет, я ничего не говорю, нормально выглядишь, всё чистенько, выглажено, но… Извини, если обидел.

– Да ладно, не в рванье же хожу, в конце концов. Всё верно говоришь, живём с мамой, не бедствуем, но и лишнего себе позволить не можем. Спасибо! Не ожидал, если честно.

Мы сердечно попрощались, от чая с домашним вареньем я отказался, так как время уже было позднее, и мама, которая сегодня отработала в первую смену, наверняка волновалась. Всё-таки на ночь глядя отправиться в частный сектор, где имеется своя гопота – довольно опасное занятие.

Однако, благодаря альтруизму Саши Ерасова я сэкономил… Ну не знаю, сколько, но явно не меньше двадцатки. Когда-нибудь всё равно верну Александру деньги, хорошие дела я старался никогда не забывать.

В понедельник я первым делом заскочил к Бузову и без лишней помпы вручил ему деньги. Тот ловким движением спрятал их в карман, пожал мне руку и поинтересовался, как всё прошло. На что я ответил, мол, всё прошло замечательно, естественно, не собираясь рассказывать о скандале и сломанной руке аборигена.

– Ну и хорошо, если вдруг снова на свадьбу пригласят – подходи, не стесняйся.

А перед уроком литературы наконец-то продемонстрировал свою поганую сущность Щебень. Этот ублюдок не придумал ничего лучше, как нарисовать на доске меня любимого (ну а кто еще мог быть изображён в майке, трусах и боксёрских перчатках), целующимся с девушкой, в которой можно было угадать нашу Верочку. Конечно, не Саврасов или даже Шилов, но всё равно сомнений в том, кто был изображён на доске, ни у кого не оставалось.

Когда я вошёл в класс, он как раз отряхивал руки от мела, направляясь к своему месту на «Камчатке». Глянув на меня, под смешки своей кодлы мерзко ощерился. В первое мгновение мне хотелось разбить ему морду тут же, но я сумел себя сдержать.

– Щебень, после уроков во дворе, – сказал я как можно более выдержанно, взял тряпку и принялся стирать его художества.

– Ладно, – протянул тот, – забились.

Оставшиеся три урока меня колотило от ненависти, я не мог спокойно смотреть в сторону Щебня, так и рвало меня на части желание подойти и зарядить ему в челюсть. Сам не знаю, с чего это я так завёлся. Ведь подобного рода шуточки в подростковой среде – вещь вполне рядовая. Вот только для меня учительница русского и литературы виделась чем-то настолько чистым, незапятнанным, что даже намёк на оскорбление в её сторону вызывал во мне целую бурю эмоций. И пусть он там о чём-то шепчется на перемене со своими подельниками, это ему вряд ли поможет.

Насколько я помнил, все разборки у нас за редким исключением – а разборки, особенно в первый год обучения, случались не раз – проходили во дворе за зданием котельной. Тут как раз имелся утоптанный пятачок, способный вместить двух бойцов и человек двадцать зрителей. Как случилось и в этот раз.

Особого волнения по поводу исхода поединка я не испытывал: Щебень был мне явно не соперник, я собирался ограничиться парой оплеух. Сняв пиджак, отдал его Стрючкову, решил обойтись без разогрева. Всё-таки предстоял далеко не полноценный бой, а так, лёгкое махалово.

Как же я ошибался… Недаром Щебень о чём-то сговаривался с дружками. Когда он тоже снял пиджак, это словно бы стало командой «фас» для его кодлы. Человек семь кинулись на меня одновременно, и я только и успел, что прижаться спиной к холодным, выщербленным кирпичам котельной.

– Эй, так нечестно! – донёсся до моих ушей крик Стрючкова.

Самого шустрого – это был Чарыков – я встретил ударом ноги в живот. Тот согнулся пополам, одновременно помешав кому-то из нападавшим добраться до меня. Но остальные не теряли времени даром. Ещё одному я успел заехать прямым правой в нос, прежде чем на меня навалилась эта небольшая, яростно сопящая толпа. Криков почти не было, все понимали, что ни к чему привлекать внимание людей, которые могли проходить за каменным забором. В нём на всём его протяжении не хватало нескольких кирпичей, а значит, любопытные могли подглядеть, что происходит внутри периметра.

Я съёжился в стандартной защитной стойке, прикрывая голову руками. Сквозь небольшую щель между ними мог частично видеть лица нападавших и их действия. Кто-то пытался пнуть меня ногой, кто-то достать кулаком, но, как обычно бывает в такой сумбурной драке, когда все только мешают друг другу, акцентированных ударов практически не было. Щебень же прыгал чуть позади своей камарильи.

– Вы чё творите, пацаны?! Куда все на одного?

Это всё Серёга Стрючков пытался докричаться до совести недругов, впрочем, не решаясь помочь мне дело. Ещё несколько парней из нашей группы тоже стояли в сторонке, не решаясь как-то помешать творящемуся беспределу.

А между тем мне это начинало надоедать. На ногах я стою уверенно, ударов в голову практически не пропускаю, пах так же прикрыт чуть согнутой в колене левой ногой, так почему бы не провести контратаку? Уловив момент, я нагло шагнул вперёд и провёл двойку в голову опешившего от неожиданности Федота (Валерки Федотова) – пухлого и неуклюжего здоровяка, с первых же дней учёбы поддавшегося влиянию Щебня.

– Он мне нос разбил, – слышу плачущий голос Федотова, а сам уже, не обращая внимания на пропущенный в ухо от кого-то удар, луплю следующего.

Стараюсь бить наверняка, сейчас не до сантиментов, когда ты один против целой толпы. Хотя, наверное, толпа – слишком громко сказано, так, группа людей, беспрекословно подчиняющихся своего лидеру. Правда, когда я отправил отдыхать третьего, энтузиазм оставшихся начал угасать. И вот уже настал момент, когда они отошли на дистанцию в пару метров, и встали напротив меня, тяжело дыша.

– Вы чё, бля?! – пытался подбодрить их скачущий козликом Щебень. – Пацаны, нас же больше!

– Ага, а чего сам сзади прячешься? – вытирая кровавую юшку, прогудел Федот. – Иди, попробуй наваляй ему, он вон как дерётся.

Я смотрел на это жалкое воинство, и мне почему-то стало смешно. Так смешно, что я не выдержал, и на моей совершенно чистой от синяков физиономии расплылась улыбка. Похоже, этот момент больше всего вывел из равновесия моих оппонентов. В их глазах заплескалось что-то вроде ужаса. Нечто подобное, видимо, испытывали враги викингов, даже, скорее, берсерков, которые, размахивая секирой и пуская слюни безумия, в одиночку могли разогнать толпу врагов.

– Теперь-то вы поняли, что из себя представляет ваш Щебень? – сказал я, кивая в сторону кусавшего губы в бессильной злобе гопника. – Не западло после этого под ним ходить?

Я сделал шаг в его направлении, Щебень попятился, попятился, а потом развернулся и рванул прочь.

– Да-а, конкретное ссыкло, – прокомментировал я под смешки некоторых одногруппников.

Любопытно, что парочка – надеюсь, уже бывших – дружков Щебня, принимавших участие в недавней драке, тоже не удержалась от ухмылок. Я взял у Серёги свой пиджак, с сожалением отметив, что подмышкой рубаха разошлась по шву. Теперь у мамы появятся ко мне вопросы. Ничего, скажу, что таскали мебель, вот и не выдержала тонкая ткань. Правда, пара костяшек оказались сбиты, но, дай бог, мама этого не заметит. Не то что у Федота, чья рубашка оказалась запятнана кровью. Впрочем, кровотечение уже остановилось, и Валерка осторожно трогал распухший нос, проверяя его, наверное, на предмет перелома.

– Всё у тебя там нормально, – сказал я, осматривая пострадавший орган. – Завтра, правда, синяки под глазами появятся, но тут уже выдумывай сам что хочешь. Например, подрался на улице с хулиганами, парни незнакомые, примет не запомнил. Всё понял?

– Угу, – кивнул он, продолжая ощупывать многострадальный нос.

Народ медленно расходился. Зрители живо обсуждали перипетии битвы, проигравшие брели, понуро опустив головы. Кто-то одобрительно хлопнул меня по спине. Оказалось, Стрючков:

– Я думал, тебя сейчас в фарш превратят, а ты вон как им дал! Теперь будут знать, как толпой на одного кидаться.

Под вечер, когда Петренко по моей просьбы открыл актовый зал немного пораньше, я наконец-то поиграл вволю с подключённой педалью. Да-а, с такой примочкой не стыдно было и классику хард-рока замутить, может, и не один в один Риччи Блэкмор или Джимми Пейдж, но местами получалось весьма похоже. Как раз в тот момент, когда я играл тему из «Immigrant Song», заявились Валентин и Юрка.

– Ого, крутяк! – воскликнули оба одновременно. – Ты что, примочку всё же надыбал?

– А то, – расплылся я в довольной улыбке.

Пока парни рассматривали педаль (дай попробую поиграть) заявилась Лена.

– Привет! Слышала о вашем приключении на свадьбе, – она выразительно посмотрела на ухмыльнувшегося Юрку. – Говорят, ты там даже руку кому-то сломал?

– Враки! – я незаметно показал Юрцу кулак. – Всего-навсего вывих, да и то тут же вправили.

– Ну-ну… Ладно уж, так и быть, сделаю вид, что поверила, – улыбнулась она.

А если бы я ещё и про сегодняшнюю драку рассказал… Нет уж, скромность украшает человека.

На ней сегодня был явно импортный джинсовый костюмчик, а на ногах – чехословацкие кроссовки «Botas». Из рассказа Вали и Юры я знал, что мама нашей клавишницы работала замдиректора в ЦУМе – главном магазине города возле Центрального рынка. Невольно вспомнилась песенка Сан Саныча в исполнении Пуговкина из фильма «Спортлото-82»:

Всё верно, такие, как Сан Саныч, сегодня в цене. Кстати, фильм так себе, если не сказать больше. После 75 года и картины «Не может быть» Гайдай начал снимать какую-то ерунду. То же самое «Спортлото-82», «Опасно для жизни», а уж «На Дерибасовской…» с Харатьяном такой шлак, что и вспоминать эту поделку не хочется.

По сравнению с Леной пришедшая почти сразу после неё Лада выглядела настоящей скромницей. Я не мог не заметить взгляды, которые моя бывшая одноклассница украдкой бросает на стоявшую за клавишными студентку культпросветучилища. Мне показалось, что, когда я отпустил Ладу домой, заявив, что сегодня мы неплохо порепетировали и «Проводницу», и «Электричку», она восприняла это с облегчением. Представляю, как ей неудобно было выглядеть серой мышкой на фоне фигуристой, да ещё и упакованной в джинсу Лены.

После этого я предложил порепетировать новую песню. Ну как новую… Это для них она новая, а для меня, сочинившего её в середине нулевых, она уже вполне въевшаяся в память. Песня называлась «Никогда он уже не вернётся из боя»[22], и изначально посвящалась российским бойцам, сложившим свои головы на территории Чечни. А вот оказавшись в этом времени, и как следует поразмыслив, я понял, что она вполне подходит и к Афганскому конфликту, и даже к Великой Отечественной. В ней не было упоминания о месте и времени, разве что в одной строчке: «На враждебной территории жизнь оборвалась». Те же ветераны могут подумать, что здесь поётся о тех, кто погиб, освобождая какую-нибудь Польшу или Чехословакию, а то и вообще под Берлином. Опять же, песня может стать пророческой, если в Афгане всё-таки разразится гражданская война, и наше руководство задумает отправить туда советские войска.

– Валентин, исполнять должен кто-то, обладающий более брутальным голосом, чем я, так что вся надежда на тебя, – сказал я басисту, подсовывая ему листочек с текстом и аккордами.

Парням и Лене песня понравилась, у нашей клавишницы даже слёзы встали в глазах, пока аккомпанировала.

– Ты правда это сам сочинил? – спросила она дрожащим голосом, когда около семи вечера я остановил репетицию, заявив, что получается неплохо и до среды можно расходиться по домам.

Похоже, этот вопрос будет меня преследовать ещё долго, по меньшей мере, пока я не стану выглядеть в глазах окружающих достаточно взрослым для того, чтобы моё литературное и музыкальное творчество перестало вызывать удивление.

– Да вот, как-то сочинилось в ходе рождения книги о войне, – кивнул я со вздохом.

– Какой же ты талантливый и разносторонний! И книги пишешь, и музыку сочиняешь, и боксом занимаешься… Вот повезёт какой-нибудь, если она тебя отхватит.

– Уже в завидные женихи меня записала? – хмыкнул я, невольно задержав взгляд на вырезе её блузки, в котором виднелась верхняя часть спелых грудей.

– А почему нет? Года через три, глядишь, прославишься, а там уже и жениться можно, – тоже улыбнутся она.

– У вас там чего, любовь-морковь намечается? – услышал я довольный голос Юрки, оторвавшегося от разговора с Валькой.

– Дурак ты, – парировала Лена и снова повернулась ко мне. – Макс, а тебе в какую сторону?

– Недалеко от «Родины» живу. На Карла Маркса.

– А мне на Урицкого, рядом с набережной, знаешь дом, там ещё на первом этаже магазин «Рассвет»? Вот там я и живу. Может, сделаешь небольшой крюк, проводишь меня?

– Хм, а очень надо?

– Я бы в жизнь не попросила, но меня там чуть ли не каждый день местная шпана поджидает. Есть там такой Славик Трегубов по кличке Сява, балбес балбесом, а вокруг него постоянно дружки крутятся. Вот он и не даёт мне прохода.

– Наверное, влюбился, – вздохнул я, надеясь, что мне сегодня не придётся ещё кого-то бить.

– Ага, влюбился… Да я в жизни с ним не буду дружить, зачем мне этот умственно отсталый? Знаешь, как он меня обзывает? Лена-полено! И ещё…, – она понизила голос. – Лена – титьки до колена. Думаешь, не обидно такое слышать? Вот если бы ты разочек врезал ему как следует, в другой раз он бы подумал, как ко мне приставать.

– А что же твой жених с третьего курса?

– Кто это тебе про него рассказала? – прищурилась Лена. – Ну понятно, Валька или Юрка. Так вот, я с ним уже рассталась.

Ох, не доведут эти бабы до добра, как говорил прапорщик Стонкус, возвращаясь утром от любовницы в армейскую столовую. Но и отказать как-то не того, не по-джентельменски. Ладно, придётся провожать. Тем более что и впрямь почти по пути.

Никакого Сявы на подходе к дому нам не встретилось. Ну и хорошо, хватит на сегодня драк. Сам же дом-сталинка внушал уважение своим крепким видом, он и полвека спустя будет выглядеть как новый. Такие дома строили на века, не то что хрущёвки или панельные убожества.

У подъезда я уже собирался проститься с Леной, но она ухватила меня за руку:

– Подожди, не уходи! А вдруг он меня в подъезде поджидает, на лестничной клетке? Пожалуйста, проводи до квартиры!

И сделал такие умоляющие глаза, что я, скрепя сердце, вынужден был согласиться. Мы вошли в достаточно чистый подъезд, видно, что полы здесь регулярно моют, а стены недавно красили, а на подоконнике второго этажа даже стоял цветок в горшке.

– Следующий этаж мой, – останавливаясь, негромко сказала Лена. – Похоже, сегодня обошлось, но всё равна спасибо, что проводил.

– Не за что, обращайся, если что, – криво улыбнулся я.

А сам не мог отвести взгляда от выреза блузки, из которого так аппетитно выпирали грудки как минимум второго размера. Видно, заметив мой взгляд, Лена игриво улыбнулась и приблизилась ко мне вплотную, и вот тут уже я своим телом ощутил упругость её груди, которая упёрлась в меня чуть повыше живота. Кровь прихлынула к моей голове, и лишь огромным усилием воли я сдержался от того, чтобы не облапать эти идеальнее перси.

– Нравится моя грудь? – шёпотом спросила искусительница.

– Хорошая, – хрипло отозвался я, чувствуя в висках удары отбойного молотка.

– Потрогай, я разрешаю.

Ах ты ж… Я чуть ли не крови закусил губу, сдерживая в себе желание животной плоти.

– Ну давай же!

Она взяла мои руки и приложила их к своим выпуклостям. Груди словно намагниченные легли в ладони, и я непроизвольно чуток сжал пальцы. Мать твою, я почувствовал, как непроизвольно возбуждаюсь, а в следующее мгновение её губы прильнули к моим…

Не знаю, где и когда она успела научиться этому, но целовалась она со знанием дела. И когда её язык стал играть с моим, я только огромным усилием воли сумел оторвать её от себя. Мы оба тяжело дышали, словно только что пробежали как минимум круг по стадиону. Её щёки покрывал пунцовый румянец, да и я, пожалуй, выглядел не лучше.

– Лена, извини, но… У меня есть девушка. Я не могу ей изменить, это против моих принципов. Извини.

– Вот оно что, – с лёгкой грустью в глазах сказала она. – А я что, хуже неё?

– Нет, что ты, тыпрекрасна, но… Ты другая. Прости, но мы не сможем быть вместе. И я, пожалуй, пойду.

Повернувшись, я быстро сбежал по ступенькам лестницы, услышав вслед с оттенком презрения и обиды:

– Ну и иди… дурачок.

Выходя во двор, я был уверен, что историю про какого-то Сяву она придумала специально, чтобы заманить меня в свой подъезд. Неужто так на меня запала, что готова была отдаться чуть ли не в этом самом подъезде? Конечно, девка симпатичная, всё при ней, но… Но перед глазами всё равно стояла Верочка, та, которую я любил безответно, потому что между 24-летней молодой женщиной и 15-летним подростком не может быть ничего, кроме дружбы. И этот факт меня угнетал и выводил из себя.

– Слышь, пацан, ты чё к Ленке клеишься?

Я практически нос к носу столкнулся с четвёркой парней примерно моего возраста, а вопрос задал не самый крупный, но со злой искоркой в глазах. Вот те раз, похоже, не врала Ленка-то, и впрямь к ней ухажёр подвизается.

– А ты кто ей будешь, что такие вопросы задаешь? – спросил я с нагловатым прищуром, решив делать вид, что не догадываюсь, кто передо мной.

– Кто? А тебя это не касается. Щас наваляем, и больше ты к ней не подойдёшь, понял?

– Ну рискни, если такой смелый.

Один из парней что-то шепнул главарю на ухо, тот посмотрел на меня со слегка изменившимся выражением лица, в котором проглядывали уважение и опаска.

– Лёва говорит, он видел, как ты в цирке дерёшься. Правда что ли боксом занимаешься, и недавно выиграл чемпионат области?

Ого, а слава-то летит впереди меня.

– Ну предположим. Только не чемпионат, а первенство.

Сява засопел, опасливо косясь на мои кулаки со сбитыми костяшками.

– А правда, что вам, боксерам, запрещено использовать свои навыки в уличной драке?

Что-то такое Храбсков говорил, ещё по прошлой жизни, что человек, владеющий навыками борьбы или бокса, опасен так же, как вооруженный пистолетом или ножом. Да и читал я подобное после не раз, и в кино такие выражения слышал. Хотя я же не такой крутой боксёр, чтобы мои кулаки несли в себе смертельную угрозу. Да, удар поставлен, но всё равно в нём сила 15-летнего пацана.

– В общем-то да, – говорю я, – но если ситуация безвыходная, то приходится биться в полную силу. Как вот сегодня один шоблу разогнал.

– Так уж и шоблу? – недоверчиво хмыкнул Сява.

– Семь человек, если не ошибаюсь, особо считать было некогда.

Не знаю, что сыграло решающую роль, скорее всего, мой уверенный вид, но Сява решил со мной не связываться.

– Ладно, иди, но не думай, что мы тебя зассали. И… С Ленкой у вас как, всё серьёзно?

– Да она просто попросила её проводить, тебя, кстати, боялась. А так у меня есть девушка.

– Тогда провожай, я не в претензии. Сява… Вячеслав.

Он протянул руку, я пожал.

– Макс. Ты всё же к ней не очень лезь. Девчонка она красивая, но если не хочет с тобой дружить – не нарывайся. А лучше смени тактику.

– В смысле?

– В смысле, что, называя её Лена-полено или ещё как-то обидно, ты вряд ли добьёшься её расположения. А вот если подаришь букет, пусть даже самый дешёвенький, или коробку, опять же, пусть даже не самых дорогих конфет – она посмотрит на тебя совсем по-другому. Девчонки это любят, уж поверь мне. Подаришь раз, другой, а потом, глядишь, согласится с тобой посидеть в «Снежке», где ты угостишь её мороженым.

– А что, Сява, это идея, – поддакнул Лёва.

– Сам разберусь, – влёгкую огрызнулся главарь.

Но видно было, что мои слова задели его за живое. Оставив его размышлять над моим предложением, я отправился дальше, надеясь, что парень примет к сведению моё предложение.

Во вторник Щебень в училище не явился, а в среду от мастера стало известно, что терновский гопник взял больничный. Вроде как лежит с температурой, соплями и кашлем. Ха, как он ловко прихворнул, видно, очко заиграло приходить в училище, где я мог ему навалять. А поймавшая меня на перемене Лада сообщила, что сегодня к ним должны прийти электрики и заменить всю старую проводку. У меня после таких новостей буквально от сердца отлегло. Кажется, одну человеческую жизнь я спас. Если, конечно, не запустится механизм фатализма, описанный в серии фильмов «Пункт назначения». Но мне хотелось верить в лучшее.

Что же касается Лены, то на следующую репетицию в четверг (по вторникам и средам, как обычно, я тренировался в «Ринге») она заявилась как ни в чём не бывало. Ни слова о том, что произошло в понедельник. Не выдержав, после репетиции я к ней подошёл и сказал, что в тот вечер имел счастье познакомиться с Сявой, однако всё обошлось разговором и пожеланием вести себя не как гопник, а по-джентельменски.

– А я-то вчера удивилась, чего это он мне коробку «Нивы» подарил! – расплылась девушка в улыбке. – Да ещё покраснел, вручая, как рак варёный. Оказывается, это ты его надоумил. Ну спасибо!

А всё равно в её глазах мелькали лукавые искорки, да ещё провела по верхней губе язычком. Ну и искусительница! Но нет, меня так просто голыми сись… тьфу, голыми руками не возьмёшь! Я морально устойчив, и однолюб… Правда, в этой жизни, да и то пока, не знаю, как дальше повернётся. И неважно, писал я этот момент книгу, или брал паузу. В прошлой-то я особо по этому поводу не парился, иногда был просто одержим желанием трахнуть всё, что движется, а иногда о постельных утехах даже почему-то думать не хотелось. Творческая личность, а это в том числе перепады настроения, как у баб во время ПМС, и всё такое…

В пятницу на тренировке Храбсков напомнил о грядущем Первенстве РСФСР, которое должно было пройти в Куйбышеве в последних числах октября.

– Участники будут не в пример сильнее, чем на первенстве области, где ты, согласись, с трудом одолел соперника по финалу. Если бы не его травма, ещё неизвестно, как бы всё повернулось.

Тут я вынужден был с ним согласиться, и решил, что к республиканскому турниру нужно готовиться ещё более серьёзно. Предложил попробовать новую связку для боя на ближней дистанции: удары короткими по селезёнке правой и левой по печени, следом апперкот правой дважды подряд в подбородок. Это Тайсон, насколько я помнил, любил проводить правой двойку снизу, левой блокируя руку соперника и одновременно защищая свою челюсть. После первого удара оппонент думает, что всё, отзащищался, а тут следом второй прилетает, как раз более акцентированный, чем первый. Если даже двойным апперкотом не удалось пробить защиту, то идёт опять же правый, только боковой в голову. Получается такая «ударная лесенка»: дважды в корпус, двойной апперкот и хук.

– Интересная комбинация, – кивает Анатольич. – Давай сегодня и поработаем её после тренировки. Сможешь задержаться?

Ещё бы я не смог ради такого дела! Бокс пока в числе трёх приоритетных направлений на пути к известности. Даже если мне не удастся что-то изменить в истории государства, то уже моё имя в любом случае должно быть известно если не каждому жителю страны (за исключением неразумных детей), то как минимум большинству. Если не в боксе – то в литературе, если и там не срастётся… Вот насчёт музыки у меня были уже большие сомнения.

Удастся ли прославиться со своими песнями, не воруя по примеру абсолютного большинства попаданцев чужие, пусть и ненаписанные хиты? Конечно, кое-что я уже приватизировал, типа «Гимна железнодорожников и «Проводницы», но, повторюсь, это не такие уж и хиты, мягко говоря, к тому же так складывалась ситуация, что я сделал это ради создания ансамбля и его сохранения. Была же возможность присвоить песни, которые мы исполняли на свадьбе, однако я принципиально не пошёл на такой шаг. И надеялся, что в будущем, коль уж мне довелось второй раз прожить большую часть жизни, не встану на путь воровства чужой интеллектуальной собственности. Не прокатят в этом времени мои песни – не смертельно. Может, кстати, я что-нибудь ещё сочиню, свеженькое. В той-то жизни время от времени что-то придумывалось и после распада нашей группы, только с профессиональной записью лень было связываться, мои экзерсисы оставались разве что на видео друзей, да и то зачастую на мобильниках.

А в субботу после уроков мы вместе с Андрюхой и Игорем отправились на ледовый стадион «Темп». Они ещё накануне меня выловили и сказали, что собираются идти с отцом Андрея – Владимиром Палычем. Я подумал, почему бы не сходить? На «Темп» я бегал лет с одиннадцати, однако по большей части наблюдал за играми с дерева из-за забора, и не я один, даже взрослые порой оккупировали соседние деревья. Но в этот раз мы пойдём по билетам.

Я дал Андрюхе денег, и он ещё с утра метнулся на стадион, чтобы купить билеты на всех. Ближе к началу матча пришлось бы отстоять здоровенную очередь, а так мы зайдём спокойно, без толкотни в очередях у касс. Народу на открытие сезона и впрямь пришло немало, но стадион всё же не был заполнен до конца. Биток – это 10 тысяч человек, причём все места стоячие, наверное, потому, что стадион открытый, в мороз особо не посидишь.

Сезон пензенский «Дизелист» открывал спаренными матчами в субботу и воскресенье с московским «Локомотивом». Не удержался, купил программку, которая стоила копейки.

– Не понял. Это что за Якушев играет в «Локомотиве»? – вслух поинтересовался я. – Его что, из «Спартака» турнули?

– Это другой Якушев, – солидно, со знанием дела ответил Владимир Павлович. – Там же написано В. Якушев, а спартаковский – Александр. Этому, который против нас играет сегодня, 40 лет скоро исполняется. Но тоже навыигрывал немало, был олимпийским чемпионом и чемпионом мира. Живая легенда!

Да и в составе «Дизелиста» хватало знаменитостей. Звено Серняев-Красненьков-Князев – это, можно сказать, тоже живые легенды. На воротах Шундров, которому ещё предстоял переезд в киевский «Сокол», в одной из пятёрок играет молодой Сашка Герасимов – будущий олимпийский чемпион и игрок ЦСКА. Вася Первухин и братья Голиковы уже в «Динамо», Кожевников в «Спартаке». Будущие олимпийские чемпионы Яшин и Светлов, похоже, на подходе к основной команде, но тоже в родном коллективе не задержатся, уедут в «Динамо». Сколько пензенских болельщиков мечтало: вот если бы собрать в одной команде всех, уехавших в Москву… Тогда бы уж точно «Дизелист» не прозябал в Первой лиге, а играл бы в Высшей, возможно, даже бился бы за медали. Но кого-то попросту призвали в ЦСКА или «Динамо», да и потом – кто в своём уме променяет Москву, где тебе уже дали квартиру и машину, на провинциальную Пензу?! Где второй секретарь обкома Георг Мясников хоть и помогла хоккеистам, чем мог, но и его возможности были не беспредельны.

Ха, а вот и он, точно он! На фотографиях я его видел не раз. Сидит в административном здании, следит за игрой через большое окно. Мясников принадлежал к группировке партийной молодёжи – так называемым «шелепинцам». С этим был связан как быстрый взлёт партийной карьеры Георга Васильевича в Москве, так и последовавший за этим длительный застой в Пензе. Наверное, после не раз жалел, что поддерживал Шелепина. После того, как Железный Шурик угодил в опалу, многие его соратники это тоже почувствовали на себе.

Первый период завершился без заброшенных шайб, а на 25-й минуте отличился пензенский нападающий «Дизелиста» Комаров. Проходит минута – и Серняев делает счёт 2:0. Саша Герасимов на 43-й минуте ещё более увеличивает преимущество хозяев в счёте, и только в третьем периоде железнодорожникам удаётся отквитать одну шайбу. По идее я, наверное, должен был бы и за них болеть, как будущий помощник машиниста, но по жизни я всегда болел за «Дизелист» и «Динамо». Причём за «Динамо» футбольное даже сильнее, чем за хоккейное. Наверное, потому, что футбол я больше люблю.

Пока шли со стадиона к родным пенатам, мои мысли снова и снова возвращались к Мясникову. Интересно, он до сих пор поддерживает Шелепина? Или после того, как тот угодил в опалу, постарался дистанцироваться? А если всё же они держат связь, вспоминают дела минувших дней? Можно на этом как-то сыграть? Нет, понятно, что 15-летний пацан, решивший сунуть нос в большую политику, вызовет у того же Мясникова как минимум удивление, а как максимум… Да тут можно предположить всё, что угодно, вплоть до «стука» в соответствующие органы и лечения в закрытом отделении психбольницы. Узнаю на своей шкуре, что испытывали диссиденты, которым ставили диагноз «вялотекущая шизофрения».

От таких картин у меня по спине пробежал холодок. Может, ну её на фиг, эту политику? Буду жить для себя, готовиться к развалу страны, делая всё, чтобы оказаться в числе первых, когда начнётся приватизация, то есть разворовывание государственного имущества. Чем я хуже Бори Березовского, подмявшего под себя «АвтоВАЗ»?

Представил себя в одной шеренге с Березовским, Ходорковским, Абрамовичем, Чубайсом, Сечиным, Миллером и прочими нуворишами – и от одной мысли об этом стало противно. Взял бы в руки АК, и очередью, очередью, пока не опустеет магазин. И по себе прошёлся бы, опустись я до такого. Хотя из уст олигархов это прозвучало бы по-другому – поднялся. Поднялся над простыми людьми, над быдлом в их понимании, чернью, призванной обслуживать их интересы и радоваться редким подачкам.

– Ты чего?

Я вынырнул из тяжких дум, возвращаясь в первый день октября 1977 года. От нашей компании я чуть приотстал, и сейчас лицо обернувшегося назад Андрюхи выражало обеспокоенность.

– А что не так? – спросил я.

– Да у тебя выражение такое было… Странное. Как у взрослого.

Он тоже приотстал, двигаясь рядом со мной.

– Что, серьёзно? Наверное, потому что я сюжет книги обдумываю.

– Кстати, как с ней дела? Много написал?

– Сейчас домой приду, и буду добивать 10-ю главу.

– А сколько их всего будет?

– Навскидку 15–16.

– Это ты уже скоро закончишь?

– Ну, если не случится чего-то экстраординарного… До конца октября должен уложиться. Кстати. Вы чего с Игорем филонить начали, перестали со мной по утрам бегать? Неделю побегали – и хорош? Нет, брат, погоды нынче ещё стоят вполне, редкий дождик не в счёт. Так что завтра жду вас у своего подъезда в 7 утра.

10-ю главу мне удалось добить только на следующий день, после обязательного похода к бабушке. Как ни крути, а старушке одной муторно, её круг общения – я да соседка напротив, Анна Яковлевна. А она во мне души не чает, вон, формой перед соревнованиями обеспечила.

В 9 вечера аккуратно разложил по папочкам свежеотпечатанные листы оригинала и копии. Остаток ввечеру с чистой совестью можно посидеть рядом с мамой перед телевизором. Мой роман близился к развязке. Герой ещё в 7-й главе сбежал из концлагеря, а сейчас уже вовсю начал в составе партизанской бригады громить немцев в их тылу.

По телеку шла программа «Время», после которой, если верить газете с программой, начнётся передача «Святослав Рихтер играет Бетховена». Просто охренеть какой весёлый вечер! Уж лучше по Второй программе в 10 вечера посмотреть телеспектакль «Учитель словесности» по Чехову.

Спектакль закончился в начале двенадцатого ночи. Мама к тому времени уже позёвывала, а я ещё долго ворочался на своей пружинной кровати. В голову лезли разные мысли: о моём будущем, о будущем моих близких, моей страны… Снова вспомнился сон, в котором я познакомился с «ловцом». Если это всё же была не галлюцинация, выходит, я соприкоснулся с одним из проявлений высшего разума. В тот момент я был обеспокоен лишь одним – как бы сохранить своё сознание взрослого человека в теле подростка. А ведь можно было спросить «ловца» о многом, например, о том, существовал ли Иисус в реальной истории? Скорее всего, если и существовал, то это был обычный бродячий проповедник, сумевший запудрить головы своим адептам. А чудеса типа хождения по воде… Человеческая фантазия безгранична, чего только не напридумывают, каждый переписчик Нового Завета наверняка добавлял что-то от себя.

С другой стороны, «ловец» и рассказал немало. Про ту же чёрную дыру в центре галактики, представлявшую собой на самом деле энергетический котёл с бессчетным количеством человеческих душ, про систему их диффузии и переселения.

Что-то меня занесло… О более приземлённом нужно думать. Про того же Полякова и Калугина. Первого уже можно сдавать как двойного агента, к нему ещё несколько лет назад во время дипмиссии в Индии начал присматриваться кто-то из коллег, подозревая неладное. Лишний звоночек будет совсем не лишним. А Калугин пока служит Родине верой и правдой, ничем не демонстрируя засевшей в нём гнильцы. Но дай срок – и он вылезет со своими откровениями, поливая грязью ведомство, в котором прослужил более 30 лет. Ну и почему бы не попытаться остановить серийных убийц? Хотя бы уже действующих Михасевича и Джумангалиева?

В конце концов, что я теряю, отправив подмётные письма? При нынешнем уровне развития сыскного дела без применения разного рода спектрограмм и прочих наворотов вряд ли меня смогут вычислить. Да и кто сможет подумать на 15-летнего мальчишку, пусть и развившего в свои годы бурную деятельность, что он в курсе дел советской разведки и преступлений серийных убийц?

Понятно, что на своей машинке – срок аренды которой, кстати, нужно скоро продлять – печатать такие письма нельзя. Если дойдёт до сравнения машинописного текста – тут мне и кранты. Разве что могут подумать на предыдущего владельца, какого-то местного журналиста, или на сотрудника проката. Мол, напечатали давно, а отправили письма только что. Но всё равно, зачем так усложнять, да ещё и подставлять невинных людей, когда можно придумать что-нибудь менее рискованное? Например, написать шариковой ручкой на обычном тетрадном листе печатными буквами. Идеально было бы отправить письмо, находясь в Москве, или просто в другом городе, не привлекая внимания к Пензе…

Хе, а ведь меньше чем через месяц я окажусь в Куйбышеве. где будет проходить первенство РСФСР! А что, за месяц натренируюсь писать печатными буквами, ещё и левой рукой, так, на всякий случай. Да ещё и в перчатках, и в спортивной шапочке, чтобы никаких пото-жировых выделений на бумаге не осталось, никакой перхоти или волоска. Именно так подстраховывался один мой герой, правда, угодив в чуть более позднее время, когда тот же Чикатило уже вышел на тропу кровавой жатвы.

Между прочим, убивать он начнёт уже через год. Письма-то я отправлю, а что делать с этим душегубом? Ждать, когда он совершить первое убийство? Пока вопрос подвис в воздухе, просто сделаю в памяти зарубку.

В четверг Юрец порадовал информацией об очередном возможном калыме. Сегодня днём прямо в «кульке» к нему заявилась уже знакомая мне тамада Виолетта Николаевна, с предложением сыграть в ближайшую субботу на свадьбе в ресторане «Тернополь». Ребята, которые там обычно играют, на этот день получили более заманчивое предложение, а нам предлагают сыграть за те же сто рублей. При этом ни в какой колхоз ехать не надо, а доставку туда и обратно аппаратуры и инструментов тамада берёт на себя.

Естественно, я не стал ломаться, сказал Юрке, чтобы передал Виолетте – мы согласны, а переговоры с директором я по уже отработанной схеме беру на себя. Забегая вперёд, скажу, что и на этот раз Николай Степанович был не против, как и Петренко, почуявший, что снова в его кармане может оказаться купюра синеватого оттенка.

На репетиции в этот вечер мы попробовали сыграть ещё одну вещь из моего личного репертуара, под которую девицы, особенно не так давно вошедшие в период половой зрелости, рыдали горючими слезами. Композиция называлась «Одна»[23], рассказывала о женщине (или девушке, кому как нравится), которая сидела у окна и ждала любимого. А потом раздаётся телефонный звонок, и она узнаёт, что её возлюбленного больше нет. Погиб в ДТП, отравился поганками или подавился рыбной косточкой – тут уж у кого на сколько хватит фантазии. Короче, нет его больше. И она не придумывает ничего лучше, как вскрыть себе вены. Это если вкратце. В сочетании с музыкальным оформлением, да если ещё подать в приличной аранжировке – даже старушки заплачут. Мелодия, кстати, простая, аккорды, соответственно, тоже. Вступление (оно же интро) играется на До и Ре, куплет (дважды) – Соль, Ми минор, До, Ре и дважды – Ля минор, До, Ре. В припеве Соль, Ля минор, Ми минор и уже так полюбившиеся нам До и Ре. Прехорус (он же бридж) перед заключительным припевом повторяется два раза, включая в себя септаккорд H7, Ми мажор, и… ну как же без них – До и Ре!

Неудивительно, что общую тему мои музыканты подхватили влёт, а уж сольную вставочку, на минимуме используя дисторшн, я сделал сам. Лена от себя тоже пыталась сыграть какую-то импровизацию, и пускай не с первого раза, но в итоге у неё начало получаться что-то приличное. Она же ещё и вокально неожиданно хорошо отметилась, я не пожалел, что предложил ей помочь в припеве.

А на следующий день Верочка попросила меня задержаться после урока русского языка.

– Максим, я вчера задержалась в училище, проходила под вечер мимо актового зала и случайно услышала, как ты поёшь. Ведь это ты пел о девушке, которая… В общем, которая узнаёт о смерти любимого человека и решает уйти вслед за ним?

Мне почему-то стало немного неудобно, словно меня застали за чем-то непотребным. Чувствуя, что краснею (когда уже закончатся эти проявления юношеской компульсивности), я кивнул:

– Ага, я. И песня тоже моя, если это вас интересует.

– Знаешь, я почему-то так и подумала. Ты меня удивляешь всё больше и больше.

Мы помолчали, я смотрел в пол, чувствуя на себе её взгляд. И неожиданно для себя сказал:

– А чего подслушивать, приходите в понедельник на репетицию, может, вам понравится. Или у вас намечаются неотложные дела?

– Почему же, я с удовольствием приму приглашение. Надеюсь, я снова услышу эту песню?

– И не только эту. Для вас, сударыня, – осмелел я, – всё, что угодно!

Свадьба прошла, к счастью, без эксцессов. Выпивали все, но в драку никто не лез, всё ж таки культурный уровень городского жителя позволял держать себя в руках. Хотя тоже как сказать… Один из гостей уснул лицом в салате, а другой и вовсе наблевал прямо перед сценой, с которой наше трио давало жару. Я даже изобразил «Crazy Frog» в такой металл-обработке, насколько позволяла моя примочка. Мы эту вещь из будущего успели немного порепетировать перед свадьбой, я своим сказал, что это кто-то из западных музыкантов исполняет. Молодёжь под этот инструментал бесилась так, что стёкла за тюлевыми занавесками дрожали. А может, это они дрожали от нашей музыки, чувствую, её было слышно как минимум за квартал от «Тернополя».

Ресторан мы покинули почти в 10 вечера, несчастный Петренко к тому времени уже начинал сходить с ума, если верить его словам. А нам заявил, что у нас нет совести. На этот раз сунул ему десятку и бутылку «Столичной» из запасов, которыми нас родственники новобрачных снабдили в дорогу. Хм, вообще-то я был уверен, что спиртного нам не дадут, однако, видимо, нас посчитали достаточно взрослыми. Дома я появился с полной сумкой провизии, но без спиртного, так как свою бутылку вручил завхозу. Салаты в стеклянных баночках, нарезка из ветчины, сыра и колбасы, сельдь и копчёная скумбрия, конфеты и фрукты, и – па-бам – большой кусок торта, который мы с мамой уплели на двоих за утренним чаем.

Лена вновь проигнорировала мероприятие, признавшись, что, если её родители узнают – участию в ансамбле придёт конец. Хотя, подозреваю, ей и самой было бы не комильфо с такими предками лабать в кабаке за сумму, меньше её месячной стипендии.

Кстати, нам вскоре тоже должны были выдать первую стипендию, этот факт не мог не радовать. Как и то, что родителя Щебня, не дожидаясь «выздоровления» отпрыска, забрали его документы из училища. Вроде бы будет учиться в другой «рогачке», ближе к Терновке, но точной информации на этот счёт не было. Да и вообще плевать я на него хотел, это уже, надеюсь, пройденный этап моей жизни.

В понедельник в актовом зале по случаю появления единственного зрителя у нас должен был состояться импровизированный концерт. Я даже Ладу пригласил, чтобы она исполнила «Проводницу». Помимо этой песни, которая вошла также в репертуар ансамбля к концерту в ДК им. Дзержинского, мы договорились исполнить как задорные «Электричку» и «Малиновку» от якобы неизвестных авторов, так и минорные «Одна» и «Никогда он уже не вернётся из боя».

Начала репетиции, вернее, мини-концерта я ждал с замиранием сердца. А вдруг не придёт? Вроде и обещала сегодня, когда я ей напомнил после урока литературы, но кто их, женщин, знает, что у них на уме. Возьмёт и передумает. Или вдруг дела неотложные появятся. А я свой коллектив уже предупредил, что у нас будет зритель, и ребята тоже немного волновались.

Но Верочка не подвела, ровно в 17.00 дверь актового зала распахнулась, и порог переступила наша учительница русского языка и литературы. Сегодня она выглядела особенно элегантно, или мне просто хотелось в это верить. И не сказать, что дорого одета или пользуется импортными косметикой и парфюмом. Пахло от неё, если не ошибаюсь, духами «Ландыш серебристый», а косметика на лице присутствовала в столь минимальном количестве, что и не скажешь, что Верочка вообще ею пользуется.

– Выбирайте любое место, Вера Васильевна, – сказал я, слегка придерживая её под локоток и обводя рукой пустой зал.

Она села в третьем ряду, с краешку, у прохода. Удостоверившись, что наш единственный зритель готов внимать звукам величайшего ВИА современности под названием «Гудок», я объявил песню «Проводница», после чего кивнул Юрке, и тот начал отбивать ритм.

А вместе с первыми аккордами улетучилось и моё волнение. Тем более что первую песню исполняла Лада, спела чисто, не придраться, после чего я её отпустил со сцены, и она стала второй зрительницей. Настала наша с Валентином и Леной очередь выводить рулады. Первой вступила Лена, апиновскую «Электричку» мы доверили исполнять ей. Затем на «Малиновке» Валя и Лена помогали мне на припеве, причём нашему басисту приходилось изгаляться, чтобы через Лену дотянуться до микрофона, стоявшего перед синтезатором. Сделал в памяти зарубку, что неплохо бы приобрести ещё один микрофон. Вещь не такая уж дорогая, тем более что в музыкальных отделах продаётся свободно.

Дальше были «Одна», вовремя исполнения которой в глазах Верочки стояли слёзы, и «Никогда он уже не вернётся из боя». Здесь моя преподавательница уже откровенно достала носовой платок, которым принялась промакивать глаза. Всё-таки довольно сентиментальная барышня наша Вера Васильевна.

Чтобы немного её развеселить, я сольно исполнил песню «Незнакомка»[24], навеянную когда-то услышанной «Эй, красотка!» Кузьмина. Так, ни о чём песенка, чисто для создания позитивных эмоций. Вещь неплохо зашла, мне даже мои музыканты аплодировали, впрочем, также слышавшие её впервые.

– Твоя? – негромко спросил Валентин, когда я закончил играть.

– Вроде того, – скромно подтвердил я.

А затем, по некоторому размышлению, решил напоследок выдать «Созвездие Пса»[25]. Предупредил, что эту вещь по идее должен исполнять более половозрелый тип, нежели 15-летний юноша, но, может быть, наши немногочисленные зрители одобрят подростковую версию.

– И да, такого созвездия не существует, есть созвездие Гончих псов, – добавил я, прежде чем начать. – Но пришлось немного сжульничать ради рифмы.

Песня и впрямь не для мальчишки, ещё не познавшего, что такое настоящая любовь. Но меня уже было не остановить. Я пел и смотрел на Верочку, а она смотрела на меня. Наши взгляды пересеклись, зацепились и, казалось, уже ничто не сможет их разъединить. И так на протяжении всей песни. Когда смолк последний аккорд, все – и обе зрительницы, и музыканты – выглядели задумчивыми.

– Это действительно должен исполнять кто-то более взрослый, – сказала Верочка, вставая и подходя к сцене. – Но, когда ты пел, мне казалось, что на сцене как раз взрослый и находится. Это тоже ты сочинил?

– Ага, – покаянно вздохнул я.

– Максим, ты меня удивляешь всё больше и больше. И я всё сильнее сомневаюсь, нужна ли тебе с твоими талантами профессия помощника машиниста.

Не скажу, что меня в этот момент распирало от гордости, но было приятно слышать от предмета своих воздыханий такие слова. Лена за клавишными негромко, но отчётливо хмыкнула. Верочка тут же смутилась, опустив глаза.

– Спасибо вам всем огромное за концерт! Даже не верится, что всё это ради меня одной…

– Ну почему же, Лада вон тоже большую часть концерта просидела в зале, – поправил я. – Да и что тут такого, можно сказать, обычная репетиция, только со зрителями.

Верочка улыбнулась, ещё раз всех нас поблагодарила и направилась к выходу, а я смотрел ей вслед и невольно глотал слюну.

– Может быть, ты из-за неё боишься отношений со мной? – вывел меня из созерцания ехидный голосок Лены. – Признавайся, Макс, запал на неё?

– Лена, прекращай уже, – смутился я так же, как недавно Верочка. – Она старше меня чуть ли не на десять лет.

– Так и ты выглядишь взрослее своих пятнадцати.

Этот разговор при Валентине, который интеллигентно делал вид, что ничего не слышит, и Юрке, с ухмылкой поглядывавшим в нашу сторону, начинал меня раздражать. Но поставить на место слегка зарвавшуюся клавишницу у меня почему-то не поднималась рука. Поэтому я просто сказал, что следующая репетиция, как обычно, в четверг, и мы поработаем с песнями, премьера которых состоялась сегодня в моём исполнении. А может, добавим и ещё одну, пока я не решил. Я уходил последним, сдав ключи дремавшему в каптёрке Петренко – с некоторых пор он разрешал мне самому открывать и закрывать актовый зал.

На улице моросил слабый дождик, однако зонты я по жизни не любил, мне нравилось, чтобы руки всегда были свободными. Поэтому я натянул на голову капюшон ветровки и уверенным шагом, всё ещё переживая про себя впечатления от нашего концерта, направился в сторону дома. Но тут моё внимание привлекла стоявшая под вокзальными часами знакомая фигурка с синим зонтиком над головой. Ну точно, Верочка! Интересно, что она там делает, почему не идёт домой? Вот охота ей торчать под дождём, пусть даже зонтик в руках?

Она посмотрела вверх из-под зонтика, на станционные часы, на её лице читалась явная обеспокоенность. Она явно кого-то ждала. И почему-то мне это не нравилось, какое-то нехорошее предчувствие поселилось подл ложечкой. И вскоре оно обрело форму высокого молодого человека в военной форме с букетом хризантем в руках, который чуть ли не бегом приблизился к моментально посветлевшей Верочке, которая не могла сдержать счастливой улыбки. Старший лейтенант? Капитан? Почему-то эти звания мне пришли на ум, когда я глядел, как он нежно целует ту, ради которой я ещё совсем недавно готов был горы свернуть. И которая ещё полчаса назад пела мне дифирамбы в актовом зале.

У меня ком встал в горле, а в носу предательски защипало. Сейчас я корил себя за то, что в прошлой жизни так и не удосужился поинтересоваться личной жизнью учительницы, иначе сейчас не питал бы глупых надежд. Хотя как бы я выяснил? Устроил за ней слежку или подошёл и просто спросил, мол, Верочка, а у вас есть молодой человек? Глупо…

И сейчас, глядя на то, как он взял у неё зонт, обменяв его на цветы и, держа его над собой и спутницей, они под ручку идут прочь, мне хотелось лишь одного – умереть. На душе у меня было пусто, я даже чувства обиды не испытывал. На кого обижаться, на себя самого? Чего я хотел, чтобы у такой красивой, в возрасте на выданье девушки не было ухажёра? Это смотрелось бы по меньшей мере странно.

Ну уж нет, встряхнулся я, в конце концов, между нами действительно мог случиться максимум разовый секс в стиле какой-нибудь селезнёвщины, и это в самом лучшем случае, если бы мне всё же удалось её обаять до такой степени, что мы оказались бы в одной постели. Глупо было бы рассчитывать на долговременные отношения при нашей разнице в возрасте. Так что прекращай кусать локти и думай о будущем, о том, что ты говорил «ловцу», и постарайся претворить свои обещания в жизнь.

Домой всё же я пришёл не в самом лучшем расположении духа. Мама, отработавшая сегодня в первую смену, это сразу же заметила.

– Максик, что случилось? Ты какой-то прямо сам не свой? В училище что-то?

– Нет-нет, мам, в училище всё прекрасно. Кстати, со дня на день должны выдать стипендию.

– Вот и хорошо, надо тебе нормальную куртку на осень присмотреть, а то та, что в шкафу, тебе уже, наверное, мала… Ну-ка примерь её, я посмотрю, ты же её с весны не одевал, а за лето, мне кажется, сантиметров на пять подрос и в плечах в последнее время раздался. Ну-ка… Хм, действительно, маловата. Вот как раз твою стипендию на куртку и потратим. А кстати, что у тебя с обувью? Полуботинки не промокают? Но на октябрь-ноябрь тебе тоже нужно что-то другое подыскать, у тебя на одном ботинке из старой пары, я смотрела, подмётка протёрлась. Или в ремонт лучше отдать? А может, ты и из тех ботинок вырос? Нога-то, небось, тоже больше стала. Давай-ка, неси сюда обувку, примеряй.

В общем, мамой было принято решение, что к куртке придётся брать ещё и ботинки. За всей этой суетой мне удалось на какое-то время выкинуть Верочку из головы, но едва я лёг в постель, как печальные мысли вновь полезли в голову. Мама уже спала. Когда я, намаявшись бессонницей, тихо встал, открыл холодильник и достал оттуда початую бутылку домашней наливки. Налил себе полстакана и жахнул, не закусывая. Тепло приятно потекло по пищеводу в желудок. Может быть, сработало самовнушение, или и впрямь спиртной напиток оказал столь чудесное воздействие, но на душе тут же стало легче и, вернувшись под одеяло, спустя несколько минут я засопел, как младенец.

Наутро мои переживания снизились по сравнению с предыдущим вечером на несколько градусов, чуть ли не до уровня заморозки. В училище на уроке литературы я спокойно обдумывал сюжет своей книги, а Верочка для меня была всего лишь учительницей, не более того. Даже вызов к доске с предложением рассказать о произведении Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» не выбил меня из колеи.

Степуху (как мы называли промеж себя стипендию) в размере 30 рублей нам выдали в среду, 12-го октября. А в субботу после учёбы мы с мамой встретились у входа в ЦУМ, где и планировали совершить покупки. По жизни я никогда особо за модой не гнался, лишь бы всё сидело на мне комфортно, было удобно и не промокало. Последнее больше касалось обуви, я вообще в последние годы той жизни предпочитал кроссовки с ортопедической стелькой.

До этого, угодив в прошлое, я ни разу в центральный универмаг города не заглядывал, и сейчас, минуя отдел за отделом, с неподдельным интересом наблюдал очередь за чешским хрусталём, за толкотнёй и детским ором в отделе игрушек, уловил дикую смесь ароматов в секции парфюмерии и косметики, подглядел, как меряют шапки в секции головных уборов, расписывают ручки в отделе канцелярских товаров… А вот и наша секция – верхней одежды. Здесь тоже хватало покупателей, но не сравнить с тем, какая давка за чешским хрусталём.

Маме приглянулась тёмно-синяя куртка на синтепоне за 35 рублей, а мне – чёрное, приталенное демисезонное пальто из драпа, сидевшее на мне просто идеально. Правда, стоило 70 рублей и было тяжеловатым, стесняя движения. Так что я в итоге согласился на куртку.

С бумажным, перевязанным бечёвкой свёртком в руке, я следом за мамой двинулся к обувному отделу. А вот здесь тоже обнаружилась очередь, не меньше, чем за чешским хрусталём. Оказалось, выбросили чехословацкие ботинки «Цебо» по 32 рубля за пару, размеры вроде бы с 41-го (как у меня) и до 44-го.

Я невольно вздохнул, и мама, уловившая моё настроение, тоже вздохнула:

– Ну что, постоим? Может, ещё и повезёт.

Отстоять пришлось около получаса, всей очереди приходилось ждать, пока каждый, добравшийся до продавца, перемеряет обувь и выберет подходящий размер. Насчёт фасона никто не парился, вся обувь была из одной партии. Наконец и мне дают примерить чёрный полуботинок с окантовкой 41-го размера. Правый пришёлся впору, левый тоже. Походил немного по залу, ловя за себе завистливые взгляды людей из очереди. Полуботинки из натуральной кожи, на каучуковой, «вечной» подошве, с лёгким ворсом внутри… Да, умеют наши друзья по соцлагерю делать обувь. Я уж не говорю про капстраны. И не только обувь… Почему в СССР ширпотреб делают через то место, которым садятся на унитаз? Потому, что станки и ракеты важнее ботинок, костюмов.

– Берём! – говорю маме, с сожалением стаскивая ботинки с ног, так и пошёл бы в них домой.

Для пальто всё-таки было ещё рановато, погода то шла на тепло, то снова хмурилось с понижением температуры, так что ветровка пока кстати. А в ботинках я уже в понедельник пришёл в училище. Если бы на мне оказались кроссовки – интерес одногруппников к моей персоне оказался бы не в пример выше. А так только один заметил обновку, да и то это был Маслов.

– «Цебо» тебе купили? – спросил он перед первым уроком. – Почём брали? За 32? И мне за столько же в прошлом году брали…

– А чего в них не ходишь?

– Так вырос я их них, за год нога стала больше на размер, а то и полтора, жать начали, – грустно констатировал Маслов. – А выбрасывать жалко, в них ещё ходить и ходить.

– Подари кому-нибудь, есть же в родне кто-то, у кого такой же размер? Или продайте. В крайнем случае на барахолку сходите, не постесняйтесь, за полцены влёт уйдут.

– Думаешь?

– Думаю.

В понедельник я взял ключи от актового зала на час раньше, думал, посижу в тишине, попишу в тетрадь продолжение двенадцатой главы. Мой герой, прототипом которого стал Иннокентий Павлович, как раз оказался в роли подследственного, и у меня никак не выходило построить диалог следователя и подозреваемого в измене бывшего военнопленного таким образом, чтобы зацепить читателя. Всё казалось, что как-то слишком по-детски выходит. Измучавшись, не выдержал, взял в руки «ленинградку» и принялся в качестве релаксации наигрывать самые разные мелодии, которые приходили мне на память.

Почему-то меня торкнуло на блюз, сыграл отрывки из трёх композиций. Одна называлась «Миссисипи блюз»[26], вторая – «Блюз № 3»[27], которую сочинил известный гитарист моего времени Саша Чуйко, третья – просто безымянный классический блюз[28]. Подумал, что хорошо бы придумать блюзовую песню. Почему-то в голове сразу появился образ Маргулиса, который сейчас, наверное, лабает в «Машине времени». Под занавес релаксационной миссии добрался до отрывка из интро «Богемской рапсодии»[29] и одной из моих любимых вещей Стинга «Shape Of My Heart»[30]. Пока наигрывал, не заметил, как время подошло к пяти, и в приоткрытую дверь актового зала просунулась голова Валентина.

– Привет! Я так и знал, что это ты, когда через дверь услышал красивую мелодию. Дождался, пока закончишь, и зашёл. А что это ты сейчас играл?

– Да так, всякая ерунда в голову лезет, – отбоярился я, коря себя за безответственность. – Когда-нибудь и до этого дойдём. На прошлом занятии мы не успели толком отрепетировать «Незнакомку» и «Созвездие Пса», продолжим сегодня.

В этот момент в зал протиснулись друг за другом Юра и Лена. Я им повторил то же самое, добавив, что, возможно, настало время собирать полноценный магнитоальбом. Так что помимо «Незнакомки» и «Созвездия Пса» мы, возможно, сегодня успеем сыграть и ещё парочку вещей.

– Отлично, – обрадовался Валя, – а я из дома катушечник тогда принесу, как материал будет готов, через «Трембиту» запишем.

– Отец разрешит? – спросил я.

– Так это мой катушечник, мне его на прошлый день рождения подарили.

– Тебе же «Кремону» вроде дарили?

– Не, «Кремону» на этот день рождения, а в прошлом году – магнитофон.

А что, и в самом деле, почему бы не записать на плёнку наши музыкальные экзерсисы? Кто его знает, как сложится судьба ансамбля, может, Бузову завтра в голову придёт блажь нас распустить. А так хоть память какая-то останется. Или вообще фирма грамзаписи «Мелодия» выпустит нашу пластинку на виниловом диске-гиганте. Мечтать, конечно, не вредно, но выходят же пластинки всяких отечественных ВИА, причём иногда с таким репертуаром, что на лице непроизвольно появляется кислая мина. Вот почему-то я был уверен, что если наш альбом выйдет на диске, то в музыкальных отделах он не залежится. Глядишь, ещё и дополнительный тираж печатать придётся. Хе-хе, ну всё, Максим, следи теперь, как бы корона с головы не свалилась.

Две дополнительные песни, о которых я упоминал в начале репетиции, мы сыграли под её занавес, решив, что более детально займёмся ими в четверг. Ребятам они тоже понравились, впрочем, как и все мои вещи, которые мы делали до этого. Не думаю, что они до такой степени готовы вылизывать мой зад, чтобы в лицо воспевать мне оды, а за спиной плеваться.

Первая композиция называлась «Ковчег»[31], немного шутливая, с уходом в библейский сюжет, в общем, чем-то мне самому напоминавшая творчество 70-х Макаревича и Ко. Вторая – такой рок-боевичок «Моё сердце»[32], заставляла держать ритм, а текст… Да уж, до содержания песни легко могут докопаться члены какого-нибудь худсовета. Правда, Валентин, когда я изначально исполнил её соло, заметил:

– Сплошные аллегории.

Ну да, аллегории, только я ничуть не удивлюсь, если цензура такие аллегории зарубит на корню. Начало второго куплета, звучащее как «Лица скрыты слоем пудры, трудно быть в дурдоме мудрым» заставляет задуматься, а что за лица имеются в виду, а не Советский ли Союз подразумевается под дурдомом? А что вообще значит: «Кипит разум возмущённый, а палач такой лощёный»? Чей разум кипит, и кто у нас тут палач? Ещё придётся сто раз подумать, включать ли эту вещь в альбом, рискни мы его записать.

Впрочем, ладно, кто не рискует… А вообще, конечно, песни-то разной тематики, от настраивающей на серьёзный, патриотический лад «Никогда…» до весёленькой «Незнакомки», да ещё и грустная лирика, да ещё и забойная «Моё сердце»… Как всё это свалить в один альбом – я, честно говоря, мало представлял. Но если уж на то пошло, то история той же рок-музыки знает немало примеров, когда в одном альбоме сочетались совершенно разные вещи. Да взять хотя бы последний квиновский сборник «Innuendo»! Парни и так частенько позволяли себе кидать в один альбом разноплановые вещи, а тут и вовсе, такое чувство, собрали всё, что под руку попалось. Со всего сборника можно слушать разве что «I’m Going Slightly Mad» и, безусловно, «The Show Must Go On», остальное откровенная халтура.

Мы, конечно, не «Queen», и вряд ли ими когда-нибудь станем, особенно учитывая отсутствие такого гениального вокалиста (хотя может быть он ещё и появится) как Меркьюри, и моё нежелание вылезать на большие площадки, ограничиваясь достаточно камерными выступлениями. Если они, это выступления, вообще будут, так как я не собирался делать музыку смыслом своего существования на все оставшиеся годы. Но, в конце-то концов, если песни каждая сама по себе достаточно интересны, то пипл, как говорится, схавает.

Руководствуясь подобными мыслями, я провёл репетицию и попросил Валентина, когда будет время, то, что уже есть в нашем репертуаре, переложить на ноты. Без нот никуда, партитура, наверное, должна всё же лежать в каком-нибудь ВААП, удостоверяя наше авторство. Валя согласился, пообещав, что уже к следующей репетиции в понедельник всё будет готово.

А в ближайшую субботу я намеревался съездить в «Тарханы». Это ещё в понедельник Верочка выступила:

– Ребята, в эту субботу у первокурсников есть возможность посетить музей-усадьбу «Тарханы», где прошли детство и юность великого поэта Михаила Юрьевича Лермонтова. Для поездки выделяется комфортабельный автобус «Икарус». Поездка совершенно бесплатная, это подарок наших шефов из Пензенского отделения Куйбышевской железной дороги. Обед в местной столовой профсоюзная организация тоже оплачивает. Запись добровольная, те, кто не хочет ехать, будут заниматься как обычно.

Тут же вспомнил, что в прошлой жизни тоже случилась такая поездка, только я почему-то предпочёл остаться в городе. Но теперь решил съездить, немного развеяться.

В итоге записались тридцать шесть человек, в том числе четверо из нашей группы, это если считать вместе со мной. От единственной на первом курсе группы будущих проводниц поехали двенадцать девчонок, включая Ладу.

В «Тарханах» мне доводилось бывать несколько раз, в том числе однажды попал на традиционный Лермонтовский праздник, проходящий в первую субботу июля. Тогда со сцены Зелёного театра выступали Иосиф Кобзон, Сергей Безруков, ещё какие-то артисты и певцы с певицами… А впервые в «Тарханы» я ездил классе во втором с мамой. Единственное воспоминание – как меня едва не укачало, я сидел в жарком, пыльном автобусе и думал, что ещё немного, и кому-то придётся после поездки отмывать пол в салоне автобуса. К счастью, тогда обошлось, а уж в этот раз и подавно.

Верочка сидела впереди, одна, и по пути в микрофон прочитала нам лекцию о Лермонтове минут на пятнадцать. Я механически слушал, а сам глядел в окно на проносившиеся мимо поля с пожухлой травой и деревья, украшенные красно-жёлтой листвой. Относительно моей недавней зазнобы у меня внутри уже всё перегорело, во всяком случае, хотелось в это верить. Никаких планов, никаких иллюзий, чисто деловые отношения на уровне ученик-учитель.

Выгрузились у церкви Михаила Архангела, посетили часовню-усыпальницу, где покоится прах Лермонтова, его мамы и деда, а табличка с именем бабушки – чуть в стороне. Рядом со склепом – могила отца поэта. Зашли в церковь, потом снова забрались в автобус, чтобы проехать пару километров до главного входа в музей-усадьбу.

После чего, минуя памятник Лермонтову, по мощёной красноватым кирпичом аллее мы побрели к барскому дому.

Осмотр экспозиции под монотонный бубнёж экскурсовода не вызвал во мне совершенно никакого интереса. Всё это я уже видел, и не раз, я и сам, пожалуй, кое в чём мог бы просветить эту немолодую женщину в очках на пол-лица. Но не стану этого делать, ни к чему из 15-летнего подростка лишний раз показываться 58-летнему мужику.

После барского дома мы заглянули в церковь Марии Египетской и дом ключника. Музейно-просветительский центр, работающая мельница и дом мельника появятся лишь в XXI веке, к 200-летию Лермонтова. А в один прекрасный осенний день 2014-го на территории усадьбы приземлится вертолёт, из которого спустятся губернатор и Владимир Путин. Тогда по всем местным и центральным каналам крутили сюжеты, как директор музея-заповедника Тамара Мельникова лично проводит экскурсию высоким гостям.

– Ребята, – попросила внимания Верочки после обеда в местной столовой. – У нас есть ещё время, можете побродить по аллеям усадьбы, подышать воздухом, которым дышал когда-то юный Миша Лермонтов. Через час все встречаемся у памятника поэту. Не опаздывайте!

В компании своих одногруппников я медленно брёл по очередной аллее вдоль тихого пруда, пиная опавшую листву, и будучи погружённым в свои мысли, когда вдруг услышал детский плач. Прямо по курсу плакала маленькая девчушка, которую утешала мама:

– Танюша, ничего страшного, мы тебе купим новый.

Похоже, слёзы вон из-за того красно-синего мячика, который мирно покачивался на воде в паре метров от облицованного камнем берега. Наша Таня громко плачет, уронила в речку мячик… И смех, и грех, сюжет прямо-таки по стихотворению Барто.

– Я вам сейчас его достану.

А это уже девушка примерно моего возраста, весьма, кстати, симпатичная, зеленоглазая, с аккуратной чёлкой на уровне бровей и собранными в «конский хвост» длинными волосами. Одета, кстати, неплохо, джинсы и кроссовки явно не отечественного производства. Девушка подобрала с земли сухую ветку и, присев на краю пруда, попыталась дотянуться кончиком прутика до плававшего между плоских листьев кувшинки мячика. Не хватало совсем чуть-чуть, и я с интересом продолжал наблюдать, что она предпримет дальше. Девица не растерялась, уцепилась другой рукой за ветку ивы, и буквально повисла над тёмной водой. Вот кончик прутика касается мячика, и тут ветка обрывается и девчонка, успев взвизгнуть: «Мамочка», падает в воду. Она тут же оказывается в метрах в трёх от берега, который ещё и представляет собой сложенный из камней бортик. Редкие гуляющие, и те всё то больше пожилые, стоят в нерешительности, какая-то женщина только кричит:

– Помогите! Кто-нибудь! Девочка тонет!

Мои наперсники стоят с открытыми ртами, и в их глазах читается растерянность. А девчонка-то, похоже, плавать не умеет, да и мокрая одежда тянет её ко дну. Эх, ну что ж такое! Скидываю новую, синюю куртку, секунду подумав, и новые «Цебо» тоже, после чего с разбега ныряю в воду.

Ух ты, холодная-то какая! Как бы судорогой ногу не свело. Делаю несколько гребков, моментально намокшая одежда сковывает движения, хорошо ещё, что догадался избавиться от куртки и обуви. А где девчонка? Только что вроде бы здесь была… Чёрт, придётся нырять. Набираю в лёгкие воздуха и погружаюсь под воду. С берега она казалась более прозрачной, чем снизу, почти ничего не видно, приходится шарить руками наощупь. Погружаюсь ещё на метр, чувствуя, что запаса воздуха в моих мальчишеских лёгких надолго не хватит, и в этот момент моя рука задевает что-то, похожее на куртку.

Есть! Хватаю утопающую за эту самую куртку и тяну вверх. Прорвав плёнку воды, делаю глубокий вдох, и слышу крики:

– Вон они! Он её вытащил!

Кое-как подгребаю в берегу, эти метра три дались мне так тяжело, будто я проплыл марафонскую дистанцию. К ледяной воду уже успел немного привыкнуть, а вот тяжесть одежды, особенно на девчонке, даёт себя знать.

Самому мне её на берег не вытолкнуть, полуметровой высоты каменный бережок не позволяет. Но на помощь приходят чьи-то руки, которые вытаскивают сначала девчонку, а следом и меня. Оказалось, помогали тащить нас мои одногруппники и парочка пожилых дядек.

Суета, охи и ахи, чьи-то причитания, смотрю на девчонку, та откашливается и отплёвывая воду, озираясь вокруг безумными глазами. Слава богу, живая… Правда, мокрая с ног до головы, так и простудиться недолго. Я тоже мокрый, но у меня хотя бы ветровка и ботинки сухие.

Спустя десять минут мы со спасённой сидим в одной из комнат административного здания. Перед этим по очереди в туалете обтерлись сухими полотенцами, мокрую одежду у нас забрали, и сейчас на мне и девчонке никакой одежды, только по два одеяла, а в руках по кружке горячего чая. Даже с сахаром и лимоном, хотя я бы и от ста граммов коньяка не отказался. Но нет, не поймут, если 15-летний подросток окажется любителем спиртного.

– Спасибо! – шепчет она, робко глядя на меня.

Только в этот момент замечаю, как она похожа на Верочку, только моложе на десять лет.

– Не за что, – хмыкаю я. – Тебя как звать-то?

Вот будет прикол, если она ещё и Вера. Но нет, Инга, редкое по нынешним временам имя.

– А я Максим.

В этот момент дверь распахивается, и в комнату врывается ещё довольно симпатичная женщина лет сорока с безумным взглядом таких же, как и у спасённой, зеленоватых глаз. Да и внешнее сходство прослеживается. Наверное, мама, думаю я, когда она начинает тискать в объятых девчонку и причитать:

– Инга, Господи, Инга, доченька! Господи, Господи…

В результате объятий мамаши одно из одеял сползает на пол, и я невольно вижу розоватый сосок. Смущённо отворачиваюсь, переводя взгляд на замершего в дверном проёме холёного мужчину в добротном костюме. Наверное, отец девушки. Он какое-то время мнётся, наконец, шагает вперёд и обнимает сначала за плечи жену, потом гладит спасённую по уже высохшим волосам.

– Инга, право, как ты нас напугала. Ну нельзя же так, прямо-таки детский сад. Мы с мамой уже сто раз пожалели, что отпустили тебя погулять одну. А это, я так понимаю, и есть твой спаситель? Спасибо, молодой человек!

Протягивает мне руку, я жму, и вижу на его лице лёгкое удивление от моего крепкого рукопожатия.

– Спасибо вам, если бы не вы…

Теперь уже мама Инги бросается ко мне, встаёт на колени и, такое чувство, сейчас примется целовать руки.

– Ну что вы, – изображаю смущение, – на моем месте так поступил бы каждый.

И едва не прыскаю со смеха, настолько официозно это прозвучало. Готовое название для газетной заметки.

А что, вдруг и правда напечатают. Я даже увидел мысленным взором свое фото на газетной полосе, и текст про юного героя.

В этот момент в комнате появляется ещё одно действующее лицо.

– Заместитель директора по научной работе Тамара Михайловна Мельникова. Очень жаль, что на территории усадьбы произошёл такой случай. Директор музея-заповедника в отпуске, поэтому готова выслушать все претензии и оказать всемерную помощь.

А вот и сама Мельникова собственной персоной! В следующем году, если память не изменяет, она займет директорский пост, и в 2020-м в возрасте 80 лет все ещё будет руководить музеем-заповедником. Очень активная женщина, насколько я её знаю, хотя читал много нелестного о ее тоталитарном способе руководства. За глаза ее будут называть барыней, по аналогии с когда-то правившей здесь бабушкой Лермонтова Арсеньевой.

– Я сама виновата, – подаёт голос Инга.

На что папа замечает, косясь на Мельникову:

– Ну, это мы ещё разберёмся, кто в чём виноват.

А в дверях уже новое столпотворение. Впереди Верочка, за спиной которой виднеются возбуждённые лица будущих железнодорожников.

– Максим, с тобой всё в порядке? Как ты себя чувствуешь?

И тоже, как недавно мама Инги, садится на корточки, хватая меня за плечи. Во мне что-то шевельнулось, но усилием воли я взял себя в руки. Её есть кому дарить своё тепло, ты для неё – не более чем ученик.

– Вы кто? – строго спрашивает Мельникова.

– Что? А… Я руководитель экскурсионной группы от железнодорожного училища Вера Васильевна Маковская. И мне хотелось бы знать, что произошло? Почему в вашем музее-заповеднике едва не погибли двое детей?

Никогда ещё в её голосе я не слышал такой жёсткости. Оказывается, может, когда надо. А вообще-то, уверен, парни уже рассказали Верочке, что случилось, это она сейчас, наверное, просто решила надавать на представителя музея-заповедника. Но Мельникова – орешек крепкий, голыми руками её не возьмёшь. После нескольких минут препирательств Верочка заявляет, что автобус нас уже ждёт, а по итогам поездки ей придётся писать объяснительную, по итогам которой может быть составлена докладная, и та, не исключено, пойдёт по инстанции. Мельникова невозмутима, да и что музею смогут предъявить? Инга, по большому счёту, сама виновата, за ней как за несовершеннолетней должны были приглядывать родители, почему-то отпустившую её одну гулять по территории усадьбы.

– К тому же в чём девочка и мальчик поедут в Пензу? У них одежда мокрая.

– У меня куртка и ботинки сухие, я их снимал, когда в воду прыгал.

Куртка и впрямь висит на спинке одного из стульев, а ботинки стоят в стенки в ожидании, когда хозяин решит наконец их обуть. Мельникова говорит, что они могут подыскать что-нибудь из старой одежды, но мама девушки неожиданно противится.

– Вот ещё, мало ли, кто её носил. Инга поедет в своей одежде.

– Но она мокрая, – попробовал было возразить отец.

– Миша, ты возьмёшь Ингу на руки и отнесёшь в салон нашей машины. Надеюсь, Тамара Михайловна не будет против, если мы позаимствуем пару одеял?

Тамара Михайловна была не против. А вот Инга не захотела, чтобы её несли на руках.

– Мама, папа, ну вы что… Я же не маленькая!

В итоге нашли где-то пару стоптанных туфель, которые девушка натянула на ноги. Правда, оказались они ей великоваты, но дойти до машины это не помешало бы. А тут мама Инги неожиданно предложила и мне ехать с ними.

– Почему нет? – заявила она. – Мы приедем в город намного быстрее, чем вы на автобусе. Ты где живёшь, Максим? На Карла Маркса? Напротив кинотеатра? Так мы же соседи! Видите, как всё сложилось?!

Оказалось, что они живут в пятиэтажном доме через дорогу, где обитала и моя бывшая одноклассница Ирина Когай. Дом, пусть и «Дворянское гнездо», где жили первый и второе секретари обкома Ермин и Мясников соответственно, считался престижным. В нём, например, жили журналисты и ведущие пензенского телевидения. У одной из ведущих, насколько я помнил, имелся уже взрослый сын, у которого были не все дома. Не то что конкретный псих, но, начиная с ним общаться, понимаешь, что парень слегка не в себе. Но при этом он ещё и был повёрнут на пластинках, пацаны иногда этим пользовались и просили вынести что-нибудь, похвалиться. Он и тащил, а мальчишки просили подержать и убегали. Обворованный ругался матом, но ничего поделать не мог. А в следующий раз история повторялась заново.

Вообще в центре обитало немало городских сумасшедших. Например, Сёма, он же Семён, вроде бы рехнулся на почве скачек, будучи завсегдатаем ипподрома. Как такое возможно – бог его знает. Может, от счастья, что много выиграл, или наоборот, с горя… И летом, и зимой ходил неизменно в кепке, красной рубашке, резиновых сапогах и перчатках типа тех, которыми пользуются разнорабочие. Правда, зимой вроде бы сверху ещё надевал телогрейку. Его главной страстью была чистота. Семён каждый день ходил в баню (естественно, бесплатно) на улице Кураева и проводил там почти все утро. Увлекала его больше не парная, а душ. Стоя в резиновых сапогах на босу ногу, Семён мог по часу что-то стирать или мыться. Закончив водные процедуры, Сёма обязательно стирал и собственную одежду. Потом мокрую – в любую погоду – надевал ее на себя и выходил на улицу.

Ещё один псих – Вольдемар-таксист – личность среди пензенских юродивых самая продвинутая. На жизнь себе он зарабатывал «частным извозом». Вечерами выбирался на городские улицы и поджидал припозднившихся женщин. Именно женщин, а не девушек, у коих порой и денег-то в кошельке не было. Вольдемар предлагал подвезти дамочек до дому, а в качестве средства передвижение у него оказывалась обычная метла и «пассажирки» скакали с ним порой несколько кварталов. А уже на месте таксист требовал положенную за проезд плату у обессиливших гражданок. И попробуй откажись – Вольдемар своими габаритами внушал невольное уважение.

Наташа-лыжница или Наташа-шагомер рассекала по всему городу необычной походкой, из-за которой и получила редкое для юродивых прозвище. Её почему-то очень боялись девушки, уверенные, что Наташа обязательно оплюёт их, но это в большей степени было предубеждением, поскольку девушка, вроде бы, сошла с ума от неразделенной любви и с тех пор ненавидела прекрасную половину человечества.

Андрюша и в 2020-м почему-то выглядел не сильно изменившимся по сравнению с 77-м. Хотя типичный олигофрен и впал в детство, его «сумасшедшая» профессия самая что ни на есть взрослая – военный. Носит он несуразную и неполную форму: пилотку подводника и китель артиллериста. Впрочем, Андрюша считает себя не подводным артиллеристом, а сухопутным пограничником. Чаще всего он патрулирует центр города: обходит Фонтан по маршруту улица Московская – Максима Горького – Кирова – Кураева или курсирует от площади Ленина до площади маршала Жукова.

Типичный Андрюшин монолог пограничника в двух лицах выглядит примерно так:

Андрюша (солдат):

«Товарищ капитан, там (показывает рукой в ближайшие кусты на Фонтанной площади) нарушитель государственной границы!» Андрюша (капитан):

«Обезвредьте нарушителя!»

Андрюша с угрожающим лицом шебаршит палкой кусты:

«Эй, выходи, я тебя вижу! Ни с места, руки вверх, стрелять буду! Товарищ майор, он не выходит!»

Андрюша (капитан-майор):

«Стреляйте».

«Эй, куда скрываешься! Ту-ту-ту-ту! (дает длинную очередь по кустам) Товарищ капитан, он уходит!»

«В погоню!»

И Андрюша солдат-капитан-майор с дикими воплями несется к очередным кустам.

– Максим, я за тебя отвечаю перед твоими родителями, – вырвала меня из воспоминаний Верочка. – Но если ты согласен ехать с этими людьми, которые тем более твои соседи – то езжай.

И я соглашаюсь. Ну а почему нет? На легковушке домчимся раза в два быстрее, чем на автобусе, да и прямо к порогу моего дома. Так и двигаемся к частному транспортному средству: я в своих «Цебо» на ногах с сумкой в одной руке, в которую сложена моя мокрая одежда, включая майку, трусы и носки (в другой руке несу куртку), и Инга на руках у отца. Её мама семенит сзади, с ещё одной сумкой в руке, куда сложена одежда дочери. Мы с Ингой закутаны в одеяла, и наши места – на заднем сиденье «Жигули» 6-й модели.

По дороге знакомимся более близко. Фамилия семейства – Козыревы. Маму девушки зовут Нина Андреевна, папу – Михаилом Борисовичем. Инга учится в 9-м классе 1-й школы, которая в будущем будет называться гимназией. Самое престижное учебное заведение города и в это время, и в будущем. Получается, мы действительно ровесники.

О себе рассказываю скупо: учусь в железнодорожном училище, буду помощником машиниста, занимаюсь боксом. Вижу в отражении салонного зеркала сдержанную ухмылку Михаила Борисовича. У мамы, наверное, такая же реакция. Похоже, семейка не из рядовых, один костюм Михаила Борисовича чего стоит, не говоря уже о прикиде и цацках его жены. И тут Инга выдаёт:

– Мам, пап, а можно я приглашу Максима на свой день рождения?

Михаил Борисович пожимает плечами и что-то бормочет себе под нос, а Нина Андреевна оборачивается и с натянутой улыбкой говорит:

– Ах да, у нашей Инусечки на следующей неделе день рождения, 16 лет исполняется. Мы собираемся в субботу, 22-го. Приходите в гости, Максим, мы будем рады видеть спасительницу нашей дочери.

– Придёте? – с надеждой смотрит на меня Инга.

– А что, возьму и приду.

– Вот и прекрасно! – снова включается мама будущей именинницы. – У нас 33-я квартира, второй подъезд, третий этаж. Соберёмся вечером, часикам к шести мы вас ждём.

Эта девчонка мне определённо начинает нравиться. Может, я ей и не ровня, но это пока мои предположения.

– Только у меня одно условие, – говорю с напускной серьёзностью.

– Условие? – переспрашивает Нина Андреевна с настороженностью в голосе.

– Ага, – поворачиваюсь к Инге. – Предлагаю нам с вашей дочерью общаться на «ты».

– Я не против, – лучезарно улыбается Инга.

– Тогда точно приду на твой день рождения, и даже с подарком.

Смеёмся вчетвером, а на горизонте уже появляется Пенза. Вскоре предстоит объяснение с матерью, но думаю, что она простит мне мокрую одежду, когда я расскажу ей, как спас девчонку.

Ого, а ведь и впрямь угадал с газетой! В понедельник ближе к последней паре в училище объявился журналист из «Молодого Ленинца», представившийся Виктором Колдомасовым, а с ним невысокий, даже я бы сказал – маленький фотокорреспондент, представившийся Владимиром Павловичем. Мою улыбающуюся физиономию сфотографировали на фоне флага с профилем Ильича.

– Откуда вы узнали об этом происшествии? – спросил я после того, как завершил рассказ о своём подвиге.

– Хм, дело в том, что папа этой девочки, Михаил Борисович, близко знаком с нашим редактором Олегом Николаевичем Котляром…

– Понятно, дальше можете не продолжать, – усмехнулся я. – Надеюсь, заметка не будет называться «Он не мог поступить иначе»?

Собеседник заливисто рассмеялся:

– Ловко ты меня поддел, парень, видно, вспомнил многосерийный фильм «Большая перемена»? Только там, если не ошибаюсь, заметка называлась «Он не смог поступить иначе». Разница всего в одну букву.

Корреспондент в основном вызнавал подробности моего героического поступка, но и обо мне самом поспрашивал. Я сказал, что создал на базе училища вокально-инструментальный ансамбль, а также занимаюсь боксом и скоро мне предстоит участие в первенстве РСФСР, которое пройдёт в Куйбышеве. Про книгу решил пока не говорить, вот если бы она была дописана – дело другое, был бы повод распиариться. Это я уже задним числом, после ухода газетчиков подумал, может, и стоило, дураку, свой будущий роман разрекламировать, эта заметка могла бы в будущем сослужить хорошую службу, когда я начну проталкивать книгу в печать.

Перед тем, как попрощаться, Колдомасов заверил, что материал должен выйти в эту пятницу. И действительно, не обманул. Я купил в ларьке сразу пять экземпляров. Ну а что, одну газету домой, одну бабушке, пусть внуком перед подругами похвалится, остальные со временем тоже разойдутся.

О моём подвиге в училище знали уже до визита корреспондента, в понедельник с утра. Бузов лично пришёл на первый урок, чтобы при всех пожать мне руку. А уж когда вышла газета, аккуратно вырезанная ножницами заметка под незатейливым заголовком «Подвиг подростка» заняла своё место на доске по соседству со стенгазетой. Приятно, чёрт возьми, чувствовать себя героем!

А что касается субботы, то она обещала получиться весьма насыщенной. В этот же день в ДК имени Дзержинского (он же Дворец культуры железнодорожников) отмечался юбилей Пензенского отделения Куйбышевской железной дороги, в рамках которого было запланировано выступление нашей группы «GoodOk». Я слегка напрягся, всё-таки в этот же день обещал зайти на день рождения Инги. Но когда выяснилось, что торжества во Дворце культуры начнутся в 10 утра, а наш выход на сцену запланирован не позднее двух часов дня, немного успокоился. С занятиями тоже проблем не возникло, меня, Ладу и остальных участников хора на весь день освободили от занятий, а Юрка с Валей и Леной заверили, что в субботу занимаются до часу дня, так что, если аппаратура и инструменты уже будут стоять за кулисами наготове, то никаких эксцессов не случится.

В бортовой УАЗ мы погрузили только гитары, синтезатор, шнуры и педаль… Колонки в ДК железнодорожников имелись свои, и неплохие, я заранее сходил, убедился. Микшер-усилитель тоже имелся, покруче нашего, с местным звукорежиссёром я пообщался на эту тему. Микрофоны нам тоже обещали предоставить, как и ударную установку. Я на всякий случай попросил её показать, и увиденным остался доволен.

Нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Вот и я измучался, охраняя за кулисами инструменты в ожидании появления моих музыкантов и нашего выхода на сцену. Сегодня к тому же работала съёмочная бригада пензенского телевидения, причём с двух камер. Я подошёл к корреспонденту, сжимавшему в руке микрофон, спросил, насколько большим будет сюжет.

– Это в рамках получасовой передачи, которая выйдет завтра вечером, – ответил тот, когда я поймал его за кулисами, берущим интервью у певицы Веры Аношиной. – Покажем отрывки из официальной части, и отрывки из выступления творческих коллективов, некоторые из них, возможно, полностью.

Творческую часть праздника открывал Пензенский русский народный хор профсоюзов под управлением Народного артиста РСФСР Октября Гришина. Затем настал черёд танцевального клуба «Сурские ритмы», следом вышла солистка Пензенской областной филармонии Вера Аношина с песнями «Восемнадцать лет» и «Милая роща». Мы стояли в списке восьмыми, сразу после фольклорного ансамбля «Реченька». Я заранее выяснил, что в обязательном порядке исполняются «Гимн железнодорожников» и «Проводница», а там уже как получится. запыхавшиеся Валентин, Юрка и Лена появились аккурат перед выступлением подопечных Александра Тархова, создавшего «Реченьку» и передавшего ансамбль дочери, которая его бездарно угробила.

– Не опоздали?

– Нет, в самый раз, мы следующие.

– Держи гитару, как обещал.

Это Валентин по моей просьбе принёс «Кремону» в чехле. Выклянчил я у него до понедельника, планируя заявиться с инструментом на день рождения. Почему бы не порадовать именинницу и гостей своим творчеством? Правда, известно, что лучший подарок – книга, но книгу я ещё не написал, а песни уже вот они, готовенькие. К тому же не только мои, для такого приватного праздника можно одну-другую позаимствовать.

Чтобы кто-нибудь ушлый не увёл инструмент, пока мы выступаем, попросил приглядеть за ним звукорежиссёра. Дотронулся до левой скулы… Побаливает ещё. Надо же, так неудачно пропустить удар на тренировке, что фингал остался, пусть и не очень заметный. Хорошо ещё, что режиссёр концерта, увидев моё лицо, пришла в тихий ужас, достала тут же пудреницу и кое-как замаскировала синяк. А то я и впрямь переживал, будет ли со сцены заметен мой фингал или обойдётся.

Объявление нашего ансамбля и хора учащихся железнодорожного училища было встречено жидкими аплодисментами. Логично, чего можно было ждать от подростков, которые, наверное, и гитары-то толком в руках держать не научились. Я услышал чей-то голос примерно с третьего-четвёртого ряда:

– Эх, вот если бы «Самоцветы» выступили, а лучше «Песняры»… Пожалели денег на звёзд.

Согласен, песни этих коллективов – настоящие хиты. Не все, конечно, но пяток вещей от каждого ВИА можно признать таковыми. Хотя я бы лучше посмотрел выступление «Группы Стаса Намина», собранную на осколках «Цветов». По-моему, в этом году Намин и собрал новый коллектив.

Наше выступление, само собой, началось с «Гимна железнодорожников». Ведущий вечера объявил, что эта композиция, как и последующая вещь, написаны участниками коллектива. Ну и ладно, я не настолько тщеславен, чтобы уточнять, кто именно автор этих произведений. Тем более что на самом деле вещи и не мои, а труд композиторов и поэтов будущего.

Будь у нас полноценный хор, человек хотя бы на двенадцать, да ещё и взрослый, даже в этом случае эффект вряд ли мог быть сильнее. Первым ударил в ладоши сидевший в ближнем к сцене ряду начальник Пензенского отделения КБШ/ЖД – здоровый, мордатый мужик с проседью на висках. Глядя на него, подхватили и остальные. Вскоре уже весь зал аплодировал, не жалея ладоней, кто-то крикнул «Браво», а сидевший в первом ряду недалеко от руководства КБЖ/ЖД Николай Степановичи буквально сиял, как-будто аплодировали лично ему. Аплодисменты ещё не стихли, как начальник отделения поманил к себе ведущего, тот спустился, выслушал, что ему сказали на ухо, а поднявшись на сцену, озвучил просьбу руководства исполнить гимн на бис.

Что ж, радовало, что неказистое в общем-то произведение так неплохо зашло. Мы вдарили ещё раз, нам не жалко, в этот раз после окончания гимна никто не стал ждать, пока начальство похлопает в ладоши, зрители в этом плане проявили инициативу.

Затем более-менее переставшая выглядеть смущённой Лада исполнила «Проводницу», которая тоже была принята вполне благосклонно. А дальше ведущий сказал, что в репертуаре ансамбля железнодорожного училища есть и другие песни, хотя они и не на профессиональную тематику. И поинтересовался у зрителей, хотят ли они услышать от нас что-нибудь ещё?

– Давай! Конечно хотим! Пусть поют! – раздались крики из зала.

Тогда я сказал в микрофон:

– Хорошо, мы исполним ещё две песни, больше, думаю, не стоит, пора бы и честь знать. А то вон более старшие коллеги за кулисами уже перешёптываются.

В зале раздались смешки, которые перекрыл басовитый рык сидевшего в первом ряду начальника отделении дороги:

– Ничего, молодым у нас везде дорога.

– Особенно железная, – подхватил кто-то сзади, и смешки в зале переросли в хохот.

– Ну раз у всех такое приподнятое настроение, то мы исполним весёлую песню, которая называется «Незнакомка».

И эта песня, что называется, зашла. Задние ряды, где собралась в основном молодёжь, не только хлопали в такт вместе с передними, но и подпевали нехитрый припев:

Начальник отделения тоже хлопал в такт и одновременно с улыбкой что-то обсуждал с сидевшей рядом женщиной, наверное, женой, а может и заместителем. Хотя мне казалось, что в таком серьёзном ведомстве и заместители должны быть мужчинами.

А дальше я сказал, что в зале вижу немало немолодых лиц, и многие из присутствующих наверняка принимали участие в самой кровопролитной войне в истории. Ответом мне был одобрительный гул, после чего я продолжил, что сейчас прозвучит песня, которая посвящена матерям, не дождавшимся своих сыновей с фронтов Великой Отечественной. И не только с ТОЙ войны, поскольку и в наше время советским воинам приходится принимать участие в военных конфликтах.

В этот момент ко мне подошёл Валентин и шепнул на ухо:

– Макс, я не смогу… У меня какой-то спазм в горле.

Ну вот же ж… Только этого не хватало! Я отнюдь не рассчитывал, что петь придётся мне с моим голосом, которому явно не хватало брутальности. Но выхода не было, придётся рискнуть.

– Попробуй хотя бы на припевах помочь – так же шепнул я ему.

Дождавшись, когда зрители проникнутся моими словами и их лица станут серьёзными и сосредоточенными, я начал играть вступление. По ходу исполнения решил обойтись без педали, а то слишком уж жестковатым с ней получалась бы вещь, это может отвлечь сидевших в зале от смысла песни.

Я постарался полностью абстрагироваться от мысли, как зал воспримет исполнение такой серьёзной вещи 15-летним парнем. Просто делал то, что должен был делать. На последнем куплете даже в полусумраке зала заметил, что некоторые зрительницы (и не только пожилые) достали носовые платки. Прониклись, что, в общем-то, неудивительно. А когда мы закончили, в зале ещё несколько секунд стояла абсолютная тишина. И вот раздался первый хлопок, затем второй, и ещё, и ещё… Вскоре весь зал аплодировал стоя, и у многих, насколько позволяло видеть освещение, в глазах стояли слёзы. А начальник отделения встал и поднялся на сцену, пожав мне руку своей огромной ладонью.

– Спасибо, сынок! Прямо-таки душу вынул.

Тут уж и у меня непроизвольно защипало в носу. К счастью, на бис исполнять не пришлось, а то, боюсь, застрявший в горле ком не позволил бы мне это сделать. Разве что у Валентина прошёл бы его спазм, который он, вполне вероятно, попросту выдумал, испугавшись петь столько серьёзную вещь перед таким количеством зрителей.

– Вроде нормально выступили, – уже за кулисами, куда мы наконец ушли с нашими инструментами, с улыбкой сказал Юрец.

– Это было классно, – подхватила Лена.

В этот момент рядом с нами появилась невысокая пожилая женщина, на вид лет семидесяти. На груди – медаль «За трудовую доблесть». Подслеповатые глаза слезились, как оказалось чуть позже, вряд ли от старости.

– Я в войну мужа и сына потеряла, – сказала она чуть дрожавшим голосом. – А ты, внучок, спел, так сразу перед глазами они встали, Тимофей и Павлуша. Ему всего-то 19 лет было… Вот сейчас говорю с тобой, а сама их вижу. Спасибо тебе, хоть и больно мне сейчас, так больно, что сердце рвётся на части.

Она привстала на цыпочки и обняла меня, а потом резко отстранилась и исчезла так же быстро, как и появилась, оставив после себя лишь запах каких-то лёгких духов. Надо же, в таком возрасте, ветеран труда, наверное, всю жизнь шпалы ворочала, а продолжает пользоваться парфюмом. Ну и молодец, женщина в любом возрасте и в любой ситуации должна следить за собой.

На этот раз мы не стали ждать, пока нам предоставят машину для перевозки инструментов. Доставлял сюда я их один, а отсюда в училище, располагавшееся в паре сотне метров от ДК, дошли пешком, каждый держа свой инструмент. Правда, я нёс ещё и «Кремону», это была единственная гитара в чехле. Лена была освобождена от достаточно тяжёлого, упакованного в футляр синтезатора, за неё его тащил Юрка, а наша клавишница упорхнула с чувством выполненного долга.

Я же после училища прошёлся до цветочного магазина, расположенного в дальней части сквера Лермонтова возле одноимённой дороги. Это был и магазин, и одновременно теплица, где выращивались многие сорта цветов. Дефицит цветов если и мог тут появиться, то лишь в преддверии какого-нибудь праздника типа 8 марта. Здесь купил для именинницы букет из пяти свежих роз по трёшке за штуку. Дорого, но деваться некуда, в гости к женщине, даже такой юной, как Инга, без цветов ходить не принято. А для Нины Андреевны прикупил гвоздики по рублю, тоже женщине будет приятно.

Дома в отсутствие мамы перекусил макаронами с сарделькой, посидел часа два над своим романом, в половине шестого решил всё же погладить по маминому наущению костюм, особенно постаравшись отутюжить брюки. Затем маминой пудрой снова замаскировал синяк, хотя получилось не очень, надел свой единственный костюм, в котором выступал сегодня на концерте, в очередной раз повздыхав по несуществующим джинсам (когда я уже на них заработаю), проверил, нет ли дырок на носках, надел новую куртку и чешские ботинки, после чего вытащил из банки с водой цветы.

В чехол к гитаре спрятал поздравительный адрес с текстом песни, которую собирался исполнить. Его по моей ну очень большой просьбе маме по блату (и даже бесплатно) напечатали золотыми буквами на плотном, глянцевом листе бумаги, который обычно используют для почётных грамот.

– Она симпатичная, спасённая тобой девушка? – с улыбкой поинтересовалась мама, когда я впервые завёл с ней речь об адресе.

– Очень! – искренне ответил я.

– А в чём пойдёшь? Жаль, у тебя только один приличный костюм… Погладь его перед тем, как идти.

Она, кстати, ещё вчера весь дом обошла с газетой, всем похвалилась, а сегодня на работу взяла. Любопытно, что этот номер она же и набирала, включая статейку обо мне, таком героическом сыне.

Ну вот, вроде готов. Минуя общую кухню, где тётя Маша, невзирая на своё татарское происхождение, жарила котлеты из самой натуральной свинины, покинул квартиру.

На улице вновь накрапывал дождь, как и утром, хотя днём он вроде бы прекратился. Хмурая погода стояла всю неделю, не особенно поднимая настроение, но, в общем-то, в осени было своё очарование. В прежней жизни я любил бродить по усыпанным палой листвой аллеям Лермонтовского сквера, сочиняя сюжеты будущих книг. И сейчас на какое-то время это чувство ко мне вернулось. Правда, до сквера я не дошёл, нужный мне дом находился ближе, всего-то через дорогу и чуть ниже, на Кирова.

Нужный подъезд был как с картинки, в доме имелся даже мусоропровод. Поднявшись на третий этаж, немного потоптался перед обитой дерматином дверью в 33-ю квартиру, держа в одной руке зачехлённую гитару и букет гвоздик, а в другой – букет белых роз. Потряс немного, стряхивая с них капли дождя, но в то же время осторожно, чтобы не облетели лепестки. Что-то заробел я немного, хотя для 58-летнего мужика, пусть и в теле подростка, это было довольно странно. Наконец, собравшись с духом, решительно нажал на кнопку дверного звонка.

Дверь открыла сама именинница, облачённая отнюдь не в воздушное платье из органзы с шелковыми лентами или что-то подобное, а в обычные джинсы и полосатый свитер, обтягивающий не такую большую, как, к примеру, у Лены, но не менее аппетитную девичью грудь. На ногах что-то среднее между тапочками и кедами, и непохоже, что отечественного производства. В отличие от прошлого раз, сейчас её волосы не собраны в хвост, а накручены локонами, и на лице – чуть заметная косметика.

– Максим, привет! – её лицо расплылось в улыбке. – Какие замечательные цветы… Это мне?

– Ну а кому же, – улыбаюсь я. – Держи, с днём рождения!

Я перешагнул через порог, протягивая ей букет и, решившись, поцеловал Козыреву-младшую в щёчку, отчего та тут же покрылась румянцем. Просторная прихожая отделана вагонкой, с зеркалом в рост человека и гардеробом. Налево раздельный санузел, дальше кухня, с которой доносилась смесь вкусных запахов. Квартира, судя по всему, трёхкомнатная. Прямо и направо большая гостиная, откуда доносились голоса, дальше по коридору направо две двери, видимо одна комната родителей, а другая Инги.

– А это что, гитара?

– Угу, звуковое оформление моего тебе подарка.

– Ты ещё на гитаре играешь и поёшь… Здорово! Ой, а это что у тебя, синяк?

– Да вот… На тренировке вчера словил. Я тут помимо прочего ещё и боксом занимаюсь.

Инга извиняющимся тоном сказала, что все тапочки уже экспроприировали взрослые, а её подруги принесли с собой туфли.

– Ничего страшного, не простужусь, – улыбнулся виновнице торжества.

Скинул обувь, поставив её на специальную полочку у стены, куртку повесил в шкаф на любезно предоставленную вешалку. Вот же буржуи, у нас дома в прихожей просто доска с крючками.

В этот момент из кухни с салфеткой в руках появилась Нина Андреевна. На ней было ярко-красное платье с декольте и белыми полосками сбоку, выгодно подчёркивающее её женские прелести.

– О, Максим! – её лицо расплылось в улыбке, надеюсь, искренней.

– А это вам!

Букетик гвоздик перекочевал от меня к маме именинницы.

– Максим… Спасибо! – теперь уже точно по-настоящему расцвела Нина Андреевна, прижимая букет к лицу.

Однако же, как мало надо женщине для счастья… И в то же время как много! Порой и букетика гвоздик достаточно, чтобы увидеть перед собйо счастливую женщину, а иной раз и шубы из песца недостаточно. Хотя, признаюсь, песцовых шуб я не дарил. Дорого, да и не прагматично. Китайский пуховик на дамах, может, смотрится и так богато, но зато его хотя бы не страшно испачкать.

Первым делом меня отправили в ванную комнату мыть руки. Голубая плитка, импортная сантехника, в углу стиральная машинка «Эврика»… Всё блестит чистотой. Даже змеевик имеется. Колонки нет, горячая вода, похоже, подаётся централизованно. Тут тоже палка о двух концах, горячую воду в городе летом периодически отключают на время всяких там ремонтных работ, профилактики и так далее, получается, что люди пару недель, а то и больше, вынуждены греть воду в кастрюлях на плите. При наличии колонки такой проблемы не существует. Но в целом, конечно, не наша коммунальная квартира, хозяева которой хоть и поддерживали чистоту, но всё оборудование было старым и изношенным.

По пути краем глаза кошусь в сторону кухни, вижу тот самый холодильник «Rosenlew» родом из Финляндии, которым товарищ Саахов пытался подкупить дядю красавицы Нины. Не такой уж, кстати, на мой взгляд и красавицы, хотя это дело вкуса. Да и холодильник, конечно, более современный, надо думать.

Гостиная представляла из себя просторную комнату. Справа – стенка, явно не советского производства. Две длинные полки забиты дефицитными книгами: подписные издания Дюма, Верна, Сабатини, Тынянова, Купера, Киплинга, Экзюпери, Родари, Драйзера, Фейхтвангера, Сенкевича… У меня аж в горле что-то сжалось при виде такого изобилия. Статус хозяев подчёркивает гэдээровский сервиз «Мадонна», где каждая тарелка – произведение искусства, хоть на стену вешай. Катушечный стереомагнитофон, «вертушка» со стопкой оригинальных дисков, и как раз сейчас негромко поёт «виниловый» голос Тома Джонса. В другом углу – большой цветной телевизор. Да уж, красиво жить не запретишь.

Интересно, кем трудится папа именинницы? Мама-то, скорее всего, сбоку припёка, не удивлюсь, если она вообще домохозяйка. И что-то мне подсказывало, что, несмотря на внешние данные Нины Андреевны, брак, скорее всего, был по расчёту.

Центральное место в гостиной занимал уставленный снедью стол. Вроде бы недавно перекусил макаронами с сарделькой, а при виде этого изобилия чуть ли не слюни потекли. Несколько видов салата, овощная, рыбная и мясная нарезка, на большой тарелке кружочки самой разнообразной колбасы, в том числе из дефицитного сервелата, маринованные грибочки – в одной вазе в сметане, в другой – в растительном масле с зеленью. Бутерброды с красной икрой на масле и красной рыбой. На отдельном сервировочном столике стоят напитки и фрукты, включая порезанную тонкими ломтиками дыню. Из напитков, доступных моему взору – пара бутылок шампанского, водка, бутылка коньяка, сок в кувшине, несколько бутылок лимонада.

На самом деле сидящий внутри меня 58-летний мужик на всё это поглядывал со здоровой долей скепсиса. Это сейчас стенка, аппаратура, изобилие на столе кажутся чем-то недостижимым для обычного советского гражданина, а пройдёт лет двадцать, пусть тридцать, и та же стенка у обычного россиянина будет вызывать лишь кривую усмешку. Да и деликатесы в свободной продаже появятся такие, о которых те же Козыревы даже и не слышали, только плати… Но пока я в современных реалиях, приходится с ней мириться и под неё подстраиваться. Тем более что вид всяких вкусностей и впрямь вызвал у меня обильное слюноотделение.

За столом уже сидят гости, в том числе один пожилой дядька довольно сурового вида с орденскими планками на лацкане пиджака и пара девчонок примерно в возрасте именинницы – наверное, те самые подруги, они и правда в туфельках. Ещё несколько стульев свободны.

Пол покрыт ворсистым ковром и ногам не холодно, но всё равно на фоне присутствующих я выделяюсь своими серыми носками (к счастью, не дырявыми), хочется поскорее спрятать ноги куда-нибудь, например, под стол. Блин, надо было тапочки из дома захватить, не догадался.

– Знакомьтесь, это Максим, тот самый! Садись, Максим, будешь сидеть рядом с Ингой.

Нина Андреевна подталкивает меня к столу, но навстречу уже спешит Михаил Борисович.

– О-о, а вот и спаситель моей дочери!

Он жмёт мне руку, и обращается к народу:

– Тут все уже знают о твоём подвиге, вон и вчерашняя газета с заметкой пошла по рукам.

И впрямь, замечаю в руках одного из гостей свежий номер «МЛ», и все смотрят на меня с интересом и изучающе, словно студенты медфака на препарируемую лягушку. Стало даже как-то немного неудобно.

Из-за стола встаёт ещё крепкий старик с орденскими планками и тоже жмёт мне руку. Представляется дедушкой Инги Борисом Никаноровичем.

– Спасибо за внучку, парень, – и добавляет, вроде как больше для присутствующих. – Жаль, не вся молодёжь у нас такая, а то я бы за будущее страны был спокоен.

– Нормальная у нас молодёжь, папа, – негромко говорит Михаил Борисович. – Просто твоя юность прошла совсем в других условиях, ты слишком многого хочешь от подрастающего поколения.

– А кто тебе фингал посадил? – не унимается глазастый ветеран.

– Вчера на тренировке.

– Боксом занимаешься?

– Есть такое…

– Дайте уже человеку занять своё место! – притворно возмущается Нина Андреевна.

Но мне ещё предстоит познакомиться с остальными присутствующими. Крепкий мужчина лет сорока, представившийся Сергеем Борисовичем и чем-то похожий на Михаила Борисовича, оказывается дядей именинницы, то бишь младшим братом её папы – отсюда и сходство. Он пришёл с женой – серой и незаметной Ольгой Анатольевной, предпочитавшей почти не поднимать глаз и улыбаться максимум краешком губ. Две девицы – подруги и одновременно соседки Инги по дому. Та, что пухленькая блондинка с толстой косой – Варя, вторая, чернявенькая в очках – Марина.

Я наконец сажусь на стул с мягкой обивкой и резной спинкой. Явно недешёвый гарнитур, но и не от Генриха Гамбса, выглядит так, будто вчера купили. Гитару пока ставлю позади себя, прислонив к подоконнику. Инга не успевает присесть рядом со мной, как раздаётся звонок в дверь, и она снова бежит к двери. Ну а как же, виновница торжества обязана сама встречать гостей.

Из прихожей слышны голоса, как девушек, так и парней, и вскоре они сами появляются на пороге гостиной. Парни в носках, как и я, девчонки в туфлях, видно, тоже захватили из дома. Две девицы и двое юношей, которых Инга представляет нам своими одноклассниками. Впрочем, кое-кто с ними уже знаком, судя по «репликам из зала».

Я тоже приветствую, но сидя, кивком, по этикету, если не ошибаюсь, в подобных случаях можно и не бежать с рукопожатиями навстречу вновь прибывшим.

Одного, повыше и чернявого, с темнеющим пушком над верхней губой, зовут Артёмом, второй, ниже и коренастее – Эдуард. Девушек звать Света и Вика, вся четвёрка учится с именинницей в одном классе.

Новенькие, кажется, уже вручили подарки. В руках Инги помимо пары букетов из астр и георгинов (видно, от парней) пластинка группы «АББА», коробка рижских духов «Rīdzinieces», косметичка размером с пенал для пишущих принадлежностей и большая коробка конфет.

Теперь вроде бы все в сборе, и застолье начинается. Ухаживаю за сидящими по бокам от меня девушкам, в первую очередь, конечно, за именинницей, но и себя не забываю. Стараюсь не изображать оголодавшего волка, однако руки сами тянутся то за салатом, то к нарезке, то к бутербродам… Запиваю всё ещё хранившей прохладу холодильника «Крем-содой», наливая в бокал из стеклянной бутылки тёмного стекла. Во время поздравительных спичей нам, молодёжи, разрешают пригубить шампанское. Нина Андреевна и пара женщин примерно её возраста, пришедшие с мужьями, тоже предпочитают игристое. Мужчины наливают спиртное покрепче. Борис Никанорыч поставил возле себя бутылку «Столичной», которой, как я понимаю, ни с кем не собирается делиться.

Похоже, все присутствующие, как я и последняя партия пришедших, подарки вручили заранее, до застолья. Пока одни тосты, пожелания сидевшей рядом имениннице успехов в учёбе, светлого жизненного пути и крепкого здоровья. Из разговоров уже подвыпивших родственников, которые пытаются просветить молодёжь, узнаю, что Козырев-старший прошёл Гражданскую, Финскую и Великую Отечественную, воевал в разведке, несчётное количество раз ходил за линию фронта. И даже более-менее владеет немецким.

Также невольно подслушиваю, что Михаил Борисович работает в обкоме партии, правда. На какой именно должности, никто из собравшихся не уточняет. Зато его жена Нина Андреевна, не чинясь, рассказывает сплетни из своего конструкторского бюро. Где работает Сергей Борисович, так и не удаётся узнать, но явно не на заводе токарем, тоже, судя по всему, занимает приличную должность.

Наконец, после того, как на столе появляются тарелки с запечённой в духовке курицей в картофеле и майонезе с чесноком, отец Инги говорит:

– Максим, я смотрю, ты принёс гитару. Может быть, что-нибудь нам споёшь?

– Давайте, Максим, и правда, не просто же так вы её принесли! – поддерживает свёкра Нина Андреевна.

Расчехляю инструмент проверяю, как настроен, и говорю:

– Эту песню я сочинил специально к дню рождения Инги. Времени было неделя, так что не взыщите, если что…

Это я уже скромничаю, и по улыбкам собравшихся вижу, что они это понимают. Обещал себе, что не буду заниматься плагиатом, но хотелось сделать девушке необычный подарок. К тому же, хотелось верить, произведение останется для внутреннего пользования, и может быть вообще останется одноразовым. Извлёк из недр памяти довольно приятную вещь группы «Корни» под названием «Вика»[33], и решил, что после некоторой обработки песню можно будет подавать к столу.

С переделкой я решил не париться, пусть останется заснеженная Москва, откуда герой скучает по возлюбленной Вике… То есть в нашем случае Инге. Поэтому в куплетах я вообще ничего менять не стал. А в припеве я заменил всего два слова: «лондонский» на «пензенский» и «Вика» на «Инга». В итоге он получился таким:

Когда я закончил, несколько секунд стояла тишина, затем дядя раскрасневшейся от смущения именинницы хлопнул в ладоши:

– Браво! Вот это я понимаю – подарок!

Тут же наперебой загомонили и остальные.

– Ах, Максим, какая прелестная песня! – всплеснула руками Нина Андреевна. – Кто бы мог подумать!

– Очень, очень неплохо, – важно кивал головой Михаил Борисович.

Молодёжь поддержала старших выражениями «Класс!» и «Здо́рово!», хотя в глазах Артёма мелькнуло какое-то загадочное выражение. Неужели ревнует? А что, вполне может быть, что у него на Ингу свои планы, а тут я, с такими песнями. Тут, понятно, гормоны дадут о себе знать.

– Спасибо тебе большое!

Это уже улыбающаяся Инга А я достал из чехла поздравительный адрес и протянул его виновнице торжества:

– Это ещё один небольшой подарок от меня – текст песни в виде поздравительной открытки.

Адрес тут же пошёл по рукам и, как всегда, больше других восхищалась Нина Андреевна.

– Какая прелесть! Это обязательно нужно поставить в стенку, на самое видное место!

– А ещё что-нибудь можешь спеть, не такое кисейное?

Голос старшего из семейства Козыревых заставляет меня снова взять в руки гитару. На этот раз решил угодить старику, исполнив «Сердце, молчи…»[34], ту самую, что пел герой Вячеслава Тихонова в старом фильме «На семи ветрах». Песня посвящена разведчикам и, надеюсь, ветеран примет моё исполнение благосклонно.

Это своего рода вальсирующая мелодия, играю перебором, хотя когда-то учился играть её пальцевым методом, но времени повторить не было, и решил не рисковать.

В фильме Тихонов поёт под аккомпанемент рояля, но и под «Кремону» с её глубоким звучанием получается тоже неплохо. Голос-то, правда, у меня не как у Тихонова, когда уже наконец начнётся мутация?! В прошлой жизни это случилось в шестнадцать, хотя у большинства моих сверстников голос начал ломаться в 14, максимум 15 лет. Получается, ещё год ждать!

Тем не менее в гостиной царит полная тишина, все внимают моему исполнению, а когда заканчиваю, вижу в глазах Бориса Никанорыча слёзы. Тот смущённо вытирает их рукавом пиджака, наливает себе рюмку и одним махом опрокидывает в себя. Не закусывая, выдыхает, встаёт и, обходя стол, идёт ко мне. Я тоже встаю, и тогда он меня обнимает, и так же молча возвращается на своё место, после чего достаёт из пачки «Беломор-Канала» папиросу и закуривает. На лицах присутствующих задумчивость, смешанная с лёгкой грустью, и даже на лицах девушек и парней.

– Сумел ты, Максим, отцу потрафить, – тихо говорит Сергей Борисович, пристально глядя мне в глаза, и от его взгляда у меня по спине почему-то бегут мурашки. – Предложил бы выпить за тех, кто не вернулся с войны, да сегодня вроде мы собрались по другому поводу.

– Борис Никанорович, – говорю, решившись. – Я тут книгу затеял писать о войне, и мой герой по сюжету из пехоты попадает в разведроту. А вы, как бывший разведчик, могли бы поделиться со мной интересными воспоминаниями, так сказать, выступить в качестве консультанта. Как вам такое предложение?

Дальше минут на десять я оказался в эпицентре всеобщего внимания. Присутствующие немного офонарели, когда я заявил, что пишу роман. Пришлось вкратце пересказать фабулу будущего произведения, добавив, что книга близится к завершению, но помощь ветерана будет не лишней. В итоге Козырев-старший диктует мне свой адрес на острове Пески, который легко запомнить (Тельмана-4), и заявляет, что завтра после обеда он ждёт меня у себя.

– Ты не смотри, что я сейчас выпимшы, завтра буду как огурец, – заверил меня фронтовик.

А Инга тем временем предлагает молодёжи переместиться в её комнату, послушать подаренный Артёмом диск. Комната именинницы тоже вполне приличных габаритов для единственного ребёнка, примерно в половину гостиной. И обстановка внушает уважение, во всяком случае, у девчонки на нижней полке шкафа стоял – я даже не поверил своим глазам – музыкальный центр «Philips RH832». Такая же модель мне досталась по случаю в начале 90-х, и всё в ней она прекрасно работало. А в «эпоху застоя» – это один из самых желанных и дорогих аппаратов. В плоском корпусе объединены проигрыватель винила, многодиапазонный тюнер и четырехканальный предварительный усилитель.

Даже по меркам будущего вполне достойная вещь. Я представил, сколько такая штука стоит, и мне стало немного грустно.

У Инги имелась своя коллекция пластинок, к моему приятному удивлению, включавшая оригинальные диски западных исполнителей, а не пиратские перепечатки «Мелодии», где порой не указывалось даже название группы. С разрешения хозяйки я двумя пальцами взял конверт «Deep Purple» с их десятым студийным альбомом «Come Taste the Band».

– Что, знакомая группа? – с усмешкой в голосе поинтересовался Артём. – Может, даже знаешь, как переводится её название?

Вот же гадёныш! Он что, думает, раз я учусь в рогачёвке, то и в развитии отстаю? Да я и в той жизни в 15 лет знал, что это за группа, не говоря уже о своём багаже 58-летнего мужика. И вообще, он что, забыл, что я уже прорекламировал себя как будущего писателя, а значит, уже видно, что не пальцем деланый!

– Артём, как тебе не стыдно? – попыталась урезонить его Инга, державшая в руках подаренную пластинку «Аббы».

– Ну почему же, твоего одноклассника интересует уровень моего интеллектуального развития, – сказал я, продолжая играть в гляделки с этой наглой жердиной. – Так я отвечу, мне не трудно. Итак… Образовалась группа в 1968 году. Главным инициатором создания коллектива был барабанщик Крис Кертис. Он дал новому коллективу название «Roundabout», что в переводе означало «карусель». Оказалось, что у Лорда есть на примете талантливый гитарист Ричи Блэкмор, который тогда жил в Германии. Ему предложили место в команде, и он согласился. Именно в этот момент пропадает главный инициатор создания группы, ходили слухи, что это исчезновение было связано с наркотиками. Разумеется, проект оказался под угрозой. Но дело в свои руки взял Джон Лорд. Уже во время первых гастролей музыканты решили переименовать группу. Каждый написал на бумажке свой вариант. Наибольшие споры вызвали названия «Fire» и «Deep purple». В итоге остановились на «Deep Purple» – «темный пурпур». Его предложил Ричи Блэкмор, это было название любимой песни его бабушки – романтической баллады Билли Уорда. Устраивает тебя этот ответ?

Видно было, что парень потрясён. Да и не только он. Пользуясь моментом, я выдал информацию по альбому «Come Taste the Band», который сейчас держал в руках:

– Это десятый студийный альбом группы, вышедший в октябре 1975 года. Первый и единственный альбом, не считая концертных, записанный в составе Mark IV. Если кто не в курсе, составы «Deep Purple» принято нумеровать Mark X (сокращённо MkX), где X – номер состава. К моменту записи альбома Блэкмор покинул группу, его заменил малоизвестный американский гитарист Томми Болин. Запись диска проходила с августа по сентябрь на студии в Мюнхене. Но именно тогда стало известно о серьёзных проблемах с наркотиками у Болина и бас-гитариста Гленна Хьюза. Забегаю вперёд, скажу, что в декабре 76-го, то есть год назад, Болин скончался от передозировки наркотиков. Наркота сгубила массу талантливых и не очень людей, так что, если когда-нибудь эта дрянь попадёт вам в руки – бегите от неё, как чёрт от ладана.

Я продолжал смотреть в глаза Артёму, и тут он не выдержал, отвёл наконец взгляд, словно я подловил его на чём-то недостойном. А я с чувством собственного достоинства продолжил:

– Гастроли в поддержку альбома обернулись для «Deep Purple» неприятным сюрпризом: они не были готовы к столь сильному неприятию гитариста со стороны американской, а вслед за ней – и европейской публики. После тура в поддержку альбома группа распалась.

– И откуда же тебе всё это известно? – с прищуром поинтересовался Артём. – Может, ты слушаешь вражеские голоса, вещающие на Советский Союз?

– Может, и слушаю, а может, общаюсь с людьми, которые в теме.

После чего повернулся к Инге.

– Давай, именинница, ставь пластинку. Или, если хотите, я и о ней могу что-нибудь рассказать.

– Нет-нет, – запротестовал народ, – мы и так тебе верим. Давай, Инга, ставь.

Мы успели прослушать всего пару песен, когда в комнату, предварительно постучав, заглянула мама именинницы:

– Ребята, пойдёмте есть торт.

Торт – это святое. Это символ дня рождения, да и к тому же вкусно. Не сказать, чтобы я по жизни был сластёной, но от куска хорошего торта никогда не откажусь. А в данном случае бисквитный торт представлял из себя, не побоюсь этого слова, произведение кулинарного искусства. Для него не пожалели шоколада, крема, орехов, а сверху он был украшен дольками апельсина и виноградинами, а на шоколадной глазури было выведено белым кремом «С Днём рождения!» Явно не покупной, такие делают только на заказ, и обошёлся наверняка в приличную сумму.

Съев под большой стакан чая свой кусок, я понял, что больше в меня ничего не влезет. Взрослые лениво ковырялись в своих порциях. Дамы, наверное, блюли фигуру, а мужчины, думаю, предпочли бы сладкому кусок хорошо прожаренного мяса под крепкие напитки. Хотя, возможно, они тоже просто были сыты, в этот вечер хватало и мясных блюд, и горячительных напитков.

Расправившись с тортом, мы снова переместились в комнату Инги, дослушивать пластинку. Когда она закончилась, на часах было уже начало десятого, и молодёжь стала собираться по домам. Я тоже хотел было отвалить, но Инга неожиданно отвела меня в сторонку:

– Максим, ты не мог бы немного задержаться? Всё равно ведь живёшь через дорогу.

– Да пожалуйста, – пожал я плечами. – А зачем? Помочь с мытьём посуды?

Хотел рассмешить, а прозвучало как-то глупо. Но Инга не обиделась:

– Сейчас вы все уйдёте, и мне станет очень одиноко. Хочется хоть ещё немного с кем-то пообщаться, не с взрослыми, они меня не понимают…

Она проводила ребят, и мы вернулись тихой сапой в комнату.

– Знаешь, у меня такое ощущение, что Артём к тебе неравнодушен, – сказал я, когда уселись на раскладном диванчике. – И честно говоря, думал, что если уж кого ты и попросишь остаться, то как раз его.

– Артём неизвестно что себе напридумывал, – сказала она, очаровательно надув губки. – Говорит, мы с ним идеальная пара, и что наши родители уже чуть ли не о всём договорились… Глупость какая! Иногда его самоуверенность меня просто бесит… А ловко ты его поставил на место с этой пластинкой.

Она негромко рассмеялась, и в комнате словно бы стало светлее. Чувствуя, что мои гормоны начинают понемногу просыпаться, я быстро перевёл разговор в другое русло.

– Слушай, я так и не понял, а на какой должности в обкоме работает твой отце?

– Какой-то инструктор, – легкомысленно отмахнулась Инга. – Мама говорит, что через год-два папа сможет выбиться в заведующие отделом, а там и до секретаря обкома недалеко.

– А твой дядя? Я так и не понял, где он работает…

– Дядя Серёжа, – усмехнулась Инга, – работает в очень серьёзном ведомстве из трёх букв. Угадаешь?

– МВД?

– Тепло…

– Хм… Неужто Комитет госбезопасности?

– Ага, – снова негромко рассмеялась именинница. – Майор КГБ, ловит шпионов. Только тс-с-с, никому ни слова.

Она сделала страшные глаза, и я изобразил, как-будто застёгиваю молнию на своих губах. А сам думаю, не познакомиться ли с её дядей поближе? Может быть, удастся извлечь из этого какую-то выгоду? Эй, там, наверху, «ловец» или как там тебя, что ты об этом думаешь? Молчишь? Ну и молчи, сами, если что, справимся.

– Могила! – говорю я, и интересуюсь с лёгкой иронией в голосе. – А что, правда шпионов ловит или бумажки перебирает?

– Да я-то откуда знаю, думаешь, он нам о своей работе что-нибудь рассказывает? Папа меня вообще предупреждал, чтобы я лишний не распространялась о своём дяде. Не только о его работе, но и вообще…

– Я тоже никому… Это он тебя правильно предупредил, а ты взяла и проболталась постороннему человеку.

– Тебе что ли? Ха, так ведь поклялся, что будешь молчать!

– В общем-то, не клялся…

– Ты же сказал – могила, а это равносильно клятве. Если проболтаешься – умрёшь!

И снова делает страшные глаза, в глубине которых пляшут бесенята.

– Ну началось… Ты мне ещё про чёрную руку расскажи.

– Ой, я так любила в пионерлагере такие истории слушать! – и с пугающей интонацией нараспев начала произносить. – В чёрной-чёрной комнате стоял чёрный-чёрный стол. На этом чёрном-чёрном столе стоял чёрный-чёрный гроб. Из этого чёрного-чёрного гроба выскакивала чёрная-чёрная рука: «Отдай моё сердце!»

И сама же не выдержала, заливисто расхохоталась. Ну и я следом, мне тоже было ужасно смешно смотреть, как она изображает рассказчицу страшилок.

Мне было с ней так легко, будто бы я знал её уже тысячу лет. Я успел по её просьбе снова исполнить песню, якобы сочинённую к её дню рождения, на этот пояснив, что снежная Москва мною вписана для красоты.

Потом мы обсуждали современную музыку, и оказалось, что Инга в ней весьма неплохо разбирается. Впрочем, и в классической тоже, девушка закончила восемь классов музыкальной школы по классу фортепиано.

– Жаль, я тебя раньше не встретил, – говорю, – а то бы ты в моём ансамбле стала клавишницей.

Следующие минут пятнадцать пришлось рассказывать про наш ансамбль, о котором я до этого из скромности не упоминал. И о сегодняшнем выступлении тоже, добавив, что, возможно, отрывок из него покажут завтра по единственному местному телеканалу. Вот только я не догадался уточнить, в рамках какой программы. Заодно говорю, что рад буду видеть её на одной из наших репетиций, познакомлю с нашим творчеством. Инга с радостью принимает приглашение.

Домой я ушел лишь в 11-м часу вечера, когда за дверью уже раздавалось деликатное покашливание Нины Андреевны. К тому же скоро уже нужно было идти встречать маму, я продолжал делать это с неизменной периодичностью. В прошлой жизни ни разу не случилось, чтобы по пути длимой в такое позднее время мама попала в неприятности, тем более что идти от типографии до дома два квартала. Но кто его знает, как всё изменится с моим появлением в этом времени… У Брэдбери достаточно оказалось раздавить ископаемую бабочку, чтобы изменить будущее, а я тут уже успел сделать гораздо больше. Хотя, признаюсь, бабочку пока не раздавил. Зато спас от гибели девчонку, с которой мне было так хорошо и легко.

На прощание Инга написала мне номер своего домашнего телефона. А я приглашаю её завтра утром сходить в «Родину», где идёт комедия «Четыре мушкетёра» с участием комик-группы «Шарло». Утром, потому что первый сеанс в 10 часов, а после него я планировал угостить девушку мороженым в «Снежке», проводить до дома и только после этого прогуляться к её деду.

Она говорит, что уже видела этот фильм, но с удовольствием сходит ещё раз. Я тоже видел в дикой юности, и тоже с удовольствием снова его посмотрю спустя столько лет, особенно в компании столь прекрасного создания. Эх, старый ловелас… Но что делать, приходится поведением соответствовать своему внешнему виду, не я, в конце концов, всё это затеял с переносом сознания. Хе-хе – как любил вставлять чуть ли не в каждом абзаце своих книг мой хороший знакомый, писатель-попаданщик из Саратова.

Последним квартиру покинули Сергей Борисович с супругой и Козырев-старший. Борис Никанорыч наотрез отказался остаться ночевать у старшего сына, заявив, что спать может только на своей продавленной лежанке. Жил старик после смерти жены бобылём в старом доме на острове Пески, представлявшем собой частный сектор посреди Суры. С одним берегом остров соединялся старым мостом, по краям украшенным столбами – в народе его называли «питерским». Видимо, по аналогии с ленинградскими мостами, также украшенными колоннами, однако не в пример величественнее пензенских. На другой берег вёл понтонный пешеходный мост на железных бочках, который функционировал с мая по сентябрь, и сейчас уже был разобран.

По прямой от дома, где проходило празднество, до «питерского» моста было десять минут ходу под горку, и дед рвался пройти их пешком, но тут Сергей Борисович сумел настоять на том, чтобы подвезти отца на своём «Москвиче-412». Москвичонку было уже двенадцать лет, и старший брат не раз попрекал младшего за то, что тот при его связях и возможностях не приобретет себе хотя бы «Жигули», а лучше «Волгу». Возможность приобрести если не «волжанку», то хотя бы «Жигули» у Сергея Борисовича действительно была, однако майор госбезопасности был непреклонен. Привык он к этой машинке, тем более что под капотом стоял форсированный движок, которого хватало, чтобы на трассе относительно легко уделывать те же «Жигули» с «Волгами».

Спровадив наконец гостей, Нина Андреевна быстро убрала со стола, решив, что посуду вымоет утром. В который раз подумала, что хорошо бы завести домработницу, но у мужа на работе такого могут не понять. Перед сном наложила себе на лицо омолаживающую маску из смеси глины и мирамистина, спустя 20 минут смыла, смазала кожу кремом и только после этого наконец нырнула к супругу в постель. Нина Андреевна очень заботилась о себе, и её старания не проходили даром: в 37 она выглядела значительно моложе своих лет.

– Миша, ты не спишь?

– Пытаюсь, – пробурчал тот, не поворачиваясь к жене.

Какое-то время лежали молча, но Нина Андреевна всё же не выдержала.

– Миша…

– Ну чего?

– А что ты думаешь об этом молодом человеке, Максиме?

Михаил Борисович повернулся к супруге.

– Что я думаю? Ну-у, занимательный юноша…

– И Инга на него обратила внимание, недаром попросила задержаться. Интересно, о чём они шептались целый час?

– Хм… О чём могут шептаться двое молодых людей? Вспомни нас…

– Ну, в наше время всё было иначе.

– Ошибаешься, Ниночка, времена меняются, а люди остаются теми же самыми. Так же любят, так же хотят денег и власти, так же умирают. Просто декорации меняются. Хотя, пожалуй, я бы не назвал это свиданием, они и знакомы-то всего ничего… Не знаю, у молодёжи всегда найдутся темы для разговоров.

Снова помолчали, и вновь молчание первой нарушила Нина Андреевна:

– Миша, а если представить, что наша Инга и этот Максим полюбят друг друга? Какая бы из них получилась пара? Он – машинист…

– Помощник машиниста, – поправил Михаил Борисович.

– Да не придирайся! В общем, помощник машиниста и наша дочь, которая после 10-го класса собирается поступать на журфак МГУ – а ты ведь помнишь, что мы должны сделать всё возможное, чтобы она поступила…

– Да уж, мы… Вообще-то всё предстоит делать мне.

– А вдруг она сумеет сдать вступительные экзамены и самостоятельно поступить в университет?

– Я узнавал, там такая система, что человеку из провинции, даже окончившему школу с золотой медалью, поступить практически невозможно. Существует квота, согласно которой держатся места для студентов из братских республик, в первую очередь из южных. Журналисты из них получаются, как из говна пуля, но есть разнарядка свыше. Плюс блатные, это уже само собой. Вот я и стараюсь, чтобы наша дочь оказалась в числе блатных. Конечно, недёшево встанет, но и дочь у нас одна, как ты мне часто об этом напоминаешь…

– Сколько раз можно говорит, аборт мне пришлось сделать по медицинским показаниям.

– Ладно-ладно, я всё помню… Так вот, я тебе недавно говорил, что уже почти нашел выход на декана факультета журналистики. Надеюсь, удастся договориться.

– Главное, чтобы Инга об этом не узнала, а то такой скандал будет… Ты же знаешь её характер.

– Вот и держи язык за зубами, а я-то точно не проболтаюсь.

– Так ты не отвиливай от темы… Что думаешь насчёт возможных отношений Инги и Максима? Мне кажется, он нашей дочери не пара. Да, симпатичный мальчик, на гитаре хорошо играет, смелый, опять же, не испугался броситься в ледяную воду… Но какое будущее ждёт Ингу с машинистом поезда?

– С помощником машиниста электровоза, – снова досадливо поморщился Сергей Борисович, хотя в сумраке жена всё равно не видела его гримасы. – Хотя в будущем, вероятно, он станет машинистом. Машинисты, кстати, хорошо зарабатывают… А может, это наоборот будет выгодная партия? Представитель творческой интеллигенции замужем за пролетарием… Ты же знаешь, какие преференции у простых работяг. В члены партии первым делом принимают пролетариат, затем крестьянство, а интеллигенцию в последнюю очередь. А машинист – это самый настоящий пролетарий, стопроцентный. К тому же если он вдруг и впрямь напишет книгу, то для пролетарского писателя войти в большую литературу вообще не проблема. А там могут открыться весьма заманчивые перспективы.

– Ну не знаю, – задумчиво протянула Нина Андреевна. – С одной-то стороны ты прав, а с другой…

– Нина, что сейчас толку обсуждать то, чего может и не быть. Они люди молодые, ещё сто раз всё может измениться, тем более между ними пока ещё ничего не было… кгхм, надеюсь… а ты уже в ЗАГС их повела. Давай спать, мне в 8 утра надо быть у здания обкома, поедем нормы ГТО для служащих сдавать.

– Кто такую дурость вообще придумал?

– Кто, кто… Кто надо, тот и придумал. Спи!

Насчёт билетов я подсуетился заранее, так, на всякий случай. В 9 утра метнулся в кассу кинотеатра, купил два на последний ряд, так сказать, на места для поцелуев, хотя, конечно, о поцелуях нам с Ингой думать пока рано. Не в смысле возраста, для 15-летних целоваться – обычное дело, даже в СССР, а том смысле, что мы ещё не так близко знакомы. Хотя вчерашние посиделки наедине нас всё-таки заметно сблизили, и у меня было такое ощущение что я знаю Ингу чуть ли не целую вечность.

Без четверти десять мы встретились у входа в кинотеатр. Инга одета как тогда, в «Тарханах», правда, на голове ещё и довольно милая вязаная шапочка с помпоном. Я аж скрипнул зубами от бессилия, так мне хотелось, чтобы на мне красовались джинсы. Это превратилось для меня уже в какую-то идею-фикс. И как её реализовать… Разве что заработками на свадьбах, но пока с двух свадеб я накопил не так уж и много. У мамы не попросишь, даже если и есть у неё столько – стыдно, и так недавно куртку с ботинками взяли. Виолетта обещала позвать, коль надобность в нашем ансамбле случится, но когда это ещё будет, а зависеть от случая не хотелось. Видно, так и придётся пока в обычных брюках рассекать.

«И вообще, ты советский подросток, – укорил я себя, – негоже тебе думать об импортных шмотках».

А ещё нам домой не помешало бы провести телефон. Вот так взял бы, например, позвонил Инге, или по делам куда-то. Может, когда стану известным писателем, мне его поставят? Ага, ухмыльнулся я про себя, ещё и дачу в Переделкино подарят.

Свет в зале тем временем медленно погас, и под бодрое музыкальное сопровождение киномеханик стал крутить киножурнал «Фитиль». Высмеивание отдельных недостатков советского общества затянулось минут на десять, после чего наконец начался сеанс. Да уж, в СССР не так много было развлечений, даже на утренний сеанс почти все билеты оказались проданы, и я похвалил себя за предусмотрительность. Всё-таки в кинотеатрах есть своё очарование, когда ты переживаешь за героев фильм вместе с десятками других зрителей, когда фильм идёт на большом экране и колонки под потолком выдают такой звук, что у тебя внутри порой всё содрогается. К тому же не звонят сотовые телефоны и народ по ним не беседует, отвлекая соседей, и поп-корном никто не хрустит – эта идиотская привычка – жрать поп-корн и пить газировку во время киносеанса – доберётся до нашей страны ещё лет через пятнадцать. «А может, теперь и не доберётся», – шепнул кто-то внутри меня.

Мы с Ингой вместе со всем залом от души хохотали наш смешными моментами в фильме. Ладно она, а мне-то, казалось бы, видевшему комедии куда круче, вроде и не с руки так веселиться, но я ничего не мог с собой поделать. Будто и впрямь 15-летний мальчишка.

До поцелуев у нас во время сеанса не дошло, а когда наши пальцы случайно соприкасались, то поначалу Инга свою руку тут же испуганно отдёргивала. А потом перестала, и фильм мы досматривали, сплетя пальцы рук. К тому моменту я думал уже не столько о кино, сколько о ней, мысленно обзывая себя педофилом и старым извращенцем. Как там у Лозы… «А от мыслей этих чтой-то подымается, не в штанах конечно, а в моей душе…»

А потом мы спустились по Московской в кафе-мороженое, где просидели, наверное, час, болтая на самые разные темы. Как и вчера, мне общаться с ней было необыкновенно легко.

Затронули и тему капсулы с посланием потомкам. В местной прессе уже написали, что помимо первой капсулы, заложенной в 1967 году к 50-летию Октября, на 60-летний юбилей там же, в стелу у «Ростка», будет заложена и вторая.

– Интересно, что наши современники написали своим потомкам? – с ноткой мечтательности и словно бы про себя спросила Инга.

– Да уж известно что… Написали, с какими показателями встречают 60-летие Великого Октября, и выразили уверенность, что их внуки будут жить при коммунизме.

– А ты как думаешь, мы с тобой доживём до этого момента?

– До коммунизма? Хм… Хочется в это верить, но реальность иногда оказывается слишком жестокой.

Этих бы людей, что писали послание, да в наши 90-е закинуть на машине времени, то-то они бы сникли. И всё равно, вернувшись в 70-е, написали бы точно такое же послание, потому что о том, что ты видел в будущем, лучше помалкивать, иначе огребёшь таких неприятностей… Вот и мне в моём положении следует соблюдать осторожность. Тем не менее я не удержался и немного неожиданно даже для себя спросил:

– Инга, а ты веришь в путешествия во времени?

– Не знаю… Но очень хотелось бы верить. Это было бы так здорово, побывать в Юрском периоде, вживую посмотреть на динозавров. Или попасть во времени Древнего Рима, или в Средневековье…

– И везде ты, скорее всего, была бы обречена на смерть. В Юрском периоде уж точно ты бы пошла на завтрак какому-нибудь тираннозавру или стайке велоцераптеров. В Древнем Риме из тебя в лучшем случае сделали бы рабыню, а в средние века тебя и вовсе сожгли бы на костре инквизиции.

– Это ещё за что?!

– Потому что приняли бы за ведьму. Ты ведь наверняка начала бы всем рассказывать, что ты из будущего, а заодно пытаться переустроить мир по своему разумению, приблизить его к социалистическому строю. Это мало бы кому из власть предержащих и церкви понравилось, так что итог очевиден: обвинение в ереси и костёр. Так что отправляться в прошлое нужно подготовленным и желательно не так далеко. А лучше в своё собственное тело.

– Это как?

– Очень просто! Представь, что тебе, ну, скажем, 80 лет, ты дряхлая старушка…

– Фу, какой ужас!

– Это ты сейчас так говоришь, а когда тебе стукнет 80, будешь воспринимать свой возраст как само собой разумеющееся. Итак, ты в весьма преклонных годах, однажды засыпаешь и просыпаешься в своём теле, только в молодом, например, в пятнадцатилетнем. То есть переместилась не ты вся, а только твоё сознание.

– А что, я была бы не против.

– И прожила бы свою жизнь ещё раз точно так же, как и в первый раз?

– А что, разве это плохо?

– Хорошо… Но представь, что в твоём будущем будет немало такого, что ты хотела бы изменить. Допустим, в 1991 году Советский Союз прекратит своё существование…

– Максим, ну что ты такое говоришь-то?!

– Допустим, – повторил я. – Это всего лишь предположение. Представь, что, скажем, в середине 80-х генеральным секретарём партии становится человек, для которого важнее благосклонность Президента США или канцлера ФРГ, нежели счастье собственного народа, он становится марионеткой в руках своих западных покровителей. В результате его действий СССР разваливается на отдельные республики, которые становятся самостоятельными. На 1/6 части суши устанавливается дикий капитализм, где процветает организованный криминалитет, а милиция ничем не лучше бандитов. Когда старики пытаются выжить на нищенскую пенсию, роясь в помойках, заводы закрываются, а миллионы людей оказываются безработными. Женщины идут на панель, мужчины пополняют организованные преступные группировки… Ну или пытаются организовать свой бизнес, отстёгивая бандитам за «крышу», то есть за защиту. Самые хитрые овладевают национальным достоянием страны – нефтью и газом, становятся долларовыми миллиардерами. Идёт срастание власти и бизнеса, появляются так называемые олигархи. Знаешь, что такое олигархия? Это политический режим, при котором власть сосредоточена в руках сравнительно малочисленной группы граждан, в нашем случае представителей крупного монополизированного капитала. И самое главное – ты знаешь, что ноги всего этого беспредела растут ещё из СССР, что невидимый на первый взгляд развал страны начался ещё в так называемую «эпоху застоя», при нашем дорогом Леониде Ильиче. Что уже сейчас Политбюро превратилось в сборище застывших в своём развитии стариков, не видящих дальше собственного носа. А если и видящих, то боящихся что-либо изменить.

– Максим…

– …А когда к власти придёт молодой (относительно молодой), не смотрящий на Запад политик, будет уже поздно. Впрочем, повторюсь, это всего лишь моя фантазия.

Я замолчал, внимательно глядя на сидевшую напротив Ингу. Та, опустив глаза, ковыряла ложечкой в креманке подтаявшее мороженое. Наконец подняла веки, обрамлённые длинными, пушистыми ресницами, и тихо произнесла:

– Ты знаешь, не так давно я нечаянно подслушала разговор папы и дяди, так вот, дядя Серёжа рассказывал отцу о романе английского писателя Оруэлла «1984». И то, что он там описал, мне сейчас кажется менее страшным, чем то, что сейчас рассказал ты. Я даже думать не хочу, что такое может случиться. А то, что ты говорил сейчас про наше Политбюро… Максим, эти люди добились своего положения неустанным трудом на благо Родины! Да, некоторые из них в уже довольно преклонном возрасте, но если они на своих постах, значит, ещё могут приносить своей стране пользу.

Я грустно улыбнулся, но решил не вступать в дискуссию, со временем сама всё поймёт. Только тогда уже, боюсь, будет поздно.

– Ладно, бог с ним, с Политбюро, вернёмся к нашим баранам… Итак, ты дожила до 80 лет, в России всё более-менее устаканилось, однако и тебе, и всей стране пришлось пережить страшные 90-е. Для кого-то страшные, для кого-то, наоборот, весёлые, а кто-то умудрился найти себе тихое местечко, откуда, как из норки, наблюдал за происходящим вокруг. И, попав в саму себя 15-летнюю – вернее, уже 16-летнюю – ты захочешь что-нибудь сделать, чтобы изменить такое будущее?

– Хорошо, предположим, что ты прав… Но что я могу сделать, одна, да ещё в 15 лет?

– Что? Вот и я не знаю, что… Хотя что-то можешь. Например, ты помнишь имена маньяков-убийц будущего, и можешь сделать так, чтобы они не успели совершить свои злодеяния. Каким образом? Если не хватает смелости устранить их лично (чего от девушки ждать и не стоит), то хотя бы написать анонимное письмо в МВД.

– Ну такое я ещё могла бы…

– А также написать письмо в КГБ с именами предателей Родины. Тем более у тебя там дядя работает… А может вообще решишься ему открыться, вдруг он поверит?

– А что, я бы, может, так и поступила. Дядя Серёжа, он… он такой!

– Какой такой?

– Ну, я не знаю, как правильно тебе объяснить… Он справедливый. И он сумеет понять.

– Хорошо, если так, – задумчиво пробормотал я.

А что, может, и мне попробовать довериться этому дяде Серёже? Или пока рано? Или вообще не сто́ит? Хоть бы этот «ловец», что ли, подсказал… Понятно, он и так для меня сделал немало, не забрал в этот свой «энергетический котёл», но всё же от дополнительной помощи я бы не отказался. Пусть даже от совета, если он окажется и впрямь дельным. Но пока приходится рассчитывать только на свои силы.

– А я в следующую субботу уезжаю в Куйбышев, – говорю, чтобы сменить грустную и скользкую тему.

– В Куйбышев? А зачем?

– На первенство РСФСР по боксу. Отобрался как победивший на недавнем чемпионате области.

– Класс! А ты там всех победишь?

– Хм, надеюсь, – хмыкнул я. – Вообще-то каждый из тех, кто будет выступать, надеется победить. Приедут чемпионы своих областей, а это уже серьёзный уровень, перворазрядники. Жаль, что ты не сможешь поехать в Куйбышев и поддержать меня, но я буду помнить, что ты за меня болеешь здесь, в Пензе, и это придаст мне дополнительные силы.

– Конечно, буду! А по телевизионных трансляций из Куйбышева не будет?

– Навряд ли, у нас в СССР как-то не принято показывать юниорские соревнования, даже взрослый чемпионат Союза и то, мне кажется, не показывают. Другое дело – чемпиона Европы или тем более мира. Ну а Олимпиада – это само собой. Хотя и там обычно показывают только финалы.

– А ты выступишь на московской Олимпиаде?

– Для московской я ещё, пожалуй, годами не выйду, а в общем-то было бы неплохо, – улыбнулся я. – Но для этого нужно ещё много чего навыигрывать на всесоюзном уровне.

И подумал про Олимпиаду в Лос-Анджелесе, которую наша страна бойкотировала в ответ на бойкот американцами Олимпийских Игр в Москве. Игры Доброй воли – это ни о чём, кто помнить чемпионов этой пародии на Олимпиаду? Разве что останется ждать Сеул в 88-м… Это мне будет 26, в общем-то, самый расцвет для боксёра.

А потом я отправился пешочком на Пески. Найти дом старого разведчика не составило труда, большая цифра «4» красовалась возле калитки, как и забор, выкрашенной в синий цвет. Никаких кнопок звонка я не узрел, но зато с той стороны раздался отчаянный собачий лай. А примерно минуту спустя, глядя в узкую щель между дощечек калитки, я увидел, как дверь дома открылась и на крыльце в телогрейке на майку-алкоголичку, трениках с вытянутыми коленками и шлёпанцах на босу ногу появился Борис Никанорыч.

– Цыц, зараза!

Это он, надо думать, своей псине, так как та сразу замокла. Приструнив собаку, дед спустился с крыльца и открыл мне калитку, даже не поинтересовавшись, кто с той стороны.

– А, здорово, Максим! Молодец. Что пришёл, я тут тебе интересных историй сейчас навспоминаю…

Я пожал сухую, мозолистую ладонь. Судя по небольшому, аккуратному огородику, и по ухоженным садовым деревьям, Борис Никанорыч не любил сидеть сложа руки. Урожай, правда, был уже убран, только на яблонях ещё местами краснели спелые плоды, но видно было, что пенсионер поддерживает территорию в идеальном порядке.

– У меня Дружок вместо звонка, на всех лает, даже на Мишку. Только на Серёгу, что характерно, не лает, забьётся в конуру и зыркает оттуда, – просвещал меня Борис Никанорыч, пока мы шли к дому. – О, гляди-ка, и тебя, что ли, боится?

И впрямь, Дружок спрятался в конуру, только нос оттуда торчал. Что это с ним, чем я его так напугал? Может, чует, собака, что я не от мира сего? Вернее, не из сего… Короче, что в теле мальчишки взрослый человек.

– Дом ещё довоенной постройки, – продолжал дед, подсовывая мне в сенях видавшие виды шлёпанцы. – Раньше отопление было печное, а лет десять назад Пески газифицировали, и мне провели, печку тоже к газу подключили. Водопровод тоже провели, это уже Мишка постарался. Он у меня в обкоме инструктором, руководит отделом строительства… Мне предлагал однокомнатную в новостройке, но я отказался. Здесь всю жизнь прожил, здесь и помру.

Мы уже вошли в комнату и Борис Никанорыч посмотрел на висевшую на стене, забранную в рамку фотографию, на которой были изображены средних лет мужчина и женщина в беретке. Мужчина, в котором узнавался хозяин дома, был в военном кителе с погонами капитана, с рядом медалей и орденами: два ордена Красной Звёзды и орден Отечественной войны I степени. Да, и впрямь, боевой был товарищ Козырев-старший.

В доме чистенько, прибрано, хотя хозяйки я не видел, да и вообще, не покидало такое чувство, что женщина здесь давно не появлялась. Словно прочитав мои мысли, дедушка Инги сказал:

– Моя-то уже шестой год как померла, один теперь кукую. Ничего, привык… Вон, телевизор включу, он и болтает, вроде как ещё кто-то в доме есть. Смотреть-то всё равно нечего, особенно когда какой-нибудь съезд партии начнут показывать… Тошно на этих старых пердунов смотреть, лучше бы внуков нянчили… Ладно. Не в ту сторону разговор повёл… Карандаш-блокнот взял? Садись, щас чайку попьём с малиновым и вишнёвым вареньем, сам варил. Только я чайник сначала поставлю, пока греется – начну рассказывать. Так что тебя конкретно интересует?

Так, за чаем, который периодически обновлялся, и выкуренной пачки «Беломор-Канала» я услышал немало интересных историй о прошлом разведчика, достойных отдельного повествования. Борис Никанорыч не миндальничал, говорил всё, как было, порой с анатомическими подробностями, когда вспоминал, как доводилось резать часовых.

– Война закончилась, думал, вернусь в Пензу, обниму наконец свою Антонину и мальчишек. Я же их совсем маленькими помнил, когда на фронт уходил, Серёжка вообще в пелёнках спал. Но пришлось ещё задержаться, отправили меня на Западную Украину, отлавливать бандеровцев и прочую лесную сволочь. Долг превыше всего. Знал бы ты, Максимка, что эти изверги с людьми вытворяли…

И ещё пласт таких впечатлений, что порой по телу мурашки бежали. Демобилизовавшись в 47-м, Козырев-старший вернулся наконец в Пензу, хотел устроиться на велозавод, где успел поработать до армии, но ему предложили работу в милиции. Слишком уж много после войны развелось всякого жулья. Никанорыч подумал и согласился. Начинал в своей капитанской должности, был на оперативной работе, возглавлял отдел по борьбе с бандитизмом, был ранен, закончил академию МВД, вернулся уже на должность главного по кадрам УВД, а в итоге дослужился до полковника, в этом звании и ушёл в отставку.

Я про себя удивился, насколько скромно живёт отставной полковник по сравнению с его коллегами из будущего.

– Мишка решил пойти по партийной линии, – заканчивал своё повествование пенсионер, – а младший в чекисты подался. Вроде как выбились в люди, внуков мне нарожали, про своего старика не забывают, постоянно помогают, даже если не просишь… Вон и телефон, – он кивнул на красного цвета аппарат на тумбочке, – тоже сыновья похлопотали. Всё хорошо, вот только скучаю по Антонине своей. Каждую ночь мне снится. Быстрее бы уж на тот свет, что ли, зажился я.

– Да какие ваши годы…

– Ты, Максимка, ещё молодой, многого не понимаешь, – вздохнул он. – Ладно, всё я уже тебе про себя рассказал, хватит тебе для книжки? Ну тогда беги домой, пиши, потом не забудь подарить экземпляр. И если что, звони, номер у меня простой – 64-41-45.

От Бориса Никанорыча я вышел уже в сгущающихся октябрьских сумерках, полный новых впечатлений. На прощание дед заметил, что в свои 15 лет я общался с ним, как взрослый, и задавал правильные вопросы. Ничего не могу с собой поделать, 58-летний мужик никак не хочет подстраиваться под подростковую внешность. Что же касается услышанного от Козырева-старшего, то, пусть финал книги и не за горами, но что-то из того, о чём мне рассказал ветеран, я обязательно вставлю в сюжет. Ничего страшного, если я и его впишу в предисловие, места всем хватит.

Придя домой, я поужинал и сел корпеть над книгой, а мама, переделав домашние дела, заняла место в кресле перед телевизором, в бормотание которого я почти не вслушивался, и вдруг возбуждённо заявила:

– Максим! Это не тебя ли показывают?

Она привстала, прибавляя звук, а я бросил взгляд на экран… И точно, я, собственной персоной! Правда, чуть позади нашего небольшого хора, который исполняет «Гимн железнодорожников». Затем показывают ведущего в студии, который рассказывает, что гимн был сочинён учащимися железнодорожного училища, и так пришёлся зрителям по душе, что, вполне может быть, действительно станет гимном трудящихся этой отрасли.

– Но на этом выступление учащихся училища не завершилось, – чуть картавя, продолжил ведущий программы Яков Клейнерман. – Ансамбль с говорящим названием «Гудок» исполнил ещё несколько песен, в том числе одну, очень пронзительную, посвящённую матерям тех ребят, которые не вернулись с фронтов Великой Отечественной. Предлагаю посмотреть выступление коллектива и послушать эту песню полностью.

Ну вообще-то не только с фронтов Великой Отечественной, и я это упоминал в своём предисловии к песне. Но да ладно, не будем заострять внимание на мелочах.

Я смотрел чёрно-белую картинку, которую кое-как ловила наша телевизионная антенна, и меня распирало от чувства собственной гордости. Это называется – проснуться знаменитым. Так-то после концерта во Дворце культуры я и так стал известен, правда, среди тех, кто присутствовал в зале, а теперь меня увидела вся Пенза и даже область. Эдак, чего доброго, придётся кепку покупать, надвигать козырёк и поднимать воротник, чтобы избежать преследования поклонников и поклонниц… Кстати, что-то мне не нравится моя вязаная шапка, слишком по-детски выглядит. И правда, куплю-ка я себе кепку, буду как Брайан Джонсон из «AC/DC». Только это был его сценический образ, а я так, просто буду носить.

Не прошло и минуты после окончания нашего трансляции выступления, как в дверь постучалась тётя Маша с криком: «Надя, твоего Максима только что по телевизору показывали!» А в течение следующего часа к нам заявились ещё несколько соседок по дому, которым не терпелось посмотреть на героя вечера. Мне не жалко, смотрите, правда, я в майке и трениках, но тут уж, извиняйте, хозяин-барин.

В понедельник на репетиции разговор о будущем альбоме зашёл вполне серьёзный. Валька сказал, что до моего отъезда в Куйбышев мы кровь из носу должны его записать. Правда, к чему такая спешка – толком объяснить не смог, но побожился, что в четверг притащит свой катушечник.

В ответ я заявил, что записать за день полноценный альбом нереально, это нам тогда придётся здесь как минимум до ночи торчать, а завхоз на такие жертвы точно не пойдёт, даже за пузырь. Но можем успеть записать хотя бы пару-тройку вещей. Да и песен всё равно маловато, но коль уж общество просит – то до кучи можно добавить в альбом и песню, которую я спел у своей новой знакомой (ну той, что я героически спас) на её день рождения. Это уже, конечно, голимая попса, ну да чёрт с ним, у нас и без того получается не альбом, а какой-то винегрет. Так что весь понедельник мы разучивали «С днём рождения, Инга». А что, вполне может уйти в народ. Прикольно будет, когда место Инги дворовые исполнители начнут вставлять имена своих девушек. Только эти имена должны звучать более-менее в рифму. Повезёт Викам, они и так в оригинале упоминаются, или Ликам – производное от Анжелика. Ника тоже в рифму. Ничего, народ у нас сообразительный, вывернутся как-нибудь.

Перед тем, как разойтись, я сказал, что к четвергу принесу ещё одну песню. Мелодия давно крутился в моей голове, я её частенько бездумно наигрывал на гитаре ещё в прошлой жизни, а тут решил взяться за вещь серьёзно. В голове изначально крутилась только одна строчка, и то пошлая: «Франсуаза – даёт не сразу…» На следующий день на уроке литературы, делая вид, что внимательно слушаю Верочку, я умудрился родить весь текст песни, три куплета, первый из который повторяется в конце. Он звучал так:

Мелодия напоминала какую-нибудь канцону эпохи Возрождения, соответственно и текст я сочинял с оглядкой на романтическую чушь того времени, не пытаясь добраться до высот Анри Волхонского[35]. Ну а что, непритязательная вещица, но на слух ложится приятно.

Хм, а если к акустической гитаре ещё и скрипочку фоном добавить? Тем более что Валентин в музыкальной школе её как раз освоил, да и дома у него я заметил скрипичный футляр, в котором по идее должен находиться инструмент. Басист, послушав моё сольное исполнение этой песни в начале четверговой записи, одобрительно покивал:

– А что, скрипка будет в самый раз. Могу даже сейчас домой сбегать.

– Не нужно гнать лошадей, всё равно за один день альбом не запишем. Оставим эту вещь на потом, как вернусь из Куйбышева.

В четверг мы записали всего три песни – или целых три, как посмотреть: «Одна», «Созвездие Пса» и «Незнакомка». За неимением нормальной студии писать пришлось, подключив магнитофон к «Трембите». На всё про всё ушло почти два с половиной часа, прежде чем полученный результат меня более-менее удовлетворил.

В субботу в 9.30 утра мы с Валерием Анатольевичем Храбсковым заняли свои места в плацкартном вагоне поезда «Анапа-Пенза-Куйбышев». Вся делегация насчитывала семнадцать человек, учитывая победителей первенства области и по личному тренеру в придачу. Руководил делегацией в поездке президент федерации бокса Пензенской области Алексей Николаевич Пчелинцев, он же заведовал кассой, то есть выделенной областным спорткомитетом суммой командировочных.

В дорогу мама собрала мне целую сумку, включая половину жареной курицы, пяток варёных яиц, кусок порезанного сала и полбуханки также нарезанного чёрного хлеба. В отдельном пакете лежали два десятка печёных в нашей коммунальной духовке пирожков с капустой и яйцом. Я отказывался до последнего, напоминая, что в Куйбышеве мы будем 7 часов спустя, после чего нас сразу заселят в гостиницу, где обеспечат трёхразовым питанием, но мама была непреклонна. Впрочем, не только моя, в вагоне, куда заселилась наша делегация, почти у всех оказались с собой аналогичные дорожные наборы.

А ещё в моей сумке лежал маленький плюшевый олимпийский мишка – символ будущей Олимпиады в Москве. Мне его подарила Инга, на удачу, как талисман. То-то вчера, после репетиции, где она была моей гостьей, по пути домой интересовалась, во сколько у меня в субботу поезд. Оказывается, решила проводить. Признаться, мне было очень приятно, когда на прощание, не стесняясь ни тренеров, ни юных боксёров, перед посадкой в вагон она не только подарила мишку, но и вот так запросто поцеловала меня в щёку, отчего я малость засмущался, как кисейная барышня.

По приезду в Куйбышев нас поселили в гостинице «Советской», на улице 22-го партсъезда. Членам пензенской делегации выделили двухместные номера на последнем, пятом этаже, соответственно, мы с Анатольичем остановились в одном номере. Только руководитель делегации заселился в одноместный, тут уж по статусу положено.

Соревнования проходили в безымянном Дворце спорта и были рассчитаны на неделю: предварительные бои в понедельник и вторник, 1/8 финала в среду, четвертьфиналы в пятницу, полуфиналы в субботу, а финалы в воскресенье. Утром мы отправились смотреть площадку будущих выступлений. На входе нас встретила афиша соревнований – красные буквы на белом фоне. Дворец спорта на 5 тысяч зрителей обычно принимал ледовые соревнования, но легко трансформировался в концертную площадку, а в данном случае спортивную площадку с рингом посередине, над которым парила осветительная конструкция. По ходу дела узнал, что в 1967 году здесь выступал Высоцкий, причем первый секретарь обкома КПСС сначала не разрешал проводить концерт, но, послушав песню Высоцкого про войну из фильма «Вертикаль», проникся и дал добро. А на концерт набилось аж семь тысяч зрителей, люди разве что на люстрах не висели.

Самое главное – ознакомились со списком пар на предварительном этапе. По жребию мне выпало боксировать с представителем Иркутска, перворазрядником, фамилия которого мне ни о чём не говорила. Обратно в гостиницу я решил прогуляться пешком, благо что тренер был не против. Заглянул на длиннющую набережную Волги, после чего нашёл газетный кисок и купил два конверта. Можно было их приобрести и в Пензе, но лучше уж перебдеть. Мало ли, вдруг по конверту получится определить, в каком городе он приобретён?

Тексты писем в МВД и КГБ левой рукой и печатными буквами, дабы запутать тех, кто решит отыскать автора этих строк, я написал ещё дома, предварительно заклеив подушечки пальцев кусочками лейкопластыря, и теперь эти два листочка оставалось лишь запечатать в конверты. Сейчас я также заранее наклеил маленькие кусочки лейкопластыря, ещё перед покупкой конвертов, не рискуя оставлять отпечатков пальцев и на конверте. Писать в номере при Храбскове было чревато, тренер мог случайно или умышленно подсмотреть за адресатами. Зайдя в попавшуюся по пути «Кулинарию», взял стакан тёплого какао и булку с изюмом и корицей, заняв свободный столик в дальнем углу. Столики в «Кулинарии» были предназначены для употребления еды стоя, так сказать, чтобы не засиживались.

Расправившись со сладким до приторности какао и ещё более сладкой булочкой, я положил перед собой конверты и, взяв ручку в левую руку, принялся царапать печатными буквами адреса отправления. Их я помнил наизусть, один из моих героев таким же способом сдавал маньяков и предателей и, описывая этот момент, для пущей достоверности я указывал точные, найденные в интернете адреса. И оба они так въелись в мою память, что вытравить их оттуда было практически невозможно. Хотя адрес Большая Лубянка-2 известен, наверное, каждому совершеннолетнему гражданину СССР.

Письмо с фамилиями Михасевича и Джумангалиева улетит в Министерство внутренних дел. Остальные маньяки, которых я помнил, ещё не приступили к своей кровавой жатве, да и по Джумагалиеву у меня были вопросы, но я на всякий случай вписал и его.

Что касается предателей, думал я ещё в Пензе, сочиняя письма, то, конечно, это прежде всего Поляков. Он числится в ГРУ, но кто там главный, и по какому адресу отправлять письма – я не представлял. Поэтому решил заинтриговать их смежников из Комитета, надеюсь, дадут ход делу.

А вот Калугин – сотрудник КГБ, правда, ещё нескоро начнёт свою подрывную деятельность, и то, если вдруг СССР не подумает распадаться, то может и не начать. Но что гнилой внутри человек, к тому же ненавидящий свою Родину – это однозначно, с ним всё равно нужно будет что-то делать. Что-то мало получается, всего одна фамилия… Может, Резуна вписать, он же Суворов? С 1974 года в резидентуре в Женеве, в этом году был завербован английской разведкой, а в следующем вместе с женой и маленьким сыном исчезнет из дома. С другой стороны, автор нашумевших книг «Ледокол» и «Аквариум» вроде бы никаких особых данных не выдал. Стоит ли его топить?

В тот момент весьма удачно в моей памяти всплыло имя полковника ГРУ Сергея Ивановича Бохана! С 1976 года работал на ЦРУ, сдал агента КГБ в Центральном разведывательном управлении. Это вся информация, что неожиданно возникла у меня в голове, но я понадеялся, этого будет достаточно, чтобы пресечь подрывную деятельность предателя. Всё, конечно, зависит от того, насколько деятельными окажутся люди, в чьи руки попадут эти письма. Могут отправить в архив, могут кинуться искать отправителя, а могут и заняться указанными в письме людьми. Хотелось верить в последнее.

Письма с пометками «Срочно!» и «Важно!» я опустил в почтовый ящик на улице Максима Горького, недалеко от Речного вокзала. Ещё на подходе к ящику опустил на глаза козырёк купленной перед отъездом кепки, а голову вжал в плечи. Да и опускал письма, предварительно убедившись, что поблизости никого нет. Этому способствовала и погода; мало желающих прогуливаться в такую слякоть, пусть даже и в выходной день.

На утреннем взвешивании в понедельник наконец-то увидел своего соперника. Коренастый парень с коротким ёжиком тёмных волос и открытым взглядом внушал непроизвольную симпатию. Даже как-то не хотелось его бить, хотя ещё не факт, кто кого отдубасит. Впрочем, я приехал сюда не для того, чтобы проигрывать в первом же бою, пусть даже соперник не уступает мне в классе.

Поединки начались с 12 часов дня. Ждущие своей очереди боксёры готовятся в небольшом спортивном зале с паркетным полом, и мы с тренером приткнулись туда же. Сначала я занимаюсь со скакалкой, затем бой с тенью, разогревшись – приступаем к работе на лапах. Мой соперник, который, похоже, левша, разминается неподалёку, в нашу сторону не смотрит. В отличие от своего тренера – настоящего медведя с густыми, седыми усами. Впрочем, и Храбсков успевает поглядывать в сторону будущего соперника. В какой-то момент негромко замечает:

– Гляжу, они тут одну связочку упорно отрабатывают… Прямой удар правой, сближение, левой удар по корпусу и боковой, а в конце уход с уклоном вправо, под твою левую руку. Похоже на то, что мы с тобой отрабатывали, только чуть проще. Так вот, в последней фазе с уклоном у него левая рука остаётся всё время опущенной. Попробуй его на этом подловить. И учти, он левша, не забывай держать правую перчатку у подбородка.

К моменту выхода на ринг я чувствую себя заряженным на 100 %. На предварительных боях два ринга, а начиная с 1/8 финала останется один. Сегодня я буду драться на ближнем к выходу из зала.

Перед поездкой обзавёлся ещё одной майкой, уже красного цвета, так что можно было бы обойтись и без ленточки. Но сейчас у меня синий пояс, и я в синей майке, а мой соперник в красной. Может быть, тоже две привёз, или так у него удачно совпало.

– Запомни, выиграешь республиканское первенство – поедешь на первенство СССР, – мотивирует меня Храбсков перед боем.

В Ташкенте, где сойдутся лучшие боксёры Союза в моём возрасте, я в прежней жизни ни разу не был. Интересно будет там побывать. Но я и без того рвусь в бой. Мысленно прошу прощения у парня за то, что он, возможно, не достоит на ногах до конца боя. Впрочем, не рано ли я праздную викторию? Излишняя самоуверенность ещё никого до добра не доводила. И мой соперник это доказывает на деле. Не проходит и десяти секунд после команды «Бокс!», как я сижу задницей на канвасе, а из моего рта свешиваются чудом не выпавшая капа и ниточка слюны.

А произошло следующее… Будучи уверенным, что мой оппонент не полезет в драку с первых секунд сломя голову, я приготовился к разведке, к тому, что мы для начала пощупаем друг друга одиночными прямыми на дистанции. И пропустил мощную атаку с тремя, выпущенными в темпе пулемётной очереди джебами, и финальным аккордом в виде полукрюка левой в голову, после которого в моей голове вспыхивает сверхновая и мгновение спустя я ощущаю под своей задницей туго натянутую поверхность канваса.

– Один, два, три…

Поднимаю глаза на топырившего перед моей физиономией пальцы рефери, мотаю головой и медленно, опираясь на руку, встаю на ноги. Мой противник замер в нейтральном углу, с невозмутимым видом ждёт продолжения боя. Я пританцовываю на месте, демонстрируя, что в порядке, хотя в голове ещё стоит лёгкий гул. Наверное, это и есть состояние грогги. И времени до конца раунда предостаточно.

– Ты в порядке? – спрашивает меня рефери.

А сам смотрит в сторону моего угла, не полетит ли оттуда белое полотенце? Я тоже поворачиваю голову, кивая напряжённому тренеру, мол, готов продолжать бой, то же самое говорю рефери.

– Боксёры, в центр… Бокс!

В глазах сибиряка читается уверенность, что он расправится со мной ещё до гонга. Мне не остаётся ничего другого, как под свист немногочисленной на предварительных боях публики немного от него побегать, прежде чем я более-менее пришёл в себя и начал контратаковать. Ещё и эта стойка левши, никак к ней не привыкну. Тем не менее до гонга я дотянул и с готовностью плюхнулся на подставленный тренером табурет.

– Да, ошарашил он тебя, – говорит Храбсков, обмахивая меня мокрым полотенцем. – Ты как себя чувствуешь? Готов дальше драться?

– Нормально… Валерий Анатольевич, не вздумайте выбрасывать полотенце, даже если я ещё раз попаду в нокдаун.

Храбсков пессимистично кряхтит, советует вспомнить то, что мы отрабатывали на тренировках. Да уж, пора бы применить кое-что из своего арсенала, а то первый раунд проигран в одну калитку. А сил у этого жеребца, судя по всему, ещё предостаточно, не исключено, что мне достался самый опасный соперник в моём весе уже в первом бою.

С другой стороны, если в этом поединке я окажусь сильнее, то в последующих будет полегче. Да и не для того я ехал в Куйбышев, чтобы проигрывать в первом же бою. Как я после этого посмотрю в глаза Инге? Понятно, что в боксе она мало разбирается, но всё равно, я же пообещал ей, что еду за победой!

Подгоняя себя этой мыслью, я взялся за дело, засучив рукава. Мой соперник, наверняка уверенный, что я до конца не оправился от потрясения и буду осторожничать, вряд ли ожидал, что я проведу длинную, многоударную комбинацию, которую мы с коучем нарабатывали на тренировках: двойка на дистанции, шаг вперёд с боковым слева, апперкот правой, и снова двойка, но уже на отходе с разрывом дистанции.

И она проходит! Первые удары, правда, он принял на перчатки, но на ближней я всё же достаю его апперкотом, а два удара с отходом закрепляют эффект. Иркутянин не падает, однако его ощутимо качнуло. Не оставляя ему шансов на восстановление, иду вперёд, наношу град ударов…

Он не собирается бегать, как я сам в первом раунде, либо просто не соображает, что нужно делать. Я бью и бью, поочерёдно выцеливая печень, селезёнку, подбородок… Знаю, что после этой атаки сил у меня почти не останется, придётся до гонга держать дистанцию, восстанавливаться, поэтому стараюсь решить всё здесь и сейчас. Тут уже не до сантиментов, мол, юноша с одухотворённым лицом и светлыми, чистыми глазами… Этот юноша несколько минут назад меня самого гонял по рингу, как сидорову козу, и теперь я плачу́ ему той же монетой.

Время словно остановилось, но в какой-то момент чувствую, как меня обхватывают чьи-то руки и оттаскивают в сторону от стоявшего на колене с опущенной головой соперника.

– Стоп, стоп! – наконец слышу голос рефери. – В угол!

Теперь моя очередь замереть в нейтральном углу. Тяжело дыша, смотрю, как рефери открывает счёт сибиряку, тот медленно встаёт с колена, мутным взглядом шаря по сторонам и, покачнувшись, опирается спиной на угловую подушку ринга. А в следующее мгновение на канвас летит полотенце, и я понимаю, что победил.

Так вымахался, что и радости особой не испытываю. Подхожу к расстроенному, невидяще глядящему мимо меня сопернику, хлопаю по плечу, затем иду в его угол, жму руки такому же расстроенному усатому тренеру. Что поделать, мы оба выходили на ринг, зная, что один из нас проиграет, и так получилось, что в проигравших оказался этот парень из Иркутска.

– Да-а, заставил ты меня поволноваться, – с нервной улыбкой говорит Храбсков, когда мы идём в раздевалку. – Но я почему-то был в тебе уверен. Вот сам не знаю, почему, но знал, что ты так просто не сдашься. Ещё летом ты был совсем другим, а как начался учебный год, в тебе словно что-то изменилось. Ты стал вроде как взрослее, что ли… Причём и физически тоже прибавил.

Есть такое, я тоже для себя заметил, что статью стал заметно крепче, наверное, сказывается работа над собой: на тренировках впахиваю как вол, да и утренние пробежки с гимнастикой дают результат. Не говоря уже о том, что внутри этого тела сидит сознание взрослого человека, которое собирается из юного организма сделать классного боксёра.

В раздевалке одна из стен представляет собой большое зеркало, собранное из нескольких прямоугольных зеркал. Перед ним ведут бой с тенью двое ребят, ещё не выходивших на ринг, один, похоже, средневес, второй явно тяж, в нём килограммов восемьдесят. Походя кидаю взгляд на своё отражение. Вроде морда не особо помята, разве что след от старого синяка ещё виднеется.

Бой 1/8 финала проходит как по маслу. Долговязый оппонент напоминает мне Федю Машного, с которым я бился в полуфинале первенства области. Такие же длинные руки, которыми он работает, как рычагами, и полное бессилие на ближней дистанции. В ближнем бою я его и уделываю ещё в первом раунде. Незачем попусту тратить силы, они мне ещё пригодятся на следующих этапах, включая финал… Если, конечно, я доберусь до финала, в чём мало сомневался. Это была уже не самоуверенность, а здоровая, трезвая уверенность в своих силах.

Четвертьфинал в пятницу, а в четверг сам себе устраиваю обзорную экскурсию по Куйбышеву. Был в этом городе, уже, правда, носившем название Самара, в 2000-м году. Приезжал по коммерческим делам, регистрировать печатное издание под название «Новое время», которое подвизался редактировать некто Миша Елисеев. Прохвост ещё тот, клейма ставить негде. Газета принадлежала одному новорусскому бизнесмену, недавнему бандиту, который решил пойти в депутаты, и Миша его уговорил в целях скрытой саморекламы открыть собственное издание. Естественно, временное, как только этот тип избрался в Заксобр, то газета сразу же приказала бы долго жить. Это я узнал уже позже, когда Миша ударился в бега вместе с деньгами неудачливого кандидата в депутаты, кстати, так и не прошедшего в Заксобр.

Так вот, в тот приезд я толком не успел посмотреть город, и на этот раз решил восполнить этот пробел. Жаль, что ещё не открыли для посещений «Бункер Сталина», я о нём только в интернете читал. Ладно, посмотрим другие достопримечательности города на Волге. Например, Государственный художественный музей, на осмотр экспонатов которого у меня ушло почти два часа. Люблю живопись и скульптуру, если бы у меня был собственный особняк и миллионы в загашнике – украсил бы стены полотнами старых мастеров.

Ещё успел заглянуть в областной историко-краеведческий музей. Глядя на кусок известняка с вросшими в него аммонитами, невольно представил: вот было бы весело, окажись моё сознание в теле какого-нибудь прапращура, в эпоху мелового периода бывшего головоногим моллюском. Ведь те же неандертальцы с кроманьонцами взялись не из ниоткуда, когда-то их далёкие предки выползли из моря и миллионы лет спустя встали на задние конечности. Во всяком случае, так утверждает официальная наука. Вот и ещё один вопрос, который я мог бы прояснить у «ловца». Не исключено, что такая возможность мне ещё представится.

В четвертьфинале мне попадается достаточно умелый соперник их Владивостока. Издалека летел, верил, наверное, что не остановится в двух шагах от финала. Держит оборону на дистанции, изредка отстреливаясь одиночным джебами. От моих атак уходит грамотно, несколько раз я всё же загонял его в угол, но там он вязал меня в клинче. Не самый приятный соперник, не люблю я бойцов, действующих в такой манере: и сам толком не боксирует, и другим не даёт. Пришлось провозиться все три раунда, хотя сомнений у судей, кто одержал победу по очкам, не возникло.

В полуфинале меня ждал представитель татарской Бугульмы Руслан Шамшетдинов. Невысокий и резкий крепыш с очень акцентированными ударами с обеих рук. Вот только полностью пренебрегающий защитой, на чём я с удовольствием и сыграл. Первый раунд ещё позволил ему покуражиться, а во втором моя выглядевшая со стороны несколько кривой и нелогичной атака принесла результат. Нокдаун, а едва рефери возобновил бой, как ещё один, и тут уже секундант выбрасывает полотенце.

Перед моим финалом не удержался, посмотрел бой с участием Василия Шишова. Увидев ещё в воскресенье в списках его фамилию, сначала поломал, может, не тот Шишов, а какой-нибудь Владимир или Виктор. Но нет, похоже, что тот, которому предстоит выиграть чемпионат мира 1989 года в Москве. Я тот турнир смотрел от и до, прекрасно помню выступление этого резкого, хоть и не обладающего нокаутирующим ударом боксёра. Да ещё и местный, из Куйбышева, я, когда смотрел его бой финальный бой на чемпионате мира, ещё подумал, что вот, почти сосед, всего-то 400 км в сторону Волги. И здесь Шишов не подвёл, показал прекрасный уровень и заслуженно взял первое место. Хорошо, что он не в моей весовой категории, а то у меня, пожалуй, почти не было бы шансов.

Мой соперник по финалу Сергей Маркелов тоже из Куйбышева. Он на год меня старше, но на вид выглядит чуть ли не младше меня. На трибунах парня поддерживает солидная толпа, в основном такие же подростки, замечаю в этой людской массе и Шишова. Постараюсь Василия слегка разочаровать.

Рефери поединка – чемпион Европы 1965 года, пятикратный чемпион СССР Александр Изосимов, что лишний раз подчёркивает статус сегодняшнего противостояния.

Всё же чувствую небольшой мандраж. Заветная на сегодняшний день цель – попадание на первенство СССР – в одном шаге, который с не меньшим желанием мечтает сделать и мой противник. От шумового фона я быстро абстрагируюсь, а вот вид уверенного в себе куйбышевца, поглядывающего на меня без капли страха, даже с некоторым любопытством, наводит на размышления. Вчера я видел его поединок в полуфинале, пацанчик любит ближний бой, умело клинчует и при этом умудряется наносить короткие, но чувствительные тычки. Надеюсь, моего мастерства хватит, чтобы не пойти плясать под его дудку. Да и Храбсков советует:

– Не позволяй ему себя вязать, держись на дистанции.

Я так и делаю, и в целом первый раунд мне удаётся, лишь однажды у Маркелова получается прижать меня к канатам и оттеснить в угол, где я, впрочем, хладнокровно защищаюсь, не пропустив ни одного полновесного удара.

Во втором раунде соперник продолжает меня гонять по рингу, натыкаясь на плотные джебы. По моим расчётам, я уверенно веду по очкам, поэтому чувствую себя спокойно, и не собираюсь кардинально менять рисунок боя. Разве что в третьем, заключительном раунде добавляю агрессии и периодически ввязываюсь в ближний бой, где, опять же, по моему субъективному мнению, ни в чём не уступаю своему противнику, а кое в чём даже превосхожу. Тот, тоже, видимо, чувствуя, что бой развивается не по его сценарию, в концовке раунда прибавляет в атакующих действиях, и с налитыми кровью глазами прёт на меня, как танк. Его перчатки мелькают в воздухе безостановочно, кажется, ему просто неведома усталость. Я и то уже набегался к финалу боя, но мне ещё хватает свежести, чтобы не подставляться под его достаточно полновесные удары.

Но когда один из них прилетает мне ниже пояса, приходится поднять руку вверх, чтобы рефери остановил бой, и присесть на корточки. Зрители радостно вопят, у меня же от боли аж в глазах потемнело… А если бы у меня между ног не было «ракушки»? Это я мог бы, чего доброго, инвалидом остаться, удар-то у Маркелова был явно акцентированный. За что соперник и получает устное предупреждение от Изосимова, хотя рефери мог бы, честно говоря, и снять с моего противника балл.

Не успел бой возобновиться, как звучит гонг, и я, всё ещё морщась, но с чувством выполненного долга иду в свой угол, где довольный Храбсков расшнуровывает мне перчатки.

– Сильно он тебе попал? Ничего, до свадьбы пройдёт… А мы с тобой молодцы, переиграли их тактически, теперь первенство СССР у нас в кармане.

Ага, и тебе, Анатольич, плюшки перепадут, думаю я, впрочем, вполне искренне радуясь и за своего тренера.

Снова идут в центр ринга, где рефери нас соперником берёт за руки в ожидании объявления результатов поединка. Один из боковых судей собирает записки у других и идёт к судье-информатору. Что-то недолго с ним обсуждает, после чего последний под свист зрителей, видимо, предчувствующих поражение своего любимца, берёт в руки микрофон:

– Итак, судьи подсчитали очки, набранные боксёрами в этом бою. Со счётом 10:9 победа присуждается представителю Куйбышева Сенргею Маркелову.

Рефери, до этого чуть заметно стиснувший моё запястье, тем самым как бы намекая, что я выиграл, после секундной растерянности поднимает вверх руку моего соперника. В зале гробовая тишина, которая несколько ударов сердца спустя взрывается вперемешку радостным криками и улюлюканьем. А я стою, словно по голове поленом ударенный, и не могу сообразить, что вообще сейчас происходит. Не менее растерянный вид и у Храбскова.

– Это нечестно! – слышу чей-то отчаянный крик с трибуны, кажется, из сектора, где собралась пензенская делегация. – Судей на мыло!

Я механически жму руку сопернику, который выглядит радостно-удивлённым, затем его секунданту, чья физиономия излучает те же смешанные чувства, после чего уныло бреду в свой угол. А тем временем в судейском корпусе возникает оживление, они всей группкой собираются у столика судьи-информатора, что-то горячо обсуждая. Храбсков меня успокаивает, мол, на самом деле победил я, это происки судей и наша делегация будет подавать протест. Но не успеваю я покинуть ринг, как по залу разносится усиленный динамиками голос судьи-информатора:

– Просьба рефери и участникам боя вернуться на ринг.

Что там ещё такое? Медали сразу будут вручать с дипломами? Мне теперь хоть кусок настоящего серебра вручи, а не посеребренной медали – уже всё равно. Снова слышу голос судьи-информатора:

– При подсчёте очков у нас произошла небольшая накладка. Судьи ещё раз пересчитали количество набранных боксёрами баллов, и победа со счётом 10:9 присуждается представителю Пензы Максиму Варченко.

У меня уже нет сил радоваться, я второй раз жму перебинтованные руки соперника, и вновь бреду в свой угол, где Валерий Анатольевич чуть ли не подпрыгивает от радости.

– Вот видишь, это была ошибка! А теперь всё по справедливости, теперь мы точно победили!

За пределами ринга подлетает не менее счастливый Пчелинцев:

– Молодец, Максим, постоял за честь Пензы!

Ну да, я единственный представитель нашего региона, добравшийся до финала. Помимо моего «золота» в копилке сборной Пензенской области пока лежали только две бронзовые медали. Моя победа значительно повышает позиции пензенского бокса в республиканском рейтинге, а это, соответственно, каким-то положительным образом отражается на личном благосостоянии причастных к этому хоть каким-то боком людей.

Час с небольшим спустя, когда заканчивается последний бой, я стою на верхней ступеньке пьедестала почёта, теперь уже вполне осознавая, что произошло, с прилипшей к моему лицу глупой улыбкой и олимпийским мишкой в руке. Не подвёл талисман, и пусть я ловлю на себе снисходительные усмешки (здоровый лоб с плюшевой игрушкой не расстаётся) – этот талисман сейчас мне дороже любой медали.

А вот и она, легка на помине… Наклоняюсь, подставляя шею под ленточку, с которой свешивается позолоченный крагляш, заодно мне вручают не только грамоту, но и бронзовую статуэтку как самому техничному боксёру турнира. Совсем уж приятная неожиданность, не знаю, я бы, если быть честным, вручил фигурку боксёра тому же Шишову. Но судьям, как говорится, виднее.

Посадка на поезд «Орск-Куйбышев-Пенза-Москва» у нас завтра утром, а этим вечером Пчелинцев на радостях ведёт всю команду в гостиничное кафе. Правда, ужин получается довольно скромный, из «внепланового» у нас только пирожные и лимонад, тогда как сидевшие отдельной группкой тренеры позволяют себе напитки покрепче, отмечая мою победу. Храбсков среди них выглядит настоящим именинником. А я, не дождавшись окончания посиделок, возвращаюсь в номер и валюсь в кровать.

«Сейчас, глядя на Виктора, уже никто не признал бы в нём того самонадеянного, изнеженного родительской опекой пустозвона, каким он явился в этот жестокий, но по-своему справедливый мир. Фомин стал шире в плечах, карие, доставшиеся по наследству от матери глаза излучали спокойствие и уверенность, а речь приобрела свойственную взрослым людям рассудительность. Шагал он твердой походкой, его движения обычно были скупы и размерены, но, когда того требовала ситуация, Виктор мог двигаться с грацией хищного зверя. И это не раз помогало ему за линией фронта, что в составе партизанского отряда, что теперь, в разведроте, когда, к примеру, требовалось без лишнего шума снять часового или захватить языка.

Вот как сейчас, когда Виктор и двое его товарищей таились в густых зарослях прибрежного осота и наблюдали за позёвывавшим часовым. Немолодой немец охранял склад с боеприпасами, прислонившись к фонарному столбу с забранной в жестяной абажур лампой. Именно этот склад группе старшего лейтенанта Фомина предстояло сейчас уничтожить. Подобные задания Виктор выполнял ещё в составе партизанского отряда, он до сих пор помнил лицо первого убитого им часового. Тот был совсем мальчишкой, и Фомин боялся, что не сможет точным, сильным ударом ножа прервать человеческую жизнь, пусть даже это была жизнь фашиста. Однако тогда он сумел перебороть свой страх, а потом уже делал это механически, заставляя себя не думать о том, что у его жертвы где-нибудь в Тюрингии или Саксонии, возможно, остались жена, дети, что он не хотел идти на эту проклятую войну с русскими, которая оказалась не такой молниеносной, как обещал фюрер, но он вынужден был встать под ружьё, чтобы не оказаться в концлагере.

Смена караула произошла минут десять назад, следующий часовой заступит на пост не раньше, чем через два-три часа. Пора было действовать.

– Я пошёл, – шёпотом произнёс научившийся за проведённое в этом мире время немногословности Виктор и, оставив автомат под присмотром своих бойцов, с одним ножом ползком двинулся вперёд.

Этот стандартный нож разведчика – НР-40 Фомин получил в прошлом году, как только его перевели из пехотинцев в разведроту. Некоторые предпочитали другие ножи или даже кинжалы, как, например, оставшийся в зарослях осота Кузькин, снявший с пленного немца кинжал с вытравленной на лицевой стороне двухлезвийного клинка надписью SA «Alles fur Deutschland». Но НР-40 Виктору нравился, очень удобно лежал в руке, и сталь клинка хорошая, практически не тупилась.

Передвигаться по земле бесшумно Виктор научился ещё в партизанах. К тому же на его стороне была темнота и мошкара, слетевшаяся на свет фонаря, и заодно атаковавшая часового.

– Scheiße, verfluchte Insekten! – выругался тот, пришлёпнув на щеке очередную мошку.

Немец принялся рассматривать на ладони останки несчастного насекомого, вытер руку о китель, и в этот момент из темноты бесшумной тенью скользнула его смерть. Мгновение спустя чья-то ладонь зажала ему рот, а спину с правой стороны обожгла внезапная боль. Это клинок НР-40 вспорол правую почку фашиста, который медленно обмяк в руках Фомина. Пока он оттаскивал фрица в сторону от падавшего сверху электрического света, из зарослей так же бесшумно появились его товарищи. Теперь оставалось лишь заложить и поджечь тротиловые шашки, те рванут, а дальше сдетонируют хранящиеся на складе боеприпасы.

Фомин бросил взгляд на фосфоресцирующий циферблат наручных часов – они показывали четверть второго, естественно, ночи. Бойцы уже слаженно работали, устанавливая заряды, как вдруг из темноты раздался голос:

– Kurt, wo bist du? Hauptmann hat mich geschickt, um dir das zu sagen…

Немец не успел договорить, с удивлением обнаружив торчавшую из своей груди чёрную рукоятку ножа. Постояв так несколько секунд, он рухнул в траву, пуская ртом кровавые пузыри».

Ну всё, хватит на сегодня, пора идти встречать маму со второй смены. Мы с ней созвонились, едва я сошёл с поезда несколько часов назад. Мама, конечно, моей победе порадовалась, когда я прямо с вокзала из таксофона позвонил ей на работу, но Инга, которой я позвонил на домашний телефон ещё вчера по межгороду из Куйбышева, кажется, обрадовалась ещё больше.

– Это твой мишка мне помог, – улыбаясь, сказал я в чёрную эбонитовую мембрану с кучей дырочек, вклиниваясь в её нескончаемую восторженную тираду.

Мы договорились встретиться в понедельник вечером после репетиции, я сумел-таки выкроить часок, чтобы показать Инге захваченную по её просьбе медаль. И заодно вручить букет цветов, который я по пути из училища купил в цветочном магазине. Долгого свидания не получилось, было уже поздновато, да и погода не шептала. Прогулялись по скверу, в кафе «Парус» выпили по чашке кофе с пирожными, и я проводил Ингу домой. Следующее свидание наметили на воскресенье, раньше я не мог из-за ежедневных репетиций и тренировок, после которых ещё успевал как-то выкраивать время на книгу. Договорились быть на созвоне. Жаль, что нет у меня домашнего телефона, с уличного болтать часами о всякой ерунде, как принято у влюблённых, особенно не получится.

А в субботу у нас с ансамблем намечалась ещё одна свадьба, которую подогнала Виолетта Фёдоровна. Ехать придётся в Бессоновку, гульба намечается в местном кафе, ещё и колонки с собой повезём, там у них, если верить Виолетте, из всей аппаратуры только катушечный магнитофон с парой плохоньких динамиков. Такса стандартная – сто рублей на коллектив и бесплатная доставка туда и обратно.

– Там жених из местных, а невеста армяночка, – предупредила Виолетта. – В вашем репертуаре нет ничего с кавказским колоритом?

– Точно из Армении невеста? – уточнил я.

– Точно-точно, из самого Еревана. Я уж тоже кинулась искать все эти армянские свадебные обряды, чтобы гостям со стороны невесты потрафить.

– Ладно, найдём что-нибудь, – пообещал я.

Сейчас же, едва переступив порог нашей коммунальной квартиры, я первым делом помылся, быстро перекусил найденным в холодильнике и разогретым в духовке мясным рагу, после чего уселся за пишущую машинку. Общую тетрадь, в которой я ручкой делал черновые наброски, я брал с собой в Куйбышев, и за почти неделю пребывания там накатал сразу две главы. И сейчас, прежде чем отправиться встречать маму, напечатал довольно большой кусок.

По идее мне оставалось написать всего ничего, две, максимум три главы за исключением ещё не перепечатанного с тетради текста. Даже мелькнула мысль, а не сочинить ли продолжение, отправив своего героя вылавливать либо «лесных братьев» в Прибалтику, либо бандеровцев на Западную Украину, как это случилось с Борисом Никаноровичем? Если первую книгу удастся издать, и она будет иметь определённый успех, то можно подумать и над сиквелом. А почему нет? В будущем так называемые писатели даже трилогиями не ограничиваются, сплошь и рядом публикуют многотомники о приключениях одного и того же героя. Особенно если дело касается литературных сайтов – пиши не хочу. В конце концов, всё решает читательский спрос, о чём главным редакторам советских книжных издательств, наверное, неведомо. Хотя, конечно, всё они понимают, но под давлением сверху вынуждены печатать миллионными тиражами сочинения вождя мирового пролетариата, которые годами пылятся на полках книжных магазинов.

В понедельник моя фамилия как победителя первенства РСФСР появилась в стенгазете училища под заголовком большими красными буквами «ПОЗДРАВЛЯЕМ!» Это значит с утра наш мастер поинтересовался, как я съездил, а к концу занятий на стене первого этажа напротив входа уже висела свежая стенгазета. Мелочь – а приятно.

Вечером меня поздравили ребята из ансамбля, и мы продолжили запись нашего альбома. Сделали ещё две песни – «Никогда он уже не вернётся из боя» и «Моё сердце». По времени вышло даже чуть больше, чем в прошлый раз, когда мы записали «Одна», «Созвездие Пса» и «Незнакомка». Таким образом, на будущее у нас оставались «С Днём рождения, Инга», «Ковчег» и «Франсуаза», с которой ещё предстояло серьёзно поработать на репетициях – хотел добавить к акустической гитаре скрипку или флейту. Итого, если я ничего не путаю, получается восемь вещей. Для альбома, если сравнивать его со стандартным диском-гигантом, самое то. Хотя, конечно, о том, чтобы нас напечатали на виниле, я сейчас и не мечтал.

– А «Гимн железнодорожников» и «Проводница»? – напомнил Валентин.

– Это уж совсем другие по жанру вещи, – сказал я. – Понятно, и у нас тут солянка знатная получилось, но гимн – он и есть гимн, нечего ему тут делать, а «Проводница» – смесь попсы и шансона, чего я уж точно на нашем альбоме не потерплю.

– А то, что мы исполняем на свадьбах?

– Я же говорил, у песен есть авторы, не я сочинил все эти «Малиновки» и «Родительские дома»…. Хотя, пожалуй, «Crazy Frog» в той обработке, что я исполнил на свадьбе в «Тернополе», можно сделать инструментальным бонус-треком.

– Чем-чем? – переспросила Лена.

– Довеском, если объяснять доступно, – опередил меня Валя. – Маленьким подарком от нас слушателям. У многих групп на пластинках есть бонус-треки, и мы не хуже.

В клубе «Ринг» тоже имелась своя стенгазета. Храбсков ещё перед награждением договорился с местным фотокорреспондентом, чтобы тот за отдельную плату сфотографировал меня на пьедестале почёта и к нашему отъезду оперативно напечатал фотографии, так что теперь я с медалью на шее, грамотой, призом самому техничному боксёру и плюшевым мишкой в руках счастливо улыбался всем с чёрно-белого снимка. В том числе и самому себе, заставляя героя стенгазеты чувствовать себя слегка неловко.

– Я тут и тебе фотографию принёс, держи. Оформишь в рамочку и повесишь на стенку.

Собственно говоря, на следующий день я так и сделал. По пути в пункт проката, где я намеревался оплатить аренду машинки ещё на месяц, заглянул в магазин канцелярских принадлежностей, где и подобрал подходящую по размерам рамку, причём даже со стеклом, и всего 80 копеек. А уж вбить в штукатурку пару гвоздиков и повесить на один забранный в рамку портрет, а на другой медаль – проблем не составило.

М-да, слаб всё-таки человек, всем нам свойственно тщеславие, думал я, разглядывая себя, сфотографированного по пояс. Фотокор, кстати, мог бы снять меня и полностью, стоящим верхней ступеньке пьедестала почёта… Зато на этой фотографии частично можно разглядеть, что написано на грамоте, во всяком случае – надпись «За I место на первенстве РСФСР по боксу среди юношей 15–16 лет».

– Впереди у нас декабрьское первенство Советского Союза, – не уставал напоминать Храбсков. – Там соберутся лучшие из лучших, особенно сильна боксёрская школа в кавказских республиках и Узбекистане. Тем более узбеки постараются в родных стенах не опозориться, да и судьи вполне могут в равном бою отдать им победу. Ты единственный будешь представлять Пензу, на тебе особая ответственность.

По идее я должен был, наверное, вытянуться в струнку и гаркнуть: «Так точно, Валерий Анатольевич, не подведу!» Однако я только кивал, продолжая отрабатывать полюбившиеся комбинации, чтобы со временем довести их до совершенства. В этой жизни я старался всё делать со стопроцентной выкладкой, понимая, что мне дан шанс прожить её заново, не транжиря время на всякие пустяки.

Хотя вот Инга – это пустяк или как? Может, я зря трачу время на личные отношения, то время, которое мог бы использовать для создания новой песни или книги? Даже, пожалуй, книги в первую очередь, песни – это так, хобби, хотя за счёт выступления на свадьбах я всё же кое-что заработал. Вот и в эту субботу, в преддверии празднования Великого октября, о котором трубили растянутые по городу транспаранты, снова придётся отпрашиваться у директора. Проблем с ним не должно возникнуть, а завхоза умаслим, как обычно.

В среду Бузов сам меня вызвал к себе. В кабинете помимо него присутствовал импозантный мужчина в отлично сидящем на нём костюме, чьё высоколобое лицо показалось мне смутно знакомым.

– Знакомься, Максим, это руководитель русского народного хора профсоюзов Октябрь Васильевич Гришин.

Ну точно, я же видел его на концерте в ДК имени Дзержинского, хор открывал концерт на юбилее Пензенского отделения Куйбышевской железной дороги. Правда, само выступление хора, охраняя инструменты, я только слышал, зато потом они за кулисами проходили мимо меня, а последним шёл как раз Гришин.

Мы обменялись рукопожатиями, ладонь у автора музыки к известным песням «Восемнадцать лет» и «Милая роща» оказалась сухой и неожиданно крепкой.

– Максим, – взял бразды правления в свои руки Гришин, – вы, как я понимаю, являетесь автором музыки и текста к «Гимну железнодорожников»? Прекрасно! Дело в том, что руководство Пензенского отделения Куйбышевской железной дороги попросило наш хор исполнить этот гимн под запись на местном телевидении. Они вроде как хотят плёнку отправить в Москву, в головное министерство. Хотелось бы, конечно, сначала получить ваше принципиальнее согласие…

– Да конечно, разве я против?!

Ещё бы, моё творение (позаимствованное, будем честны сами с собой, у неизвестных авторов будущего), возможно, станет официальным гимном Министерства путей сообщения СССР! Об этом я в глубине души задумывался, ещё когда мы начали репетировать с хором гимн. А это уже какая-никакая известность, потому что как выгорит с книгой – тут ещё бабушка надвое сказала. Да ещё, может быть, какие-нибудь авторские перепадут.

– Прекрасно! – повторил Гришин. – Вы уже зарегистрировали своё произведения?

– Хм, да как-то и не думал об этом…

– Напрасно, молодой человек, напрасно… Впрочем, я вам помогу с этим делом, оформим всё быстро, комар носу не подточит. А пока хотелось бы получить у вас ноты и текст произведения. У вас здесь их случайно нет?

– Случайно есть, – сострил я, подумав, какой же ты, Макс, молодец, что заставил Вальку накатать ноты для всех наших песен, включая гимн, которые сейчас хранились «в каморке, что за актовым залом».

– Вот, Варченко, глядишь, мы с тобой с этим гимном ещё и в историю попадём… В хорошем смысле этого слова, – сказал директор, проводив Гришина.

Такова уж судьба у творческих людей, подумал я, что вокруг них всегда оказывается стая «рыб-прилипал». А без них порой никуда, как вот без того же Бузова. Не разреши он мне создать ансамбль – никакого гимна не случилось бы, как не было бы и альбома. Хорошо ещё, что на кое-какую аппаратуру потратился.

Кстати, что касается альбома… Я прекрасно понимал, что качество записи может вызвать у любого, даже непрофессионального музыканта, саркастическую ухмылку. Но на данный момент нам просто хотелось, чтобы наши песни сохранились хоть в каком-то виде. В дальнейшем, если появится такая возможность, запишемся на профессиональной аппаратуре, тем более что в Пензе, как я уже успел выяснить, имелись студии звукозаписи, и не только на местном радио, но и в некоторых Домах Культуры. Так что при желании и, возможно, наличии определённого количества дензнаков договориться реально.

Созвонившись с Ингой в среду, я узнал, что в воскресенье в нашем драмтеатре выступает знаменитый юморист Аркадий Райкин.

– Билетов в свободной продаже уже нет, представляешь?! И это при том, что они стоят по 5 рублей! Но папа обещал достать два билета, для меня и тебя. Надеюсь, ты составишь мне компанию?

– С радостью!

Ну а что, выпадает возможность в кои-то веки повысить свой культурный уровень, да ещё живого Райкина увидеть. Кто от такого откажется?

Субботняя свадьба принесла нам не сто рублей на всех, все двести, не считая натурпродукта. Женихом, как и обещала Виолетта, был местный паренёк, невзрачный с виду, невеста оказалась на полголовы его выше. На лице армяночки по имени Наринэ выделялись довольно-таки крупный нос и чёрные, густые брови, почти сросшиеся в одну сплошную линию. Монобровь, как тут же метко прокомментировал со смешком Юрец, увидев новобрачную.

Я не знаю, чем так эта Наринэ, со стороны которой в кафе присутствовали человек пятнадцать родственников и друзей, прельстила простого русского паренька. Может, чрезвычайно горяча в постели или, что более вероятно, за ней имелось хорошее приданое, так как на наших глазах новоиспечённому мужу отцом невесты были вручены ключи от новеньких «Жигулей». Как я понял из кратких объяснений нашей тамады, Наринэ являлась студенткой пединститута и сумела каким-то образом очаровать своего сокурсника, а тот был родом как раз из Бессоновки. Видимо, не надеясь выдать замуж такую «красавицу» на родине, родители девушки согласились на этот брак.

Вино и настоящий армянский коньяк, которого родня невесты привезла несколько ящиков, буквально лились рекой. Правда, местные всё же больше предпочитали водку. И если гости со стороны жениха начали пьянеть довольно быстро, то из армянские визави продержались дольше. Тем не менее, настал момент, когда подогретый очередной порцией благородного напитка отец невесты подошёл к сцене и поманил меня пальцем.

– Слюшай, брат, можешь сыграть-что-нибудь наше, армянское?

– Есть кое-что, – обнадёжил я его и сказал в микрофон. – Дорогие друзья, минуточку внимания… Сейчас по просьбе нашего дорогого гостя из Еревана мы исполним песню, которая так и называется – «Ереван».

Затем, повернувшись к барабанщику, кивнул, мол, давай счёт, Юрец.

Честно сказать, когда я пообещал Виолетте сыграть что-нибудь армянское, то от этой ещё не написанной песни в исполнении Арсена Петросова я с грехом пополам вспомнил лишь первый куплет и припев. В своё время довелось побывать в Армении, и там тогда этот шлягер звучал из каждого утюга, причём на русском языке. Решив, что писателю не зазорно на какое-то время стать и поэтом, сочинил ещё один куплет сам, посчитав, что этого достаточно. Дождавшись нужного такта, начал петь:

В общем, сотню сверху мы заработали, хотя Валентин и вздумал вдруг артачиться, заявив, что я делю заработанное нечестно. В том смысле, что все песни мои, даже если у них и есть какой-то неизвестный автор, я руководитель коллектива, значит, должен получать больше. Тем более что и с Петренко я расплачиваюсь из своих. На что я ответил:

– Валентин, чтобы я таких разговоров больше не слышал. Я считаю, что мы прежде всего друзья, а потом только коллеги, и значит, с друзьями у меня всё поровну. Без вас не было бы ансамбля, запомните это.

Кстати, помимо денег нас снова загрузили продуктами и, мало того, вручили целый ящик трёхзвёздного коньяка. Я решил, что завхозу хватит одной бутылки помимо «синенькой», а остальное мы поделим меж себя. Так что у нас дома образовался небольшой «винный подвал» в виде спрятанных в платяной шкаф нескольких полулитровых бутылок настоящего, как уверял отце невесты, армянского коньяка. Пусть и не 5 звёзд, но на халяву, как говорится, и уксус сладкий, а уж трёхзвёздочный коньяк и подавно.

На следующий день, до обеда выполнив святую обязанность посещения бабушки, в четверть седьмого вечера мы с Ингой встретились на нейтральной территории – на углу Кирова и Карла Маркса возле детского сада, которому впоследствии суждено стать Литературным музеем. Она сегодня была в модном по нынешним временам болоньевом плаще, чёрных капроновых колготках, в сапожках (явно не из кожзама) на небольшом каблучке, из-за которых советские женщины давятся в очередях. Образ дополняли кокетливо сдвинутая набок беретка и небольшая сумочка, висевшая на плече. В общем-то, всё, что было на ней сейчас надето и доступно моему взору, достать просто так в магазинах без блата или длинных очередей не представлялось возможным. Хорошо иметь папу – инструктора обкома партии. И тестя… Хм, что-то меня немного не туда повело.

– Привет!

– Привет!

Немного нерешительно, но я всё же чмокнул её в щёку. Почему-то мне показалось, что Инга не была бы против, даже если бы я поцеловал её в губы.

– Ну что, идём?

– Идём.

– Сколько я должен за билет?

– Ты с ума сошёл?!

– Нет, но ведь твой отец за них, я так думаю, деньги заплатил, и немалые…

– Макс, ну не беси меня, а!

Говорить вот это «а» в конце предложения – наверное, чисто наша, пензенская, а может, мордовская привычка, мордвы в наших краях немеряно. Я и сам грешен, иной раз проскакивает. А выражение «не беси» я от Инги услышал впервые, в совокупности с надутыми губками это могло означать, вполне вероятно, переход на следующую стадию нашего сближения.

– Я не знаю, что там заплатил папа и заплатил ли вообще, скорее всего он просто позвонил директору театра и получил билеты в подарок, они там всегда придерживают для…

– Для блатных, – закончил я фразу вместо запнувшейся Инги.

– Ну можно и так сказать, – вздохнула она. – В общем, даже если он что-то и заплатил – то это мой тебе подарок. Ты же водил меня в прошлый раз в кафе-мороженое, вот теперь я тебя веду в театр.

– Ладно, договорились… Но если в спектакле будет антракт, то я веду тебя в буфет.

К театру спускались по Кирова. Через каждые 200–300 метров – плакат или транспарант, напоминающий о 60-летии Октябрьской революции. А ведь ещё живы многие из тех, кто помнит события 1917 года, а после революции принимал участие в Гражданской войне. А кто-то даже Ленина видел. И не только в Мавзолее, хихикнул во мне бесёнок.

Под отправленным в гардероб плащом обнаружилось довольно милое коротенькое, чёрное платье с рукавом в три четверти и расклешённое книзу, которое через плечо и грудь наискосок пересекала серебристая полоска.

– Тебе очень идёт, – не смог я удержаться от комплимента. – По сравнению с тобой я просто какой-то бродяга.

– Да что ты такое говоришь, Максим?! Нормально ты выглядишь, хороший у тебя костюм. Знала бы, что ты такое скажешь – специально натянула бы джинсы и кофту.

Она даже раскраснелась во время этого короткого спича. Глядя в эти блестевшие глаза, я испытал сильнейшее желание коснуться их губами, и не окажись мы среди гомонящей толпы, я, возможно, так и поступил бы.

– Во всех ты, Душенька, нарядах хороша, – улыбнулся я. – Откуда строчка?

– М-м-м… Кажется, Пушкин.

– Почти угадала, он использовал эту строчку в качестве эпиграфа к своей повести «Барышня крестьянка» из цикла «Повести Белкина». А принадлежит она перу поэта Ипполита Федоровича Богдановича, написавшего в 1778 году поэму «Душенька».

– Ого, да ты специалист по русской поэзии восемнадцатого века?

– Ты мне льстишь, – скромно улыбнулся я.

Купив 3-копеечную программку, мы заняли свои места в 4-м ряду, настроившись наслаждаться игрой уже знаменитых актёров. Райкин реально отжигал, как принято говорить у молодёжи XXI века. Хотя этот спектакль «Люди и манекены» я видел в телеверсии, но наблюдать вживую Райкина и ассистировавших ему в репризах артистов – ни с чем несравнимое удовольствие.

В антракте, как я и обещал, повёл Ингу в буфет, хотя та и отнекивалась, напирая на то, что успела перекусить дома. За бутербродами и пирожными с газировкой образовалась небольшая давка, первыми сюда успели обитатели бельэтажа, благо что буфет так же располагался на втором этаже. Но ничего, успели откушать безе с дюшесом, и я в очередной раз отметил про себя, что газированные напитки будущего, особенно в пластиковой таре, не идут ни в какое сравнение с советским лимонадом. Или это во мне просто говорил квасной патриотизм… Квас, кстати, из бочек, который я успел попробовать, прежде чем их убрали в середине сентября, на порядок лучше той газированной хрени из тех же пластиковых бутылок. Квас НЕЛЬЗЯ газировать, он должен забродить сам. Но этим торопыгам из будущего только бы бабок срубить.

По окончании спектакля публика аплодировала актёрам стоя. А уже получая одежду в гардеробе, Инга сказала:

– Макс… можно я тебя буду так называть?

– Да без вопросов!

– Макс, а давай у служебного входа подождём Райкина, пусть он на программке распишется. У меня даже ручка с собой есть.

А мне что, я не против, я рядом с Ингой готов хоть целую вечность пробыть. Эх, влюбился, как мальчишка!.. Хотя, собственно говоря, я таковым в глазах окружающих и являюсь.

Ждать заезжую звезду пришлось минут сорок, за это время я, честно говоря, слегка продрог. Надо было под брюки натянуть треники, всё равно Инга не увидела бы, секс у нас пока не планировался. Хорошо хоть чехословацкие ботинки давали какое-никакое тепло и не думали пока промокать – весь день над городом моросил дождик и повсюду образовались лужи.

Помимо нас в ожидании автографов стояла средних лет чета и две девчонки по виду чуть старше нас. Райкин никому не отказал, а взрослые, оказалось, захватили с собой фотоаппарат и вспышку, чтобы сфотографироваться с артистом.

– Молодой человек, вас не затруднит? – попросил мужчина, передавая мне камеру «Зенит-ЕМ». – Вот это кнопка затвора.

– А можете нас сфотографировать тоже? – спросил я, возвращая камеру после того, как сделал пару снимков. – Я вам заплачу.

– Да что вы, юноша, – смущённо ответила за своего спутника дама, – какие деньги?! Олег, сфотографируй молодых людей с артистами.

Артисты стоически выдержали фотосессию, а я записал ручкой Инги и на листке из её же блокнота телефон обладателя фотокамеры, представившегося Олегом Викторовичем.

– На концерт Аркадия Исааковича попасть не удалось, несмотря на то, что за билеты мы предлагали даже тройную цену, – сокрушался Олег Викторович, прощаясь. – Решили с женой, что хотя бы попробуем сфотографироваться. Живём мы недалеко, спокойно прогулялись домой за камерой, да ещё успели поужинать.

– Олег, молодым людям, наверное, неинтересны такие подробности, – одёрнула его супруга.

– А когда можно позвонить? – спросил я.

– Сегодня уже поздно проявлять-печатать, завтра этим займусь после праздничной демонстрации. Так что в среду уже с утра можете звонить. Живём мы недалеко отсюда, на Бакунина-37.

По пути домой Инга сказала, что они с классом тоже идут на демонстрацию.

– Да и мы всем училищем, – добавил я. – Только, наверное, будем шагать в разных колоннах, вряд ли встретимся.

Довёл Ингу до подъезда, постояли, не зная, что сказать друг другу. Наконец я выдавил из себя:

– Ну давай, а то родители, наверное, волнуются, поздно уже. Спасибо тебе за спектакль….

– Тебе спасибо за вечер. Знаешь, Макс, мне с тобой намного интереснее общаться, чем с Артёмом и узким кругом наших… вернее, его друзей. Мы раньше жили в другом районе, только перед восьмым классом сюда переехали, и я перевелась в 1-ю школу. У Артёма мама в торговле на хорошей должности, а папа директор автосервиса, так что он у нас в классе ФИГУРА, и считает, что из девчонок только я ему ровня. Создаётся впечатление, что я чуть ли не его собственность. Но общаться с ним неинтересно, у него все разговоры крутятся вокруг шмоток, или хвалится пластинками, которые ему по блату достают родители. А ты… Ты не такой.

– И ты не такая, как другие девчонки.

Я чуть было не добавил, мол, папа при такой должности, а ты не зазнаёшься, но вовремя себя одёрнул. Ещё неизвестно, как бы она восприняла такой спич, может, Инге неудобно, когда ей напоминают, что она дочь ответственного партийного работника, а не, к примеру, токаря-фрезеровщика.

Инга привстала на цыпочки, и на этот раз не в щёку чмокнула, а легко коснулась своими губами моих губ, и убежала, оставив меня стоять с растерянно-восторженным видом. М-да юношеские гормоны – вещь сильная, только и успевай держать себя в руках. И на ногах, потому что в следующий миг сильнейший удар в спину отправил меня в дверь подъезда. Хорошо, что я инстинктивно успел в последний момент выставить перед собой руки, иначе имел все шансы разбить нос или губу. Опять же, действуя на инстинкте, я резким рывком ушёл в сторону, и в дверь, где я только что стоял, врезалась подошва кроссовки.

Теперь я мог разглядеть лица своих противников, которые в желтоватом свете уличного фонаря казались слегка какими-то не от мира сего. Их было двое, оба примерно на полголовы выше меня, только один пошире другого в плечах. Ребята, чисто визуально, неплохо готовы физически. И одеты неплохо, так что это точно не какая-нибудь шпана. И похоже, что один из них – вон тот, в светлой, щегольской куртке со взглядом наёмного убийцы и восточными чертами лица – точно знаком с карате. Во всяком случае, нанося мне второй удар, очень уж характерно он прижал к телу правую, согнутую в локте руку.

На волне Перестройки, когда чуть ли не в каждом подвале организовалась «качалка» или клуб восточных единоборств, я на некоторое время тоже поддался этому увлечению. Правда, походив полгода, понял, что это не моё, хотя сэнсэй и просил не бросать, уверяя, что у меня как минимум хорошая растяжка. Это да, растяжка у меня, честно сказать, от природы неплохая, в каратэ я её неплохо ещё подтянул, легко садился и на продольный, и на поперечный шпагат. С годами, конечно, такого уже не выделывал, заматерел, лишний вес опять же… Но сейчас, имея снова молодое тело, я в рамках тренировочного процесса как утром после пробежки, так и во время занятий в клубе уделал некоторое внимание и растяжке. А после полугодовых занятий карате в моей голове осела лишь базовая часть, и сейчас я более-менее мог классифицировать наносимые мне удары.

Спина болела, но, вроде бы, кости и внутренние органы были целы. Жаль, на куртке наверняка остался грязный след от подошвы, придётся дома оттирать мокрой тряпкой, а то и в машинке стирать.

– Если не хочешь остаться инвалидом, советую тебе перестать видеться с Ингой, – сказал плечистый. – Пообещаешь – больше не тронем.

Ого, вот оно что… И впрямь не какая-то шпана, тут, оказывается, Инга замешана. Интересно, это он к ней клинья подбивает, или попросил кто-то? Почему-то я больше склонялся ко второму варианту, и даже догадывался, кто мог оказаться в роли заказчика.

А пока я молчал, проигрывая в голове возможные варианты. Попробовать убежать – могут и догнать, да и что мне, каждый раз от них бегать? Эта мысль вызвала у меня приступ самой настоящей ярости, которую мне с трудом удалось удержать в узде.

– Инвалидом, значит, сделаете, – процедил я сквозь зубы. – Ладно, давайте посмотрим, кто кого сделает инвалидом.

– Смотри, я тебя предупреждал…

Я был готов к молниеносной атаке, которая и в самом деле не замедлила себя ждать. Правда, была она не настолько уж и молниеносной, до чёрного пояса парню ещё расти и расти. Плечистый собирался провести простой, но эффективный приём – удар мае-гери, целя пяткой мне в лицо. А я сделал то, чего он от меня не ожидал – не сделал попытки закрыть голову руками или хотя, s отпрыгнуть. Я просто сел на поперечный шпагат, вернее даже сказать, упал – настолько быстро это у меня получилось, хотя и сопровождалось треском рвущейся материи брюк, а в следующий миг мой кулак вонзился ему в пах.

Минус один, подумал я, глядя, как незадачливый каратист, схватившись за собственную промежность, с тихим воем корчится на выщербленном асфальте. Ничего, отойдёт, будут у него детишки, хотя несколько дней придётся ходить враскоряку – в последний момент я всё же успел чуть уменьшить силу удара. Вот штаны жаль, как бы не пришлось новые покупать. Мама вряд ли меня за них по головке погладит.

А в дело тут же вступил «азиат», попытавшийся провести опять же ногой удар в голову, пользуясь моей временной статичностью. Я мог попытаться поставить блок, но при этом так и остаться в невыгодном положении, поэтому предпочёл резко откинуть корпус и голову назад, и перекатом уйти в сторону. Удалось, хотя подошва и прошла в каких-то сантиметрах от моей головы, с которой в этот момент слетела кепка.

Не успел вскочить на ноги, как пришлось делать скачок назад – ступня каратиста снова пролетела перед моим носом. А затем снова и снова, мне не оставалось ничего другого, как попросту кружить вокруг азиата, держась на дистанции, превышающей длину его ног.

Да этот парень просто какой-то Брюс Ли, разве что не пищит, а делает всё молча! Хотя Брюс всё же популяризировал направление Вин-чун, но в данный момент мне было не до сравнений стилей восточных единоборств, приходилось думать о том, как не попасть под раздачу и при этом выбрать момент для ответной атаки. Должен же он когда-нибудь выдохнуться, в конце концов!

Долгожданная передышка наступила почти спустя минуту, и я постарался использовать её по максимуму, сделав резкий и широкий шаг вперёд со сдвоенным джебом и финальным свингом – боковым, только с дистанции. Цели достиг только первый джеб, а вот от второго и свинга оппонент сумел закрыться блоком, о который я конкретно отбил костяшки правой руки.

Только этого не хватало! Теперь правой рукой я смогу разве что защищаться, если попытаюсь ударить – боюсь, ещё одного такого же блока мои пальцы не выдержат. Не пора ли всё же сделать ноги? Нет, не пора, пристыдил я сам себя, нужно вопрос с претензиями на Ингу решить здесь и сейчас. Вернее, сделать так, чтобы у этих парней больше не возникло желания не то что подходить ко мне, но даже смотреть в мою сторону. А с тем, кто всю эту кашу заварил, мы ещё поговорим.

«Азиат» тем временем, видимо, малость передохнув, снова пошёл в атаку. Лоу-кика я совсем не ожидал, думал, он снова начнёт работать по верхним этажам, и удар по голени застал меня врасплох. Чёрт, как же больно… Я с трудом удержал равновесие, прыгая на одной ноге назад, в темноту, подальше от этой машины убийства, хотя, надеюсь, до летального исхода дело всё же не дойдёт. Вряд ли это входило в его планы, он же обещал всего лишь покалечить.

Тьфу, ну что за пораженческие мысли лезут в голову! Ну-ка соберись, хватит нюни распускать! Тем более ноге уже вроде бы стало полегче, на неё уже более-менее можно было наступать. И в этот момент, продолжая пятиться, я почувствовал под ногой какой-то предмет. Похоже, что палка, которая может стать моим оружием, ведь в уличной драке, как известно, все способы хороши. Я быстро нагнулся, и моя ладонь ощутила влажную поверхность дерева – это был ещё достаточно крепкий на ощупь сук длиной около метра. А в мою голову уже вновь летела нога, и у меня было всего мгновение на то, чтобы сделать встречное движение своим «бо»[36].

Что это так громко треснуло, неужто кость? Нет, к счастью, это сломался пополам мой импровизированный боевой шест, но и ноге соперника неслабо досталось. Наконец-то я услышал, как невозмутимый «азиат» стонет от боли. Что, ножка болит? Ничего, я только что испытывал такие же ощущения, когда ты мне зарядил в голень, та всё ещё побаливала. Хотя и не так сильно, как сразу после пропущенного удара.

Пользуясь временной растерянностью противника, я прыгнул вперёд и чуть ли не в фазе полёта нанёс удар левой, в который вложил всю свою силу и скопившуюся ярость. Голова каратиста мотнулась назад, он непроизвольно попятился, и тут я уже от всей души зарядил ногой ему в грудь, точно в солнечное сплетение. «Азиат» рухнул передо мной на колени, возникло сильное желание добавить ногой в удобно подставленную голову, но я всё же сумел сдержаться. Эдак и впрямь можно покалечить, что может завершиться инвалидностью одного и сроком другого. Доказывай потом, что ты не верблюд.

– Ну что, хватит или ещё добавить?

На всякий случай я сделал шаг назад, вдруг мой противник симулирует, а сам уже пришёл в себя и готовится к неожиданной контратаке. Но, похоже, ему и впрямь было хреново, он всё ещё пытался сделать полноценный вдох. А его соратник стоял, прислонившись к двери подъезда, и всё баюкал свою несчастную мошонку, чуть ли не пуская слезу. Пожалуй, с ним я и поговорю. Только по пути кепку подберу… Надо же, практически не испачкалась, подумал я, водружая её обратно на голову.

– Итак, что мы будем делать дальше? – с невозмутимым видом поинтересовался я, подступив к страдальцу, поигрывая половинкой обломанной палки. – Сейчас я могу тебя окончательно отправить на больничную койку, но мне, скажу честно, этого не хочется. Мы же сможем всё решить миром, верно?

– Д-да, – простонал тот, и я заметил, что у него в уголке глаза и в самом деле блестит слезинка.

– Значит, ты обещаешь, что с твоей стороны и со стороны твоего азиатского друга больше не будет попыток причинить мне какой-либо вред?

– Да говорю же – да! Ау-у-у…

– Да не стони ты так, люди услышат, ещё милицию вызовут… А твои причиндалы поболят пару дней – и всё будет нормально. Итак, договорились, вы на моём пути больше не встречаетесь, мы забыли друг о друге. Хотя, конечно, по-хорошему мне с вас денег на новые штаны не мешало бы потрясти, ну да ладно, прощаю… И вот что, прежде чем расстанемся, надеюсь, навсегда… Кто попросил вас со мной разобраться?

Парень молчал, стиснув зубы, даже стонать перестал, сейчас в его взгляде читались одновременно упрямство и обречённость. Тоже мне, герой нашёлся, прямо-таки партизан на допросе у фашистов.

– Ладно, можешь не говорить, сам догадаюсь, – вздохнул я, морщась от боли в отбитых костяшках. – Прощай, надеюсь, с тобой и твоим раскосым дружком я виделся в первый и последний раз.

По пути домой, занявшем пару минут, я думал, что как-то очень уж часто влипаю во всякого рода неприятности, заканчивавшиеся мордобоем. Драться на ринге – это одно, а вот на улице, когда можешь схлопотать кирпичом по голове или ножом в бок – совсем другое. В первой своей жизни такого и в помине не было.

Дома я сказал маме, что пришлось отбиваться от каких-то хулиганов, которых я обратил в позорное бегство, однако понеся при этом небольшой материальный ущерб.

– Ой, горе ты моё луковое, – вздохнула она, осматривая порванные и грязные штаны. – Легче новые купить, чем эти зашить. У тебя стипендия, когда? На днях? Вот как раз сходим и брюки купим, под цвет твоего пиджака. А пока попробую заштопать. Жалко, нет у нас швейной машинки, хотя можно завтра отнести к Ленке Устиновой, её попросить…

– Так мне в чём тогда на демонстрацию идти, в трениках?

– Ой, и правда… Но даже если я сама их зашью, так ведь штаны-то какие грязные, стирать всё равно надо. К утру они не высохнут, время вон уже одиннадцать вечера.

Впрочем, мама нашла выход из ситуации, заставила примерить отцовский костюм, который тот надевал последний раз бог знает когда. Штаны оказались чуть великоваты, но с ремнём держались нормально, а снизу мама обещала ушить прямо сейчас. Пиджак же хоть и висел на мне, как на вешалке, но был явно велик.

– Да он вообще не нужен, – заявил я. – Всё равно на мне будет куртка, я под неё можно и свитер надеть. А куртку я сейчас сам ототру, она вроде не очень сильно испачкалась.

Таким образом вопрос с одеждой был решён, и на следующее утро я топтался возле училища с полученным в свои руки транспарантом, гласившим, что пензенские железнодорожники достойно выполняют решения XXV съезда Коммунистической партии Советского союза. Рассчитывал, что сегодня вволю поработаю над книгой, добью предпоследнюю главу и примусь за финал. Аренду машинки пришлось продлить ещё на месяц, надеюсь, в последний раз. Если буду писать ещё книгу, то, возможно, вновь придётся воспользоваться услугами проката. А может, к тому времени смогу позволить и прибрести машинку в личное пользование, не исключено, что меня всё же издадут и я получу причитающийся мне гонорара. В СССР, насколько я знаю, писатели зарабатывали неплохо, с одних только переизданий могли кормиться до конца своих дней и ещё внуков обеспечить. Плюс дачи в Переделкино и прочих писательских посёлках. Не всем, конечно, так везло, а в первую очередь тем, кто писал «правильные» книги, но даже издав за всю жизнь две-три книги, человек мог уже не заботиться о завтрашнем дне. Удастся ли мне пополнить эти ряды – покажет время. А если история двинется по уже однажды пройдённому сценарию, то уж лет через двадцать-тридцать я по-любому смогу стать известным щелкопёром. Помимо своих книг можно замахнуться и на чужие бестселлеры, на какого-нибудь «Гарри Поттера», некоторые книжные попаданцы в СССР с удовольствием её переписывают, а потом по их книгам ещё и фильмы снимают. Или лучше я не буду замахиваться. Если уж как музыкант решил не тырить чужие хиты, то как писатель, думаю, тоже смогу обойтись собственными силами. В 90-е можно отправить в издательства свои романы-фэнтези, в ту пору этот жанр как раз пользовался особым спросом. А когда у народа начнётся ностальгия по Советскому Союзу, я выйду на книжный рынок с книгами про попаданцев. Но вполне может случиться так, что не будет ни Перестройки, ни развала великой державы – «эффект бабочки» ещё никто не отменял. И тогда, если я хочу стать известным советским писателем, придётся как-то встраиваться в эту систему. Правда, очень уж не хочется писать хрень, которая будет пылиться на библиотечных полках. Надеюсь, ради дачи в Переделкино и прочих плюшек, которые сейчас имеют идеологически выдержанные писатели, до такого я не докачусь.

Двинулись нестройными рядами в сторону площади Ленина, на подходе к которой мы влились в дружную семью работников Железнодорожного района и встали за колонной локомотивного депо с небольшим, но собственным духовым оркестром. Повсюду разноцветные воздушные шарики, транспаранты, славящие партию и напоминающие о 60-летии Великой Октябрьской революции, огромные плакаты с портретами Ленина и Брежнева, установленные на конструкции с велосипедными колёсами… Из динамиков несутся бодрые, революционные песни, настраивающие на торжественный лад, которую время от времени перекрывает голос стоявшего на трибуне ведущего с его патриотичными лозунгами и комментариями типа: «Вот мимо трибуны проходит колонна трудящихся Пензенского часового завода. Ура работникам часовой промышленности!»

А после я слышу в динамики, что сегодня в среду у Ростка была заложена капсула с посланием потомкам. Ага, точно, первая была заложена там же 10 лет назад, к полувековому юбилею революции, а сегодня приурочили к 60-летию. Вскроют их в 2017-м, и когда зачитают тексты, то многих накроет ностальгия, а многие лишь грустно усмехнутся.

Потом ещё одна новость – к 60-летию революции было принято решение о строительстве на улице Московской светомузыкального фонтана. Точно, то-то я хожу по центральной улице города и чувствую, что чего-то не хватает… Нет, конечно, я-то сразу вспомнил, ещё впервые пройдясь по Московской после попадания в своё молодое тело, что фонтан будет возведён ещё до 80-го года, вот только запамятовал, когда именно. Станет потом излюбленным местом прогулок горожан. А в 2020-м его настигнет реконструкция. вот только её окончания мне так и не довелось увидеть, разве что на 3D рисунке на ограждении с информацией. что за подрядная организация проводит реконструкцию объекта.

Да, давненько я не ходил на демонстрации, аж горло сдавило от воспоминаний и в носу предательски защипало. Вроде как показуха, а всё ж любил народ такие вещи, есть повод опрокинуть рюмку-другую, закусив крепкие напитки салатом «Оливье» из докторской колбасы и майонеза «Провансаль». Опять же, внеплановый выходной, за который тебе всё равно зарплата капает.

Вот и наша очередь миновать местный «мавзолей», с которого на проходящие мимо колонны демонстрантов с улыбкой взирали первые лица города и области: первый секретарь обкома партии Лев Ермин, второй секретарь Георг Мясников, председатель горисполкома Александр Щербаков… Ещё относительно молоды, видно, что люди не торопятся на пенсию и готовы работать на благо народа не покладая рук. Ну и на своё тоже, как же без этого.

Хотя, что уж кривить душой, советские партийные деятели жили куда скромнее, чем нынешние губернаторы и мэры. Да вон покойного Кузьмича взять… Правда, пока он ещё вполне живой и руководит автоколонной. Как стал губернатором, так сразу за ним закрепилось прозвище «Моя доля». Именно с этого выражения он начинал разговор, когда к нему обращались предприниматели с просьбой разрешить открыть какой-то бизнес. Перестройка и последующий развал страны словно сорвали вентили, все – многие во всяком случае – стали хапать кто во что горазд. И ничего и никого не боялись, только при новом Президенте, сменившим пропившего совесть и мозги Ельцина, начали более-менее наводить порядок.

Миновав площадь, мы под чутким руководством шедшего во главе нашей группы Валерия Борисовича свернули налево, чтобы вернуться в училище, сдать транспаранты, у кого они имелись, и с чистой совестью разойтись по домам. И в этот момент мой взгляд зацепился за знакомый болоньевый плащ. Точно, Инга! Щебечет, как я понял, с одноклассниками, собравшимися у поворота на улицу Славы. Моя физиономия непроизвольно расплылась в улыбке, я уже хотел было рвануть к ней, но тут в группе одноклассников я заметил и другие знакомые лица – тех, кто приходил на день рождения Инги, и в частности чернявого Артёма, который сегодня был очень уж хмур. И я догадывался, что могло послужить тому причиной.

Улыбка на моём лице уступила место гримасе отвращения, смешанной с ненавистью.

– Серёга, будь другом, отнеси мой транспарант, а то мне нужно срочно исчезнуть, – обратился к в Стрючкову. – Мастак будет спрашивать – придумай что-нибудь, скажи, с животом мне плохо стало, побежал кусты искать.

Решив таким образом вопрос с отмазкой, я незаметно отбился от своей группы, выбрав местечко у Доски почёта, откуда открывался неплохой обзор, и стал наблюдать. Инга сотоварищи что-то обсуждали ещё с минуту, после чего стали расходиться. Моя девушка (я уже считал её таковой с полным на то основанием) направилась вверх по Кирова под ручку с одной из подруг, которую я видел на дне рождения Инги. Артём было двинулся за ними следом, что-то говоря и размахивая при этом руками, но Инга, я так понял, его отфутболила. Тогда тот вместе с Эдуардом двинулся в противоположную сторону, как раз мимо меня, и мне пришлось спрятаться за Доску почёта.

Теперь предстояло поиграть в детектива, и я, держась на достаточной дистанции, чтобы меня не заметили и в то же время чтобы не потерять цель из виду, двинулся следом за этой парочкой. Наличие Эдуарда несколько осложняло мою задачу, но, в конце концов, не станет же он провожать своего дружка до самого подъезда, если, конечно, они не живут в одном доме. А может, и на одной лестничной площадке, всё может быть.

Артём с Эдиком зашли в «Домовую кухню» рядом с Центральным рынком, через большое панорамное стекло я видел, как они перекусывают за столиком, таким же «стоячим», как и в куйбышевской «Кулинарии». Ждал их минут пятнадцать, уже и дождик начал накрапывать, стало совсем зябко, хорошо, что догадался надеть под отцовские брюки треники.

Наконец перекус был закончен, и парочка двинулась дальше. Я неотступно следовал за ними и дождался-таки момента, когда они пойдут каждый своей дорогой. Естественно, я выбрал Артёма. Демонстрация закончилась, и снова открылось движение для общественного транспорта. Хорошо, что он не сел в автобус или троллейбус, где мне было бы намного труднее оставаться незаметным. Похоже, живёт где-то в районе центра.

Я догнал его в одной из подворотен на Пушкина. Услышав за спиной шаги, он обернулся и в его глазах я прочитал явное желание оказаться от этого места как можно дальше. Может, даже в самой жопе мира типа Зимбабве, лишь бы не стоять сейчас напротив меня с посеревшим лицом.

– Артём! Вот так встреча! А ты чего это такой испуганный, как-будто свою смерть увидел?

Он вжался спиной в стенку, словно надеясь волшебным образом пройти сквозь неё, оставив меня с носом. Но фокус в стиле Гарри Поттера и платформы номер девять и три четверти не удался. Я подошёл к нему вплотную, на расстояние в пределах полуметра, уставившись в его расширенные от ужаса зрачки, сам себе напоминая удава, гипнотизирующего кролика. После чего взял Артёма за отвороты куртки и начал негромко и медленно, выговаривая каждое слово, говорить:

– А теперь слушай сюда, мразь… Вчера вечером я имел дело с парой ребят, которые выучили несколько приёмов карате и посчитали себя достаточно крутыми для того, чтобы сделать мне больно. Но больно сделал им я. Не знаю уж, отчитались они перед тобой по телефону обо всём или о чём-то умолчали, но, поверь мне, они ещё не скоро смогут посещать свои тренировки. Я вообще не большой любитель калечить людей, ты уж поверь мне на слово. Но иногда возникают ситуации, когда без этого не обойтись.

Артёма реально трясло, лицо приняло какой-то синюшный оттенок, и я даже испугался, не упадёт ли он в обморок, а то и, чего доброго, кони двинет. Но продолжил гнуть свою линию.

– Надеюсь, что тебе больше не придёт в голову глупая мысль подсылать ко мне кого-либо ещё. Поверь мне, итог будет тем же, но потом я найду тебя, как нашёл сейчас, и одним разговором дело не обойдётся. И главное… С кем дружить Инге – это её личное дело. Ты меня понял?

– П-п-понял…

– Вот и молодец.

Я похлопал его по плечу, повернулся и спокойно пошёл прочь, искать ближайший таксофон. Теперь можно и позвонить Олегу Викторовичу насчёт обещанных фотографий.

Рабочее утро для председателя Комитета госбезопасности СССР Юрия Владимировича Андропова началось с визита начальника 2-го главного управления Григория Григоренко. На обсуждение текущих дел ушло минут двадцать – Андропов не одобрял долгих посиделок, любил краткость. Однако, прежде чем покинуть кабинет шефа, Григоренко замешкался.

– Что-то ещё, Григорий Фёдорович?

– Да вот думали, может, сами разберёмся, или наши смежники из ГРУ, тут вроде как их человек замешан, но всё же решил, что лучше посоветоваться с вами, может, подскажете, в каком направлению двигаться. Ведь это может быть и провокация со стороны западных спецслужб.

Он положил на стол перед председателем КГБ конверт с рисунком, изображавшим Чкалова, Байдукова и Белякова, и с надписью «40 лет перелёта СССР-Северный полюс-США». На конверте шариковой ручкой печатными буквами был указан адрес: улица Большая Лубянка-2, и конкретный адресат: начальнику 2-го главного управления КГБ СССР Григорию Фёдоровичу Григоренко. И более крупными буквами стояла пометка «Важно!».

Андропов осторожно, словно опасаясь, что из плоского конверта может выпасть змея, заглянул внутрь и извлёк сложенный вчетверо лист, вырванный из обычной школьной тетради. Раскрыв его, быстро пробежал текст глазами, затем, не меняясь в лице, прочёл ещё раз, уже более вдумчиво. Положил листок перед собой, снял очки и поднял глаза на замершего напротив Григоренко.

– Есть на Полякова и Бохана досье?

– Так точно, Юрий Владимирович, и досье, и вся дополнительная информация, которую мы собрали после получения этого письма за минувшие два дня. Пришлось всё-таки связаться со смежниками из ГРУ, есть у меня там старый товарищ.

Григоренко вновь раскрыл папку, с которой приходил на доклад, и положил на стол перед Андроповым несколько схваченных канцелярской скрепкой листов с машинописным текстом.

– Да вы садитесь, Григорий Фёдорович, в ногах правды нет. Может, чайку организовать?

– Нет, спасибо, пока что-то не хочется, – сказал Григоренко, хотя у самого пересохло во рту.

– Ну смотрите, а то у меня порученец хороший чай делает, под сушки хорошо идёт.

Он минут на десять углубился в чтение, периодически барабаня пальцами по поверхности стола, и всё это время начальник 2-го отдела ёрзал на стуле, не зная, куда деть руки. В итоге положил их перед собой, крепко сцепив пальцы.

– Вам не кажется, что это мог написать человек из ГРУ? Или как минимум из числа тех, кто обладает секретной информацией насчёт Полякова и Бохана?

– Тоже думал об этом, но пока, считаю, рано делать какие-то выводы. У нас никаких доказательств.

– Письмо, я так понимаю, было отправлено из Куйбышева?

– Если верить штампу на конверте, то так оно и есть. Наши люди в Куйбышеве проверили оттиск на почтамте, он полностью совпадает с оттиском на конверте.

– Потожировые отпечатки, перхоть, волосы – хоть что-нибудь обнаружили?

– На конверте отпечатки имеются, но его брали в руки как минимум сотрудник почтамта, а после уже наши люди. Пока сверяем. А на бумаге с текстом отпечатков пальцев нет, похоже, отправитель писал в перчатках, или используя другие аналогичные способы. Только перхоть в микроскопических объёмах и два волоска – один с головы, другой ресничный. Волос с головы русый, некрашеный, скорее всего, принадлежит мужчине, но не факт. Однако отмечу, графологическая экспертиза также утверждает, что писал, скорее всего, мужчина или юноша, причём, очень вероятно, левой рукой.

– Продолжайте работать в этом направлении. А что касается Полякова… Неужели он и правда семнадцать лет работает на американцев, а в ГРУ за столько лет ничего не заподозрили?

– Не факт, что работает, это может быть провокацией со стороны ЦРУ или ФБР. Но по его фигуре конкретнее могли бы сказать подчинённые Ивашутина.

– А что по Бохану?

– Могу сказать то же самое. Если по этим объектам нужна более полная информация, то придётся делать официальный запрос в ГРУ.

– Понятно… Ладно, я сам созвонюсь с Ивашутиным, развёл он у себя там… Эти бумаги и письмо я пока оставлю у себя, а вы можете быть свободны.

– Это не всё, Юрий Владимирович.

– Что, ещё письмо?

– Так точно, только не нам, а Щёлокову, я об этом письме вчера, можно сказать, случайно узнал, от своего знакомого, через которого оно проходило. Николай Анисимович с содержанием письма ознакомился, но по моей просьбе вчера вечером мне его передали.

И ещё один вскрытый конверт из папки Григоренко переместился на стол перед Андроповым. Тот, уже нахмурившись, прочитал и задумчиво ущипнул себя за кончик носа.

– Тоже никаких отпечатков?

– На конверте само собой, но и на бумаге имеются. Мы пока не сверяли, но подозреваю, что одни-то уж точно принадлежат самому Щёлокову.

– А с этими маньяками, как считаете, тоже может быть провокация?

– А смысл? Кто-то сводит личные счёты? Тем более письмо также отправлено из Куйбышева, тогда как Михасевич якобы действует на Украине, а Джумагалиев – в Казахстане. Что может связывать эти совершенно разные по географическому расположению регионы?

– А эти люди, указанные в письме, реально существуют?

– Судя по информации, что я получил из МВД, так и есть.

– Хм, а дела-то всё интереснее и интереснее… Вы, Григорий Фёдорович, интенсивнее работайте в этом направлении, хотелось бы посмотреть на загадочного отправителя.

– Работаем, Юрий Владимирович, – выпрямил спину и даже чуть привстал со стула Григоренко.

– Больше писем в вашей папке нет? Тогда можете быть свободны. А это письмо я тоже оставлю, буду на связи с Щёлоковым.

Когда за посетителем наконец закрылась дверь, Андропов по селектору попросил порученца принести чая с лимоном. После чего взял трубку телефона и попросил соединить его с начальником Главного разведывательного управления Петром Ивашутиным.

Фотография с Райкиным удалась, я даже не ожидал, что будет такое приличное качество. Олег Викторович вручил мне на всякий случай три экземпляра, одну, как он сказал, для меня, вторую – для девушки, а третья про запас. Между делом хозяева напоили меня чаем, его супруга Изольда Георгиевна так уж суетилась вокруг меня, словно я приходился этой семье родственником.

Я бы, конечно, взяв фотографии, отправился домой добивать книгу, но как-то неудобно было вот так, когда с тобой носятся, как с хрустальной вазой, взять и уйти. Пришлось и о себе рассказывать, и выслушивать откровения семьи Пузырёвых – такая вот смешная у них оказалась фамилия. Выяснилось, что Олег Викторович и Изольда Георгиевна работают в НИИВТ (Научно-исследовательском институте вычислительной техники), он начальником отдела, она – старшим лаборантом. Супруг увлекается фотографией, а детей у них нет, не знаю уж, по какой причине, неудобно такими вещами интересоваться. Может, ещё и поэтому Изольда Георгиевна так меня обихаживала, с таким умилением смотрела, как я уплетаю вишнёвое варенье. У них, оказывается, имелась дача на участке, лет пятнадцать назад выделенном от института, и они с этой заботливо обихаживаемой дачи имели всё, кроме картошки. Высаживать её супруги считали слишком трудоёмким делом, предпочитая покупать сей продукт на базаре, а не в овощном магазине, где картофель по большей части предлагался уже изрядно подгнившим.

По ходу дела зашёл разговор и о достижениях советской электронной промышленности. Не выдержав, я заявил, что Запад в этом плане нас опережает на несколько шагов, в частности, не за горами тот день, когда появятся персональные компьютеры, вся начинка которых будет умещаться в коробку размером меньше, к примеру, вашего телевизора.

– Это откуда же такое информация? – воззрился на меня Олег Викторович.

– Э-э-э… Да у меня дядя в этих делах соображает, выписывает разные технические журналы, вот мне и рассказал недавно про эти самые компьютеры. Говорит, за ними будущее, а мы в этом плане сильно отстаём от наших западных коллег.

Дядю-дальнобойщика я приплёл впопыхах, времени на ответ оставалось в обрез, и дальнейшая затяжка могла вызвать подозрения, уж не слушаю ли я «вражеские голоса». Надеюсь, никто не станет проверять, что на самом деле дядя Витя водит фуры, а не читает научные журналы.

– Если между нами, – чуть понизив голос, сказал Олег Викторович, – то небольшое отставание есть. Но советская промышленность и наш институт в частности прикладывают все силы, чтобы это отставание сократить и в конце концов свести на нет. Думаю, к 70-летнему юбилею Октябрьской революции мы уже перегоним тех же самых американцев.

Я сделал над собой усилие, чтобы не рассмеяться. К 70-летию революции наше отставание достигнет и вовсе катастрофических размеров. Но говорить об этом я, естественно, не стал. Незачем расстраивать собеседников, да и не поверили бы они мне.

Домой я вернулся в пятом часу вечера, предварительно созвонившись с Ингой с уличного телефона-автомата и встретившись с ней возле её подъезда. Фотографии с Райкиным она несказанно обрадовалась, мы ещё немного погуляли, рассказывая друг другу, как сходили на демонстрацию, с моей стороны, само собой, был опущен момент с преследованием Артёма.

Дома пришлось маме объяснять, где я так задержался, естественно, опустив подробности разборок с одноклассником моей музы. Фотография с Райкиным тут же заняла своё место в семейном фотоальбоме, вызывавшем у меня умиление. Ещё лет тридцать – и они начнут отходить в прошлое, уступив место цифровым фотоальбомам в разного рода социальных сетях.

Стипендию слегка задержали в связи с выходными, праздничной демонстрацией и последующим выходным 8 ноября, выдали деньги только 9-го числа. Решив, что уже не маленький (тем более в свои-то 58) и не стоит отвлекать маму по пустякам, после училища добрёл до ЦУМа, где купил брюки, подходящие по цвету к моему пиджаку. Мама, впрочем, мой выбор одобрила, хотя и пожурила, что пошёл покупать без неё, и показала мне мои старые штаны, которые принесла от своей знакомой, являющейся счастливой обладательницей швейной машинки.

Шов всё равно оставался заметным, однако выбрасывать штаны было жалко, да и вдруг что с новыми случится – будет хоть что одеть на подменку. Был бы я взрослым – у меня успела бы накопиться одежда, было бы что-то про запас, а так расту не по дням, а по часам, старую одежду, которую и износить-то толком не успел, мама отдаёт брату-дальнобойщику, у которого растёт сын, на два года меня младше. Может быть, дядя Витя брал одежду потому, что отказать сестре было неудобно. С его-то доходами, думается, он мог без особого ущерба для своего кошелька одевать всю семью, закупаясь не только в Пензе, но и в столице, куда периодически мотался по работе.

Вторник прошёл буднично: с утра до двух часов дня учёба, вечером тренировки. А в среду мне пришлось тренировку проигнорировать: меня, как автора музыкального произведения, к шести часам вечера пригласили на студию пензенского телевидения на запись «Гимна железнодорожников». То есть исполнять его должен был хор под управлением Гришина, а я, так сказать, дать добро, мол, всё хорошо, меня этот вариант устраивает. Правда, я плохо представлял, как они будут петь гимн в своих сарафанах и косоворотках. Однако, как вскоре выяснилось, мои волнения оказались напрасными.

На проходной телецентра меня встретила режиссёр трансляции, представившаяся Светланой Николаевной.

– Вы автор гимна? Мне говорили. Что вы молоды, но я не ожидала, что настолько… Идёмте за мной.

Расположенная на втором этаже студия показалась огромной, если и меньше нашего актового зала, то ненамного. Ого, подумал я, увидев участников хора, одетых в форму железнодорожников, вот это ребята подготовились. Пиджаки серого цвета с нашивками в виде крылатых колёс и скрещённых молоточков со штангенциркулями под ними были у всех одинаковые, но если мужчины были одеты, естественно, в серые брюки, то дамы в такого же юбки. Опять же, головы мужской части хора украшали фуражки с кокардами, а женщины козыряли беретами. И даже Гришин был одет железнодорожником!

Увидев меня в студии, он тут же направился в мою сторону, протягивая руку.

– Максим, здравствуйте! Очень хорошо, что вы пришли, нужно, чтобы и автор остался доволен увиденным и услышанным, иначе получится халтура. Кстати, я немного разнообразил аранжировку для наших инструментов и разбил исполнение гимна на голоса. Хотите посмотреть партитуру? Нет? Но я всё равно надеюсь, что вам понравится.

Инструментальный состав группы меня тоже приятно удивил. Никаких гармошек с балалайками, вполне нормальные эстрадные инструменты и небольшая духовая секция.

– Присаживайтесь вот здесь, и будете смотреть и слушать, как хор исполняет гимн, – услышал я голос Светланы Николаевны. – Во время записи просьба соблюдать тишину и не вскакивать с места. Все разговоры и обсуждения только тогда, когда я разрешу.

И пошла занимать своё место за режиссёрским пультом. Краем уха услышал чью-то негромкую беседу, из которой понял, что на днях по девятому каналу планируется запустить трансляцию Второй программы ЦТ, а в следующем году Пенза может начать принимать цветную картинку. Хм, то-то радость будет обладателям цветных телеприёмников, если в Пензе таковые имеются.

Нет, что ни говори, а Октябрь Васильевич большая умница. Исполнение гимна хором профсоюзов звучало на порядок мощнее и выгоднее, чем то, что мы делали на сцене ДК железнодорожников имени Дзержинского. Тут мне даже и возразить было нечего.

Однако самого руководителя хора то и дело что-то не устраивало, он то и дело останавливал запись, выговаривая то одному участнику хора, то другому, я даже услышал сказанную вполголоса недовольную реплику одного из операторов, что эдак они за один вечер израсходуют месячный запас плёнки. Кстати, запись велась на кинокамеры, и одновременно через микрофоны писалась звуковая дорожка. Впоследствии монтажёрам предстояло свести воедино звук и картинку.

Окончательный вариант, устроивший Гришина и согласную уже на всё режиссёра, получился только с пятого дубля. Когда стало ясно, запись окончена, я подошёл к руководителю хора, смотревшего на меня с долей опаски, словно я мог его укусить.

– Ну что я скажу, Октябрь Васильевич…

Сделав театральную паузу, я широко улыбнулся и протянул Гришину свою ладонь:

– Браво! Лучшего я и ожидать не мог.

Тот, словно скинув со своих плеч пару пудов веса, облегчённо выдохнул и тоже расплылся в улыбке:

– Ну и прекрасно, а то у вас сначала был такой вид, будто вы собираетесь меня укусить.

Я не выдержал и от души рассмеялся; надо же, как совпадают наши мысли!

– Нет-нет, всё было здорово, наше исполнение на концерте во Дворце культуры не идёт с вашим ни в какое сравнение.

Между делом напомнил Гришину, что он обещал мне помочь с регистрацией гимна.

– Как же, я всё помню, Максим, всё помню… В течение пары недель вопрос будет решён.

Вскоре довольный Гришин и его команда потянулись в импровизированную гримёрку, функции которой выполнял один из кабинетов на втором этаже телецентра, менять казённую одежду на свою, гражданскую. Я подумал, что, пожалуй, и мне можно уйти тихой сапой, но тут меня перехватил молодой мужчина со слегка подкрученными усами, в котором я узнал тележурналиста, работавшего на концерте во Дворце культуры Дзержинского.

– Максим, привет! – улыбнулся он. – Хорошо, что я тебя успел застать, только что закончил писа́ться в соседней студии, заглядываю сюда – а здесь ты. Будем знакомы, Дмитрий Вишневский, ведущий молодёжной программы «Парус».

Он протянул мне свою пухлую руку с печаткой на безымянном пальце правой руки. Выглядел Вишневский вообще каким-то холёным, сразу видно, не пролетарий. Тем не менее, какой-то антипатии он во мне не вызывал, и я, пожимая ему руку, тоже расплылся в улыбке.

– А я вас помню, вы на том юбилейном концерте тогда работали, я ещё у вас спрашивал, когда и в какой программе будут показывать сюжет.

– Точно! Но тогда мы снимали сюжет для другой передачи, а так я вообще-то в «Парусе» работаю. Кстати, смотришь мою программу?

– Случается…

– И как впечатление?

– В общем-то очень даже неплохо. Но можно было бы её сделать ещё интереснее.

– Ну-ка, ну-ка, говори, – в глазах Вишневского появилась заинтересованность.

– Например, добавить показ клипов или концертных выступлений зарубежных исполнителей. Естественно, видеоряд которых и содержание песен не пропагандируют низменные ценности западного мира, – тут же добавил я, увидев приподнятые брови Вишневского. – Те же «Битлз», например, в своих песнях, наоборот, частенько критикуют пороки капиталистического общества. Опять же, почему бы не делать клипы собственного производства? Есть же в Пензе неплохие группы… то бишь ансамбли: «Аврора», «Мифы», «Искатели»…

– «Аврора» уже распалась, так же как и «Мираж», который на обломках «Авроры» создавал Раф Губайдуллин, – вздохнул журналист. – Кстати, в сентябре 69-го, ещё до моего прихода на телевидение и перед самым своим распадом, «Аврора» записывалась как раз в этой студии… А ты знаешь, я на вашем выступлении был так впечатлён, что подумал, почему бы нам не записать ваше выступление в нашей студии? Видишь, как наши мысли совпадают! И между прочим, руководство телеканала в лице Вениамина Андреевича Бармина, посмотрев плёнку с записью юбилейного концерта, очень хорошо отзывалось о вашем выступлении. Ты как, в принципе не против записаться для программы «Парус»?

Ха, ещё бы я был против! Правда, сумел сохранить невозмутимое выражение лица, прежде чем благосклонно кивнуть:

– Это было бы для нас очень почётно, хотя и возлагает большую ответственность. А что именно вы хотели бы услышать на записи?

– Да хотя бы то, что ваш ВИА исполнял на концерте, но прежде всего «Никогда он уже не вернётся из боя». А у вас есть ещё песни?

– В принципе, уже на полноценный магнитоальбом набирается.

– Какие вы молодцы! А что-нибудь записывали на плёнку? Просто перед записью хотелось бы послушать и отобрать песни.

Блин, этот Вишневский просто провокатор какой-то… Что называется, и хочется, и колется. Я даже закусил губу, но вскоре, решив, что всё тайное рано или поздно становится явным, мысленно махнул рукой.

– Ладно, принесу я вам бобину с записью, только нужно подождать с недельку, если вы не против, мы ещё не все песни записали.

– Так и не горит, конечно, подожду.

С другой стороны, подумал я, из одного целого альбома можно сделать выборочную копию с более-менее «правильными» песнями, и уже её отдать Вишневскому.

Он достал из внутреннего кармана пиджака небольшой блокнот с ручкой, что-то начеркал на листочке, вырвал его и протянул мне:

– Это номер моего рабочего телефона, я бываю на месте шесть дней в неделю, кроме воскресенья, с девяти утра и иногда до девяти вечера. Как ваш альбом будет готов – сразу мне звоните.

В четверг мы заканчивали запись нашего альбома. Мой рассказ о приглашении выступить на телевидении вызвал у группы «GoodOk» небывалый душевный подъём. Тут же посыпались дополнительные вопросы, но я заявил, что запись состоится не раньше, чем мы предоставим телевизионщикам магнитную запись наших песен. Так что давайте как раз и приступим к делу.

На прошлой неделе мы не успели добить «Франсуазу»[37], намучившись с «Ковчегом» и посвящённой Инге песней, и сегодня я решил наконец записать эту пародию на шекспировский романтизм в акустической версии, для чего один микрофон установил перед гитарой, а второй использовал, как обычно, для вокала. Только с пятой или шестой попытки результат меня более-менее удовлетворил.

Послушав позже запись, Валя, Юра и Лена выразили полное одобрение, и я предложил послушать им ещё одну свою старую вещь. То есть для 58-летнего Максима Варченко она старая, а парням и Лене я объяснил, что сочинил её на днях. В общем-то, мелодия неплохая, как мне всегда казалось, только припев получился по содержанию немного попсовым, из-за этого я на всякого рода вечеринках и не исполнял её. А тут подумал, мол, почему бы и нет? Взял в руки «ленинградку» и спел «Ищу»[38]. Народу в целом пришлась по вкусу, послышались голоса, что можно записать её сходу в электрической версии.

– Нет, сходу не получится, надо подумать над аранжировкой, – остудил я их пыл. – А кроме того, сочинить партию соло-гитары перед последним припевом.

Валя, Юрка и Лена вынуждены были со мной согласиться. Наш басист заявил, что тогда пускай магнитофон ещё здесь побудет, пока мы весь имеющийся материал не доведём до ума, а потом добавил, что надо бы и название для альбома придумать. Со всех сторон посыпались было предложения, включая совсем уж загадочные, что-то типа «Алюминиевый дракон», но я остановил этот гомон, призвав всех к тишине.

– Не будем ломать голову, назовём просто – «Осенний альбом». Кто за этот вариант?

– В общем-то нормально звучит, даже немного загадочно, – согласился Валентин, поднимая руку.

В итоге мой вариант был принят единогласно. Валька сказал, что забирает магнитофон сегодня домой, дабы переписать все песни на одну бобину, и тогда я, решившись, предложил записать ещё одну вещь.

– Только она не для альбома, – предупредил я, – эту композицию ни в коем случае нельзя давать слушать кому-либо ещё, иначе… Иначе кирдык не только мне, но и вам. То, что мы записывали до этого, ещё куда ни шло, можно как-то отмазаться, а с этим «шедевром» рискуем покинуть и комсомол, и свои учебные заведения.

Далее я объяснил, что это песня про оборотня, но называется в славянском варианте «Волколак». Заинтриговав таким образом своих музыкантов, я наконец взял в руки гитару и исполнил акустическую версию песни[39]. Эту вещь я сочинил, наслушавшись в своё время песен группы «Король и шут». Вот только у меня и у взрослого голос был отнюдь не как у Князя, так что если и исполнять эту вещь в будущем на концертах или для полноценного альбома, то уж никак не мне, а хотя бы Вальке. Но он, боюсь, на такую авантюру в жизни не согласится.

Надо было видеть лица моих соратников, когда я закончил. Разве что рты не пооткрывали. Ещё бы, для СССР в разгар «эпохи застоя» фразочки типа «…в эту ночь пирует сатана» звучат весьма вызывающе, ещё в сатанизме, чего доброго, обвинят. Хотя на западе уже вовсю гремят группы такого плана, взять хотя бы английскую «Black Sabbath» с их сатанинскими ритуалами на сцене.

– А какой можно было бы сделать перформанс, – мечтательно добавил я, глядя на офигевших соратников. – Задник сцены в виде ночного леса, над которым повисла полная луна… Хотя нет, ночное светило должен изображать светящийся шар на тросике, что-то типа лампы в сферическом, стеклянном абажуре жёлтого цвета. И на авансцене в начале припева вспыхивают факела, такие столбы пламени, как из огнемёта. Неискушённая публика была бы в шоке от увиденного, на наши концерты ломились бы толпами, билеты раскупались бы, как горячие пирожки. И мы, затянутые в кожу, в сапогах на толстой платформе… Ну да, что-то вроде группы «KISS», и даже можно, как у них, исполнять трюк под названием «огненное дыхание»: набрав в рот горючей жидкости, выпустить струю огня.

По лицам музыкантов я уже видел, как они уже рисуют в своём воображении эти красочные картины, и решил вернуть их на землю, добавив, что в СССР такого быть не может, поэтому если мы и запишем эту вещь – то лишь в качестве эксперимента для внутреннего пользования.

– Песня исполняется в электрическом варианте, – закончил я свой спич, – только intro – на акустике или электрогитаре с чистым звуком. А ещё хорошо бы на intro и outro добавить флейту или окарину. Нет у вас никого знакомых, кто играет на флейте?

Оказалось, в культпросвете на одном с ними курсе учился некто Саня Исаев. Он осваивал саксофон, но в общем-то мог сыграть и на флейте, во всяком случае, она у него имелась и он как-то даже демонстрировал своё мастерство в стенах «кулька». Так что хоть в этот вечер песню мы и записали, но как пробную версию, решив всё же дождаться пресловутого Санька и с его помощью создать уже окончательный вариант.

А в воскресенье вечером случилось эпохальное событие: я наконец-таки добил книгу «Остаться в живых»! Передо мной на столе лежали две достаточно пухлые папки, в одной покоился основной, так сказать, образец, в другой – напечатанный под копирку. В каждой по 388 листов машинописного текста, то есть общий объём романа навскидку составил около 16 авторских листов. Для романа нормально, плюс ведь наверняка будут какие-то иллюстрации, в советское время давали хорошо зарабатывать и художникам-иллюстраторам, не зря же и держали в штате каждого издательства.

Эх, сейчас бы отметить это дело… Я покосился в сторону шкафа, где стояли бутылки коньяка, но со вздохом вынужден был от этой заманчивой идеи отказаться. Режим, да и жаба душит распечатывать бутылку армянского из-за одной рюмки. Опять же, мама рядом, гладит в данный момент мою рубашку прямо на столе, положив снизу тонкое оделяло… А ведь наверняка гладильные доски уже выпускаются нашей промышленностью, не знаю, почему мы такую доску ещё не приобрели.

– Мам, я дописал книгу.

– Правда? – оторвалась она от глажки. – Ой, какой ты молодец! А почитать дашь?

– Я вот и хотел, чтобы ты стала моей первой читательницей. Прочитаешь – выскажешь своё мнение не как моя родственница, а как рядовой читатель, потом понесу Иннокентию Павловичу и в Совет ветеранов Шульгину. А дальше будем думать, как пристроить книгу в издательство.

– Ты правда думаешь, что тебя напечатают? – с осторожной надеждой в голосе одновременно спросила мама.

– Меня-то, может, и нет, – пошутил я, – но что роман напечатают – в это очень хочется верить. Ты, главное, не откладывай с чтением, и если где-то заметишь какую-то несуразность – сразу говори мне.

Ну а что, нормальное слово – несуразность. Если бы я начал говорить про «рояли» или вообще какую-нибудь «мэрисьюшность», которые напридумывало писательское и читательское сообщество будущего, то она бы точно ничего не поняла.

Мама начала читать со следующего утра – на работу ей нужно было идти ко второй смене. А во вторник с восторженными глазами, в которых читались умиление и гордость за сына одновременно, вынесла свой вердикт:

– Максик, сынок, какой же ты у меня талантливый! Если бы я не видела, как ты пишешь её каждый вечер, то подумала бы, что это не твоя книга. Я не знаю, что должно произойти, чтобы её не напечатали!

– Произойти может всякое, – с грустной иронией ответил я.

И с грустью представил, какие бюрократические препоны мне предстоит пройти. В нашей стране написать книгу проще, чем её издать. Но не будем вешать нос, какие наши годы!

Я задорно улыбнулся, и тревога в маминых глазах исчезла, уступив место надежде. А я с грустью подумал, что действительно хорошие книги в СССР на вес золота. Добротную фантастику в библиотеках можно найти разве что в читальных залах, зато всякой производственной мути на абонементе хоть отбавляй. Какой-нибудь забытый после развала Союза автор произведений о передовиках производства издавался миллионными тиражами и получал втрое больше денег и в десять раз больше привилегий. А что, я тоже хочу денег и привилегий! Это здоровое человеческое желание – окружить себя и своих близких комфортом. И особенно приятно сознавать, что ты ничего ни у кого не украл, пусть даже из ещё ненаписанного, а заработал всё это собственным трудом.

– Ну а что насчёт нелепиц в сюжете или хотя бы грамматических ошибок?

– К сюжету не придраться, а ошибки попадались, я их карандашиком подчеркнула.

Пришлось срочно брать в руки корректирующую жидкость и вносить исправления – не перепечатывать же лист целиком. На следующий день я отнёс копию рукописи в пункт проката.

– Машинку пока возвращать не буду, Иннокентий Павлович, мало ли что… Вдруг вам что-то не понравится или найдёте несуразность, – снова ввернул я понравившееся словечко. – Да и оплачена она до конца ноября, так что подожду.

Морозов ещё в прошлое моё посещение, когда я ходил продлевать аренду машинки, был мною предупреждён насчёт новых консультантов, и что сюжет не будет повторять точь-в-точь его биографию. Прототип моего героя не имел никаких возражений, напомнив, что я его ещё два месяца назад предупредил, чтобы он не рассчитывал на полное совпадение судеб его и литературного персонажа.

На чтение рукописи у Иннокентия Павловича ушло два дня, и помимо нескольких стилистических правок ещё в паре мест он сумел всё же найти кое-какие неточности. Маркером их было не замазать, там надо было переделывать в одном месте абзац, а в другом одна ошибка потянула за собой другую, и пришлось перепечатывать сразу три страницы. Но в целом ветеран остался очень доволен романом, я бы даже сказал, пребывал в восторге.

– Вам, Максим, ни в коем случае нельзя бросать это дело, вы талантливый писатель. Вот только, как сказал советский поэт Лев Озеров, талантам нужно помогать, а бездарности пробьются сами. Вы же в Союзе писателей не состоите, а без этой корочки вам трудно будет опубликовать ваш роман. Но я хочу верить, что вам хватит настойчивости его опубликовать.

Потом я понёс рукопись Шульгину, и в следующую нашу встречу он встретил меня словами:

– Молодец, сынок, с удовольствием прочитал. Вот только в нескольких местах закрались неточности.

Теперь мне пришлось уже семь страниц перепечатывать, я и в очередной раз пожалел, что у меня нет компьютера. Сколько времени и нервов я бы сэкономил… Да и денег, как-никак бумага и прочие расходные материалы стоили пусть и не таких больших, но всё же денег.

Я предчувствовал, что и Козырев-старший найдёт к чему придраться, так оно и вышло. Впрочем, его придирки оказались не столь серьёзными, чтобы из-за этого рвать волосы на голове и прочих местах, где у меня волосы ещё и не думали расти. Однако пришлось снова садиться за машинку, обошлось, правда, одним вечером.

И вот наконец окончательный вариант рукописи лежит передо мной. Но расслабляться пока рано, впереди ещё долгий путь, на котором сгорят миллионы, а то и миллиарды нервных клеток, и я ещё не раз прокляну тот миг, когда решился сесть за сочинение этого романа. И ведь как в воду глядел.

Первым делом я направил свои стопы в местное отделение Союза писателей РСФСР. Подумал, что с рекомендацией пусть и провинциальных, но и всё же писателей, у рукописи больше шансов оказаться в печати. В прежней жизни я так и не удосужился вступить в писательскую организацию. А зачем? Ради корочки? В СССР эта корочка давала хоть какие-то привилегии, вроде путёвки в санаторий, а после развала страны ты ничего с этого не имел, только платил какие-то взносы. Тем более что при Советском Союзе я ещё толком и не писал, так, кропал в стол какие-то рассказы.

В общем, заранее узнал телефон председателя пензенского отделения СП Николая Адриановича Бузыкина, созвонился, и на том конце провода вальяжный голос с таким тоном, будто делал мне одолжение, сказал:

– Хорошо, приносите свою рукопись… м-м-м… завтра, до четырёх часов дня, я ещё буду на месте.

Он мне не понравился априори, а когда я его увидел – чувство антипатии ещё более усилилось. Бузыкин оказался невысоким толстячком с бегающими глазками за толстыми стёклами очков в роговой оправе, и от него реально пованивало, словно бы он не мылся пару недель как минимум, и месяцами не меняет труселя с носками. Он ещё и брился как-то непонятно, то там, то сям торчали светлые волоски. На голове волосы были редкими и жирными, а перхоть усыпала плечи его рубашки – пиджак висел на спинке стула. Когда же он начал говорить, и из его пасти с зубами, обрамлёнными коричневатой каймой, дохнуло тухлой рыбой, меня едва не вывернуло прямо на его стол. На всякий случай я откинулся на спинку стула и постарался дышать ртом, хоть так немного нивелируя волну исходящих от собеседника миазмов.

– Так вам, говорите, всего пятнадцать лет? – переспросил Бузыкин. – Вы учитесь в училище, и умудрились написать целый роман? Да ещё на такую серьёзную тему?

Его коротенькие, толстые пальчики споро развязали тесёмки папки и выхватили из её внутренностей первый лист, затем второй, третий… Он быстро пробежал текст глазами, после чего крякнул, поёрзал в своём кресле и вперился в меня сквозь стёкла очков.

– Судя по первым страницам, всё не так печально, как я себе представлял… А почему вы мне принесли копию из-под копирки?

– Первый экземпляр я берегу для издательства.

– Вон оно что, – хмыкнул он. – Надежды юношей питают.

Бузыкин побарабанил пальцами по столу, не стесняясь присутствия несовершеннолетнего, закурил «Союз-Аполлон» и выпустил в мою сторону струю дыма.

– Знаете что, юноша, давайте-ка я оставлю эту папочку у себя, ознакомлюсь с рукописью, а денька через три приходите. Скажем, в пятницу, так же, к четырём часам. Если вещь действительно стоящая, там уже будем общаться с вашими родителями. которые как совершеннолетние обязаны представлять ваши интересы…. Хм, надо же, первый раз встречаю столь юного писателя.

А тем временем альбом наконец был готов, и мы с Валентином у него дома отобрали песни для Вишневского. Получилась урезанная версия, в которую вошли, само собой, «Никогда он уже не вернётся из боя», а также «Незнакомка», «Ковчег», «Ищу», «Франсуаза» и «Созвездие пса». Бонусом я всё же, подумав, записал ещё и «Crazy Frog».

На следующий день, во вторник, я из телефона-автомата созвонился с Вишневским. А уже на следующий день заявился на проходную телецентра. Вишневского вызвали по внутренней связи и, забирая у меня бобину, он пообещал сегодня же её прослушать.

– Позвони мне завтра, и я скажу, какие вещи подойдут для записи в студии.

Я позвонил, и из всего списка оказались вычеркнута лишь «Созвездие пса».

– Понимаешь, старик, – объяснял мне в трубку Вишневский, – слишком уж взрослая и мрачноватая для вашего молодёжного ансамбля песня. А остальные вещи подойдут. И подумайте над образом, в чём будете выступать. Хотя бы костюмы у вас есть? Это хорошо… У нас, кстати, имеется своя костюмерная, можем на месте что-нибудь придумать. Теперь давай определимся со временем… Эта неделя у нас напряжённая, студия будет всё время занята. Мы можем вас записать на следующей неделе во вторник или в среду, ближе к вечеру, нормальный вариант?

– Нормальный, – согласился я. – Нам что с собой брать, кроме инструментов?

– Аппаратура у нас есть, и усилители, и пульты с микрофонами, всё имеется. Так что берите только инструменты и как-то попробуйте привезти барабанную установку. Сможете решить этот вопрос?

Я заверил Вишневского, что решим, и повесил трубку. А в пятницу я вновь переступил порог Союза писателей, надеясь услышать от Бузыкина, что роман хорош и он обязательно его рекомендует к печати. Однако реальность оказалась куда печальнее.

– Я прочитал ваше произведение, – хлопнул он пухлой ручкой по папке. – И даже не за неделю, а за два дня. Сюжет интересный, затягивает. Но…

Он поднял указательный палец, всем своим видом показывая, насколько сейчас важное последует заявление.

– Но! Текст сыроват и требует дополнительной правки. Да-да, сыроват и, предвидя ваши возражения, молодой человек, я для примера возьму, ну, скажем, вот этот лист из 3-й главы. Вот здесь мы читаем:

«Ещё два дня назад Виктор и помыслить не мог, что его, как какую-то скотину, будут пинками гнать в уже набитую пленными до отказа теплушку. Кое-как он протиснулся вперёд, к дальней стене, и сполз на холодный, дощатый пол, сжатый со всех сторон сейчас больше похожими на побитых ворон, а не на бойцов Красной Армии людьми. Один из них, с замотанной грязными и красными от проступившей крови бинтами правой половиной лица, несмотря на отчаянность своего положения, задорно подмигнул Виктору единственным глазом:

– Не дрейфь, братишка, прорвёмся! Ты из какого батальона?

– Я? – растерялся Фомин.

– Ну не я же! Видок у тебя какой-то не армейский. Куда форму дел? Небось, в ближайшей деревне у какой-нибудь бабёнки пересидеть решил, натянул тряпки её мужа, который сейчас сражается под Москвой, а тут немцы. Так?

Он засмеялся было каким-то хлюпающим смехом, но тут же смех оборвал – боец перекосился от боли, со стоном приложив ладонь к перебинтованной части лица.

– А меня вот осколком поранило. Щёку разворотило и глаз вытек. Думал, помру, а ничего, перевязали – и снова винтовку в руки. Мне бы в госпиталь, да поубивало наших много, а фрицы прут и прут, вот и пришлось одноглазому воевать. Да не навоевал много… Лейтенанта убили, и кто-то орать начал, что сдаваться надо. Смотрю, один из окопа высовывается с поднятыми руками, второй… А мне что, больше всех надо? Так-то по-любому сдохну, а здесь ещё какой-никакой шанс. Тоже выкарабкался наверх, руки поднял и кричу, мол, сдаюсь, не стреляйте. Попинали они меня, конечно, немного, не без того, но главное, что живой. Говорят, в концентрационный лагерь нас теперь повезут, в Польшу или Германию. Я поляков не люблю, пущай в Германию лучше везут, там цивилизация, может, со временем в работники какой-нибудь буржуй из ихнего колхоза меня возьмёт. А потом, глядишь, и отпустит жену повидать с дитём… Да, меня, ежели что, Фёдором кличут, а тебя как?»

Бузыкин положил лист на место, сцепил пухлые пальчики и с победным видом поглядел на меня:

– Как вы думаете… э-э-э… Максим, в таком виде рукопись пропустят в печать?

– А что вас конкретно смущает?

– Меня?!

Николай Адрианович даже задохнулся от возмущения.

– Да меня, молодой человек, многое смущает! Помимо этого отрывка, где вы показываете советского человека слабохарактерным слюнтяем и, даже не побоюсь этого слова, предателем Родины, в вашем романе немало мест, от которых цензура не оставит камня на камне. Взять хотя бы ту часть, где ваш герой оказывается на допросах в СМЕРШе, вы из этого майора просто какого-то монстра слепили! Вы понимаете, что в таком виде книгу никто издавать не будет?

– А по мне – нормальная книга, даже, я бы сказал, хорошая. Её читали до вас фронтовики, включая председателя областного Совета ветеранов Александра Тимофеевича Шульгина и полковника милиции в отставке, бывшего разведчика Бориса Никаноровича Козырева, и они от моего романа были в восторге. И, кстати, дойдя до этого эпизода, тот же Шульгин сказал, что да, были такие случаи, особенно в 41-м, когда наши части одна за другой попадали в окружение.

– Все эти люди к литературе не имеют никакого отношения, – заносчиво заявил Бузыкин, всё же слегка сбавив тон. – Они читали поверхностно, а я с позиции профессионала, как-никак у меня вышло две повести и больше десятка рассказов. Уверяю вас, юноша, что в таком виде книга в печать не пойдёт.

Он хлопнул по папке ладошкой, как бы ставя в нашем разговоре точку. М-да, похоже, вариант с положительной рецензией «маститого» писателя накрывался медным тазом.

– Хорошо, допустим, вы правы, и роман требует доработки, – кивнул я. – С исправлениями он пройдёт в печать?

– Вот это уже другой разговор, – хищно ощерился Бузыкин и, наклонившись вперёд, с заговорщицким видом сказал. – У меня к вам, Максим, деловой предложение… Я забираю вашу рукопись, скажем, ещё на неделю, вычищаю все места, к которым может придраться цензура, заодно кое-что подправлю стилистически, а потом я звоню своем хорошему знакомому, который работает старшим редактором в «Приволжском книжном издательстве», и книга у нас в кармане. Но у меня одно условие – на обложке рядом с вашей появляется моя фамилия. Думаю, проделав такую работу, я заслужу стать вашим соавтором.

Так вот он к чему вёл, козлина… В соавторы захотел? А по наглой морде ссанной тряпкой не хочешь?

– Знаете, Николай Адрианович, я, пожалуй, откажусь от столь заманчивого предложения.

– Зачем же делать скоропалительные выводы, Максим?

Председатель выкатился из-за стола и селя рядом со мной, на соседний стул.

– Вы поймите, я же не о себе пекусь, хотя стать соавтором молодого автора, признаюсь, заманчиво. Опять же, наше отделение СП может получить нового, талантливого писателя, тем самым подняв свой престиж. Но, в конце концов, я хочу открыть дорогу вам в большую литературу. Я же чувствую ваш потенциал! Соглашайтесь!

В этот момент я почувствовал его ладонь на своём колене. Ах ты ж… Я положил на его ладонь свою, он удиалённо-радостно приподнял брови, однако в следующее мгновение я начал сжимать пальцы, и несколько секунд спустя его физиономия исказилось от боли.

– Максим, что вы делаете?!

Я разжал пальцы, и он тут же отдёрнул руку, при этом ещё и сам отодвинулся назад вместе с заскрипевшим ножками по линолеуму стулом.

– Пожалуй, я лучше ещё побегаю, постараюсь сам пристроить свою рукопись. Всего вам хорошего, новых творческих побед!

С этими словами я взял папку, встал и направился к выходу. В спину мне донеслось:

– И вам всего хорошего! Вот только когда набегаетесь – приходите, моё предложение остаётся в силе.

Ну сука, пидор недоделанный… Ярость меня просто разрывала на части, требуя немедленного выхода, я большим трудом сдержался, чтобы не вернуться и не зарядить стулом в эту самодовольную харю. Ладно, я тебе устрою! Вернее, устроят тебе старики-полковники, естественно, не без моего непосредственного участия. Шульгин с Козыревым для этого любителя молодых писателей, видите ли, не авторитеты. Посмотрим, насколько сильны их связи. Эх, жаль, у меня с собой не было диктофона, чтоб записать наш разговор. А ещё лучше видеокамеры, плёнка бы с записью того, как эта мразь гладит меня по коленке, стала бы лучшим доказательством его низких намерений. Но с видеокамерами, особенно портативными, в стране напряжёнка, поэтому такие ублюдки и чувствуют свою безнаказанность. Моё слово против его – и кому поверят? Хотя, если за ним уже что-то до этого водилось… Ладно, моё дело – настучать на урода, а дальше будь что будет. Не караулить же его в подворотне, в самом деле, даже если я его отмудохаю, спрятав лицо под каким-нибудь натянутым на голову чулком – это проблемы не решит. Да и всё равно по комплекции, одежде, повадкам он может меня узнать, и проблем не оберёшься.

Не откладывая дело в долгий ящик, я с первого же таксофона позвонил Козыреву-старшему. Тот поднял трубку сразу, словно ждал звонка.

– Козырев на связи!

– Борис Никанорович, здравствуйте, это Максим.

– А-а, Максим, – в его голосе появилась, как мне показалась, некая теплота. – Чем порадуешь? Книжку взяли в печать?

– Пока наоборот, плохие новости. Мне кажется, это не телефонный разговор.

– Понял… Можешь сейчас подойти ко мне домой?

– У меня тренировка через час… Давайте я завтра подойду?

– Подходи, можешь прямо с утра и без звонка, я рано встаю, у меня бессонница.

Следующим утром я снова сидел в знакомой комнате, а передо мной стояла кружка с горячим, крепким чаем и вазочки с вареньем и печеньями. Под ароматный чай я и рассказал о своём визите к Бузыкину. Причём до последнего не хотел говорить о его домогательствах, пусть даже ладонь на чужом колене можно интерпретировать по-разному, но в итоге всё же не выдержал, выложил и это.

– Выблядок, – кратко прокомментировал Козырев. – Попадись он мне на фронте, не поглядел бы, что свой, пристрелил бы к чёртовой матери. Расслабились там, наверху, если такие подонки занимают столь ответственные посты. Чему они в своих книжках молодёжь научат? Чужие коленки лапать?!

Я не стал вспоминать примеры, когда люди «не той» ориентации являлись прекрасными писателями и поэтами, тот же Оскар Уайльд, Марсель Пруст, Артюр Рембо, Сомерсет Моэм, Алексей Апухтин… Даже Толстой писал в своём дневнике: «В мужчин я очень часто влюблялся…», с перечислениями соответствующих имён. Композиторы тоже не стояли скромно в сторонке, об увлечении, например, Петра Ильича Чайковского мужчинами – тем же Апухтиным – известно было практически всей Москве и Петербургу.

Я ничего этого говорить не стал, памятуя, что мой собеседник – человек прямой, и такая новость может его ошеломить. Хотя, кто знает, вдруг он большой поклонник поэзии и литературы, увлекается изучением редких биографий знаменитостей. Хе-хе, шутка!

В общем, Козырев возмущался ещё минут пять, затем, наконец, подуспокоился, налил себе чаю, закурил «беломорину», и констатировал:

– Короче, так… В милиции у меня осталось много хороших знакомых, в понедельник с утра созвонюсь с одним, пусть этим делом займётся. И будь готов, что придётся писать на этого Бузыкина заявление. А младшему, Серёге, прямо сейчас позвоню, он тоже кое-что может.

Оставив Бориса Никаноровича общаться с отпрысками, я отправился домой. С Ингой мы встретились на следующий день, отправившись в открытый этим летом широкоформатный кинотеатр «Современник» на фильм «Игрушка» с Пьером Ришаром.

– У меня для тебя две новости, хорошая и плохая, правда, обе касаются меня, – сказал я, пока мы прогуливались в сторону «Современника». – С какой начать?

– Ну, давай с хорошей.

– На следующей неделе выступление нашей группы будут записывать на пензенском телевидении, – не удержался я от улыбки.

– Ух ты, здорово!

Дальше несколько минут пришлось отвечать на вопросы юной спутницы. Наконец настал очередь плохой новости, и я рассказал о встрече с Бузыкиным. На этот раз, само собой, опустив эпизод с рукой на коленке: этому юному и чистому созданию ещё рано знать о таких вещах, как однополая любовь. Тем не менее, и без этого Инга заочно пропиталась к председателю местного отделения СП глубокой антипатией.

– И что теперь делать? – спросила она, жалостливо глядя на меня.

– Что-нибудь придумаем, – уверенно заявил я, – рано или поздно книга обязательно увидит свет.

Как я выяснил ещё утром, билеты на дневной сеанс в «Современнике» стоят дороже аналогичных в другие кинотеатры – целых 70 копеек. Видимо, наценка за комфорт. С другой стороны, «Современник» и впрямь оправдывал своё название, выглядя куда современнее, нежели его более древние собратья, особенно какая-нибудь «Искра», «Москва» или «Луч». Просторное фойе, буфет на уровне столичных, уютный Малый зал на 315 посадочных мест, Большой зал, рассчитанный на 814 зрителей с 22-метровым экраном… Неудивительно, что первые годы публика в него валила валом, особенно в выходные и праздничные дни. Потому, предчувствуя возможные проблемы с билетами, я по привычке предпочёл взять их заранее.

Посчитав, что лучшее лекарство от депрессии – это работа, проводив Ингу домой, я сел писать начало второго тома, теперь уже о приключениях Виктора Фомина на Западной Украине. О чём и сказал маме, когда она поинтересовалась, что это я там кропаю в новой общей тетради.

– Какой ты у меня молодец, – погладила она меня по отросшим вихрам.

Пора бы уже и в парикмахерскую наведаться. Для музыканта, конечно, это хорошо, отросшие волосы подчёркивают имидж, а вот на тренировках они мне начинали мешать, постоянно лезли в глаза. Да и голова с такой шевелюрой сильнее потела, солёная влага так и норовила затечь опять же в глаза, приходилось то волосы откидывать, то пот смахивать, а на ринге требуются сосредоточенность и постоянное внимание. Ладно, схожу, постригусь на следующей неделе, может быть, даже завтра, о чём и сообщил маме.

– К Тане пойдёшь? – спросила та.

– К Тане?

Блин, я и запамятовал, что лет с десяти меня стригла мамина подруга, Татьяна Сергеевна, которая ненавидела, когда её звали по отчеству, и даже меня заставляла называть её исключительно по имени и на «ты». Наверное, молодилась, хотя она и так была младше моей мамы на пять или шесть лет, это была вполне молодая и привлекательная женщина, которая работала в женском зале Дома быта «Пенза», а особенно привилегированных клиентов принимала на дому. Ну или хороших знакомых, таких, как моя мама и её отпрыск. Правда, и с хороших знакомых за обслуживание брала повышенную плату, но, насколько я помнил, стригла действительно хорошо, учитывая тенденции современной моды.

С 1980-го мне пришлось ходить в Дом быта – Татьяна Сергеевна перестала принимать клиентов на дому. Как и ещё десятки её подельниц, она стала фигурантом так называемого «Дела парикмахеров». К счастью, отделалась условным сроком, но с перепугу решила дальше работать честно, во всяком случае в то время, как мне рассказала позже мама.

Всё началось в сентябре 79-го со звонка в милицию от женщины, отказавшейся назвать свою фамилию. Она сообщила, что на днях воспользовалась услугами парикмахерской в Доме быта, и при расчёте кассир выдала ей чек с нулями, а реально заплаченная сумма была написана от руки. С этого-то сигнала и началось прогремевшее на весь Советский Союз уголовное дело, в котором в качестве обвиняемых фигурировали 80 работников объединения «Пензоблпарикмахерские», но на скамье подсудимых оказались только 26. Один из руководителей области сказал следователям: «Не устраивайте мне здесь «нюрнбергский процесс». Поэтому в отношении тех, у кого доказанные хищения не превышали сумму в 2,5 тысячи рублей, дело прекращали.

На тот момент парикмахерская Дома быта, которой заведовала тренер сборной СССР по парикмахерскому искусству, считалась самым престижным и посещаемым салоном города Пензы. Здание располагалось сразу за обкомом КПСС, его сотрудники и жёны сотрудников, в том числе высокопоставленных, были частыми здешними посетителями.

Для проверки сигнала в парикмахерскую отправили 20 внештатных сотрудников и сотрудниц ОБХСС. Им вручили трёхрублевые купюры с надписью невидимыми чернилами «Расхитители в Доме быта». Сотрудники установили, что хищения государственных средств происходили следующим образом: клиент оплачивал стоимость услуги в кассу (предположим, за стрижку и укладку волос – 3 рубля 60 копеек), кассир же выбивал ему чек на 36 копеек, а затем от руки вписывал действительную сумму. Таким образом, на счётчике кассового аппарата не отражалась полная сумма, уплаченная клиентом. Получив поддельный чек, мастер обслуживал клиента, а выручку в свою рабочую карточку не вписывал, хотя обязан был это делать. Затем чек возвращался кассиру, и деньги делились между ним и мастером. С каждого похищенного рубля кассиру доставалось 20 копеек, а мастеру – 80. Обвинение подсчитало, что в общей сложности было похищено около 400 тысяч советских рублей.

Махинации проворачивались на протяжении четырех лет – с 1975 по 1979 год. Руководитель парикмахерской получила максимальный срок – 9 лет лишения свободы с конфискацией имущества, с лишением государственных наград. Одной из кассирш присудили 6 лет с конфискацией, а её двум коллегам – по 7 лет с конфискацией имущества. Несколько фигурантов получили по 2 года условно, в их числе и Татьяна Сергеевна.

Вот к ней-то мне и предстояло направиться, но постричься я решил после того, как в среду мы сделаем запись на телевидении. А в понедельник я посетил Совет ветеранов, где имел беседу с отставным полковником Шульгиным. Про ладошку на моём колене я не стал говорить, пусть ею теперь Козырев занимается, а вот про то, что какой-то Бузыкин ни в грош не ставит мнение заслуженных ветеранов, сказал, и Александр Тимофеевич заявил, что просто так этого не оставит. Надо будет, и до Ермина дойдёт. А таким, как Бузыкин, которые на чужом горбу хотят в рай въехать – не место в литературе.

– Ух, попадись он мне сейчас, – сжал свой ещё крепкий кулак ветеран и треснул им по столу так, что подпрыгнул письменный прибор из змеевика. – В бараний рог согнул бы мерзавца.

Воодушевлённый, я сходил пообедать домой и вернулся в училище, где Валентин сообщил, что он тоже хотел бы поучаствовать в процессе создания музыкальных произведений.

– Да бога ради, я ж никому не запрещаю! А то что я, в самом деле, один за всех лямку тяну. В нормальной группе так и обстоит дело, когда каждый привносит что-то своё, вынося это на коллективное обсуждение.

Оказалось, что у Вальки есть две песни, о которых никто и не знал, хотя, по его словам, одну он сочинил ещё год назад, а вторую – когда стал участником нашего ансамбля. Та, прошлогодняя, была с толстым таким налётом попсы, но мелодия простая и запоминающаяся. Назвал её автор «Первый снег». Вторая под названием «Посвящение» представляла собой романтическую балладу, почему-то напомнившую мне не что иное, как «Fields Of Gold»[40] Стинга. Правда, слова к этой балладе были совсем уж детские, что-то вроде текста к моей «Франсуазе», но я всё равно удивлённо покачал головой:

– Классная вещь, Валентин! Ты что же это свои композиторские таланты раньше скрывал?

– Да как-то считал, что песни так себе, – смущённо улыбнулся он.

– На будущее, народ, если кто-то считает, что его песни так себе – давайте сначала их послушаем, а потом уже будем делать выводы. А вот с текстом, Валя, надо что-то делать.

– Ну, это я так, на скорую руку, – ещё более смутился тот, почему-то покосившись в сторону Лены.

Хм, а ведь такие взгляд он на нашу клавишницу бросает не впервые. Неужто влюбился? В общем-то, девица хоть куда, пусть и немного не в моём вкусе, слишком уж разбитная. Но я не удивлюсь, если наш басист, закрывшись дома вечерами в своей комнате, сбрасывает под одеялом напряжение, представляя в этот момент Лену.

– Не знаю, получится ли сочинить что-то приличное, я же не поэт, – вздыхал тем временем Валентин.

– Ладно, не парься, эту часть я беру на себя, а автором песни всё равно останешься ты. Так, а теперь предлагаю пройтись по материалу, который мы собираемся исполнять на телевидении. И кстати, завтра после учёбы идём в драмтеатр.

– Зачем? – хором спросили мои музыканты.

– Ну не в этом же нам выступать.

Решать вопрос с костюмами пришлось через нашего Бузова (надо же, как у них похожи фамилии с Бузыкиным). Как-никак, на кону в том числе и честь училища, а мы придём на запись пусть и в приличных, но разношерстных костюмах. Наш директор вместе со мной ногами пришёл в драмтеатр, где договорился с его руководством, в итоге под личную ответственность Николая Степановича нам обещали подобрать что-нибудь подходящее. По поводу оплаты решилось быстро, Бузов сказал, что учащиеся нашего училища посетят следующую премьеру, тем самым внеся свои кровные в кассу драматического театра. То есть костюмы нам достанутся, собственно говоря, бесплатно.

На служебном входе нас тормознула бабуля-вахтёрша, которую мы оторвали от чтения «Вестника».

– Вы к кому, молодые люди?

Пришлось объясняться, после этого бабуля соизволила вызвать по телефону директора, Вячеслава Людвиговича Визи, который проводил нас в костюмерную, где познакомил с главным костюмером театра Ольгой Львовной.

– Итак, вам нужно подобрать одинаковые костюмы для записи на телевидении, – констатировала она, когда Визи оставил нас с ней наедине. – Мальчикам подберём, девочке тоже что-нибудь подыщем.

Ольга Львовна смерила каждого из нас профессиональным взглядом, затем, как показалось, удовлетворённо кивнула и целеустремлённо направилась к ряду вешалок. Покопавшись в них, извлекла на свет божий три одинаковых с виду костюма, представлявших собой серые с искрой жилеты, такого же цвета расклешённые брюки и белые рубашки с отложными воротниками.

– Это костюмы группы танцоров для одного из наших спектаклей, – пояснила она и стала раздавать нам одежду. – Примерь, вроде твой размер. А это тебе, ну и, надеюсь, тебе тоже подойдёт, парень… Только брюки могут быть длинноваты, подошью тогда на месте.

Лена скромно отвернулась, чтобы не видеть наши труселя. Брюки и впрямь оказались длинноваты, особенно у коренастого Юрика. Ольга Львовна велела их снимать, чтобы сразу же ушить на машинке, и только после того, как всё было сделано, занялась Леной.

Для неё костюмер подобрала похожий костюм, только с плиссированной юбочкой выше колен. Вместе с высокими сапогами смотрелось очень даже… хм, скажем так, привлекательно. Валька же сейчас разве что слюни не пускал, да и Юрец, криво усмехнувшись, оценивающе прищурился, разглядывая коллегу по ансамблю.

– Надо бы туфли подобрать, – задумчиво сказала Ольга Львовна, критически оглядывая Лену.

Несколько минут спустя на ногах нашей клавишницы уже ладно сидели чёрные, лакированные туфельки на среднем каблучке. В них, по словам костюмерши, играла сама Лозицкая, и вряд ли она одобрит, если узнает, что её туфлями пользовался кто-то ещё. Но она, Ольга Львовна, постарается сохранить это в тайне, что в её же интересах. Что Лозицкая та ещё скандалистка, я и так знал, но при этом и актриса гениальная, так просто звание Народной артистки РСФСР не раздавали.

– Неплохо, – подытожил я, окидывая взглядом нашу компанию и себя в частности в большом зеркале. – Спасибо, Ольга Львовна, мы ваши должники!

На следующий день мы заявились на телецентр за полтора часа до начала записи. Барабанную установку в разобранном виде Юрка хотел тащить на себе, но я не позволил, просто не представляя, как бы он это проделал. А нам и своих гитар хватало, тем более мне предстояло тащить ещё и «ленинградку», под которую я собирался петь «Франсуазу». Короче говоря, заранее договорился с Бузовым, и тот выделил нам для этой цели казённый «пирожок», на котором мы в своё время мотались в комиссионный магазин за «Трембитой» и синтезатором. Потом на второй этаж в студию мы с Валькой помогали ему тащить установку. Свой синтезатор Лена порывалась нести сама, но я не позволил даме надрываться, сам сделал ещё одну ходку вниз. Водитель «пирожка» Пётр Сергеич на время записи собирался дремать в машине, выразив надежду, что съёмки надолго не затянутся.

Уже знакомая сцена, на которой выступал хор Гришина, хотя сценой это небольшое возвышение можно было назвать с натяжкой. Мы помогли Юрцу собрать установку, подключили инструменты к усилителям, начали «чекиться». Режиссёр Светлана Николаевна, которая работала и на записи гимна, заняла своё место в соседней, отделённой от нас большим стеклом комнате, рядом с пультом звукорежиссёра. Работали три камеры: одна была постоянно направлена на ведущего, вторая брала то наш квартет полностью, то выдёргивая крупняками одного за другим, третья давала общий план студии. В общем, всё по-взрослому.

Прежде чем началась запись, над нами поработала местная гримёрша. Немного припудрила нам лбы и щёки, чтобы не блестели в отражении софитов, а Лена заявила, что сама сумеет себя накрасить, для чего носит с собой косметичку.

– Только не переборщить, девушка, – посоветовала гримёрша, – иначе будете выглядеть… хм… неестественно. Ну да я, если нужно будет, помогу подправить макияж.

Теперь всё было вроде бы готово, мы сели полукругом напротив ведущего, и я тут же почувствовал жар от осветительных приборов. Вроде не слепили, но капля пота тут же начала своё неторопливое путешествие вниз, от виска к подбородку.

Вишневский начал с представления нашей группы, обратив внимание на витиеватую надпись «GoodOk» на басовом барабане. Пришлось на правах руководителя коллектива объяснять, что она обозначает как бы и гудок локомотива, и в тоже время состоит из двух английских слов, добавив, что междометие «Ok» пришло из американского сленга.

– Что ж, давайте, наконец, послушаем, о чём поют ребята из ансамбля «GoodOk», – предложил с улыбкой Вишневский в камеру.

Первой пошла «Незнакомка», как бы создавая задорное настроение на всю передачу. Затем пятиминутный блок болтовни и песня «Ищу». Её мы записали только со второго дубля, как назло во время первого исполнения я забыл пару слов в припеве. Забегая вперёд, ещё две песни не получилось записать с первого дубля, а с «Франсуазой» и вовсе вышло с четвёртого, мне категорически не нравилось, как я пою.

В следующей паузе Дмитрий попросил каждого из нас побольше рассказать о себе, пришлось сознаваться, что я занимаюсь боксом, и должен участвовать в декабрьском первенстве СССР в Ташкенте, а также написал книгу, которую надеюсь вскоре издать.

– Книгу? – удивлённо переспросил Вишневский. – А о чём книга, если не секрет.

Обсуждение моего романа заняло ещё минут десять. Дальше прозвучали «Франсуаза» в моём сольном исполнении под акустическую гитару, «Ковчег», и завершала наше выступление «Никогда он уже не вернётся из боя».

На прощание Вишневский предупредил, что из нашей беседы, конечно, далеко не всё войдёт в программу, но он постарается оставить самое интересное. И уже исполненные нами вещи само собой. Единственный, кто может наложить вето – председатель Пензенского областного комитета по телевидению и радиовещанию Вениамин Андреевич Бармин. Но тот сам давал принципиальное согласие на эту съёмку, так что в этом плане можно особенно не волноваться. Что же касается времени выхода программы «Парус» с нашим выступлением – придётся подождать следующего четверга, то есть чуть больше недели. Программа выходила по четвергам, а завтрашний выпуск уже записан заранее.

После этого я занялся поиском человека, который мог бы перепечатать мою книгу в ещё паре экземпляров. Если уж я собрался ехать в Москву и ходить по издательствам, то везде придётся оставлять по одному экземпляру рукописи. Вот и нужен был умелец, который сможет оперативно перепечатать книгу.

Поделился своей проблемой с мамой, и она пообещала поговорить с секретаршей директора, с которой у неё были неплохие отношения. Та согласилась перепечатать роман в двух экземплярах (второй, естественно, под копирку) всего за трёшку, и управилась с работой к следующему вторнику.

– А уж как она тебя хвалила… Всё не могла поверить, что это ты сам написал, – прокомментировала с улыбкой мама, вручая мне две пухлые папки с новыми рукописями.

А в эту пятницу выпал снег, и из шкафа была извлечена куртка, в которой Максим Варченко ходил в прошлую зиму. Примерив её, я честно сказал, что тесновато в груди и плечах, на что мама грустно покачала головой:

– Жаль, а ведь летом меряли – нормально сидела. Когда ты у меня только успел так вымахать?

Вопрос был риторическим, и на семейном совете было решено, что без новой куртки не обойтись. Благодаря моей стипендии и левым заработкам кое-какие деньги у нас имелись, а тут ещё отец на прошлой неделе перевёл матери двести рублей, так что на куртку уж точно должно было хватить.

– М-а-а-м, – протянул я с просительной интонацией. – А может, и на джинсы хватит? Если что, так я ещё заработаю… на свадьбах.

Мама часто заморгала, закусив губу, затем тихо произнесла:

– Сынок, я ведь тоже об этом думала. Другие-то вон как одеваются, у многих джинсы есть, а мы тебе всё не можем позволить. В конце концов, один раз живём, куда нам эти деньги экономить? Зарплату я получаю, ты стипендию, да и на свадьбах что-то перепадает. И, между прочим, мне тоже на зиму новые сапоги нужны, сколько можно старые латать… Решено, гулять так гулять!

Собрались ехать в воскресенье на рынок в Ухтинке. Это был стихийный, своего рода блошиный рынок, кочевавший прежде в городе с одного места на другое, отовсюду гонимый надзорными органами. В итоге власти решили выделить для него участок в посёлке Ухтинка, на выезде из Пензы. Заплатил за свой кусок деревянного стола – и торгуй спокойно.

Купить здесь можно было практически всё, что касалось одежды и обуви, как новое, так и поношенное. Так что за джинсами и джинсовыми куртками, а также за прочей дефицитной одеждой типа болоньевых плащей и курток практически весь город ехал именно сюда, и в воскресенье тут случалось настоящее столпотворение.

Ещё в субботу мама договорилась с Татьяной, что после Ухтинки я зайду к ней постригаться. Хорошо, что Инга с мамой уехала на выходные в гости в Каменку, навестить бабушку по материнской линии, чей ныне покойный муж когда-то работал 1-м секретарём райкома партии. Так что с Ингой в это воскресенье никаких свиданий не намечалось. А, между прочим, на последнем свидании, когда я проводил её чуть ли не до дверей её квартиры, мы в подъезде поцеловались. То есть Инга, прощаясь, чуть коснулась своими губами моих губ, и хотела уж было отстраниться, но я тут же прильнул к её губам, придерживая её голову рукой, и дальше уже случился самый настоящий взрослый, затяжной поцелуй. Разве что языками не сцепились. Наконец разомкнули уста, тяжело дыша и раскрасневшиеся, будто пробежали каждый по паре километров, как-то скомкано попрощались, и я, сверх меры возбуждённый во всех смыслах, пошёл домой. На следующий день не без опаски позвонил Инге, но о вчерашнем поцелуе не было сказано ни слова, и вообще она со мной щебетала так, словно накануне в подъезде между нами ничего не случилось. По меркам взрослого XXI века, конечно, ничего, а для подростка семидесятых целое событие.

Моё воображение рисовало и более смелые картины, но где, скажите на милость, двум подросткам, не имеющим отдельной жилплощади, заниматься любовью? Не в подъезде же, в самом деле. Вот так и мне в прежней жизни приходилось отказывать себе и подругам в плотских утехах, когда дело упиралось в отсутствие уединённого гнёздышка.

В воскресенье с утра поехали в Ухтинку. Для этого пришлось сначала прибыть на автовокзал и купить билеты на пригородный автобус, хотя Ухтинка по существу находилась на окраине Пензы. Похоже, не только мы собирались на барахолку, судя по разговорам набившихся в «пазик» пассажиров. А на подходе к самому рынку мы увидели настоящую людскую реку, в которую тут же влились сами.

Конечно, было бы проще выбирать, окажись торговцы джинсами в одном ряду, но так она были разбросаны по всему рынку, то и нам пришлось потратить битый час времени, прежде чем мы нашли настоящие фирменные штаны за более-менее приемлемую цену в 180 рублей. Торговал штанами, как ни удивительно, цыган: пузатый, усатый, с золотой фиксой во рту, но при этом продавал он вполне качественные «Lee». После устроенных мамой торгов цыган согласился скинуть тридцать рублей, так что обошлись джинсы нам в 150 рубликов.

Затем искали маме сапоги. В этом плане она оказалась настоящей привередой, рынок обошли вдоль и поперёк, прежде чем мама наконец нашла оптимальный вариант цена-качество. До кучи ещё и тёплые колготки ухватила. Довольные, мы с покупками направились было восвояси, но тут возле выхода с рынка я наткнулся взглядом на немолодую, грустную тётку, державшую в руках зимнюю куртку чёрного цвета. Так-то мы собирались прикупить куртейку в городе, но при виде этой моё сердце учащённо забилось, так это была самая настоящая лётная куртка из замши, с натуральным мехом внутри.

– Мам, смотри!

– Что там?

– Лётная куртка.

– Ты что, такую хочешь?

– Ну а почему нет? Она же классная! Давай хоть подойдём, цену спросим.

Подошли, в глазах женщины блеснул слабый огонёк надежды.

– Здравствуйте, какой размер? – начала разговор мама.

– Здравствуйте! На мальчика смотрите куртку? Пятьдесят второй размер, примерьте, может подойдёт… От мужа моего осталась, лётчиком был на «кукурузнике», прошлой зимой какие-то хулиганы его избили до смерти, когда с работы вечером возвращался… Не хотела продавать, но деньги очень нужны.

Куртка оказалась слегка великовата, но, думаю, через год-два максимум будем мне в самый раз. В паре мест небольшие потёртости, однако швы крепкие, По просьбе мамы я покрутился, она одобрительно покивала и задал самый главный вопрос:

– Сколько просите?

Женщина, жалостливо поморгав, выдохнула:

– Пятьдесят.

– За ношеную?

– Так ведь новая дороже стоит, – снова вздохнула тётка. – А эта и не сильно ношеная, чуть-чуть потёрта. Он всего одну зиму в ней и проходил. Да и пойди купи попробуй такую, их же выдают со склада, в магазинах не найдёшь.

В итоге так и отдали полтинник, тётку вроде как тоже жалко было. Я сразу натянул на себя куртку, не удержался, так и шли к остановке. Радовался, как ребёнок, хотя таковым, собственно, с виду и являлся. Дома снова натянул на себя джинсы, крутился перед зеркалом добрых минут десять, мама наблюдала за мной с улыбкой умиления. И только в этот момент я вспомнил, что 3 декабря у неё день рождения. Надо было уже думать о будущем подарке.

– Ой, тебя же Таня ждёт! – всплеснула руками мама. – Ну-ка одевайся быстрее, беги к ней… И захвати сорок копеек.

Татьяна, насколько я помню, была вообще против, чтобы сына подруги стричь за деньги, но мама настояла, мол, не на последние же стрижёмся. За свои стрижку, окраску и укладку она тоже платила, но Таня брала с неё куда меньше, чем в салоне Дома быта, практически только за расходные материалы типа краски или шампуня. Так что за модельную стрижку я платил практически по прейскуранту, только не сидел в очереди.

Таня, будучи разведённой и воспитывавшая дочку, жила на Красной, напротив краеведческого музея, в старом доме с обвалившимися углами. Насколько я помнил, в середине восьмидесятых должна получить новую квартиру на Западной поляне, а пока принимала в своих двухкомнатных хоромах.

– Здравствуйте, Татьяна, – поздоровался я, когда на мой стук открылась обитая дерматином дверь.

– А-а, Максим… Я думала, ты раньше придёшь. Смотрю, Надя тебе куртку купила? И джинсы… Ну ты вообще теперь завидный жених! – рассмеялась она. – Ладно, чего стоишь в дверях, проходи.

Хозяйка была в коротком халатике, открывавшем не только вполне даже стройные ноги, но и ложбинку между грудей, в которую улёгся золотой крестик на золотой же цепочке. Каштановые волосы накручены на бигуди, на лице ни следа косметики, но и без неё она выглядела весьма аппетитно. И золото в ушах и на пальцах ей шло. Хороша, чертовка, мелькнула в голове скабрезная мысль. Эх, где мои пятьдесят восемь лет?!!

Я повесил куртку в прихожей, скинул ботинки, всунул ноги в тапочки и направился к трюмо, перед которым стояло самое настоящее парикмахерское кресло. В него и уселся.

– Как обычно, модельную?

– Угу… А Света ваша где?

– Она сегодня у бабушки, тебя подстригу и пойду забирать.

Светой звали дочку Татьяны, оторву шести лет от роду, которая, окажись сейчас здесь, постоянно путалась бы у матери под ногами. Неудивительно, что при первой возможности Татьяна сплавляла её к своей маме.

Настоящая машинка у неё тоже имелась, в общем, под рукой был полный набор парикмахерских принадлежностей. Татьяна хоть и работала в женском зале, но стригла и мужчин, и очень даже неплохо, во всяком случае, это я помнил по себе.

Зажужжала машинка, снимая лохмы с моей головы. Потом в дело пошли ножницы. А мой взгляд то и дело непроизвольно стремился в ложбинку, отражавшуюся в зеркале передо мной. В какой-то момент я посмотрел выше, и поймал её насмешливый взгляд и лёгкую, уголком губ, улыбку. Блин, спалился! Она прекрасно понимает, куда я пялюсь, стыдоба какая… А с другой стороны, 15 лет – возраст вполне пубертатный, да и чего мне, старому волчаре, собаку съевшему в такого рода делах, стыдиться?

– Максим, а у тебя девушка есть?

Этот вопрос застал меня немного врасплох, я проглотил застрявший в горле ком, кашлянул, и выдавил из себя:

– Ну вроде как да.

– Так вроде или да?

Вот же зараза, чего она так прицепилась к моей девушке?

– Да, есть, – уже более уверенно ответил я.

– А как её зовут, если не секрет?

– Инга, – после паузы выдал я с таким чувством, будто открываю страшную тайну.

– Инга… Красивое имя. А вы уже целовались?

Ну здрасьте, так я тебе всё и рассказал. В конце концов, это наша личная жизнь, почему я должен отчитываться перед чужой женщиной, пусть она даже и подруга моей матери.

– Сударыня, вы такие вопросы задаёте… Мне прямо-таки стеснительно на них отвечать, – поёрничал я.

– Ой, какие мы нежные, – усмехнулась она. – Ладно, не хочешь – не отвечай, но по глазам вижу, что целовались.

Ещё несколько минут, и процесс стрижки окончен. Из зеркала на меня смотрел вполне симпатичный парень с модной причёской. Встав, я сунул руку в карман джинсов и достал четыре десятикопеечных монеты.

– Возьмите.

– Оставь себе на лимонад с пирожным, а матери скажешь, что заплатил, – отмахнулась Татьяна. – Кстати, у меня в холодильнике целых пять заварных. Светке с её диатезом и одного хватит, идём чаю попьём с пирожными. Или ты торопишься?

– Да вроде как не очень…

– Ну тогда пойдём на кухню.

Пять минут спустя я отхлёбывал из фаянсовой чашки горячий чай, не забывая периодически откусывать от пирожного. Вообще-то это были эклеры с масляным кремом, но в наше время все почему-то называли их заварными. Впрочем, от этого они не были менее вкусными, и сейчас я наслаждался вкусом своего детства.

Таня сидела напротив и, когда она подавалась вперёд, чтобы отхлебнуть чаю или откусить пирожного, полы халатика заманчиво приоткрывались, чуть ли не до сосков демонстрируя не очень большие, но вполне спелые, и ничуть, насколько я мог судить, не отвисшие груди.

Мы с Татьяной болтали о всякой ерунде, я между делом рассказал о записи на телевидении, а про книгу она уже слышала от моей матери, и хозяйка не уставала повторять, какой я молодец, какай я талантливый мальчик. А потом, подвигая мне уже третье пирожное, вкрадчивым голосом спросила:

– Максим, скажи честно – я маме твоей не передам, не бойся… Скажи честно, у тебя это уже было?

– Что было? – я едва не поперхнулся куском пирожного.

– Да ладно, ты же не маленький, понимаешь, о чём я, – усмехнулась она.

И затем медленно поднялась и стала обходить стол, приближаясь ко мне. Я сидел ни жив, ни мёртв, сгорая от желания и какого-то непонятного страха одновременно. А она подошла, встала сзади и её унизанные золотыми колечками пальцы нырнули под низ моей кофты, приподнимая её, а затем стали нежно скользить по моему прессу и груди, отчего мои маленькие соски сразу же затвердели. Одновременно я почувствовал её жаркое дыхание у своего уха, а в следующее мгновение её зубки стали легко покусывать мою мочку.

Ладно, где наша не пропадала… Моя левая рука пошла вверх, обнимая Татьяну за шею, я повернул голову и вместо мочки уха подставил свои губы. Её же губы пылали жаром, может, от горячего чая, а может, она сама по себе такая страстная женщина. Я поднялся, положил ладони на её груди, слегка их стиснув, и наши поцелуи стали ещё более ненасытными.

А потом я, сам того от себя не ожидая, подхватил её на руки и отнёс на разложенный, накрытый узорчатым пледом диван. Она стала стягивать с головы бигуди и разбрасывать их в стороны, а я тем временем снимал с неё халат и вполне даже сексуальные, чёрные трусики с тонкой полоской кружев, затем лихорадочно, дрожа от охватившего всё моё естество возбуждения, сорвал одежду и с себя. Мелькнула глупая мысль, не избавиться ли ещё и от носков, но в следующее мгновение я снова был втянут в водоворот животной страсти.

Оказавшись сверху, уткнулся в ложбинку между грудями и стал исследовать тело Татьяны губами и кончиком языка. Моё теплое дыхание, скользившее по коже, поднимало в моей любовнице жгучие волны возбуждения. Я начал нежно покусывать соски, которые тут же вытянулись и затвердели, а лёгкий стон свидетельствовал о приливе наслаждения. А затем от влажного и жаркого прикосновения языка, кружившего вокруг пупка, у неё и вовсе перехватило дыхание.

Её пальцы оказались в моей постриженной ею же шевелюре, за волосы ещё больше притягивая голову к телу. А я в это время добрался до самого сокровенного источника наслаждения и принялся с осторожностью его ласкать. Из груди Татьяны вырвался тихий, протяжный стон, а по телу пробежала судорога наслаждения. Тут же ногти впились в кожу моих лопаток и, только через несколько секунд осознав это, она разжала пальцы. В ответ на это невольное движение я ещё сильнее сдавил её бедра, словно хотел, чтобы эти пружинистые округлости влились в мои ладони. Потом моя рука двинулась туда, где темнел заветный треугольник. Раздвинув тонкие волнистые волоски и влажные складки нежной кожи, я продолжил свои изощрённые ласки. Нахлынувшее на нее наслаждение было таким острым и неистовым, что тело сначала её изогнулось, а в следующий миг безвольно раскинулось по поверхности постели.

Она получила свой первый оргазм, но теперь она была должна его и мне. Мои ненасытные губы требовательно приникли к её рту. Она сдалась, с упоённым удовлетворением шепча что-то неразборчивое. Мой жадный язык протолкнулся между её зубов, вернулся назад, снова погрузился в тёплую глубину. Не отрываясь от её сладкого и жаркого рта, я вновь пробрался рукой к жаркому источнику. И вновь тело моей партнёрши с радостью приняло это прикосновение, затрепетав от волнения и удовольствия. Она обхватила пальцами мою возбуждённую плоть и направила её в свой бутон греха и сладострастия. Ухватившись за мои плечи, она приняла меня в себя, призывая взять её всю, без остатка. В момент наивысшего блаженства мы слились в едином порыве. Наше единство было теснее, чем просто прижавшиеся друг к другу тела, глубже, чем жаркие вдохи, тихие, страстные мольбы и гортанные, хрипловатые звуки несказанного наслаждения…

Когда всё закончилось, мы ещё какое-то время лежали рядом, тяжело дыша, совершенно обессиленные. Затем Татьяна села, накинула на себя халатик, натянула трусики, после чего открыла форточку, затем прошла к столику, взяла пачку «Winston», и от зажигалки прикурила сигарету. В свободной продаже этих сигарет я не видел, не иначе, достаёт по своим каналам. Насколько я, некурящий, знал из прочитанного в интернете, это были слабые сигареты, для женщин в самый раз, а мужики предпочитали покрепче, что-нибудь болгарское.

Она села на край постели, глядя на меня с прищуром, между распахнутыми полами халата заманчиво мелькали спелые груди. Почувствовав, что снова начинаю возбуждаться, я сел и натянул свои семейники, а следом и джинсы, потому что в таких трусах чувствовал себя ещё более неловко, чем если бы пребывал в костюме Адама.

– Считай, что расплатился за стрижку, – усмехнулась она с лёгкой хрипотцой в голосе. – А вообще-то, судя по тому, что ты вытворял, у тебя уже имеется в этом плане кое-какой опыт.

Я неопределённо пожал плечами, пусть думает, что хочет. В любом случае каждый из нас получил то, что хотел, и сейчас мне стало немного стыдно перед Ингой. Конечно, вряд ли она когда-нибудь узнает о моей мимолётной страсти с взрослой женщиной, если только я сам не расскажу. В том, что Таня будет молчать, я не сомневался, но внутренне всё равно чувствовал себя немного предателем.

– Татьян, можно задать тебе один нескромный вопрос?

Она приподняла аккуратно выщипанные брови, выпустила изо рта в потолок струйку дыма и усмехнулась:

– А я люблю нескромные вопросы. Давай, спрашивай.

– Почему ты накинулась именно на меня? С твоими данными к тебе должна стоять очередь из мужиков, и не самых последних.

– Хм, какие ты интересные вопросы задаёшь, – сказала она почему-то с грустной улыбкой и посмотрела куда-то мимо меня.

Затем поднялась, отошла к окну и стала выпускать дым непосредственно в форточку. Так она стояла и молчала пару минут, пока не докурила сигарету, выбросив окурок с фильтром на улицу, закрыла форточку и, скрестив руки на груди, повернулась ко мне.

– Что ж, буду с тобой говорить, как со взрослым. Видишь ли, Максим, в жизни случаются ситуации, когда женщина находит себе мужчину, который занимает достаточно серьёзную должность, он состоятелен, делает дорогие подарки, и при этом ужасно ревнив. Но душить он не будет, как Отелло Дездемону. Он просто говорит своей женщине: «Если я узнаю, что ты мне изменяешь, то твоя жизнь превратится в ад». Что она как минимум потеряет работу, а новую по специальности в своём городе уже не найдёт. Я уже сто раз пожалела, что когда-то связалась с ним, но теперь уже поздно. Да и, с другой стороны, он меня не то что содержит, но очень хорошо помогает, и даже обещает устроить мне новую квартиру, а у него, поверь, такие возможности имеются. Он в обкоме не последний человек, руководит отделом, курирующим ЖКХ, в том числе новостройки и распределение квартир. Но в постели он, прямо скажем, не очень. Представляю, какие крохи в этом плане достаются его жене, не удивлюсь, если и она завела любовника. А тут приходишь ты, молодой, спортивный, наверняка не избалованный женским вниманием… Что не избалованный, я это поняла, когда во время стрижки ты то и дело смотрел на мою грудь, и при этом так мило краснел, – усмехнулась она. – Меня это уже тогда начало заводить. А когда мы пили чай, ты снова смотрел в прорезь халата, ну и… В общем, дальше меня понесло. Надеюсь, тебе тоже понравилось?

– Хм, не то слово, – хмыкнул я и тут же выдал непроизвольно. – А этого благодетеля часом не Михаил ли Борисович звать?

И только мгновение спустя, увидев, как изменилась в лице Татьяна, понял, что и впрямь верна поговорка: «Язык мой – враг мой». Она реально посерела, как-будто из неё моментально выкачали всю кровь, а в глазах плескался самый настоящий страх.

– От… откуда ты его знаешь? – заикаясь, тихим, дрожащим голос спросила она.

– Э-э-э… Просто у моей знакомой отец работает в обкоме, в отделе по распределению жилплощади, я чё-то наобум и ляпнул. А что, угадал? – решил закосить я под дурачка.

Кто же знал, что моё интуитивное предположение окажется настолько верным… Ох, балбес, ох, дурья моя башка… Отрезать этот язык к чёртовой матери! Я готов был провалиться сквозь землю.

– Максим!

Она вдруг встала передо мной на колени, с мольбой глядя мне в глаза снизу вверх и с неожиданной силой стиснув мои пальцы своими.

– Максим, мальчик мой, я тебя умоляю, слышишь, умоляю – никому ни слова! Господи боже ты мой, зачем я всё это тебе рассказала…

Неожиданно она метнулась к шкафу, вытащила из него обувную коробку, открыла и сунула мне в руки. В коробке лежали деньги, просто горка купюр, преимущественно десятки, но виднелись даже четвертные. Навскидку – что-то около тысячи рублей.

– Забирай, забирай всё, только молчи! Ни слова ни своей знакомой, никому, иначе мне конец.

– Да ты что, с ума сошла?!

Я силой заставил её взять коробку. Во мне окончательно проснулся 58-летний мужик, которому теперь предстояло успокоить впавшую в истерику женщину.

– Забери деньги и больше не смей предлагать мне ничего подобного! С чего ты решила, что я начну трепаться с кем-то о нашей с тобой… кгхм… связи, тем более, мимолётной? Поверь, мне и самому нет никакого резона рассказывать кому бы то ни было о том, что между нами сегодня случилось. Ну как, успокоилась? Может, водички?

– Не надо, – мотнула она головой.

Кудри, ещё недавно накрученные на бигуди, на мгновение взметнулись в воздух и рассыпались по её плечам. Вид у моей любовницы всё ещё оставался понурый, но кожа понемногу начала приобретать свой обычный оттенок.

– Тогда делаем вид, что между нами не было ни… хм, ну, сама, понимаешь, чего, ни последующего разговора. Договорились?

Она снова кивнула. Спустя десять минут я покинул чересчур уж гостеприимную хозяйку, подарившую мне любовь и едва не подарившую ещё и коробку с деньгами. На улице мысленно выдохнул, вроде как обошлось. Хе, ну Михал Борисыч, ну конь… Да и жена у него вроде ничего так, а поди ж ты… Но и Таня та ещё бабёнка, заведёт любого нормального мужика на раз-два. А может, это и не тот Михаил Борисович? Может, просто совпадение? С другой стороны, много ли их, с таким именем и отчеством, кто заведует распределением жилплощади? Причём, раз в обкоме трудится, то по всей области, и городского коллегу курирует однозначно, потому может выбивать и в Пензе квартиры. Хлебная должность, ничего не скажешь. И перед Ингой неудобно, пусть даже она ничего и не узнает. Эх, слаб человек, особенно на передок. Кстати, её отец мог своей любовнице помочь отделаться условным.

– Максик, не раздевайся, – встретила дома меня просьбой мама. – Возьми деньги с сумкой, сбегай в магазин, купи сметаны, яиц и… И хлеба тоже возьми.

Кроме денег и холщовой сумки вместо привычной сетки-авоськи мне вручили ещё и литровую банку с ластиковой крышкой. Ну вот, опять в холод идти… Захлопнув за собой дверь, три рублёвые купюры я решил спрятать во внутренний карман куртки, и тут же понял, что там уже что-то лежит. Секунду спустя извлёк из кармана вчетверо сложенный лист бумаги. Развернув его, принялся читать написанный шариковой ручкой текст с немного неровным буквами:

«Заявление в прокуратуру Первомайского района г. Пензы от пилота 2 категории пензенского авиаотряда Низовцева В. П. Считаю своим долгом сообщить, что в нашем аэропорту на протяжении долгого времени происходит масштабное хищение горюче-смазочных материалов. Воровством занимается начальник склада ГСМ Вороненко А. М. При этом начальник аэропорта Кутейкин И. В. этому явно потворствует. Когда я уличил Вороненко в хищении, увидев, как ночью какие-то люди в его присутствии грузят бочки с дизельным топливом в бортовой «ГАЗ-52», и доложил об этом Кутейкину, тот сказал мне, что всё проходит по накладной, на законных основаниях, и чтобы я не совал нос не в свои дела.

Уверен, что Кутейкин не просто так покрывает своего подчинённого, наверняка он имеет с этого свой процент, и думаю, что немалый. О том, что в аэропорту происходит воровство ГСМ, я начал догадываться ещё в прошлом году. Можно только предполагать, как долго на самом деле это происходит, и сколько за это время было похищено дизельного топлива и авиационного керосина.

Прошу вас в отношении Вороненко А. М и Кутейкина И. В. принять соответствующие меры».

Ниже была подпись, но дата не стояла. Однако… Выходит, вдова, продавшая нам эту куртку, не знала о наличии письма, иначе как минимум его вытащила бы из кармана, а как максимум, пошла с ним в прокуратуру. Умер он в прошлом году, так и не успев дойти до прокуратуры, а эта банда, состоящая из начальника склада ГСМ и начальника аэропорта, получается, до сих пор реализует налево бочки с дизельным топливом и керосином.

И что мне делать с этим письмом? Проще всего порвать и сжечь, но одобрит ли это высший разум в лице «ловца»? Или хотя бы моя совесть? Кто знает, вдруг эти ворюги разбавляют керосин какой-нибудь хренью, и когда-нибудь по их вине самолёт не долетит до пункта назначения. И я тоже буду причастен к гибели десятков, а то и сотен людей. Бойся равнодушных! Это с их молчаливого согласия совершается все зло на земле! Со стариной Фучеком не поспоришь.

Итак, что же остаётся… Не строить же из себя детектива, устроив наблюдение за складом. Тем более хищение должно фиксироваться на фото или видеокамеру, у меня не было ни того, ни другого. Логичнее не играть в героя, а просто отнести заявление в Первомайскую прокуратуру, куда оно изначально адресовалось, пускай разбираются, это их непосредственная обязанность. И, кстати, не исключено, что те самые хулиганы были подосланы подельниками из аэропорта. Узнали как-то, что Низовцев собирается идти в прокуратуру, и сработали на опережение. Вот только не догадались, что заявление уже написано и лежит во внутреннем кармане куртки правдоискателя.

В понедельник я решил пропустить первую пару, сразу же направившись в прокуратуру. Милиционеру на входе показал заявление покойного, объяснил ситуацию, тот сразу сделался серьёзным и назвал номер кабинета, куда мне следует пройти. Там сидела мощная женщина с погонами старшего советника юстиции. Несмотря на свою монументальность, она довольно грамотно пользовалась косметикой, а обесцвеченные волосы были уложены в затейливую причёску.

– Здравствуйте, меня к вам направили.

Мне предложили присесть, и дальше я рассказал про покупку куртки и случайно обнаруженное во внутреннем кармане заявление. Прокурорский работник, нахмурясь, ознакомилась с содержимым бумаги, после чего поблагодарила меня и пообещала заняться этим делом немедленно. На прощание записала мой домашний адрес, добавив, что если понадоблюсь – меня вызовут повесткой.

Однако уже на следующий день мне домой принесли повестку, что в среду я должен был явиться к начальнику райотдела милиции Ленинского района подполковнику Шеменёву. Как раз в день рождения мамы. Она, кстати, изрядно перепугалась, но я ей напомнил, что это, наверное, по поводу Бузыкина, который занимается шантажом молодых писателей. Само собой, ни в тот раз, ни в этот про домогательства с его стороны я матери рассказывать не стал. А если на суде всё это всплывёт? Блин, может я вообще всё это зря затеял? Как бы не начали косо поглядывать в мою сторону, принимая за «сладкого», хотя я, наоборот, отверг «ухаживания» этого извращенца.

С утра я вручил маме упаковку с флаконом её любимых духов «Белая сирень». Она только недавно жаловалась, что в старом флаконе духов осталось на донышке, так что подарок пришёлся весьма кстати.

Повестка и впрямь касалась дела Бузыкина. Владимир Георгиевич Шеменёв оказался сухопарым мужчиной предпенсионного возраста с лицом, словно вытесанным из куска камня.

– Присаживайся… Мне в понедельник звонил Козырев, рассказал о твоей проблеме. Ты, конечно, можешь написать заявление о шантаже со стороны этого Бузыкина и попытке домогательства сексуального характера. Но, хотя я и на твоей стороне, если дело дойдёт до суда, какие доказательства ты сможешь представить? Голословные утверждения суд даже не станет рассматривать. Бузыкин попросту скажет, что по коленке тебя не гладил, в крайнем случае, добавит, что во время беседы чисто по-дружески положил ладонь на твоё колено, и в мыслях не держа тебя домогаться. А что касается шантажа… даже если бы он признался, что предлагал внести какие-то изменения в текст и за это стать соавтором – тут даже административной ответственностью не пахнет, не то что уголовной.

Вот так в течение одной минуты меня окунули мордой в суровую реальность советской юриспруденции. Видно, глядя на мой понурый вид, Шеменёв решил меня немного приободрить.

– Но ты раньше времени не вешай нос. Мы за этим Бузыкиным будем приглядывать, да и в биографии его покопаемся. А ведь он вполне мог когда-то и наследить. Главное – ухватиться за кончик ниточки, а там и весь клубок можно распутать.

Понятно, что всё это он говорил чисто ради проформы, и эта капля бальзама не смогла меня успокоить. Злость из меня так и пёрла, требуя выхода. В этот вечер я впахивал на тренировке как проклятый, а когда пришли тренироваться взрослые парни, потребовал кого-нибудь из них себе для спарринга. Даже Храбсков малость напрягся, мол, что это с тобой сегодня такое? Но противника мне подобрали, на полголовы выше и немного пошире в плечах. Не прошло и минуты, как я усадил его на задницу. Только после этого почувствовал, что меня немного отпустило.

Маму, отработавшую сегодня в первую смену, я на вечер отпустил посидеть в кафе с подругами, среди которых значилась и Татьяна. Хорошо, что посиделки устраивали не в нашей квартире, как в прошлые годы, иначе я даже не знаю, как бы мы с Татьяной при матери смотрели друг другу в глаза. На этот раз я сказал, что деньги есть, пусть мама позволит себе посидеть в кафе с парой подружек. Что она с радостью и сделала.

Домой она вернулась буквально через десять минут после меня, я едва успел выйти из ванной, обняла меня и стала целовать в лоб и щёки. От неё исходил лёгкий запах спиртного, то-то она кинулась меня лобызать. А потом полезла в холодильник за пирожными и лимонадом, хотя я и предупреждал, что обойдусь без сладостей. Причём пирожные были точно такими же, какими меня угощала Татьяна, так что навеяло. А помимо лимонада и пирожных на столе появилась бутылка домашней наливки, которую мама бог знает когда покупала у соседки по дому тёти Клавы – та была той ещё самогонщицей.

– Сегодня по чуть-чуть за мамино здоровье можно, – сказала мама, разливая настойку по рюмкам. – Ты уж, думаю, и пиво пробовал, а может, что и покрепче, так что от рюмочки плохо тебе не станет.

В четверг вечером мы с мамой прилипли к экрану телевизора. И не только, все мои музыканты тоже и, думаю, испытывали такие же чувства, как и я: гордость и смущение одновременно. На маму было приятно смотреть, она буквально лучилась счастьем от осознания того, что у неё такой гениальный сыночек. Гы, вундеркинд 58-летний!

В нашем доме я и так уже был местной звездой, а после выступления по ТВ моя популярность выросла до галактических размеров. Про училище и говорить нечего, утром меня встречали как Майкла Джексона в каком-нибудь Урюпинске, вздумай он туда приехать в расцвете своей славы. Мало того, когда после уроков я шёл домой, какая-то проходившая мимо женщина средних лет остановилась, и чуть ли не во весь голос воскликнула:

– Ой, вы же Максим Варченко!

Я натянул трикотажную шапочку на глаза, поднял воротник своей лётной куртки и ускорил шаг. Не тут-то было! Женщина оказалась настойчивой, преследовала меня метров сто, на её вопли оборачивались прохожие, в итоге я вынужден был остановиться и прицедить:

– Ну Варченко, зачем же кричать на всю улицу?!

Преследовательница как-то сразу стухла, начала бормотать, что она видела меня вчера по телевизору, что я пел такие хорошие песни, что я так интересно рассказывал про свою книгу… М-да, имейся у неё сотовый – сто процентов попыталась бы сделать со мной селфи.

– Ладно, давайте оставлю автографа, – с самым скромным видом, на какой был способен, предложил я.

Моя нежданная поклонница выглядела самым счастливым человеком, когда я вручил ей автограф, начерканный ручкой на вырванном из тетради листе, в котором приписал: «Ольге Васильевне с наилучшими пожеланиями». Вот так и приходит слава, с какой-то отстранённостью думал я, продолжая движение вверх по улице.

А ещё днём в училище приходил Октябрь Васильевич Гришин, вручил мне ноты и текст «Гимна железнодорожников» и большой конверт с уже написанным московским адресом Всесоюзного агентства по авторским правам. Под его диктовку я написал соответствующее письмо, всё это было вложено в конверт, но пока не заклеено: предстояло приписать ещё паспортный данные мамы – до моего совершеннолетия именно она представляет мои интересы в официальных документах. Так что идущим с этим конвертом в руках меня и догнала сумасшедшая поклонница, от которой я ещё легко отделался. На следующий день конверт, в котором лежали текст, ноты и официальное письмо с паспортными данными матери, я заказным отправил в Москву.

В субботу к вечеру пришли гости – дядя Витя с женой и двумя отпрысками. Пришли задним числом поздравить маму с днём рождения, раньше не могли, так как дядя был в рейсе. К их появлению она уже собрала стол, за которым и мне, само собой, нашлось местечко.

А между делом, уже перед самым уходом гостей, я поинтересовался у родственника, не планирует ли он в ближайшее время поездку в Москву. Оказалось, едет в следующую среду, выезд вечером, утром в четверг он на московской мебельной базе, грузится и едет обратно.

– А зачем тебе? – спросил он.

– Хочу пробежаться по столичным издательствам, попробовать пристроить рукопись. Пока дам почитать, а если вдруг где-то примут – придётся уже с мамой ехать, на неё договор заключать. Но чтобы обежать издательства – понадобится целый день, если не больше, поэтому обратно с тобой, дядь Вить, уехать не получится. Разве что на поезде или автобусе… Не знаешь, автобус из Москвы до Пензы ходит?

– По-моему, ходит, но лучше уточнить заранее. Я позвоню на автовокзал, спрошу… Так ты что, правда ехать со мной собрался? А мать в курсе?

– Пока нет, надеюсь, она не будет против. Она же считает меня уже вполне самостоятельным молодым человеком.

– Ну-ну, – хмыкнул дядя Витя.

Когда я сказал маме, что хочу ехать с её братом в Москву, а обратно на поезде или автобусе, она села, сложив руки на коленях, и грустно посмотрела на меня, набычившегося.

– Вижу, тебя не удержать, Максим, – вздохнула она. – Ладно, езжай, ты парень уже взрослый. Только прошу тебя, осторожнее там, это же Москва.

Свет фар выхватывал крупные хлопья снега, «дворники» на лобовом стекле «КамАЗа» работали не переставая, дядя Витя рассказывал очередную байку из своих поездок, а я изо всех сил боролся со сном. Встроенные в приборную панель часы показывали ещё только половину одиннадцатого вечера, детское время, но мне в жарко натопленной кабине жутко хотелось спать. Веки наливались свинцом, однако уснуть, когда дядя Витя так старательно, в лицах, что-то там рассказывает, мне казалось неприличным. Но в конце концов тот заметил моё состояние и буркнул:

— Спи, если хочешь, чего уж там… Я просто говорю, чтобы самому не заснуть, а ты спи хоть до самой Москвы.

Я с готовностью воспользовался советом и тут же отрубился. Правда, периодически просыпался, в том числе, когда дядя тормознул на обочине перед Шацком, чтобы сбегать отлить. Ну и я отлил за компанию. Снег к тому времени прекратился, да и снежный покров тут был не очень большой, видно, слабенько шёл, не то что у нас, когда выезжали.

В половине седьмого я окончательно проснулся, мы въезжали на окраину Москвы. От нечего делать стал вспоминать последние дни перед отъездом. Они получились насыщенными событиями и встречами. Во-первых, отец Инги с подачи Козырева-старшего через дочь буквально за день до визита дяди Вити с семьёй попросил у меня почитать роман. Возвращая мне в воскресенье рукопись, сказал, что прочитал книгу запоем.

— Я считаю, что задвигать твой талант, Максим, перекрывать тебе кислород — самое настоящее преступление, — говорил он с таким искренним выражением лица, что я ему тут же поверил. — Эту книгу должны прочитать тысячи, десятки тысяч людей. Ведь это не какая-то фантастика, тут от всей фантастики лишь разовое перемещение во времени… Это жёсткий, местами жестокий, но реализм, где нашлось место и патриотизму. Ты, Максим, езжай в Москву, попробуй, может, что-то и получится. Жаль, конечно, что без рекомендации…

— Может, хоть от какого-нибудь уже пензенского писателя сгодится, состоящего в Союзе? — предложил я.

— В принципе, тоже вариант, — согласился Михаил Борисович. — А ты кого-нибудь из них знаешь?

В общем-то, знал я точно одного, кто в это время уже состоял в Союзе писателей. Звали его Николай Иванович Катков, в начале 90-х возглавлял литературный журнал «Сура», в котором при его непосредственном участии были опубликованы мои первые рассказы. Мужик неплохой, насколько я помнил, фронтовик, поэтому я и предложил Козыреву его кандидатуру.

— Только как его найти… Очень уж не хочется снова идти к этому Бузыкину, он из вредности может не дать мне его адрес или телефон.

— Ерунда, и без Бузыкина найдём. Вернее, я ему утром позвоню, скажу, что просто ищу Каткова, твою фамилию упоминать не стану, и если спросит, для чего ищу — что-нибудь придумаю. Уж руководителю отдела строительства и ЖКХ обкома партии он вряд ли откажет. Так что с обеда уже можешь мне звонить на работу. Запоминай номер, он простой…

Я позвонил из приёмной училища, оказалось, что Козырев уже пообщался с Катковым, обрисовал ситуацию, правда, опустив момент с ладошкой на коленке, и тот готов принять рукопись к рассмотрению. Мне были продиктованы домашние адрес и телефон писателя, и тем же вечером после репетиции я направился относить рукопись.

Вполне ещё крепкий мужчина пятидесяти с небольшим лет, он сразу же усадил меня пить чай, за которым принялся выспрашивать, как я докатился до жизни такой. То есть с чего это я вдруг в таком молодом возрасте сочинил целый роман, и какие у меня вообще в жизни приоритеты. Когда, кажется, я всё уже про себя рассказал, Николай Иванович попросил подробнее осветить мой визит к Бузыкину.

— Мне товарищ Козырев в целом обрисовал ситуацию, но хотелось бы услышать из первых уст.

Я в деталях пересказал свой разговор с Бузыкиным, так же умолчав о попытке харассмента. Катков, выслушав меня, грустно покачал головой:

— Знал, что Бузыкин не на своём месте, но что он окажется такой сволочью… Это же надо, в соавторы набиваться. Руки ему больше не подам!

Дальше мы поговорили о моей рукописи, Николай Иванович обещал прочитать за день и в среду до отъезда я должен был зайти к нему за рекомендательным письмом. Правда, предупредил, что если роман ему не понравится, то, парень, не обессудь, никакого тебе письма.

В среду Катков встретил меня чуть ли не с распростёртыми объятиями и уже напечатанной на машинке рекомендацией в пяти (как он объяснил, на всякий случай) экземплярах, жаль только, без печати местного отделения Союза писателей. В своей рекомендации он сначала перечислял свои изданные книги, чтобы у читавшего не возникало сомнений, что это настоящий, а не липовый писатель, а основная часть текста была посвящена моему роману. Приятно было прочитать лестный отзыв от маститого коллеги. Как и прежние читатели-фронтовики, Николай Иванович оценил не только литературный уровень книги, но и отражённый в ней реализм войны.

Сразу он меня не отпустил, снова угощал чаем с малиновым и вишнёвым вареньем, и по ходу дела принялся рассказывать о нюансах писательской деятельности. Например, просветил, что для того, чтобы стать членом Союза писателей и получить возможность заниматься только литературным творчеством, не прослыв при этом тунеядцем, нужно издать хотя бы одну книгу. И при этом на ней можно ещё и неплохо заработать, если она вышла в одном из центральных издательств страны, то есть в Москве или Ленинграде.

— Тут ведь вот ещё какая штука… Как я уже говорил, если ты не член СП, то издать книгу, тем более в Москве, практически нереально. Поэтому подавляющее большинство начинающих писателей сначала публикуются в региональных литературных журналах. В Пензе, к сожалению, такого нет, но есть в Саратове неплохой журнал «Волга». Там многие пензенские писатели и поэты публикуются. Вот туда бы тебе сначала попробовать пристроить свою рукопись.

— Если в Москве не получится, то с удовольствием воспользуюсь вашим советом, — вполне искренне пообещал я.

Ну а что, ведь действительно многие писатели и поэты на пути к своим книгам публиковались не то что в журналах, а вообще в газетах. И ничего, шаг за шагом двигались к всесоюзной известности. Чем я лучше их? Тем, что прибыл из будущего? В данном случае сомнительнее преимущество. Нет, можно было бы, конечно, начать штамповать по памяти чужие, ещё не написанные вещи, но как-то мне это претило, вызывало отторжение, такое же, как и в случае с воровством чужой музыки. Тем более что я могу чуть ли не слово в слово переписать и свои, изданные в будущем книги.

— Приехали.

Голос дяди Вити нарушил плавное течение моих мыслей. Наш «КамАЗ» стоял у ворот какого-то ангара. По словам родственника, это и был склад мебельной фабрики, где ему его тентованный фургон загрузят мебелью, потом он немного поспит в кабине и отправится в обратный путь.

— Смотри, Максимка, не потеряйся, и не влипни в какую-нибудь историю, — пожелал мне на прощание дядя Витя и пожал руку.

А я направился в сторону ближайшей станции метро «Беляево». Южнее станций пока не построили, никаких «Коньково» и «Тёплого Стана», и уж тем более «Бунинской аллеи» на этой южной ветке не было и в помине. Проезд метро стоил всего 5 копеек.

На плече моём висела сумка, в которую мама перед отправкой в Москву пыталась насовать всякой снеди, словно провожая меня на Северный полюс, но я согласился только на пакет с бутербродами.

— Мам, это же Москва, я там что, с голоду умру? И цены там такие же, как в Пензе, уж комплексный обед за 80 копеек я смогу себе позволить.

В руке я держал старый портфель, в котором лежали четыре папки с рукописями. В общем-то, я планировал зайти в три издательства — «Молодая гвардия», «Художественная литература» и «Современник», а четвёртый экземпляр захватил просто на всякий случай.

Адреса издательств я переписал из выходных данных книг в библиотеке училища. Но сначала двинул на Казанский вокзал, пересев с одной ветки Московского метрополитена на другую. В столице я ориентировался более-менее, но это больше касалось центра и всем известных мест, типа ГУМа и ЦУМа, так что купленая в киоске ещё у входа на станцию «Беляево» схема метрополитена оказалась как нельзя кстати.

В СССР билеты на поезда продавались без паспорта, его требовали предъявить лишь в авиакассах, поэтому я не особо парился по поводу своего возраста. Тем более документ у меня при себе всё же был — свидетельство о рождении, плюс корочки студента железнодорожного училища. Честно говоря, ехать домой хотелось по-королевски, если уж не в спальном вагоне, то хотя бы в купейном, благо что деньги имелись. А оказалось, мне ещё повезло, что зацепил 9-рублёвый билет в плацкартный вагон, а по студенческим корочкам ещё и 25-процентную скидку сделали. Зайди я в кассы Казанского вокзала на час-другой позже — и этого могло бы не достаться.

Редакция «Молодой Гвардии» располагалась на Сущевской-19, стр.5, туда я с вокзала и направился, добравшись до кольцевой, сел на «Комсомольской» и вышел на «Новослободской». Красивые всё же витражи на этой станции, невольно замедлили шаг, любуясь советской эстетикой. Прошёл два квартала — и вот уже стою перед входом в 5-этажное здание с соответствующей вывеской. На входе меня никто не остановил, здесь на всех этажах царила рабочая суета. Поймав одного из спешивших мимо сотрудников, спросил, как пройти к главному редактору.

— А ты с какой целью к нему собираешься, парень?

— Да вот, рукопись принёс…

— Так тебе лучше к ответственному секретарю подойти, Бушманову Валерию Николаевичу. Обычно рукописи через него или замредактора Перегуду идут, но Перегуда сейчас в отпуске, так что только Бушманов. Смотри, сейчас поднимешься на третий этаж, направо по коридору и, кажется, пятая дверь слева. Там на двери написано, не ошибёшься.

Минуту спустя я остановился перед дверью с табличкой «Отв. секретарь Бушманов В. Н.» Не успел поднять руку, чтобы постучать, как дверь распахнулась и в меня буквально влетел худощавый тип лет тридцати пяти в больших очках с роговой оправой.

— Ох, простите! Не ушиб я вас? Вы, наверное, ко мне, молодой человек? Ладно, проходите в кабинет, присядьте, я быстро.

И умчался со скоростью магаданского зимнего ветра. Что ж, раз приглашают, отчего не зайти… Сел скромно на стул в уголочке, рядом с фикусом в кадке, глядя в окно за хозяйским столом, в которое виднелся дом напротив. Дом, судя по всему, был жилым, в одном из окон я заметил женщину в цветастом халате, что мне живо напомнило о Татьяне. Женщина стояла, похоже, у плиты, хотя саму плиту видно не было, но черпак, который она опустила вниз и, подняв, что-то из него отхлебнула, после чего начала из большой солонки сыпать соль в невидимую мне кастрюлю — всё свидетельствовало о верности моей догадки.

Бушманов вернулся минут через семь.

— Ага, вы здесь… Так, и с чем к нам пожаловали, молодой человек? Кстати, как вас зовут?

Я представился, после чего достал из портфеля папку с рукописью и шлёпнул её на стол перед ответсеком.

— Вот! Мой роман «Остаться в живых», рассказывающий о нашем современнике, который фантастическим образом оказался в 1941 году, на линии обороны Москвы…

— Постойте-постойте… Вам сколько лет? Пятнадцать? Хм, выглядите на все шестнадцать. И вы хотите сказать, что написали роман?

— Я ничего не хочу сказать, — начал я терять терпение. — Вот перед вами моя рукопись, она скажет больше меня.

Бушманов развязал тесёмки, открыл папку и взял несколько лежавших сверху листков. Читал он быстро, у меня сложилось ощущение, что он вообще всё быстро делает, как Вуди Вудпекер. Он даже чем-то внешне смахивал на персонажа мультика от кинокомпании «Юниверсал», наверное, заострённым, словно клюв дятла, носом, и задорным хохолком на голове.

— Так, так, так, так, так, — затараторил он, подняв на меня глаза. — То есть вы хотите сказать, товарищ Варченко, что вот ЭТО написали вы?

Он потряс в воздухе листами, и в его взгляде я прочитал выражение, говорящее: «И кого ты хотел обмануть?»

— Если к вам приходил кто-то ещё с такой же рукописью, то мне не остаётся ничего другого, как сознаться в воровстве интеллектуальной собственности.

— А вы ещё и остряк, — хмыкнул Бушманов. — Хорошо, я могу допустить мысль, что это вышло из-под вашего пера, тем более что и держитесь вы, скажем так, по-взрослому. Не знаю, что там дальше по сюжету, но первые страницы меня, признаюсь, захватили…

— Дальше сплошной реализм, начиная от концлагеря и заканчивая взятием Будапешта. Жёсткий, даже местами жестокий реализм, но наши фронтовики, кто держал в руках эту рукопись, уверены, что эту книгу должны прочитать как можно больше людей. Как сказал один из них, председатель Совета ветеранов Пензенской области: «Я много читал о войне, но твоя книга, парень, всё во мне перевернула. Я словно вернулся в те годы, снова оказался в одном окопе с ребятами, многие из которых погибли на моих глазах».

— Однако, однако…

— А вот ещё и рекомендация от члена Союза писателей РСФСР.

Он прочитал её, покачал головой, затем, не в силах больше сидеть, вскочил и принялся мерять свой кабинет шагами от стола к двери, я только и успевал водить вслед за ним головой.

— Знаете что, — наконец остановился ответсек, — я, пожалуй, возьму вашу рукопись, очень уж меня заинтриговало начало повести… простите, романа. Мы её зарегистрируем, как положено, однако заранее ничего обещать не могу. Во-первых, прежде чем делать окончательные выводы, нужно ознакомиться с произведением целиком. А во-вторых, надо мной есть ещё и главный редактор, а последнее слово всегда за ним. Если же рукопись всем придётся по вкусу, то договор мы сможем заключить только с вашими опекунами, то есть кем-то из родителей. Напишите свои координаты для будущей связи.

Он подтолкнул ко мне чистый лист с карандашом «Koh-i-Noor», но я их отодвинул в сторону.

— Мои данные и данные моей мамы, включая её рабочий телефон — лежат внизу папки на отдельном листочке. А вы можете мне написать свой номер? Если в течение месяца от вас не будет звонка, я наберу сам, и уже точно буду знать, что моя рукопись не пришлась ко двору.

— Ну уж так заранее не нужно себя хоронить… Впрочем, всякое может быть, вдруг и впрямь редактор рукопись зарубит, а я забегаюсь и забуду вас набрать.

Но всё же на том же листе, который мне недавно подсовывал, написал номер своего рабочего телефона и даже дни и время, когда по этому номеру можно звонить.

Издательство «Молодая гвардия» я покинул в четверть одиннадцатого, а сорок минут спустя я уже входил в здание издательства «Художественная литература», подумав, что от вокзала быстрее было бы сначала добраться сюда, а потом уже в «Молодую гвардию», как-то этот момент я малость не подрассчитал. Ну ничего страшного, главное, что билет на поезд в кармане, а впереди ещё уйма времени.

Здание так же в 5 этажей, и архитектура чем-то похожа. Вот только в отличие от предыдущего «чек-пойнта», на этот раз я был встречен дежурным милиционером, который поинтересовался, к кому я, собственно говоря, направляюсь. После моих объяснений он заявил, что мне следует пройти в отдел прозы, расположенный на самом последнем этаже, спросить редактора отдела Изольду Генриховну. Хм, я-то ладно, молодой, а вот каково пожилым писателям и поэтам с их одышками карабкаться наверх… Специально, наверное, так устроили, чтобы поменьше народу к ним шастало. В общем, доскакал молодым козликом через ступеньку до отдела прозы, где три женщины и мужчина лет тридцати с округлившимся лицом, похоже, не столько работали, сколько гоняли чаи и травили друг другу какие-то байки.

— Здравствуйте, я рукопись принёс.

Один из присутствующих, которого я как раз прервал во время рассказа им какой-то забавной истории, посмотрел на меня, словно на муху, жужжащую над вазочкой с вареньем.

— Мальчик, какую рукопись? — тяжко вздохнул он. — Тебе сколько лет?

— Пятнадцать, — набычившись, буркнул я.

— Небось стишки накропал? Ан нет, папочка пухленькая, похоже, целую повесть или вообще роман. Поди ещё и шариковой ручкой писал?

Со стороны женщин помоложе раздались язвительные смешки, а я стоял и медленно наливался злобой. Вот ведь паскуды, смешно им, словно я не начинающий писатель, а какой-то скоморох с ярмарки.

— Товарищи, ну хватит уже, — подала голос из угла пожилая, полная тётка с шалью на плечах. — Вас как зовут, молодой человек?

— Максим.

— Давайте сюда свою рукопись, Максим. А рекомендация есть?

— Вот…

— Катков какой-то, — пробормотала она, пробежав глазами бумагу и прикрепляя её скрепкой с внутренней стороны обложки папки. — Хорошо, присядьте пока.

Пока она глядела первые страницы рукописи, я сидел рядом, стараясь не обращать внимания на всё ещё раздающиеся за моей спиной смешки. По мере того, как всё более удивлённо приподнимались брови читательницы, смешки начали стихать, переходя в перешёптывания. Наконец, явно с неохотой, женщина сотрудница отдела оторвалась от чтения и подняла на меня удивлённо-подозрительный взгляд:

— Максим, скажите, пожалуйста, а кто это написал?

Я мысленно вздохнул, а вслух произнёс:

— Там же на первой страничке написано под заголовком, что автор Максим Варченко. Если что — я не Максим Максимович, это не мой отец написал, а я собственной рукой… вернее, собственными руками напечатал на машинке.

— Хм, э-э-э, — растерялась женщина, рыская взглядом по сторонам, словно в поисках поддержки. — И долго вы это писали?

— Долго, почти три месяца.

— И это ты называешь долго?! — воскликнул со своего места тот самый тип, что стебался надо мной несколько минут назад. — Да у нас писатели годами книгу пишут, а потом ещё столько же в очереди на публикацию стоят.

Он встал, подошёл к нам и протянул руку к папке:

— Изольда Генриховна, позволите?

— Почитай, Павлуша, тебе тоже, надеюсь, будет интересно.

После чего вернулся за свой стол, углубившись в чтение. Ха, для писателя будущего, работающего за компьютером, три месяца и в самом деле достаточно долгий срок. Вспомнить хотя бы моего коллегу из Саратова, тот выдавал по роману в месяц, а то и быстрее управлялся. Лет за десять, как он ощутил в себе писательский порыв, написал почти семьдесят книг. Вот это я понимаю, скорость… При этом обвинить его в графоманстве язык не поворачивался, я сам не без удовольствия читал эти книги. А тут отсутствие компьютера вносит свои коррективы, на машинке печатать гораздо дольше и неудобнее.

— И давно вы пишете, юноша? — продолжила свой допрос Изольда Генриховна.

— Ну как… В седьмом классе рассказик написал в тетрадке, а после этого ничего. И тут, как начался учебный год, меня словно обухом по голове — приспичило написать роман. И сюжет словно сам собой родился.

— Судя по аннотации, книга должна быть достаточно интересной, и слог у вас вполне, я бы сказала, сформировавшийся, даже, быть может, проглядывает собственный почерк… Но ведь тут имеется одна небольшая, но очень вредная закавыка.

Она сделала паузу, надеясь, видимо, что я поинтересуюсь, в чём именно закавыка заключается, но, так и не дождавшись от меня вопроса, продолжила:

— Вы ведь в свои пятнадцать не член Союза писателей РСФСР?

— Пока нет, — мотнул я головой.

— Вот видите, а мы публикуем в подавляющем преимуществе тех, кто состоит в СП…

— А что, Пушкин, Тургенев, Гоголь или Толстой состояли в каких-то Союзах? — немного невежливо перебил я собеседницу. — По-моему, максимум, во что они объединялись — это литературные кружки, и публиковали их отнюдь не за то, что они где-то состояли, а за талант.

— Гляди-ка, а нашего юного писателя голыми руками не возьмёшь, — хмыкнул Павлуша.

— Вы мне не дали договорить, молодой человек, — покосившись на Павлушу, с долей обиды буркнула Изольда Генриховна. — А я хотела сказать, что за редким исключением иногда и не член Союза может написать очень неплохую работу, а порой даже гениальную. Но для начала желательно закончить хотя бы Высшие литературные курсы, я уж не говорю о Литинституте. Хорошо, что у вас хотя бы рекомендация имеется, правда, почему-то не заверенная печатью местного отделения Союза писателей, и из-за этого может оказаться пустышкой. Если хотите, мы зарегистрируем вашу рукопись, и при очень большой доли везения она даже может оказаться на столе у главного редактора, но увидит ли она свет, учитывая, что вы пока ещё школьник…

— Я в железнодорожном училище учусь.

— Ого, будущий пролетарий, — снова оторвался от чтения Павлуша. — И как ты собираешься совмещать работу и литературу?

— Никак, я собираюсь писать книги, не отвлекаясь ни на что другое. Разве что на музыку и бокс, которыми сейчас также занимаюсь.

— Какая разносторонняя личность, — добавила сидевшая по соседству с Павлушей женщина средних лет. — Может быть, молодого человека ждёт блестящая писательская карьера, и мы ещё будем годы спустя с гордостью вспоминать, что он к нам первым пришёл со своим романом.

— Всё возможно, — с вполне серьёзным видом согласилась Изольда Генриховна. — Давайте мы с вами, Максим, поступим следующим образом… Я регистрирую вашу рукопись, знакомлюсь с ней, и если она и впрямь неплоха, то кладу на стол главному редактору. А вы пока напишите, как с вами можно связаться, на какой адрес в случае чего высылать бандероль с рукописью, если её забракуют.

Забракуют?! Хотя от них можно ожидать всего, чего угодно. Повторил сказанное в предыдущей редакции, что записка с личными данными находится под рукописью в папке, на всякий случай записал телефон Изольды Генриховны, и отправился восвояси.

Почему-то я был уверен, что уж в редакции «Современника», главным редактором которого являлся относительно молодой поэт Валентин Сорокин, и где приветствовали молодые таланты (эту информацию я когда-то почерпнул из интернета) меня примут с распростёртыми объятиями. Но реальность оказалась немного прозаичнее.

Здесь вход был свободный, только гардеробщица попросила сдать ей мою лётную куртку. Где находится отдел прозы, она не знала, зато подсказала, что приёмная главреда на третьем этаже. В приёмной сидели двое мужчин с портфелями на коленях, один с седой бородкой клинышком, как всесоюзный староста Калинин, другой с грубым, деревенским лицом, с чуть намечавшейся проседью на висках. Оба посмотрели на меня с подозрением, как-будто я собирался проскочить без очереди. Секретарша при моём появлении тоже оторвалась от набора текста на пишущей машинке.

— Вы к Валентину Васильевичу? — глянув на меня поверх очков, поинтересовалась она.

— Мне только узнать, кому можно отдать рукопись…

— Проза, стихи, сатира, детская литература, публицистика?

— Проза…

— Отдел прозы этажом выше.

И её пальцы с частотой автоматной очереди вновь застучали по клавишам пишущей машинки, она моментально потеряла ко мне всякий интерес. Правда, эти двое всё так же продолжали на меня пялиться, причём у того, что был похож на Калинина, любопытство во взгляде смешивалось с сочувствием. Понятное дело, подросток рукопись принёс в тщетной надежде опубликоваться, а тут мэтры на приём к главному редактору сидят, и то не факт, что их произведения увидят свет в обозримом будущем.

Ладно, пойдём в отдел прозы. Здесь в кабинете на два стола обнаружился лишь один затрапезного вида товарищ в пиджаке с засаленными рукавами, который в данный момент перекусывал чаем с бутербродами. Бутерброды в количестве двух штук с сыром и варёной колбасой лежали на куске обёрточной бумаге, и при виде снеди у меня во рту началось повышенное слюноотделение. Из редакции выйду — отобедаю бутербродами, которые мне мама дала с собой.

— Молодой человек, у нас до часу дня обеденный перерыв, так что заходите через… через двадцать пять минут, — сказал хозяин кабинета, глянув на часы.

Я закрыл дверь с обратной стороны и пристроился на подоконнике в конце коридора, наблюдая, как в кабинет, откуда я вышел, входит ещё какой-то мужик. Похоже, сосед того, что баловался чайком. Часов у меня не было, поэтому время я спрашивал у проходящих по коридору людей. Ровно в час дня постучался в дверь отдела прозы.

— Можно?

Оба повернули головы в мою сторону, затем тот, в засаленном пиджаке, кивнул:

— Заходите, что там у вас? Рукопись?.. Роман? Кто написал?.. Вы серьёзно? И сколько вам лет?

Ну и дальше в том же духе. Минут десять я отвечал на вопросы, чуть ли не дословно пересказав содержание романа, после чего «засаленный» всё же соблаговолил открыть папку, пробежался взглядом по первым двум страницам, хмыкнул с оттенком удивления ипоинтересовался:

— Это точно вы написали?

— Я.

— Хм… Ладно, принимаю на веру… А есть рекомендация от членов Союза писателей?

Я молча положил перед ним листок с машинописным текстом от Каткова и его подписью.

— Катков Николай Иванович, — пробормотал «засаленный», — издавался в Пензе, Саратове… М-да, серьёзный писатель. Хорошо, приложим рекомендацию, рукопись зарегистрируем…

— Мои координаты в конце папки, — заученно повторил я избитую фразу, предвосхищая стандартный вопрос о том, на какой адрес высылать обратно рукопись.

Редакцию «Современника» я покидал не в лучшем настроении. Честно говоря, вся эта беготня мне уже начинала надоедать. Можно только посочувствовать себе и другим начинающим писателям, которым приходится каждый раз преодолевать бюрократические препоны. Как же не хватает компьютера с интернетом… Написал бы текст и тут же его отправил в любое издательство, хоть в Америку. А тут всё приходится делать своими ногами.

Ничего, прорвёмся, думал я, шагая по очищенному от снега и наледи дворниками или специальной техникой (солью и прочей дрянью, похоже, ещё не посыпали) тротуару, и на ходу уплетая бутерброд. Любопытно, что Москва оказалась достаточно замусоренным городом, обрывки газет, фантики, окурки валялись повсюду. Особенно возле магазинов, метро и киосков с мороженым. Вот что значит отсутствие гастарбайтеров. К тому же мне попадалось много курящих, благо что табачные киоски стояли на каждом углу, но при этом не встретил ни одну женщину или подростка с сигаретой во рту.

Заметил, что одеты в массе своей москвичи небогато, однако в джинсах молодёжи больше, чем в Пензе. Она и не материлась практически, кстати, какая-никакая — а культура. А сам ритм жизни столицы оказался быстрее, нежели в моём провинциальном городе.

Кстати, может, в «Воениздат» зайти? Всё-таки ещё один экземпляр рукописи остался, а книга, по большому счёту, о войне. Но, честно говоря, не помнил, издают ли они художественную литературу. Да и найди сейчас это издательство… Ладно, как-нибудь переживу.

Я притормозил у киоска «Союзпечать», разглядывая выставленную на витрине печатную продукцию. «Правда», «Известия», «Комсомольская правда», а вон и наш «Гудок»… Журналы «Вокруг света», «Роман-газета», «Крокодил», «Техника молодёжи», «Здоровье», «Крестьянка», «Юность», «Искусство кино»… Тут меня и озарило, может, последний оставшийся экземпляр пристроить в какой-нибудь журнал? Хотя из тех, что лежат передо мной, для реализации моих замыслов подходят разве что «Роман-газета» и «Юность». А если выбирать из этих двух, то второй вариант, пожалуй, предпочтительнее, там периодически публикуют молодых авторов.

Оказалось, на витрине лежал последний экземпляр, киоскёрша сказала, что «Юность» разбирают за несколько часов. Заплатив 40 копеек за 10-й номер журнала с флагами союзных республик и вознёсшимися над ними серпом и молотом на обложке, сразу полез искать выходные данные. Ага, предстоит добираться до улицы Горького, бывшей и будущей Тверской. Что ж, совсем недалеко о места, где я сейчас нахожусь. Хоть в чём-то мне сопутствует удача.

Вышел на станции «Маяковская», и спустя пять минут я на месте. Здесь на «вертушке» в застеклённой будке сидит усатый дед строгого вида.

— День добрый, мне к главному редактору.

— Договаривались о встрече?

— Да, на половину второго, — вру нагло я, бросая взгляд на круглый циферблат часов напротив входа в редакцию.

— А ты по какому вопросу такой молодой — и сразу к главному редактору? — не перестаёт допытываться дед.

— Так я насчёт курьером подработать звонил, Борис Николаевич сказал, подойти сегодня на собеседование.

— А-а-а, понятно… Ладно, подымайся на второй этаж, по правой стороне увидишь дверь, там написано «Приёмная».

А ведь мог и позвонить той же секретарше, уточнить насчёт записи, думал я, поднимаясь по лестнице. Видно, мой вид внушает людям доверие. Или я врал просто с такой наглостью, что дедок поверил.

Второй раз соврать в приёмной я не рискнул. Когда секретарша в возрасте «баба ягодка опять» спросила, кто я такой и с какой целью рвусь к Полевому, ответил, что я — начинающий писатель из Пензы, приехал показать Борису Николаевичу свой только что написанный роман.

— Рома-а-ан, — скрывая улыбку, протянула секретарша. — Не слишком ли вы юны, чтобы романы писать? И о чём же он, наверное, о любви?

— Не угадали, книга о войне.

— Вон даже как… А кстати, как вы прошли? Вы записаны на приём?

— Сказал дедушке на «вертушке», что записан, а на самом деле нет, — вздохнул я. — Вы поймите, я одним днём в Москве, у меня билет на вечерний поезд…

В этот момент дверь распахнулась и на пороге в пальто и шляпой в руках появился, как я догадался, сам Полевой. Сто лет назад видел его фото в интернете, в жизни он оказался не очень поход на того, отретушированного.

— Лена, мне придётся отъехать на пару часиков, срочно вызывают в Министерство культуры на внеплановое совещание, водителя я уже предупредил… А вы ко мне?

— Да, к вам, Борис Николаевич, — сказал я, опередив открывшую было рот секретаршу. — Вот, роман написал, из Пензы приехал, чтобы занести по экземпляру рукописи в издательства, и напоследок к вам зашёл.

— Угу, — буркнул себе под нос Полевой. — «Юность», значит, оставил на десерт… Хорошо, раз принёс — почитаю, давай сюда. В машине и начну знакомиться с твоим творчеством.

— Как со мной или моей мамой связаться — в конце романа на листочке написано, — сыграл я на опережение. — И вот ещё рекомендация от нашего пензенского писателя.

Из здания редакции мы вышли вместе, по пути Полевой успел задать ещё пару вопросов: с чего это я вдруг ощутил себя литератором и что у меня за семья, не пилот ли папа часом, раз на мне такая куртка… Чёрная «Волга» поджидала его у подъезда. Перед тем, как усесться на заднее сиденье, автор «Повести о настоящем человеке» сказал:

— Прямо тебе скажу, парень… Я пока твою рукопись ещё не читал, однако уже одно то, что взялся писать — само по себе хорошо. Если твой роман меня хоть чем-то заинтересует, то я тебе обязательно позвоню…

— Домашнего у нас нет, я написал мамин рабочий и телефон директора нашего училища.

— Да? Хм, жаль, что у нас ещё не в каждой квартире стоит телефон… Ну ничего, созвонимся с твоей мамой или через директора училища, а там как-нибудь найдём способ пообщаться. Тебе нужно будет расти в профессиональном плане, трудолюбие — хе-хе, — он ободряюще похлопал меня по плечу, — из обезьяны сделало человека, а уж из человека писателя сделать ещё проще. Ничего, ты ещё у меня поступишь в Литинститут.

Я посмотрел вслед отъезжающей «Волге» и, покачивая пустым портфелем, отправился бродить по центру столицы. На улице стоял лёгкий морозец, градуса два-три ниже нуля, падали мелкие снежинки, и уже понемногу чувствовалось предновогоднее настроение. До Нового года почти три недели, а мне через неделю вместе с тренером лететь в Ташкент. Там, наверное, сейчас градусов пятнадцать тепла, можно в осенней куртке ходить.

Может, в какой-нибудь музей заглянуть? А то и в Мавзолей, поглядеть на дедушку Ленина, как он там, не ожил часом?

Я придержал шаг, минуя Центральный Музей революции СССР, но решил, что его экспозиция не стоит моего внимания, и двинулся дальше, а минут через пять увидел фасад самого знаменитого магазина страны — «Елисеевского», над центральным входом в который красовалась надпись «Гастроном». Бывал я тут однажды в середине 80-х, и сейчас словно вернулся в свою молодость. В памяти тут же всплыло лицо Маковецкого, сыгравшего в сериале директора «Елисеевского» Юрия Константиновича Соколова. Фото реального Соколова, которое я встречал на просторах Всемирной паутины, мало соответствовало экранному персонажу, однако фильм мне всё равно понравился, да и вообще Маковецкий — актёр от Бога.

Практически ровно через семь лет, в декабре 1984 года, Соколова расстреляют. Станет «козлом отпущения» на фоне объявленной Андроповым борьбы с коррупцией. Да, жаль мужика, он из этого гастронома, можно сказать, конфетку сделал, думал я, переступая порог храма торговли. По-другому и язык не поворачивался назвать это помпезное сооружение, больше смахивающее на дворец, нежели на магазин.

На входе моё обоняние почему-то уловило запах молотого кофе. С резными высоченными потолками, огромными роскошными люстрами, золочёными колоннами, головами ангелов или ещё кого-то там, чьи застывшие лица многократно отражались в чуть потрескавшихся зеркалах… Изобилием, конечно, как в дореволюционные времена, или хотя бы как в постсоветский период, сейчас и не пахло, однако всё равно снабжение было лучше, чем в любом отдельно взятом продуктовом магазине Советского Союза.

Я прошёл через зал, похожий на вокзал в час пик — потная разгорячённая толпа с авоськами и сумками всех видов давилась в кассу и в отделы за продуктами. Ярко накрашенные кассирши в серьгах с красными неопознанными, но явно настоящими камнями (видимо, купили всем магазином по блату в ювелирке за углом) гордо восседали на возвышении в своих дзотах и с брезгливостью взирали на весь этот людской сброд — покупатели явно мешали им работать. Продавцы в белоснежных — надо отдать им должное — халатах и высоких поварских колпаках лениво тянулись через прилавок за чеками и нехотя отпускали продукт.

А может, попробовать предупредить Соколова о грядущем фиаско? Я непроизвольно замедлил шаг, почти остановившись, и народ стал меня обтекать с двух сторон, словно вода торчащий над её поверхностью камень. Мой мозг в эту минуту лихорадочно работал. Попробовать пробиться к Соколову и прямо ему всё рассказать? Мол, я из 2020 года, а тебя, дружок, в 84-м поставят к стенке за крупные хищения в советской торговле… Ну уж нет, никто не должен знать, что в теле 15-летнего парня мужик из будущего. Тем более, даже если я буду выражаться заумными словечками, всё равно Соколов подумает, что его дурачат. Хотя я могу козырнуть некоторыми фактами из его биографии, что заставит директора гастронома отнестись к моим словам более серьёзно…

Нет, признаваться ни в коем случае нельзя, и светиться лишний раз не хочется. Но и намекнуть Соколову, что за ним уже начинается охота, меня прямо-таки подмывало. Немного подумав, вышел из гастронома и отправился искать уединённое местечко, где можно было бы написать записку. Справа от памятника Пушкину обнаружилась пирожковая, я невольно ухмыльнулся, вспомнив, как так же в куйбышевской забегаловке подписывал конверты в КГБ и МВД. Хотя есть не очень хотелось, всё же взял пирожков с куриным бульоном. По ходу дела сидел и сочинял письмо, царапая на листочке печатными буквами текст, который должен помочь директору «Елисеевского» стать «козлом отпущения».

Наконец письмо было готово. Ещё раз пробежал его глазами, свернул листок вчетверо и сунул в карман, после чего парой глотков опустошил стакан, и покинул кафе.

Мой путь вновь лежал к «Елисеевскому». Как говорится, хочешь сделать что-то на совесть — сделай сам. Надвинув на глаза трикотажную шапочку, а нижнюю половину лица прикрыв шарфом, я обошёл почти весь торговый зал, прежде чем нашёл служебный вход. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что на меня никто не обращает внимания, быстро юркнул внутрь и оказался в длинном, пустынном коридоре, стены которого были выложены голубой кафельной плиткой. Двери тут располагались лишь с одной стороны, и я, немного подумав, двинулся направо. Мне повезло, третья по счёту дверь оказалась приёмной. В маленькой, обшитой мореным дубом приёмной директора стоял секретарский стол и с десяток пустующих стульев. За столом сидела на вид ровесница моей матери, вроде бы и неброско, но при этом очень стильно одетая, видно, что вещи не из простого магазина.

— Вам кого, молодой человек? — строго спросила она, окинув меня оценивающим взглядом.

Интересно, к кому я ещё могу направляться, кроме директора, не к ней же, в самом деле.

— Мне к Юрию Константиновичу, — кивнул я в сторону двери с чёрной табличкой «Соколов Ю.К.»

— Юрий Константинович сейчас занят. Вы вообще по какому вопросу?

— По личному.

— По личному нужно договариваться заранее…

В этом момент дверь директорского кабинета распахнулась, и на пороге появились двое. Один, в накрахмаленном белом халате, как я догадался, был сам Соколов, а рядом с ним не кто иной, как Иосиф Кобзон. Он держал в руке увесистый пакет, судя по всему, набитый дефицитной снедью, а сверху торчал самый настоящий ананас.

— Спасибо ещё раз, Юрий Константинович, — с улыбкой пожимал руку директору знаменитый певец.

— Не стоит, Иосиф Давыдович, всегда рад помочь, — так же с улыбкой отвечал Соколов.

Довольный Кобзон прошёл мимо меня, и мне показалось, что я уловил запах копчёной колбасы. Как только за певцом дверь закрылась, улыбка тут же сползла с лица директора гастронома, уступив место усталому выражению, и тут наконец он обратил внимание ан меня.

— Вы ко мне?

— Говорит, по личному делу, я сказала, что по личному надо записываться заранее, — опередила меня секретарша.

— В общем-то, у меня сейчас есть свободных минут десять-пятнадцать… Люда, если вдруг придёт человек от директора Большого, он должен передать мне билеты, а я в этот момент буду занят — пусть они пока полежал у тебя… Итак, молодой человек, что вы хотели? — спросил он, закрывая за нами дверь своего чуть ли не в спартанском стиле обставленного кабинета.

По-прежнему не поднимая шапки и не опуская шарфа, я запустил руку во внутренний карман куртки, извлёк сложенный вчетверо лист бумаги и протянул Соколову.

— Вам какой-то дяденька просил передать, прямо в руки.

— Что за дяденька? — чуть дрогнувшим голосом поинтересовался Юрий Константинович.

— А я откуда знаю, первый раз его видел. Дал вот эту бумажку, я даже не знаю, что в ней, и велел отдать вам. Ещё и целый рубль дал.

В доказательство я вытащил из другого кармана рублёвую купюру и помахал ею перед директорским носом. Соколов выглядел немного растерянным, но всё же старался держать себя в руках.

— Ладно, я побежал…

— Постой! Как он выглядел?

— Дядька-то тот? Да обычно, в пальто, в шапке из кролика, чуть повыше меня ростом, бритый, очки у него ещё были, такие, с затемнёнными стёклами… Ну всё, мне бежать надо на занятия в авиамодельный кружок во Дворце пионеров.

Я развернулся и вышел из кабинета, буквально спиной чувствуя на себе пронизывающий взгляд директора. Не зря ли я всё это затеял? Может, и не стоило впрягаться за этого прохиндея? В общем-то, он нарушал советский закон, имел со своих махинаций деньги, и немалый. При аресте у него изъяли в общей сложности более 100 тысяч рублей. А с другой стороны, человек реально хочет сделать подведомственную ему торговую точку образцовой, и делает, кстати, ему бы на Западе родиться, хороший бы получился бизнесмен. Тринадцатую зарплату сам каждому в конвертике вручает и с днем рождения лично поздравляет. В магазине товару, как в Америке, при этом чистота, порядок. И не его вина, что на пути к достижению цели приходится нарушать советское законодательство. Если не нарушать — оставался бы гастроном тем же гадюшником в дворцовых интерьерах, что и раньше, с нищими прилавками и матерящимися продавцами в нестиранных халатах. Так что не стоит жалеть о сделанном, тем более что время уже не повернуть вспять.

Подумал об этом и невольно ухмыльнулся — вот уж кто бы говорил.

Ладно, забыли о Соколове, теперь пусть сам выкручивается, я его предупредил — с меня теперь взятки гладки. Правильно я думаю, ловец? Ты там как, наблюдаешь за моими проделками, одобряешь? Хм, молчишь? Ну и молчи. А я пойду в ГУМ, что ли, прошвырнусь, может, маме какой-нибудь подарок присмотрю. Например, французские духи. Да и Ингу можно чем-нибудь порадовать.

Оставшись один в своём кабинете, уважаемый многими известными людьми Юрий Константинович Соколов надел на нос очки и осторожно, кончиками пальцев, развернул лист. На нём шариковой ручкой и печатными буквами было написано нечто, сразу же бросившее директора «Елисеевского» в холодный пот. Соколов, почувствовав, что ему не хватает воздуха, ослабил узел галстука, затем дрожащими руками налил из бутылки «Нарзана» в стакан шипящую минеральную жидкость и выпил одним глотком.

«Юрий Константинович, прошу вас отнестись к тому, что здесь написано, в высочайшей степени серьезно. Речь идёт о вашей жизни, ни больше ни меньше.

Возможно, вы догадываетесь, но хочу предупредить, что ваша личность на „крючке“ у одной очень серьезной организации, чья штаб-квартира располагается на Лубянской площади. Надеюсь, вы человек неглупый и понимаете, о какой именно организации идёт речь. Пока они вас не собираются трогать, только собирают информацию. Я не знаю, с какого времени идёт прослушка вашего телефона, возможно, её только собираются поставить, но то, что к вам приглядываются и на вас понемногу собирают компрометирующий материал — в этом я уверен. В частности, не секрет, что по пятницам в ваш кабинет прибывают руководители филиалов и вручают вам конверты с деньгами, часть которых перекочевывает к начальнику Главного управления торговли Трегубову и другим заинтересованным лицам.

Высокопоставленных работников торговли начнут арестовывать, когда уйдет из жизни Брежнев, а случится это максимум лет через пять. Руководитель вышеупомянутой организации с Лубянки, желая выбить в борьбе за власть почву из-под своего конкурента, первого секретаря Московского горкома партии Гришина, объявит войну коррупции. Первыми будут арестованы директор московского магазина „Березка“ Авилов и его супруга, работающая заместителем заведующего колбасным отделом, которая вас и сдаст органам со всеми потрохами. В вашем кабинете незаметно будет установлены подслушивающие устройства, а задержат вас при получении взятки, и уже неважно будет, что вы собирались передать эти деньги кому-то другому. Вы понадеетесь на заступничество высокопоставленных чиновников, однако никто из прежних „друзей“ не захочет подставлять свою шею под топор репрессий. Над вами устроят показательный процесс и, невзирая на то, что вы сдадите всех своих подельников, приговорят к высшей мере.

Юрий Константинович, в ваших же интересах прекратить ту противозаконную деятельность, которую вы сейчас проводите на посту директора „Елисеевского“. Но понимаю, что выбраться из этого болота не так просто, слишком уж крепка паутина, в которой вы мните себя пауком, а на самом деле являетесь не более чем мухой. Да и очень трудно в одночасье отказаться от всех тех благ, которые вы также имеете в результате вашей противозаконной деятельности. Не только материальных, вас, помимо прочего, перестанут приглашать в „высший свет“, а это может очень сильно ударить по вашему самолюбию, но, согласитесь, жизнь дороже.

Можно уволиться по собственному желанию, тоже неплохой вариант. Или уйти на пенсию раньше срока по состоянию здоровья. Вас, фронтовика, отпустят, тем более у вас имеются связи и в медицинских кругах, причём непростых. Правда, задним числом вас могут всё же привлечь, ваши же коллеги с радостью помогут следствию, лишь бы прикрыть свои задницы. Как вариант — пойти к Андропову, покаяться, может, отделаетесь небольшим сроком, если, конечно, сдадите все схемы и подельников.

Другой выход — оставить всё, как есть, но года через три-четыре бежать из страны. Как — это уже ваши проблемы, так же, как и сокрытие нажитого „непосильным трудом“, чтобы им после конфискации имущества, если таковая случится, могли воспользоваться ваши родные. Идеальный вариант — под видом туриста одному (всю семью у вас точно не получится вывезти, смиритесь с этим) уехать в одну из капиталистических стран и там попросить политического убежища. Либо затеряться с поддельными документами на имя местного жителя, хотя не уверен, что вы в достаточной мере владеете иностранными языками.

В любом случае, тем или иным образом вы спасёте свою жизнь. Как дальше сложится ваша судьба — зависит уже от вас. Можете по старой памяти устроиться таксистом, всё же лучше, чем кормить могильных червей. А там, глядишь, в СССР произойдут такие перемены, что всем окажется не до вас. Не исключено, что границы рухнут, и вы сможете воссоединиться со своими близкими.

Самым идеальным вариантом для вас могло бы стать устранение „хозяина Лубянки“ с занимаемого им сейчас поста, и в будущем он не мог бы использовать вашу фигуру в своей партии против Гришина. Но, согласитесь, это не в ваших силах, и даже не в силах Гришина, поэтому такой вариант отпадает сам собой.

Вас, наверное, мучает вопрос, кто я такой и почему решил вам помочь? Начну со второго… Вы мне кажетесь в целом порядочным человеком, доблестно воевали, имеете боевые награды, и в том, что стали заложником Системы, не столько ваша вина, сколько беда. А вот от ответа на вопрос, кто я такой, позвольте воздержаться — я не враг себе и своим близким. Я и так сильно рискую, предупредив вас о потенциальной опасности.

P.S. По прочтении это письмо обязательно сожгите».

Закончив читать, Соколов достал из кармана халата носовой платок и вытер проступившую на лбу испарину. Лицо его, обычно румяное и жизнерадостное, сейчас представляло собой какую-то посмертную маску. Словно бы не веря тому, что он сейчас прочитал, Юрий Константинович потряс головой и снова углубился в чтение. Лицо его постепенно приобретало живой оттенок, однако дрожь в пальцах не проходила. Ему казалось, что за ним уже наблюдают, что вот-вот раздастся требовательный стук в дверь, и войдут люди в одинаковых серых костюмах с одинаковыми, неприметными лицами. И один из них скажет:

— Товарищ Соколов? Проедемте с нами.

Так, первым делом нужно избавиться от письма. Вскочил, кинулся к двери.

— Люда, у тебя спички или зажигалка есть? Давай сюда… И пепельницу тоже… А если я кому-то понадоблюсь — пока меня ни для кого нет!.. Где-где… Уехал, улетел, умер, в конце концов! Придумаешь что-нибудь.

Вернувшись на своё место, чертыхаясь, несколько раз крутанул колёсиком зажигалки, прежде чем появился язычок пламени. Минуту спустя, глядя немигающим взглядом на догорающие в пепельнице останки письма-предупреждения, он постарался успокоиться и разложить всё по полочкам.

Прежде всего, Соколова волновал вопрос, кто же этот странный незнакомец? Наверняка он имел какое-то отношение к Комитету, иначе почему он так хорошо информирован об особенностях работы директора ведущего гастронома страны? Правда ли он хочет помочь или это провокация, чтобы заставить его, Юрия Соколова, нервничать и начать совершать необдуманные поступки? А вдруг он представляет интересы тех, кто хочет посадить в это кресло своего человека? Сплошные вопросы, и ни на один из них у него пока нет ответа.

Первым позывом было схватить трубку телефона и набрать номер Брежневой. Дочь генсека заходила к нему в этот кабинет как к себе домой, а выходила с пакетами, набитыми дефицитными продуктами. Вернее, он сам их нёс до багажника автомобиля, который привозил Галину Леонидовну. А иногда она бывала вместе с мужем, Юрием Чурбановым, порой тот приезжал один, но оба неизменно уходили непременно с полными пакетами провизии.

И сейчас он мог надеяться на её заступничество. Но в последний момент, уже начав набирать знакомый номер, остановился. Нет, Брежнева тут не поможет. Что она может сделать? Нажаловаться отцу? Так тот против Андропова не пойдёт, ему безопаснее будет пожертвовать пешкой вроде директора гастронома, нежели пытаться ввязаться в драку, в которой он может и проиграть.

А может, позвонить самому Гришину? Нет, тот тоже струсит бросать вызов Андропову.

Прав тот неизвестный, что его предупредил, в такой ситуации может не спасти даже преждевременный уход на пенсию, о чём Юрий Константинович начал задумываться в последнее время. Устал он от всего этого, от всех этих рож, от просителей, некоторые из которых переступают порог его кабинета с таким лицом, будто он им должен.

И ведь ладно бы сам наживался, так ведь все деньги уходят на взятки директорам баз, только чтобы в его магазине на прилавках всегда был свежий и дефицитный по нынешним временам товар. Да ещё с руководством московской торговли приходится делиться, эти вообще получают свою долю ни за что, лишь бы закрывали глаза на его деятельность. Со всех сторон окружён негодяями… Да что там говорить, и сам такой, раз вынужден играть по общепринятым правилам. А ему всё это надоело до чёртиков!

Он обхватил голову руками, вцепившись пальцами в шевелюру, и тихо застонал. Чёрт бы побрал эту страну, в которой приходится постоянно преступать закон, только чтобы вверенное ему предприятие смотрелось достойно. Почему в тех же Штатах в магазинах есть всё, что душе угодно, а у нас люди давятся за связкой сосисок? И даже не страна, при чём тут она — виноваты те, кто этой страной руководит. И не ему, директору гастронома, идти поперёк этой системы. Ради чего, спрашивается, он и миллионы советских людей проливали кровь на фронтах Великой Отечественной? Всё зашло в тупик, в ситуацию, когда низы не могут, а верхи не хотят. И он, Юрий Соколов, лишь маленький винтик этой огромной машины, и при всём желании бессилен что-либо изменить.

Неподалёку от «Елисеевского» наткнулся на книжный магазин, решил заглянуть, может, что приличное из фантастики попадётся, когда-то в юности за любой том «Антологии» я готов был удавиться. Внутри обнаружилась приличная очередь. Неужто и в самом деле какой-нибудь заграничный бестселлер выбросили в продажу?

— Календари японские дают, по три пятьдесят штука, — сказала женщина в лисьей шапке, за которой я пристроился в конец очереди.

Точно, вон один счастливый обладатель сразу двух календарей пошёл, с виду ничего так полиграфическая продукция, нарядно смотрится. В будущем станут обычной офисной обыденностью, а сейчас смотрятся как экзотика. Календарь на 1978 год, на Год Лошади, судя по картинке. Если уж в Москве за ними очередь, то в Пензе вообще была бы давка. А что, куплю парочку, если достанутся, один себе домой, второй Инге подарю.

Достались, хотя очередная тётка сзади прошипела, что нечего по две штуки в руки давать, хотя, как я успел выяснить за время стояния в очереди, в одни руки давали до трёх штук. Я наглеть не стал, и правда, может, кому-то позади меня не достанется, а мне парочки вполне хватит. Хорошо ещё, что по размеру как раз в портфель уместились, а то бы бегал по Москве с календарями подмышкой, постоянно выслушивая вопросы, где это я их умудрился приобрести.

Впереди замаячил памятник Юрию Долгорукому. У памятника основателю Москвы толпились иностранцы, поодаль крутились какие-то парни с сумками, почему-то сразу подумалось, что это фарцовщики. При ближайшем осторожном знакомстве моя догадка подтвердилась. Поинтересовался ассортиментом, в итоге взял в розницу две пачки жевательной резинки «Wrigley» по 2.50 за каждую, то есть путём нехитрых подсчётов можно было определить, что одна пластинка стоила 50 копеек. Если бы к этому времени не начали выпускать отечественную резинку, то, как объяснил постоянно стрелявший глазами по сторонам продавец, жвачка обошлась бы мне чуть ли не вдвое дороже. Купил я заграничную резинку со вкусом мяты не для спекуляции в стенах училища или во дворе, считая это занятие для себя слишком несерьёзным, хотя и поимел бы с этого какую-то, пусть и мизерную, выгоду, а чисто для себя и друзей. Для подарка Инге тоже слишком мелко, так угощу.

Одну пластинку жвачки тут же отправил в рот и собрался идти своей дорогой, но тут меня нагнал произнесённый заговорщицким шёпотом вопрос фарцовщика:

— Презики не нужны?

Оказалось, у него на выбор имелись югославские, индийские и гэдээровские презервативы. Стоила такая резина, конечно, подороже, чем жевательная, но, когда я представил, каким боком мне может выйти чей-то случайный «залёт», то все сомнения тут же отпали.

— Какие лучше? Только честно!

— Бери югославские, они подороже, но качество на уровне. Сам такими пользуюсь.

Пользуется он… Ладно, так уж и быть, возьмём парочку югославских презиков, авось и впрямь качество окажется на высоте.

В магазине «Подарки» за большим флаконом духов «Climat» мне пришлось простоять больше часа, встав в конец очереди ещё на улице, и заплатить за него 45 рублей. Жаба, конечно, душила, и ещё какая, когда я занимал место в живой цепочке, но представив, как будет рада мама и как ей обзавидуются подруги — все сомнения отринул прочь.

Ну вот, подарками маму и Ингу обеспечил, и в животе начинает бурчать, организм снова требовал закинуть в него топлива. Хорошо, что метров в пятидесяти от «Подарков» наткнулся на продуктовый. Купил «Краковской», сыра, который продавщицу попросил сразу порезать, батон «Городской» и бутылку «Дюшеса». Перекусить зашёл в какой-то жилой подъезд, мысленно радуясь, что на дворе не XXI век с его кодовыми замками. Уселся на подоконник, прислонив свешивающиеся ноги к горячей батарее, и неторопясь стал откусывать поочерёдно от батона, колечка «Краковской», закидывать в рот ломтики сыра, запивая всё это достаточно прохладным лимонадом. Снизу греет, в животе сытость, за выходящим во двор окном кружится лёгкий снежок… Лепота!

Может, тут и просидеть ещё пару часиков, а потом уж и на вокзал двинуть? Но нет, щёлкнул замок одной из дверей на квартирной площадке на полэтажа выше, вышла немолодая женщина, вся из себя такая, в цигейковой шубке и норковой шапке и, увидев меня с пустой бутылкой в руках, тут же взвизгнула:

— Ты чего это тут расселся? А ну-ка иди отсюда, алкоголик малолетний!

— Это лимонад, — буркнул я, глянув на тётку исподлобья.

Однако препираться не стал, сполз с подоконника, подхватил свои манатки и с чувством собственного достоинства неторопливо спустился к выходу. На улице уже понемногу начинало смеркаться. Куда бы ещё ткнуться, не хотелось торчать несколько часов на вокзале…

О, точно, рядом же на Красной площади Исторический музей! А я ведь, сколько раз бывая в Москве, ни разу его не посещал, так что есть возможность исправить упущение. И погреюсь заодно.

Купил билет, сдал одежду в расположенный в подвальном помещении гардероб… Да-а, вот это великолепие! Одного мрамору, панимашь, скока сюда вбухали! Экспозиция начиналась на первом этаже с каменного века, а заканчивалась на верхнем веком 19-м. В общем, я мог бы ещё долго бродить по залам музея, но время начинало поджимать.

Но всё же я не мог не заскочить в ГУМ! Быстренько пробегусь — и на вокзал.

На входе у фонтана купив вкусное мороженое за 20 копеек, поднялся на второй этаж, и в отделе нижнего белья наткнулся на небольшую очередь за мужскими итальянскими трусами невиданной в СССР модели «боксёры», которые по сравнению с лежавшими рядом стопками семейными трусами смотрелись как «Мерседес» на фоне «Жигулей». Хм, почему бы не взять? Цена, правда, кусается, по 3.50 за штуку, однако они того явно стоили. В общем, взял парочку, не зря в отдел зашёл.

Заглянул в отдел спортивных товаров. Да-а, глаза разбегаются… А вон какие симпатичные боксёрские перчатки, советские, надпись на манжетах «Sport», и стоят вроде не так недорого. Попросил посмотреть, натянул… Сидят как влитые. Думаю, с бинтами будет не хуже. Беру!

На Казанский вокзал прибыл за час до отправления фирменного поезда «Сура». К тому времени мой растущий организм успел снова проголодаться, особо не заморачиваясь, я тут же перекусил в привокзальном буфете салатом «Витаминным» на растительном масле, мятой картошкой со шницелем и запил всё это стаканом компота из сухофруктов. Надеюсь, плохо мне с буфетной еды не станет.

Неожиданно со стороны перрона после объявления об отправлении очередного состава раздался знакомый мотив. Ох ты ж, ничего себе, по громкой связи на весь вокзал врубили не что иное, как «Гимн железнодорожников»! Невольно расправились плечи и грудь колесом, как будто и впрямь я автор этой незамысловатой песни.

Гимн закончился, а тут и посадку на «Суру» объявили. Мне досталась верхняя боковушка, не лучший вариант, но хотя бы не рядом с туалетом. Недолго думая, скинул обувь и забрался наверх, радуясь, что носки вроде бы не попахивают. Подо мной расположился какой-то угрюмый тип со шрамом на левой, небритой щеке, и парой наколотых на пальцах, но уже потускневших от времени перстней. В пассажирском отсеке напротив устроилась молодая парочка, пожилой мужчина и женщина средних лет. По неизменной железнодорожной традиции народ начал доставать из сумок всяческую снедь, я только ухмылялся про себя: нажрутся сейчас курятины, сала и прочей тяжёлой пищи на ночь, а потом кому-то кошмары будут сниться, кого-то пучить, а кто-то начнёт давать храпака на весь вагон. Храпака обычно ещё и после выпитого дают, вон в соседнем отсеке уже и стаканы звенят.

В то же время расположившийся подо мной гражданин никаких звуков не производил. Я слегка перегнулся вниз, оказалось, тот лежал на спине с закрытыми глазами, скрестив на груди руки. Показалось, что даже не дышит, но, приглядевшись получше, я заметил, что его грудная клетка с периодичностью раз чуть ли не в десять секунд едва заметно приподнимается и опускается.

Перед сном решил наконец-то почитать «Юность». Зря, что ли, целых 40 копеек отдал! Но свет был таким тусклым, что я пожалел свои глаза и минут через десять засунул журнал обратно в сумку. К тому же, набегавшись за целый день, чувствовал себя вполне готовым к тому, чтобы отрубиться без задних ног. Соседи, правда, которые звенели стаканами, не спешили укладываться, там кто-то постоянно травил анекдоты, причём довольно плоские, но собутыльникам хватало и этого, чтобы периодически ржать во весь голос. Время уже было, наверное, одиннадцатый час, уже и проходившая по вагону проводница им сделала замечание, но они всё не унимались. И тут я услышал под собой шевеление, оперившись на локоть, глянул вниз. Это татуированный, натянув ботинки, встал и двинулся к соседям.

— Народ, давайте прекращайте шуметь, людям спать мешаете.

— Какие люди? Это ты себя, что ли, к ним причислил, урка?

Судя по голосу, на бывшего сидельца наехал тот самый, что травил анекдоты.

— Слушай меня внимательно, — по-прежнему спокойно, без капли угрозы в голосе сказал мой сосед. — Я только что откинулся, еду домой, и не хочу из-за таких баранов, как вы, снова топтать зону…

— Ты кого баранами назвал, пидар?

Это уже кто-то ещё подключился. Я краем глаза заметил, что в нашем отсеке народ тоже прислушивается к происходящему через переборку.

— А вот за базар придётся ответить.

В следующее мгновение моего слуха донёсся какой-то шлепок, затем глухой удар, потом ещё один, а затем понеслось. С моего места можно было увидеть только периодически мелькающие части тел, в какой-то момент один из драчунов вывалился в проход, прижимая к глазам ладонь, а второй рукой шаря по сторонам. Из его груди донёсся сдавленный стон:

— Су-у-ка, он меня зрения лишил!

Между тем драка набирала обороты, однако никто из пассажиров не спешил прийти на помощь одной или другой стороне. Может, мне всё же стоит вмешаться? Глядя на то, что подросток разнимает мужиков, не исключено, кто-то из взрослых тоже наконец-то попытается погасить конфликт. Только я об этом подумал, как в проход спиной вперёд в лежанку, на которой испуганно съёжился какой-то дед, влетел мой давешний сосед, и тут же на его голову опустилась пивная бутылка, от соприкосновения с черепом разлетевшаяся на мелкие осколки.

Мужика явно повело: хотя он и пытался принять вертикальное положение, его снова качнуло назад, и он начал медленно сползать на что-то пищавшего старичка.

— Ну всё, сучара, п… тебе!

А ведь и правда покалечит вчерашнего сидельца, спиртяга в голову ударила, недостаточно сильно, чтобы отморозок с разбитой губой потерял координацию движений, но достаточно, чтобы он потерял над собой контроль. Я спрыгнул вниз, и как был, в носках, сделал пару шагов к бугаю, сжимавшему в руке горлышко бутылки с заострёнными краями, ту самую «розочку». За его спиной стоял, покачиваясь и держась за бок, ещё один. Видно, ему всё же досталось.

— Дядь, у тебя закурить не найдётся?

Мой громко произнесённый вопрос заставил потенциального убийцу впасть в кратковременный ступор, и мне хватило этой секунды, чтобы нанести чёткий, акцентированный удар в гортань, аккурат пол щетинистый подбородок. Впрочем, ударил я вполсилы, только чтобы выключить противника из водоворота событий как минимум на несколько минут. «Розочка» упала к моим ногам, он захрипел, вцепившись руками в своё горло, хватая воздух раззявленным ртом и пуча глаза, и теперь я уже более расчётливо заехал ногой ему в промежность. Да, подленькие удары, ничего не имею возразить по этому поводу. Но не махаться же мне, 15-летнему подростку, с бугаем, который в полтора раза меня шире в плечах и выше почти на голову. Да он если один раз попадёт — я окажусь в отключке, и хорошо, если обойдётся без членовредительства.

Так что никаких душевных терзаний я в этот момент не испытывал. А вот мой оппонент испытывал сильные физические мучения, но совсем уж добивать я его не стал, и так нескоро в себя придёт. А вот тот, что держался за бок, явно намеревался отомстить за своего собутыльника, и двинулся на меня с налитыми кровью глазами. Был он, в отличие от второго, не так здоров, и я уже прикидывал, прямым его встретить, хуком или апперкотом, но тут подоспели, наконец, сразу несколько мужиков, которые немедленно его скрутили. А если точнее — повалили на нижнюю полку и к ней же прижали.

— Тихо, тихо, ну-ка успокойся, — говорил ему один из «миротворцев» в болотного цвета рубашке с погонами майора, и мужик, поначалу было рыпавшийся, действительно постепенно угомонился.

Тот, что орал, будто его «хулиганы зрения лишили», уже оклемался, и глаза у него были целёхоньки, хоть и красные. В драку он, судя по всему, тоже лезть не собирался. Третий же, которого я угомонил на какое-то время, сидел на грязном полу, всё ещё пытаясь отдышаться, одной рукой держась за горло, а второй за гениталии. Что касается ехавшего домой бывшего зека, он по-прежнему сидел на полке рядом с затаившимся дедом, ощупывая голову.

— Цела? — спросил я.

— Да вроде бы, — кивнул тот. — Шишка только вскочила… Спасибо тебе, парень, если бы не ты — расписал бы он меня, как бог черепаху. А ловко ты ему по гландам заехал. Я хоть и поплыл, а помню, как ты с ним лихо разобрался. Где научился таким приёмчикам?

— Богатый опыт уличных драк, — отмахнулся я.

— Леонид, — он протянул мне руку с татуированными пальцами.

— Максим.

— Что? Что случилось?

А вот и толстозадая проводница, услышала всё-таки шум в своём купе, или кто-то из пассажиров доложил.

— Мужики повздорили, уже всё нормально, — успокоил её майор. — Только вот стекло подмести не мешало бы.

— Ах ты ж боже ты мой, — всплеснула та руками, — надо начальнику поезда сообщить.

— Не надо, мать, — прохрипел тот, которому я врезал по гортани и промежности. — Не надо никому сообщать, всё тип-топ.

Он уже сидел на нижней полке, всё ещё осторожно массируя пальцами горло и с опаской, но без особой злобы, поглядывая в мою сторону. Похоже, окончательно протрезвел.

— А, ну ладно, — легко согласилась проводница, — тогда я за веником.

Понемногу всё успокоилось. Тем более что покалеченных не оказалось, медицинская помощь никому не понадобилась. Разве что откинувшийся спиной к стенке Леонид прикладывал к голове компресс в виде относительно холодной бутылки лимонада. Я, уже обратно взобравшийся наверх, перегнулся вниз, негромко спросил:

— А вы того типа как ослепили?

— Ладонями по глазам хлестнул. За пять лет на зоне тоже кое-чему научился, — усмехнулся он, как мне показалось, с долей грусти.

Я не стал спрашивать, за что он тянул свой срок, пять лет — статья относительно лёгкая, может, вор-рецидивист, не первая ходка, судя по внешнему виду, татуировкам на пальцах явно больше пяти лет. От сумы и тюрьмы, как говорится, не зарекайся, даже вот я, ударь чуть сильнее того бугая в горло — мог бы сломать трахею, и следом загреметь на малолетку.

Свет тем временем погас, половина вагона. Судя по звукам сопения и храпа, уже спала. Я поворочался немного с боку на бок и тоже уснул. Причём спал без сновидений, и проснулся свежим и выспавшимся, когда поезд уже проезжал Арбеково, а народ вовсю суетился, готовясь к высадке. Не суетился только мой сосед снизу. Леонид сидел, подогнув под себя по-восточному ноги и прикрыв глаза, рядом с ним лежал полупустой рюкзак — весь его багаж.

Ещё четверть часа спустя мы причалили к перрону вокзала Пенза-I. Здесь мы с Лёней тоже не спешили, дали выйти пассажирам нашего вагона, включая выглядевших помятыми вчерашних соперников, и только после этого сами направились к выходу. На перроне немногословный Леонид снова протянул мне руку.

— Ну, бывай, Максим. Ещё раз тебе спасибо… Если вдруг понадобится какая помощь — в Заводском районе все знают Лёню Резаного.

Нет уж, думал я, глядя ему вслед, лучше как-нибудь обойдёмся своими силами, без помощи уголовных элементов. Хотя, опять же, зарекаться ни от чего нельзя, особенно когда наступят лихие 90-е. если, конечно, они наступят.

Когда вышел на Привокзальную площадь, мелькнула было мысль заглянуть в стоявшее по левую руку от меня училище, но решил лишний раз не светиться. Отпрашивался у Бузова, который во мне в последнее время души не чаял, до субботы, так что завтра и заявлюсь.

Мама от моих подарков была в восторге. Календарь заставила тут же повесить на стену, а французские духи взяла на работу, хвалиться перед подружками. Конечно, спросила, сколько я за них отдал, тихо вздохнула и продолжила радоваться дальше.

Вечером, после тренировки, я вручил календарь и Инге. Тоже обрадовалась, расцеловала сначала в обе щёки, потом, набравшись смелости, приникла губами к моим губам, и мы застыли в таком положении, наслаждаясь друг другом, чуть ли не на минуту. Потом прогулялись по скверику, сначала я рассказал, как съездил, решив всё же не упоминать про драку в поезде, а потом просто шли, слушая, как скрипит под ногами свежевыпавший снег, наслаждаясь подсвеченной фонарями тишиной, и друг другом.

А в субботу, не успел я после училища переступить порог квартиры, мама чуть ли не с визгом кинулась меня обнимать.

— Мам, что случилось-то? — спросил я, наконец-то вырвавшись из её объятий.

В её глазах уже стояли слёзы, но это были слёзы счастья.

— Сынок, за твою песню мне на сберкнижку перечислят две тысячи шестьсот рублей. Вернее, две тысячи, шестьсот десять. Вот письмо из Москвы, — она протянула мне надорванный, весь в печатях конверт, — из этого, как его… Министерства путей сообщения. Они хотят купить права на твой гимн, и готовы выплатить три тысячи рублей, а я уж сама посчитала, сколько это будет за вычетом 13 процентов подоходного налога.

Однако… Я вынул из конверта письмо на официальном бланке, развернул и пробежал глазами текст. Действительно, приглянулся им гимн, и впрямь такие деньжищи готовы выложить. Требовалось только официальное подтверждение от матери, заверенное у нотариуса, которое нужно было отправить заказным на указанный в письме адрес.

Вот так вот деньги с неба и падают, подумал я, пряча готовую расползтись по физиономии улыбку. Не совсем, конечно, с неба, кое-какие усилия я приложил, но, в общем-то, спасибо тем авторам из будущего, которые этот гимн и сочинили.

— Что ж, в понедельник идём к нотариусу, — сказал я, глядя на счастливую маму. — Надеюсь, ты никому из родни и знакомых не сообщила о возможном пополнении семейного бюджета.

— Ещё нет, а что? — напряглась матушка.

— Лучше, думаю, и не надо… Пока не надо. А то, мало ли, сглазим ещё.

На самом деле моё воображение же рисовало, как маму атакует толпа родственников и коллег по работе, мечтающих занять денег, вот только вернуть их потом забывающих. Мол, вы же всё равно богатые. Правда, всей родни у матери в Пензе было брат и его семья, бабушку в расчёт можно не брать, а дядька вроде и так неплохо зарабатывал. Но оставались ещё знакомые, и какое-то внутреннее чувство всё равно меня предостерегало от поспешной рекламы свалившегося на нас денежного богатства. Которое ещё, кстати, и не свалилось, а лишь грозило это сделать. Я и сам собирался помалкивать, никому о деньгах не распространяться. Ни к чему плодить завистников, уж я-то, писатель со стажем, мог многое рассказать о человеческих слабостях.

Воскресенье я почти полностью посвятил работе над вторым томом, рассказывающего о послевоенных похождениях Виктора Фомина на Западной Украине. В своей новой книге я не собирался сглаживать острые углы, буду писать жестокую, но правду о зверствах бандеровцев, то, о чём мне рассказывал Козырев. Увидит свет первая книга или нет, я не знаю, хотелось, конечно, верить в лучшее. Но если и не сейчас, то годы спустя роман всё равно опубликуют, я в этом был более чем уверен, как и в том, что моя работа над продолжением не окажется напрасной тратой сил и времени.

В понедельник мы заверили наше согласие на продажу прав у нотариуса и отправили заказное письмо в МПС, а уже в четверг на сберкнижку мамы упали 2610 рублей. Все эти дни она то и дело заводила разговор о том, на что эти деньги потратить, договорилась чуть ли не до того, что части этой суммы хватит на первый взнос за кооперативную квартиру. Я, памятуя о том, что всего через четыре года квартиру нам должны выделить от типографии, мягко отклонил это предложение, напомнив маме о том, что она стоит в очереди на улучшение жилищных условий. И что эта очередь, по её же словам. Медленно, но движется.

— Может, машину купить, хотя бы подержанную? — выдала очередной пассаж матушка.

— И кто на ней будет ездить? Батя, который по полгода у родни в Черниговке пропадает? Да он с техникой совсем не дружит, а там нужно будет постоянно копаться то в моторе, то в ходовой. Это же советский автопром, у отечественных машин, тем более подержанных, постоянно что-то отваливается. И вообще, что тебе так загорелось их потратить? Пусть лежат на сберкнижке, целее будут.

А когда Союз начнёт разваливаться, мы их поменяем на баксы, подумал я. А если вдруг не начнёт, если вдруг моё вмешательство в историю что-то изменит, и рубль продолжит (во всяком случае по мнению советской пропаганды) оставаться самой надёжной валютой в мире, то и беспокоиться не о чем. В итоге мама с моими доводами согласилась, добавив, что сегодня принесли телеграмму: отец уже едет в Пензу, хочет Новый год встретить с нами.

На этой неделе мы довели до ума балладу Валентина «Посвящение», для которой я сочинил новый текст, при этом оставив название. С качественной аранжировкой и в исполнении вокальной партии самого автора звучало очень даже достойно, и в следующий понедельник Валя обещал принести магнитофон, чтобы записать свою — вернее, нашу — балладу.

А в это воскресенье случилось то, чего я ждал все последние недели, особенно после того случая у парикмахерши. Татьяна в своём сладострастном порыве дала такой выход копившейся во мне энергии, что я спал и видел, как проделываю то же самое с Ингой. И вот в четверг во время созвона она сообщает, что в субботу родители с ночёвкой уезжают в Каменку, где она сама недавно была у бабушки. Там у бабули возникли какие-то проблемы хозяйственного плана, и без крепких мужских рук не обойтись, а мама решила ехать с отцом, лишний раз повидать ближайшую родственницу. Вернуться обещали не раньше обеда в воскресенье. Звали и Ингу, но она отказалась, придумав себе какие-то неотложные, связанные со школой дела.

— Приходи в субботу, у меня новая пластинка немецкой группы «Boney M.», называется «Любовь на продажу», из Голландии папе привезли. Придёшь?

Я словно бы почувствовал её горячее дыхание в трубку, или это моё воображение выдало желаемое за действительное? Ещё и винил на любовь намекает, хотя между нами, надеюсь, продажной любви не намечается. А вообще что-то намечается? Может, зовёт и впрямь только пластинку послушать, а тут заранее себе уже напридумывал… Ладно, главное — чтобы на мне в тот вечер были чистые трусы и носки. Подумал ещё, не купить ли флакон хорошего мужского одеколона, чтобы побрызгаться перед выходом, но всё же от этой мысли отказался. В 15 лет пользоваться парфюмерией, считаю, рановато, моя юношеская кожа ещё не выделяет тех неприятных запахов, что зачастую свойственны взрослым людям.

Не удержался, купил всё-таки коробку шоколадных конфет «Нива», а то как-то неудобно идти в гости с пустыми руками. И вот я стою перед знакомой дверью, а меня что-то так колбасит, как будто пришёл на первое в жизни свидание. И ничего не могу с собой поделать, аж ладони вспотели от напряжения, и я их нервно судорожно о свою лётную куртку. А в кармане джинсов лежит югославский презерватив, захваченный чисто на всякий случай.

Однако, как только дверь открывается и передо мной появляется улыбающаяся Инга, всё напряжение словно рукой снимает.

— Мои любимые конфеты! Вот сейчас чаю с ними и попьём.

Она принимает у меня коробку и целует в щёку, а затем мы и впрямь идём на кухню, где пьём чай с конфетами, представлявшими собой маленькие пирамидки в форме трюфеля, посыпанные вафельной крошкой. За чаем делимся последними событиями из своей жизни, хотя, казалось бы, и так уже знаем друг о друге практически всё, почти как муж и жена.

А потом мы перемещаемся в её комнату, она ставит обещанный диск, и выходцы Карибских островов заводят свой новый хит «Ma Baker», который для меня уже совсем не новый. Но припев и впрямь заводит.

Я невольно подпеваю, и вижу в глазах Инги удивление. Ещё бы, откуда бы мне знать слова припева?

— На кассете слышал недавно у знакомого как раз эту песню, — объясняю я второпях, — и припев вот почему-то сразу запомнился. Даже не знал, что это «Boney M.»

Вторая песня с пластинки — «Love For Sale», в честь которой и назван альбом. Тут Инга неожиданно вскакивает и начинает танцевать. Я сижу на диване, любуюсь её точёной фигуркой, затянутыми в джинсы стройными ногами, показывающимся на мгновение плоским животиком, когда она вскидывает руки вверх и блузка слегка приподнимается… Любуюсь тем, как взметываются вверх и в стороны её волосы, как её губы, ещё не познавшие ботоксного ужаса, раздвигаются в призывной улыбке, а глаза смотрят с лёгким прищуром. Не выдерживаю, и тоже «вписываюсь» в плясовую. Динамики в колонках орут так, что, наверное, соседи уже пьют корвалол или накручивают диски телефонов, чтобы позвонить в обезумевшую 29-ю квартиру, а мы танцуем и нам на всё и на всех наплевать. В этот момент существуем только МЫ и Вселенная вокруг нас.

А потом мы оказываемся в опасной близости друг от друга и замираем, и время замирает вместе с нами. Я беру её пальцы в свои, они такие тонкие и хрупкие, что я не выдерживаю, подношу их к своим губам и начинаю целовать. Инга закусывает нижнюю губу, её полуопущенные ресницы дрожат, на щеках играет румянец, а упругая девичья грудь учащённо вздымается, то ли от недавнего танца, то ли от охватывающих её в этот момент чувств. Мне уже всё равно, я понимаю, что не остановлюсь.

В следующее мгновение наши губы сплетаются в поцелуе. Я прижимаю Ингу к себе, левой рукой обхватив за талию, а пальцами правой закопавшись в её шелковистые, пахнущие лавандой волосы. Её ладони на моей груди, но не отталкивают, а наоборот — я чувствую, как она начинает расстёгивать на мне рубашку, и по моему телу пробегает лёгкая дрожь. Я тоже начинаю расстёгивать её блузку, и при этом мы по-прежнему слиты в страстном поцелуе, а она ещё и нежно покусывает кончик моего языка.

Но всё же отрываемся друг от друга, чтобы избавиться от верхней части нашего туалета, мой взгляд непроизвольно задерживается на её «дыньках» второго размера, упакованных в чашечки белого, ажурного бюстгальтера. Почему-то в голову совсем не к месту лезет мысль, что бельё, скорее всего, привезено из-за границы, но сам себе замечаю, что такая девушка и должна носить самое лучшее.

Мои пальцы ловко расстёгивают крючки, и вот уже бюстгальтер падает к нашим ногам, а я накрываю ладонями холмики её грудей. Инга принимает это как должное, я чувствую, как напряжены её соски, а пальцы уже расстёгивают мои джинсы. Что ж, не будем отставать… Трусики на ней тоже явно не отечественного производства, похоже, из одного с бюстгальтером комплекта нижнего белья. На мне купленные в Москве итальянские «боксёры», по поверхности которых словно бы невзначай скользит рука Инги, отчего у меня тут же перехватывает дыхание. Мои пальцы в ответном жесте ныряют в её трусики и, когда они касаются сочащегося влагой лона, Инга издаёт тихий стон. Её глаза закрыты, жемчужно-белые зубки кусают губы, и я чувствую, как дрожит её тело.

— Давай же, — шепчет она, и её руки оплетают мою шею.

Опрокидываю Ингу на диван, стягиваю с неё трусики, теперь она лежит передо мной абсолютно нагая и какая-то беззащитная. Глаза её по-прежнему закрыты, а грудь вздымается в предвкушении чего-то, что она, возможно, никогда ещё не испытывала. Но ещё не время для самого главного, я очень хочу, чтобы этот первый раз она запомнила на всю жизнь. Следом обнажаюсь сам, лихорадочно надрываю упаковку презерватива, раскатываю резину на своём корне, нависаю над Ингой, касаюсь кончиком языка её ушка, автоматически отмечая, что оно даже не проколото. Мой язык скользит вниз по шее, минует ямочку между ключиц, исследует ложбинку между грудей, обводит ареолу левого соска, который, как и правый, маленькой твёрдой пикой устремляется вверх, следом словно бы случайно задеваю сам сосок. Ингу снова пронзает дрожь, её пальцы давят кожу моих плеч, и я мысленно благодарю свою партнёршу за то, что ногти на её руках аккуратно острижены — царапины на коже мне совершенно ни к чему.

Мой язык продолжает исследовать её тело, словно пальцы слепого — книгу, написанную шрифтом Брайля. Добрался до маленькой впадинки пупка, от него ещё ниже, к лобку, покрытому почти незаметным, золотистым пушком. Провожу языком по влажной расщелине, делаю сначала осторожную, затем более настойчивую попытку протолкнуть его внутрь, и со второй попытки мне этой удаётся. Она истекает влагой, которая кажется мне нектаром, я на взводе, Инга уже не стонет, они тихо рычит, пытается что-то несвязно сказать, но в этот момент я запечатываю её уста своим поцелуем, одновременно направляя свой мужской корень в расщелину сладострастия.

Gloria, can you waddle, ah, ah?

Gloria, can you waddle, ah, ah?

Gloria…

Песня закончилась, и игла с шуршанием ползёт к центру винилового диска. Время летит совсем незаметно, первая сторона пластинки уже закончилась, и мы тоже близки к финалу. Когда я начинаю делать то, что должен делать мужчина, Инга изгибается всем телом, а из её груди вырывается крик. Я боялся, что потеря девственности (если таковая присутствовала до нашей интимной близости) может причинить моей партнёрше вместо удовольствия болезненные ощущения, но, похоже, сейчас Инга испытывала самый настоящий оргазм. И я аккуратно, но настойчиво проникал внутрь, делая всё возможное, чтобы было хорошо не только мне, но и моей девушке.

Когда она лежала передо мной, обмякшая от первого в жизни оргазма (почему-то я был уверен, что первого), я тихо отлучился в ванную и, недолго думая, смыл использованный презерватив в унитаз. Надеюсь, не забьётся.

Потом, совершив некоторые гигиенические процедуры, вернулся к ней, она всё так же лежала с закрытыми глазами, я лёг рядом, и мы сплели пальцы наших рук. Я, повернув голову, смотрел на её теперь уже ровно вздымавшиеся грудки со всё ещё торчащими сосками, и думал, что готов пожертвовать чем угодно, только бы быть рядом с нею до конца своих дней.

— Ты у меня первый, — внезапно сказала она, подтверждая мою догадку.

— Надеюсь, и останусь единственным, — улыбнулся я, привстав на локте и целуя её в губы.

— А я в этом уверена, — тоже улыбнулась она, но тут же сделала шутливо-строгое лицо. — И только попробуй мне изменить!

— Ни за что на свете! — приложил я правую ладонь к груди.

К своей груди, хотя очень хотелось легонько сжать её упругие грудки, но какое-то внутреннее чутьё мне подсказывало, что для первого раз и так уже более чем достаточно. Тем более что во взгляде Инги промелькнуло что-то похожее на стыд, смешанный с испугом.

— Я в ванную отлучусь, — сказала она, встала, стараясь держаться ко мне боком и, прикрывая грудки руками, на цыпочках побежала наводить чистоту.

А я уж, так и быть, до дома потерплю, и пока Инга стояла под струями душа, успел полностью одеться. А заодно убедиться, что она и впрямь была девственницей, когда разглядел на узорчатом покрывале дивана несколько алых пятнышек.

Прощание получилось немного скомканным. Уже в коридоре, обуваясь, я сказал, что через три дня мы с тренером улетаем в Ташкент на первенство СССР.

— Олимпийского мишку беру с собой, пусть поглядит на восточный базар. Кстати, что тебе привезти в подарок? Принимаю заказы до одной тонны, — козырнул я цитатой Фили из кинокартины «Девчата».

После этих слов наконец-то и Инга улыбнулась, которая из ванной комнаты вышла какой-то серьёзной и, казалось, мечтавшей побыстрее остаться одной.

— Ой, а я не знаю… Может быть, тюбетеечку?

— И тюбетейку тоже, а там ещё что-нибудь присмотрю.

На следующий день Валя принёс всё-таки магнитофон, и мы с моими музыкантами всего с четвёртого дубля записали «Посвящение». А до кучи я под акустику с бас-гитарой Валентина записал ещё и шуточную «Новогодюю»[1], которую я сочинил в конце нулевых, естественно, следующего века. Пришлось заменить только одно слово, вместо «поздравленье Президента» я спел «поздравление генсека».

Мама сегодня работала во вторую смену и, вернувшись домой, я увидел на столе сиротливо лежавшую повестку из Первомайской прокуратуры, в которой мне завтра, во вторник, к 10 утра предлагалось явиться к прокурору района. Понятно, что по делу аэропорта, вот только бы знать, что им ещё от меня понадобилось? Этот же вопрос задала мне и мама, когда я встречал её на проходной типографии, на что я мог только пожать плечами.

К прокурору Первомайского района Евгению Ивановичу Тришину я заявился за пять минут до назначенного времени. Секретарша сказала, что меня вызовут, и действительно, Тришин принял меня ровного в десять. Судя по выражению его лица, мне вроде бы не стоило опасаться в свой адрес каких-то инсинуаций.

— Проходите, товарищ Варченко, присаживайтесь. Вы, наверное, догадываетесь, по какому поводу я вас к себе пригласил?

— Думаю, из-за того заявления, которое я принёс вам в прокуратуру вместо покойного Низовцева.

— Совершенно верно! Мы провели расследование, в результате которого обнаружили серьёзную недостачу горюче-смазочных материалов на складе пензенского аэропорта. Начальник склада сначала отпирался, но затем под давлением улик дал признательные показания. Состоявший с ним в сговоре начальник аэропорта в надежде на смягчение приговора сам написал явку с повинной, расписал, сколько лет они занимались воровством и на какую примерно сумму был нанесён ущерб государству. Так что теперь дело за судом. А вам, молодой человек, — сказал он, вставая, и я последовал его примеру, — вам я от лица Первомайской прокуратур хочу вручить вот это благодарственное письмо за моей же подписью. О вашем поступке также будет доложено по месту учёбы, пусть знают, какой достойный у них студент.

Прокурор широко улыбнулся, пожимая мне руку, а я смущённо, благодаря за столь щедрую оценку моего поступка, который на моём месте совершил бы каждый.

— Ну, предположим, далеко не каждый, — возразил Тришин. — Многие предпочли бы просто выбросить это заявление, чтобы лишний раз не связываться с правоохранительными органами, или им вообще помешала бы лень дойти до прокуратуры. В общем, человек при желании способен придумать кучу причин, чтобы только не исполнить свой гражданский долг. Так что ещё раз огромное спасибо! И передайте благодарность вашим родителям, которые воспитали такого сына.

Ну, я, конечно, передал. В том числе и отцу, который три дня спустя переступил порог нашей коммунальной квартиры. Выглядел он в своей мохнатой шапке и дублёнке настоящим полярником, лицо обветренное и немного щербатая улыбка от уха до уха.

— Ого, а сын-то как вымахал! Ну здорово, Максим, держи, грызи вот кедровые орешки, от них мужское здоровье на подъём идёт.

И вручил мне небольшой полотняный мешочек килограмма на три, под завязку наполненный кедровыми орехами. А следом — пару суперкруто выглядевших кроссовок какого-то неизвестного бренда «Mizuno».

— Японские, — довольно прокомментировал батя. — Полтинник отдал за них. Перед самым отъездом купил, у матери ещё спросил, какой у тебя сейчас размер. Ну-ка, примерь… А то если жмут — придётся продавать, хотя тут в Пензе, думаю, их с руками оторвут.

Кроссовки были чуть-чуть великоваты, но это даже к лучшему, можно будет лишний год в них проходить. Да, сумел отец приятно удивить… Мне их даже снимать не хотелось. Матери он тоже привёз подарок в виде шикарной шапки из чернобурки. Выслушав её восторженный рассказ о моих неожиданных успехах, отец даже сначала не поверил.

— Чё, правда книжку написал? А почитать дашь?

Пришлось объяснять, что все четыре экземпляра в Москве, в разных издательствах, и если где-то не прокатит (а где-то по-любому не прокатит) то экземпляр рукописи пришлют почтой. Потом он увидел висевшие на стене медаль и грамоту за победу на первенстве РСФСР, а когда мать рассказала про гонорар за «Гимн железнодорожников» — и вовсе выпал в осадок. Даже не поверил сначала, думал, мы его разыгрываем, так что маме пришлось показывать сберегательную книжку.

— Охренеть! — выдал отец, хватая себя за отросший чуб. — И на что мы их потратим?

Вот ещё один любитель побыстрее избавиться от семейного капитала. Пришлось провести небольшую воспитательную беседу, как и в случае с мамой. После чего сказал, насыпая в карман лётной куртки орешков:

— Так, ну вы тут поворкуйте наедине, а я пойду часочек-другой погуляю.

Родители слегка смутились от такого моего выражения, однако возражать не стали, показалось, что они мой временный уход внутренне одобряют. У меня же, когда я вышел под вечернее небо, на котором загорались звёзды, мелькнула мысль позвонить Инге, но отчего-то не решился. Вот из Ташкента вернусь, пообещал я сам себе, тогда обязательно позвоню и назначу свидание.

— Макс, ты где вечно пропадаешь?

О, Андрюха с Игорьком! Поздоровались, насыпал в подставленные ладони орешков, после чего решили спуститься в подвал. Спустились, Игорёк ввернул в патрон лампочку, и подвал озарился тускловатым 60-ваттным светом. Давненько я здесь не был, хотя, по большому счёту, ничего особенно не изменилось. Разве что появился столик и две табуретки — третью заменял поставленный на попа сколоченный из реек овощной ящик. Да ещё в углу стояла видавшая виды гитара производства «Пензенской фабрики пианино». Несмотря на название, там помимо пианино делали и такие вот дубовые гитары, как семиструнные, так и шестиструнки, игра на которых превращала пальцы в настоящий фарш.

— Может, в переводного перекинемся? — спросил Андрюха, доставая из укромной ниши в стене потрёпанную колоду карт.

— А давай, — легко согласился я.

Играли сначала на щелбаны, потом, когда лбы у всех покраснели, начали ставить по копейке. В итоге за час Андрюха выиграл 15 копеек и, довольный, заявил:

— Макс, может, сыграешь на гитаре что-нибудь? По телеку ты тогда здорово выступал.

— Ладно, — снова легко согласился я. — Что вам спеть?

Гитару для начала пришлось настроить, после этого я исполнил несколько вещей с нашего первого альбома, потом решился и спел балладу «Посвящение», а под занавес свою шуточную «Новогоднюю» — как раз в тему наступающего праздника.

— Где будете встречать? — спросил я парней.

— Я дома, с родаками.

— И я тоже. А ты?

— Да тоже, наверное, с родителями. У меня, кстати, отец приехал, до весны точно дома будет, а там, говорит, на прииски наймётся.

— Чё, золото мыть будет?

— Вроде того… Ладно, пойду, а то что-то засиделся. Завтра к тому же в Ташкент лететь с утра, не проспать бы. Вернее, сначала у нас вылет в 7.40 в Москву, а там сразу пересадка на ташкентский рейс.

Дома родители успели устроить небольшое застолье, в центре стола возвышалась полупустая бутылка с коньячного цвета жидкостью. Как объяснил отец, настойка на самогоне из лузги кедрового ореха с черносливом.

— Давай сынок, поддержи компанию, ты уже взрослый почти, стограммулечку можно, — сказал он, наполняя настойкой чистую рюмку под неодобрительным взглядом мамы. — Ну, за всё хорошее!

Потом продолжились застольные разговоры, отец, узнав, что завтра я улетаю на целую неделю, немного расстроился, но затем, видимо, подумав, что я тоже расстраиваюсь, решил меня подбодрить, прочитав немного заплетающимся языком лекцию о том, что я должен сделать, дабы одолеть всех соперников и вернуться в Пензу с золотой медалью.

— Мать убирай со стола, — скомандовал он, — а потом всем спать — сыну ни свет ни заря в аэропорт ехать.

Утром он собирался даже проводить меня в аэропорт, но я отговорил его от этой идеи, мол, уже не маленький. Храбсков меня уже ждал, лететь в столицу Узбекистана с пересадкой нам предстояло вдвоём. Деньги на билеты и командировочные расходы выделил областной спорткомитет, но я, разумеется, взял с собой некую сумму, достаточную для того, чтобы как минимум вернуться домой с сувенирами. А именно сто рублей, надеясь, что потратить удастся не больше половины.

В Москву с Храбсковым мы летели на АН-24. Час с небольшим — и вот мы спускаемся по трапу в аэропорту «Быково», получаем наши чемоданы, на электричке добираемся до Казанского вокзала, там спускаемся в метро и едем по кольцевой до «Павелецкой». А уже оттуда снова электричкой в аэропорт «Домодедово». В 11.30, успев в зале ожидания перекусить захваченной из дома снедью, садимся в самолёт, следующий рейсом в Ташкент. Половина пассажиров ИЛ-62 — узбеки, видел, как они сдавали в багаж целые тюки. Видно, решали в столице какие-то свои дела, скорее всего, связанные с торговлей.

В полёте нас всё же кормят из пластиковой посуды, на выбор курятина или рыба, причём порции такие, что пониманием — не зря «заправились» перед вылетом. В 15.25 приземляемся в аэропорту «Ташкент». Город встречает нас пасмурной погодой, такое ощущение, что время повернулась вспять и мы вернулись в нашу осень. Стюардесса перед посадкой проинформировала пассажиров, что в Ташкенте сейчас 9 градусов тепла, и теперь мы имели возможность в этом убедиться. Я даже не стал застёгивать на молнию куртку, опасаясь попросту взопреть.

В аэропорту нас встретил местный представитель оргкомитета турнира, попросивший называть его просто Каримом, без всяких отчеств. Он усадил нас в свой «Москвич-412», вещи закинул в багажник, и мы помчались в загородный дом отдыха, куда селили всех приехавших на первенство Союза боксёров и тренеров. Так как дом отдыха аэропорт располагался с противоположной стороны Ташкента, нам пришлось миновать часть центрального района города, и по пути Карим то и дело отвлекался на рассказ о мелькавших мимо достопримечательностях столицы Узбекистана.

— Это выставочный зал, — махнул он рукой в сторону расписанного узорами здания, выстроенного в восточном стиле. — Красивый, правда?… А вот театр имени Хамзы… А вот здесь заседает Совет Министров республики… Площадь Ахунбабаева, вон и ему памятник. Юлдаш Ахунбабаев был председателем Верховного Совета Узбекской ССР, в 43-м умер… А это театр «Навои» — самый красивый театр Средней Азии. А сейчас мы едем по проспекту Бируни. Аль-Бируни был великим мыслителем, жил тысячу лет назад…

— Эх, — мысленно бью себя по лбу, — забыл попросить заехать на «Переговорный пункт». Хотел же маме на работу позвонить, сказать, что нормально долетели.

— Не вопрос, главпочтамт отсюда в десяти минутах езды, — бодро отвечает Карим и так резко выкручивает «баранку», что меня кидает на Храбскова, а его на дверцу машины.

На «Переговорном пункте», представлявшем собой небольшое здание, примыкающее к Главпочтамту, я провёл почти полчаса, прежде чем меня пригласили в третью кабинку и в трубке телефона я услышал родной голос.

— Да, мам, нормально долетели… Нет, не жарко, девять градусов… Да, нас с тренером везут в Дом отдыха… Послезавтра первый бой… Ну всё, люблю-целую!

Курящий Карим и скучающий Храбсков ждут меня возле машины. Узбек плюёт на кончик полуистлевшей сигареты, бросает её в урну и мы мчимся дальше. Карим как ни в чём ни бывало продолжает изображать экскурсовода, а я, слушая нашего провожатого, одновременно отмечаю про себя, как много на улицах Ташкента славянских лиц. А пройдёт десять-двенадцать лет, и большая часть русских покинет город, в котором они родились, где жили их отцы и деды. В годы Великой Отечественной Средняя Азия принимала у себя сотни тысяч беженцев всех национальностей, а потом принялась их выдавливать обратно в Россию. Наверху казалось, что жизнь налаживается и уже близко светлое капиталистическое будущее, а тем временем время на Кавказе и в Средней Азии активизировалась Турция и Иран, религиозные деятели которых понесли «правду» и «истинную веру» на благодатную почву доверчивого советского пространства.

Первыми на эту пропаганду откликнулись жители сельской местности и небольших городов. Слабая власть на местах, не контролируемая сверху, возродила патриархальные клановые и родоплеменные отношения, где русским не было места. Русские оказались один на один со злобой и ненавистью местного населения. И такой вот Карим, который сейчас заливается соловьём, излучая радушие, десять лет спустя возьмёт в руки автомат и направит его ствол в сторону русских, предлагая «оккупантам» убираться восвояси. Те. кто рискнёт остаться, превратят в людей даже не второго, третьего сорта.

И невдомёк будет и ему, и другим ошалевшим от обрушившегося на них суверенитета «басмачам», что без русских страна рухнет обратно в Средневековье, как и вся Средняя Азия. Только захватившие власть кланы будут жить припеваючи, ни в чём себе не отказывая. Причём многие из будущих представителей власти сегодня являются партийными и комсомольскими лидерами Узбекистана. И всего этого можно было бы не допустить, если бы не предательство со стороны Горбачёва и его окружения. Разменяв абсолютно все достижения Советского Союза на жалкие подачки и лживые улыбки Запада, он умудрился даже шокировать «западных партнёров» феноменальной готовностью сдавать всё и вся, не выдвигая условий.

— Всё, выезжаем из города, ещё минут двадцать — и мы на месте, — вывел меня из тяжких раздумий голос Карима.

Дом отдыха оказался довольно уютным, в окружении гор и, что удивительно, сосен, словно бы мы снова оказались в родной средней полосе. На фоне обычных голых деревьев хвойная зелень радовала глаза, и воздух здесь показался таким чистым, что даже немного закружилась голова. Карим, помогая доставать из багажника вещи, информирует, что на время турнира в пансионате будут жить только участники команд: боксёры, тренеры, судьи и официальные представители как республиканских федераций бокса, так и федерации бокса СССР.

С вещами в руках, следом за провожатым, мы прошли к стойке администратора, возле которой стояла наряженная ёлочка, предъявили документы и получили ключи от номера. Затем прослушали информацию о предстоящем ужине в столовой Дома отдыха (обед уже случился), после чего попрощались с Каримом, который сказал, что завтра утром за нами и остальными участниками турнира придёт автобус, и мы с Валерием Анатольевичем отправились на второй этаж обживать наш 2-местный номер.

Он, как и сама гостиница, оказался достаточно уютным, хотя и прохладным — батареи едва теплились. Кондиционер бакинского производства вряд ли нам пригодится при +9. Жаль, что первенство не летом проходит, представляю, как здесь красиво, когда всё цветёт и пахнет.

Окно большое, но вроде как без щелей, в одном углу чёрно-белый телевизор, в другом — маленький холодильник. Помимо двух застеленных свежим бельём кроватей из мебели имелись ещё по прикроватной тумбочке, журнальный столик (на котором действительно лежала стопочка хоть и старых, но журналов) и парочка стульев. Маленький коридорчик оборудован вешалкой для одежды, и ещё из этого коридорчика можно было попасть в миниатюрный совмещённый санузел с душем и унитазом, возле которого к стенке был прикреплён держатель с самой настоящей туалетной бумагой. Цивилизация, однако!

Освоившись, Храбсков лёг на кровать, принявшись листать один из взятых со стола журналов, а я решил прогуляться. Так сказать, нагулять перед ужином аппетит. В фойе первого этажа кто-то играл в настольный теннис, здесь же можно было приобрести свежую прессу как на русском, так и на узбекском языках. Отсюда же можно было попасть в столовую, правда, двери в «храм еды» оказались ещё закрыты.

А вот, похоже, и участники турнира, подумал я, увидев что-то обсуждающих группу парней в жёлто-зелёных спортивных костюмах с надписью на спинах «Lietuva». Адидасовских полосок не видно, пумы в прыжке тоже, скорее всего, отечественного производства, но выглядят вполне солидно. А вот вижу чернявых хлопцев в экипировке команды Азербайджана, следом вроде как украинец мелькнул… А почему сборной РСФСР никаких костюмов не выдали?

— Варченко! Ты где ходишь?!

Оборачиваюсь и вижу Храбскова, машущего мне рукой с лестничного пролёта между 1-м и 2-м этажами. Подбегаю, спрашиваю, что случилось…

— Форму пошли получать на тебя.

Вот тебе раз, только подумал — и пожалуйста! Форму выдавали в холле второго этажа. По коридору мимо нашего номера была небольшая площадка с оббитыми дерматином диванчиками и столиком, на котором лежала стопка сложенных спортивных костюмов. Выдававший их товарищ записал мою фамилию, поинтересовался размером, порылся в стопке и извлёк из неё красный костюм с белыми косыми полосками на рукавах и штанинах.

— Обувь не выдаём, только костюмы, — добавил он на прощание.

А обувь у меня у самого есть, не зря же я вёз в чемодане подаренные отцом кроссовки. И я отправился в номер примерять костюм. Тот сел на меня как влитой, а в комплекте с «Mizuno» я выглядел в зеркале настоящей звездой мирового спорта.

В таком виде и отправился в столовую. Для сборной РСФСР были выделены четыре столика. Среди тех, кто выступал за нашу команду, всё знакомые лица, победители республиканского первенства, включая Васю Шишова. За исключением одного, серебряного призёра — тот вынужденно подменил заболевшего чемпиона в первом полусреднем весе.

Кормят нас вполне даже прилично, и порции полновесные, да ещё и с местным колоритом. Я выбрал себе на первое густой суп машхурда, а на второе блюдо под названием думляма, в котором сплелись воедино баранина, картофель, помидоры, морковь, лук, чеснок, зира и много чего ещё из числа специй и зелени. На третье взял сразу два стакана компота, в котором плавали золотистые изюминки, и до кучи тёплую, хрустящую по краям тандырную лепёшку. М-м-м, что б я так жил!

После ужина боксёры сборной РСФСР собираются в фойе своим кружочком, делимся впечатлениями от Ташкента, событиями из своей жизни, прогнозами на турнир… Все намерены биться только за победу, и я в том числе. Может, в этой жизни мне хватит взрослого мышления и упорства, чтобы пробиться к вершине боксёрского Олимпа. В крайнем случае, на пути к славе есть запасной путь — литература. Осталось лишь дождаться, когда будет опубликован мой первый роман, открывающий автору путь в большую литературу. Во всяком случае, мне очень хотелось в это верить.

Дворец спорта «Юбилейный», к которому утром подъехали два набитых под завязку боксёрами и тренерами «ЛиАЗы-677», с виду напоминал поставленную на постамент громадную прямоугольную лодку с низкими, закруглёнными бортами. Как нам объяснила ехавшая с нами в автобусе ещё одна представительница оргкомитета — теперь уже русская, Ольга Михайловна — «Юбилейный» по большей части принимал фигуристов и хоккеистов. Но также и международные соревнования по тяжёлой атлетике, а при желании превращался и в концертную площадку, или, как в данном случае, в зал для проведения турнира боксёров.

В зале на дальней стене два больших портрета — Брежнева и первого секретаря компартии Узбекистана Рашидова, причём Леонид Ильич изображён так, что его легко можно принять за азиата. Лозунг «Кпссга шон-шарафлар!», судя по всему, что-то вроде «Слава КПСС!»

Проходим регистрацию, далее следует процедура взвешивания, все укладываемся в отведённый вес, кроме серебряного медалиста республиканского первенства Генки Первушина. У него перевес 150 граммов, и ему дают час, чтобы избавиться от лишнего веса. Врач сборной лихорадочно ищет ампулы с фуросемидом, и когда, сбегав по малой нужде, Первушин появляется, встаёт на весы, и все облегчённо выдыхают — уложился. Даже несколько граммов про запас согнал. Старший тренер сборной РСФСР Лев Маркович Сегалович, по совместительству являвшийся тренером ЦСКА, облегчённо вздыхает, затем гонит всех на облегчённую тренировку.

Сначала идём в раздевалку, только потом в спортзал, представлявший из себя баскетбольную площадку, однако с рингом посередине. Тренировку проводит лично Сегалович. Бывший двукратный чемпион Европы в 61 год находится в достаточно приличной форме, не стесняется со всеми поочерёдно работать на «лапах», причём требует бить в полную силу.

Мы пока в уголке легко спаррингуем с Васей Шишовым, и я понимаю, что мой спарринг-партнёр — почти гарантированный обладатель золотой медали. На первенстве РСФСР он меня удивил своей скоростью, и сейчас лишь подтверждал свой класс. Но и я изо всех сил стараюсь не ударить лицом в грязь, за что удостаиваюсь от Васи похвалы:

— А ты ничего, резкий.

Да уж, только он действует на такой скорости естественно, визуально почти не напрягаясь, а я вынужден выжимать из себя чуть ли не все соки. В своё утешение говорю себе, что Вася представляет более лёгкую весовую категорию, где, само собой, и скорости повыше. Зато в моём среднем весе удары тяжелее, одно удачное попадание может решить исход боя.

В спортзале нас сменяет сборная Литвы. В первенстве СССР среди младших юношей принимают участие сборные республик, в отличие от взрослого чемпионата СССР, отбор на который производится по личным достижениям и в составе спортобществ. Я, например, номинально состою в «Трудовых резервах», но на данном турнире это никакой роли не играет.

Литовцев возглавляет олимпийский чемпион Мехико Дан Позняк. В очередной раз пожалел, что нет у меня фотокамеры, а то сфотались бы на память. Да и вообще, сколько можно было бы снимков в том же Ташкенте наделать, или с ребятами из сборной… Лет через тридцать-сорок приятно было бы полистать фотоальбом со старыми, пожелтевшими от времени фотографиями. Как и бумажную книгу, такие фотки держать в руках приятнее, нежели рассматривать оцифрованные версии, поминаешь, что вот этой фотокарточки ты касался ещё молодым, что она помнит прикосновение рук родителей, не то что бездушные картинки на мониторе компьютера.

Может, и стоило потратиться, когда в Москву ездил, на приличный фотоаппарат, тем более на фоне перечисленных за гимн денег… Тьфу ты, вот волей-неволей, а мысленно всё равно к ним так и возвращаюсь. Дал же сам себе зарок — не трогать, и родителей на это настроил. Надеюсь, без моего ведома, пока я тут медали завоёвываю, они не потратят деньги на всякую ерунду, типа мотоцикла или румынской стенки.

В раздевалке к нашему возвращению уже висит распечатанный на машинке список пар 1/8 финала. Мне биться с представителем Молдавской ССР В. Мунтяну. Пробегаюсь взглядом по остальным парам своего веса, вычисляя возможных противников по ¼ финала, но ни одной знакомой фамилии не вижу. Ладно, может, оно и к лучшему, значит, в моём весе нет явного фаворита. То же самое, только вслух, повторяет будто бы прочитавший мои мысли Анатольич.

— Есть шанс, Максим, выиграть «золото», — добавляет он, машинально потирая ладони.

В этом ничего удивительного, после моей победы на первенстве республики он, как я слышал от кого-то на тренировке, получил какую-то категорию, в соответствии с которой ему подняли ставку в полтора раза. А если я выиграю союзное первенство, мой тренер будет, наверное, счастлив не только от осознания того, что его воспитанник взял золотую медаль…

Да нет, не думаю, что Храбсков настолько меркантилен. В первую очередь он, конечно же, переживает за меня. Хотя и сам, видимо, не против немного погреться в лучах славы своего воспитанника, ну так это вполне естественное человеческое желание. Я уж не говорю о присвоении в перспективе звания «Заслуженный тренер РСФСР», а это уже совсем другой уровень, другие оклады.

На том же автобусе возвращаемся в Дом отдыха. После сытного обеда Сегалович собирает нас в «Красном уголке» пансионата, где на фоне гипсового, покрытого эмалью бюста Ленина читает лекцию на тему: «Мы приехали за победой», упоминая почему-то о роли партии и комсомола в наших успехах. Мы согласно киваем, мол, безусловно, без партии и комсомола мы бы как боксёры и гроша ломаного не стоили. А сам почему-то вспоминаю, что из-за поездки в Ташкент пришлось отказаться от выступления на очередной свадьбе, которая состоится в ближайшую субботу в Кондоле — 30 км от Пензы. Когда парни узнали, что из-за меня отменяется халтура — малость расстроились, так как двое — это уже не ансамбль, а всего лишь дуэт, пусть ты даже Саймон и Гарфанкел. А народу подавай настоящий ансамбль, в котором должно быть минимум три человека. Глядя, как переживают парни, я подговорил их надавить на Лену, пора уже и ей спуститься со своего Олимпа на грешную землю, тем более что хорошие деньги лишними не бывают. В общем, насели мы на неё так, что девчонка, как ни отнекивалась, а вынуждена была дать своё согласие. А с завхозом я договорился перед самым отъездом, он уже начал привыкать к таким подачкам за то, что всего лишь спит полдня в своей каморке, и на этот раз согласился ждать ребят из поездки. Валя пообещал, что будет играть поочерёдно на басу и моей «Музиме», в зависимости от ситуации, так как с наличием синтезатора музыкальных возможностей у них становится больше. Оказалось, он знает практически все гитарные партии песен, что мы исполняем на свадьбах, и я отправился в Ташкент со спокойным сердцем.

— Варченко, о чём задумался?

— О завтрашнем бое, Лев Маркович, — бодро рапортую я. — О том, какую тактику выбрать в поединке с представителем Молдавии.

— Ну, это вы после собрания конкретно с Валерием Анатольевичем обсудите, — кивает он на сразу же подобравшегося Храбскова.

Перед ужином Сегалович, как и обещал, устраивает нам небольшой кросс по пересечённой местности. Естественно, мы переодеваемся, меняя форму сборной, в которой завтра нам предстоит участвовать в параде открытия, на обычные тренировочные костюмы. Свои японские кроссовки, на которые уже кто только не обратил внимания, я тоже снимаю, натягиваю простые кеды.

Под конвоем Сегаловича и личного тренерского состава строем шествуем за пределы пансионата. Первая часть нашего кросса — по асфальтовой дорожке, а затем мы углубляемся в сосновый бор и бежим по немного забирающей вверх тропинке, потом по другой спускаемся, и снова оказываемся на асфальте. Сегалович с тренерами ещё накануне изучили маршрут, и сейчас наши наставники рассредоточились по всей трассе, чтобы, наверное, подгонять отстающих, или следить, если вдруг кто-то вздумает срезать дистанцию.

Впрочем, темп бега достаточно спокойный, с небольшими ускорениями в конце трассы на асфальтовом участке, а спортсмены достаточно тренированы, чтобы пробежать десять кругов, особо не напрягаясь. Причём бегаем не мы одни, периодически пересекаемся с командами, как я выяснил после пробежки, Украины и Белоруссии. Три славянских народа, которые после развала Союза пойдут каждый своим путём. И если белорусы будут сохранять хотя бы видимость лояльности к старшему брату, то украинцы, особенно после переворота 2014 года, будут видеть в нас своих злейших врагов. Смогу ли я сделать так, чтобы мы оставались братскими народами? Такое возможно лишь при одном условии — сохранении СССР и ведущей роли коммунистической партии. Многопартийность и демократия по западным — и прежде всего американским — стандартам нам явно не подходят. Нашему человеку только дай волю, он тут же кинется во все тяжкие. Конечно, мало хорошего в том, что на протяжении десятков поколений мы сами себя так воспитывали, то царь-батюшка у нас всему голова, то КПСС. Чуть ослабь узду — и начнётся то, что мы пережили в лихие 90-е. И не появись твёрдая рука в виде ставленника спецслужб на посту Президента — ещё неизвестно, как долго продолжались бы эти разброд и шатания с ежедневными сводками заказных убийств. Понятно, что и у ВВП свой клан из приближённых, которые поделили между собой нефтяную и газовые отрасли. И в общем-то, этот вариант мне тоже не особо нравился (ха, а кому нравятся олигархи?!), просто он был лучшим из худших. Но кто мне мешает попытаться сделать так, чтобы до всего этого не дошло? Возраст и статус? Несомненно, это мой большой минус, с другой стороны, если бы меня кинуло, к примеру, в 1985-й, то я уже ничего не успел бы изменить, сейчас же ещё даже в Афганистане не вспыхнуло, и есть время для того, чтобы в меру своих сил хоть что-то предпринять.

Отбегавшись, идём на спортивную площадку под открытым небом, где мы также оказываемся не одни — здесь уже работает сборная Азербайджана. Но мы как-то уживаемся, благо что площадка немаленькая и снарядов хватает на всех. Турник, брусья, шведская стенка, косые скамейки для пресса… Сегалович нас особо не напрягает, завтра у всех первые поединки, и не будет ничего хорошего, если боксёры выйдут на бой перетренированными. К тому же начинает накрапывать дождик, руководитель сборной явно не хочет, чтобы мы подхватили простуду, и звучит команда: «Все свободны!»

А если бы к турниру я готовился в составе сборной Советского Союза, мелькает мысль, то пришлось бы потеть на сборах минимум месяц. Смог бы, наверное, в редкие минуты отдыха делать в тетрадке наброски очередной книги, а уж о репетициях с группой на это время пришлось бы окончательно забыть.

Я возвращаюсь в номер, принимаю душ, а вскоре наступает время ужина. Я выбираю овощной салат, а основное блюдо — плов с бараниной. Здесь в отличие от многих обычных столовых тарелки с едой не стоят на витрине, здесь всё с пылу — с жару: повариха с раздачи передаёт заказ в специальное окошко, откуда ей спустя несколько секунд протягивают тарелку с дымящимся пловом, а следом эта тарелка оказывается на моём подносе. Стакан сметаны тоже беру, потом ещё один стакан — уже с чаем, и неизменная, обожаемая мною лепёшка патыр-нон. У меня такое чувство, что за время пребывания в этом Доме отдыха я изрядно поправлюсь, надежда лишь на то, что в поединках на ринге придётся как следует попотеть. Шутки шутками, но кормят здесь и впрямь очень калорийно, и лично у меня не всегда хватает силы воли, чтобы выбрать что-нибудь менее тяжёлое для моего желудка.

— Это вы ещё наши дагестанские блюда не пробовали, — пыжится член сборной РСФСР Магомед Цаллагов.

В команде помимо представителя Дагестана есть боксёры и из других автономных республик — Татарской и Башкирской АССР. Поскольку республики входят в состав РСФСР, то и выступают они за нашу республику, завоевав это право победами в Куйбышеве. Цаллагов и его тренер держатся немного особняком, не удивлюсь, если они, закрывшись в номере, регулярно совершают намаз. Хотя… В СССР такое вряд ли было возможно, чай, не из горного аула. Это после развала страны воинствующий ислам начнёт поднимать голову, пока же с этим всё более-менее спокойно.

После ужина у нас свободное время, в холле по телевизору показывают «Операцию Ы», причём на узбекском языке, но с русскими субтитрами. Вот тут не только мы, но и представители других сборных, кто тусил на первом этаже, конкретно поугорали. Даже я, 58-летний мужик в подростковом теле, и то не смог сдержать лёгкой истерики. Сеанс закончился около десяти вечера, а час спустя по всему Дому отдыха прозвучала от тренеров всех сборных команда «Отбой!», я даже на какой-то миг почувствовал себя новобранцем, вспомнив первые дни армейской службы — карантин (он же курс молодого бойца) и «учебку».

В семь утра подъём, перед завтраком — лёгкая пробежка. Затем собираемся в поездку, проверяем с Храбсковым, всё ли взяли, и только после этого занимаем места в том же автобусе, что возил нас в «Юбилейный» накануне. В 9 часов мы во Дворце спорта, а час спустя строимся для парада открытия. Сборные с флагами республик одна за другой занимают места перед рингом на всём протяжении арены. Президент федерации бокса СССР Георгий Иванович Свиридов, по счастливому совпадению родившийся в Узбекистане и ещё к тому же пишущий книги, обращается к участникам и судьям с приветственным словом. Затем нас приветствует Председатель Комитета по физической культуре и спорту Узбекской ССР Мирзаолим Ибрагимов. Наконец звучит гимн Советского Союза, кто-то из наших даже подпевает, следом гимн Узбекистана, наконец слышится команда: «Налево!», и мы, замыкая круг, втягиваемся снова в подтрибунное помещение.

На сегодня запланированы половина из общего числа боёв 1/16 финала. Поединки в разных весовых категориях проходят вперемешку, я выхожу на ринг в четвёртой паре. Разогреваемся с тренером в том же спортзале, где тренировались накануне после взвешивания. Сегалович бродит по залу, подбадривает своих спортсменов, видно, что нервничает, пока наконец первый участник нашей сборной Витя Сиголаев не отправляется боксировать, и Лев Маркович — почти его однофамилец — уходит смотреть бой.

Сиголаев уверенно побеждает соперника из Эстонии, впрочем, на другой исход не рассчитывали, думаю, даже тренеры проигравшего. Я отправляюсь на ринг вторым из состава сборной, олимпийский мишка располагается на краю ринга под присмотром Анатольича — тот уже в курсе моих чудачеств с талисманом, но, видимо, руководствуется правилом: «Чем бы дитя не тешилось…». Сегалович ободряюще шлёпает своей ручищей меня по плечу, он тоже будет у ринга подсказывать, как я понимаю. Я в ответ улыбаюсь, мол, не переживайте, как-нибудь справлюсь с этим молдаванином.

Анатольич зашнуровывает мне перчатки, я выступаю в собственных, тем самых «Sport», купленных в Москве. Пришла пора лишить их девственности, как недавно я лишил… Тьфу, вот вечно посторонние мысли некстати в голову лезут!

У этих перчаток преимущество ещё и в том, что манжеты не такие короткие, как на обычных, где концы шнурков зачастую стягиваются прямо на запястьях, мешая тем самым кровотоку в кистях рук. На этих же хватает места даже для того, чтобы обмотать их ещё и лентой пластыря. Ну совсем почти как профи я в них выгляжу, хе-хе.

Чернявый Василь Мунтяну старательно избегает встречаться со мной взглядом, когда мы жмём друг другу закованные в перчатки руки, и я понимаю, что парень меня откровенно побаивается.

Однако, как и советует тренер, сразу в рубку не кидаюсь, примерно минуту посвящаю разведке, после чего становится ясным — Вася если и на «ватных» ногах, то близок к этому. Таится на дистанции, лицо постоянно прячет за перчатками, огрызается редкими и совсем неточными ударами… Вторую половину раунда я провожу намного активнее, но у соперника получается выстоять. Хотя, на мой взгляд, рефери мог бы и остановить бой ввиду явного преимущества одного из боксёров.

Во втором раунде молдаванин сумел меня удивить. Его словно подменили, либо импульсивный тренер сумел так воздействовать на моего соперника. Как бы там ни было, Мунтяну сам пошёл вперёд и, к вящей радости зрителей, которых собралось на представительные поединки не более ползала, мы с моим оппонентом зарубились не на шутку.

Но в этом хаотичном, на первый взгляд, мелькании рук я сумел всё же сохранить достаточно хладнокровия, чтобы выбрать момент и нанести точный, акцентированный удар снизу в «бороду», после которого Мунтяну заметно повело. Тут я уже, чувствуя «запах крови», не дал ему возможности прийти в себя и спустя полминуты всё было кончено.

— Молодец, теперь отдыхай до послезавтра, — поздравил меня Храбсков.

А довольный Сегалович снова хлопнул по плечу, да так, что меня слегка перекосило. Эдак он своего сборника ещё до 1/8 выведет из строя.

— Лев Маркович, — говорю, — если у меня завтра выходной, может, в город отпустите? А то ведь обещал всей родне подарков накупить…

— Накупишь, Варченко, не спеши, день отдыха общий в субботу, накануне финалов, всех организованно вывезут в город на экскурсию…

— Так я хотел ещё и восточный базар посмотреть. Как так — побывать в Ташкенте и не зайти ан восточный базар?! Он будет в программе и экскурсии?

— Пока не знаю, я и сам, честно говоря, собирался за дынями сходить… Ладно, раньше времени не суетись, что-нибудь придумаем. Ты сейчас лучше думай про следующий бой.

Имя своего соперника по 1/8 финала я узнал назавтра, после того как представитель Грузии Важа Квирквелия досрочно, в середине третьего раунда, одолел азербайджанца Сулеймана Рахугова. Этот бой мы с Храбсковым смотрели с трибуны, подмечая слабые и сильные стороны будущего соперника: как-то сразу стало понятно, что именно грузин должен стать лучшим в этой встрече.

— Заметил?

— Что? — пытаюсь уточнить я.

— Он когда бросает вперёд левый прямой, то тянется за своим ударом и в этот момент полностью открыт, — комментирует Анатольич. — Больше слабых мест я у него вроде бы не заметил. Может, ты что увидел?

Признаюсь, что так же кроме этого момента ничего такого, что можно было бы использовать себе во благо, не заметил. В итоге на короткой вечерней тренировке мы с тренером уделили этому моменту особое внимание: он бил левой прямой с шагом, отставляя правую, и тем самым открывая голову и корпус, а я встречал либо кроссом через ту же левую, либо уклоном с шагом вперёд, а дальше были варианты: либо удар в открытую печень, либо апперкот в челюсть, либо двойка печень-челюсть, и как вишенка на торте — серия ударом с левой по печени, правым снизу в челюсть и левым боковым в голову. Смотрелось эффектно, но Храбсков предупредил, чтобы я сначала действовал попроще, не до изысков, потому что соперник сильный и ошибок может не простить — в ближнем бою он при всей длине своих рук тоже неплох.

Перед боем я испытывал только лёгкий мандраж, но внешне был абсолютно спокоен, тогда как мой визави, поднимаясь на ринг, грозно хмурил брови и всем своим видом демонстрировал, что сейчас проделает со мной то же самое, что накануне проделал с представителем Азербайджана.

Кстати, выглядел он явно старше своих указанных при регистрации 16 лет, был выше меня на полголовы и пошире в плечах, да и, судя по синеве, какая обычно появляется после бритья, у парня вовсю растут усы и борода. Понятно, что у кавказцев раннее половое созревание, но… Короче говоря, не удивлюсь, если представители грузинской стороны «нахимичили» с документами, и на самом деле моему сопернику все 17, а то и 18 лет.

Об этом же говорит Сегаловичу и Храбскову. Старший тренер сборной в случае моего проигрыша обещает разобраться, хотя по его глазам вижу, что Лев Маркович отнюдь не жаждет ввязываться в выяснение отношений с оргкомитетом турнира. Ладно, постараемся избавить его от этой головной боли.

Важа не кидается на меня сломя голову, хотя и пыжился перед боем, показывая, что сотрёт меня в порошок. Я тоже осторожничаю, на первых минутах не мешает присмотреться друг к другу. Обмениваемся ударами с дистанции, изредка ввязываясь в ближний, но при этом скоротечный бой. Я по сравнению с дравшимся вчера соперником имел лишний день отдыха, надеюсь, если поединок продлится всю дистанцию, этот фактор поможет мне выглядеть в концовке свежее.

Наше с тренером наблюдение подтверждается, грузин открывает голову с корпусом при атаке левой прямой с шагом вперёд, и во втором раунде я начинаю реализовывать «домашнюю заготовку». Первая контратака получилась немного скомканной, а вот в следующей мне удаётся уклон с шагом левой и впечатать левую же перчатку в печень оппонента, и тут же правой потрясти его апперкотом в синюшный подбородок. Капа летит куда-то в сторону, из грузинского боксёра словно выпускают воздух, и он кулём оседает на канвас. Рефери отправляет меня в нейтральный угол, и начинает отсчёт. На счёте «восемь» Важа всё-таки принимает вертикальное положение, но всё ещё бледен, и рефери решает остановить поединок. Мой соперник даже не протестует, в отличие от его тренера. Тот сначала рвётся на ринг, в крике путая русские и грузинские слова, но буквально полминуты спустя затухает, видимо, до него с небольшим опозданием доходит, что рефери всё же прав. Да и не мог судья в ринге поступить иначе, не стал бы он рисковать здоровьем одного из боксёров.

Ещё перед боем я узнал имя своего соперника по ¼ финала. Латыш Карлис Берзиньш в равном поединке по очкам одолел представителя Таджикистана, его лицо украшал приличных размеров фингал под правым, заплывшим и превратившимся в щель глазом. Зрелище, конечно, трагикомичное, но мне явно на пользу. Противник пусть и не совсем одноглазый, но мои удары слева он точно разглядит не все. Единственное его возможное преимущество в том, что Берзиньш левша. Но с левшами я уже имел дело, и знаю, как против них работать. Да и Храбсков меня тщательно инструктирует, готовя план на бой.

Когда поднимаемся в ринг, я вижу в глазах латыша какую-то обречённость. Но раньше времени не расслабляюсь, вдруг эта обречённость наигранная… Сразу начинаю обрабатывать соперника ударами слева, и понимаю, что он и впрямь плоховато контролирует прилетавшие с этой стороны удары. К перовому перерыву вся правая половина лица латыша представляет собой одну большую опухоль, рефери просит подойти врача, и после консультации с ним секунданты Берзиньша выбрасывают белое полотенце.

Пока всё идёт неплохо, да и вся наша команда выглядит вполне достойно — в полуфинал пробились пятеро представителей РСФСР, включая Васю Шишова. Дагестанец, правда, проиграл свой четвертьфинал армянину, и ходил угрюмый, бормоча что-то себе под нос на своём языке и постоянно огрызаясь. В итоге Сегалович посоветовал его тренеру забирать подопечного и лететь первым рейсом в свою Махачкалу, чтобы не портить остальным настроение.

В своём полуфинале мне предстояло драться против киргиза Далбая Саралаева. Имечко, конечно, то ещё, на киргизском наверняка значит что-то хорошее — плохим именем-то какой родитель в своём уме назовёт дитятко — а по-русски звучит не очень, почти как раздолбай. Но на ринге этот Далбай производил неплохое впечатление, его сильными сторонами были резкие, точные удары и хорошее движение в ринге.

В другом должны были сойтись хозяин ринга Шараф Усманов и армянин Ашот Казарян В сборной Узбекистана, как и в других командах союзных республик, хватало славян по происхождению, но в данном случае зал неистово болел лишь за Усманова. Понятное дело, представитель титульной нации, не за приезжего же им болеть.

На предыдущем этапе довелось посмотреть бои с участием этой пары полуфиналистов, и если Казарян понравился своей техничной манерой ведения боя, то Усманов брал напористостью, но при этом нередко использовал грязные приёмчики, которые рефери почему-то предпочитал не замечать. Почему — и дураку ясно, кому охота разбираться потом с местными поклонниками боксёра? Хотя народ и трусоватый, предпочитающий нападать сзади и скопом, но лучше не рисковать. А может, и проспонсировали рефери, и не только этого, судившего четвертьфинал. С узбеков, чья республика погрязла по уши в коррупции, станется. Хотя все южные республики были в этом плане «хороши», но у узбеков коррупция просто пёрла из всех щелей, неудивительно, что всё закончилось «хлопковым делом».

Пятничные полуфиналы начались с неприятного казуса — во Дворце спорта чуть ли не на час вырубилось электричество. Хорошо, что улице тепло, +17°, к тому же светило солнышко, и нам не пришлось пережидать в тёмной раздевалке, когда электрики устранят неисправность. Однако на всякий случай я сумку с экипировкой захватил с собой, так как раздевалка не запиралась: мало ли кому приспичит со спичкой или фонариком прогуляться по подтрибунным помещениям.

А может, пользуясь моментом, добежать до «Дома Книги»? Я отсюда видел его вывеску, ещё в первый наш приезд мелькнула мысль его посетить, но как-то было недосуг.

— Валерий Анатольевич, я в «Дом книги» сбегаю, — предупреждаю тренера и. не дожидаясь ответа, скорым шагом направляюсь к своей цели.

Слышал я о том, что в республиках, где предпочитают общаться на местном наречии, можно встретить в свободной продаже литературу, за которой в Москве или Ленинграде стоят километровые очереди, а теперь в этом убедился воочию. Моя любимая фантастика была представлена и в нескольких сборниках «Антологии», и в альманахе «На суше и на море». Ба, да тут ещё в букинистическом отделе и собрание сочинений Конан-Дойля в восьми томах! У меня разве что слюни не потекли. Тут ещё взгляд упал на книги «Ринг за колючей проволокой» и «Джексон остаётся в России». Ха, а ведь автор — нынешний президент федерации бокса СССР! Надо брать, пусть Свиридов между делом поставит автограф на своих книжках. И всё продается за такие смешные деньги, что я мог бы скупить тут полмагазина. Но как всё это тащить?

— Варченко, давай быстрее, свет уже дали!

— Валерий Анатольевич, как вы кстати, а то я один всё это богатство не дотащу.

Так и пришлось тренеру поработать в качестве носильщика, ему я вручил как раз перетянутый бечёвкой восьмитомник Конан-Дойля в чёрной обложке издания аж 1966 года, а сам тащил несколько томов фантастики, книги Свиридова и альманах «На суше и на море» за последние три года.

По традиции мы с Храбсковым разминались в спортзале, захватив опять же по традиции и свои вещи, не рискуя оставлять их в раздевалке. Разминались здесь не только мы, а все участники полуфиналов, и наш будущий соперник в том числе.

— Максим, не отвлекайся, — вернул меня в действительность голос Храбскова, когда я в очередной раз вместо того, чтобы бить по «лапам», начал подглядывать за разминкой киргиза. — Сейчас ты должен быть сосредоточен только на себе. Давай поработаем двоечку.

Наш бой с Далбаем стоял в программе дня предпоследним, после поединка узбека с армянином. Нет ничего хуже, чем ждать и догонять, и я порядком изнервничался в ожидании выхода на ринг. Как-никак в одном шаге от финала, и в двух от золотой медали. Бронзовую я уже себе обеспечил, так как её получают оба полуфиналиста без дополнительного боя. Но если прежний 15-летний Максим Варченко мог довольствоваться малым, то нынешний хотел всего по максимуму, оправдывая данное ему при рождении имя.

Тем временем Усманов к вящей радости зрителей всё-таки разобрался с Казаряном. Как это происходило — мне пересказал тренер, я в этот момент в раздевалке настраивался на свой бой. По словам Храбскова, узбек и в этом поединке проповедовал «грязный» бокс, и вновь судьи безмолвствовали. По очкам победу одержал Усманов, правда, сборная Армении собиралась подавать протест, но вряд ли им удастся что-нибудь доказать. Если только впоследствии, демонстрируя киноплёнку — хронику турнира с участием узбекских боксёров записывало местное телевидение.

Наконец-то судья-информатор объявил наши с киргизом фамилии, и мы отправились каждый в свой угол. До этого мне всё время выпадал красный, а вот сейчас синий. Хочется верить, что нарушенная традиция с углами не нарушит победную традицию.

Далбай начал без разведки, обрушил на меня град ударов и тут же отскочил назад и в сторону. Я занял центр ринга, постаравшись оттеснить соперника в угол, но тот выскальзывал каждый раз из западни, словно угорь из мокрых ладоней. Ближе к концу раунда он меня хорошо приложил по носу, который начал кровить, рефери пришлось прервать бой и подождать, пока врач остановит кровотечение с помощью ватки, смоченной перекисью водорода.

В перерыве Храбсков сказал, что так дело не пойдёт, да и я чувствовал, что проигрываю. Нужно было срочно что-то менять, и в результате экспресс-планёрки мы пришли к выводу: нужно бить противника его же оружием. То есть выманивать на себя, пусть он за мной бегает, а не я за ним. А уж как работать на контратаках — меня не нужно было учить.

Однако Саралаев не спешил брать штурмом мою крепость, публика начала посвистывать, закончилось всё тем, что рефери вынес нам обоим по предупреждению за пассивное ведение боя. Но я не изменил своей тактике. Со стороны это походило на сюрпляс в трековых гонках на велосипеде, когда соперники по заезду практически останавливаются и тот, кто не выдерживает первым — обычно проигрывает. Сейчас не выдержал киргиз, вероятно, боялся получить второе предупреждение со снятием балла, или просто ему хотелось побыстрее всё закончить. Тут-то, перед самым гонгом на второй перерыв, я его и подловил. Пропустил над собой его выпад левой прямой, с уклоном шагнул вправо и, выпрямляясь, как сжатая пружина, зарядил боковым правой в район между ухом и нижней челюстью.

Соперник рухнул как подкошенный, не подавая признаков жизни. Рефери, отогнавший меня в угол, не успев над ним склониться, тут же замахал руками, вызывая на ринг врача. Тут даже у меня в одном месте заиграло, воображение сразу же начало рисовать картины одну страшнее другой. К счастью, минут спустя поверженного боксёра удалось привести в чувство, вот только говорить он не мог, лишь мычать — я сломал ему челюсть.

Сломал челюсть, но, надеюсь, не жизнь, думал я, покидая ринг. Может, челюсть ещё нормально срастётся и Далбай сможет в будущем боксировать. А если и нет, то всегда можно найти какой-то другое, менее опасное для своего и чужого здоровья занятие.

— Фух, — выдохнул Сегалович и вытер платком со лба испарину. — Ну ты, парень, конечно, сейчас устроил… показательное выступление. Я, признаться, после первого раунда думал, что финала тебе не видать, как своих ушей, а ты вон чего сотворил! Ну здорово, здорово ты его подловил.

— Челюсть сломал, — напомнил я.

— Да ничего страшного, — махнул он рукой, — дело молодое, заживёт, как на собаке. Только месяц будет через трубочку питаться. Помню, в 43-м на фронте случай у нас был, тоже киргиз, так ему осколок снаряда целиком нижнюю челюсть снёс. Жуть, язык болтается, крови… Ну, отправили в эвакогоспиталь, а через четыре года мы приехали для участия в чемпионат СССР во Фрунзе (который я, кстати, выиграл), и там встречаю… Кого бы вы думали? Его, нашего киргиза! Он сам ко мне подошёл, говорит, увидел афишу, пришёл на соревнования, а тут я выступаю. Я глазам своим не поверил — у него челюсть была на месте. Шрамы, конечно, присутствовали, но по сравнению с тем, что я видел, когда его отправляли в госпиталь, это было просто чудо. Оказалось, что это чудо совершили советские хирурги, поставили ему трансплантат из гребня его же подвздошной кости. Вот на что медицина способна, а вы говорите — перелом челюсти.

Успокоил, в общем, как мог, и велел готовиться к воскресному финалу. Когда я напомнил об обещанном походе за подарками, махнул рукой:

— Завтра утром выезжаем на экскурсию, я договорюсь, чтобы тебя отпустили на пару часиков в город, но только в сопровождении тренера. Слышал, Анатольич?

— А что я? Я не против, — улыбнулся он в свои рыжеватые усы.

Между делом подошёл к Свиридову. Увидев свои книги, тот разулыбался, приятно стало человеку. Может, и ко мне когда-ни будь будут также подходить за автографами.

По итогам полуфинала мы потеряли Первушина, который неожиданно для всех добрался до этой стадии, и Витю Сиголаева. Таким образом, в воскресных финалах помимо меня будут драться Вася Шишов и Тимур Садыков из Бугульмы. Помимо нашей сборной три представителя в финалах только у Казахстана. У узбеков и армян по двое, все остальные, дожившие до решающих поединков, представляют свои сборные в единственном числе.

Но это будет в воскресенье, а в субботу в половине одиннадцатого утра мы со всей нашей командой стоим у входа на рынок Чорсу, расположенном в старой части Ташкента на улице Навои. Оказалось, посещение восточного базара входило в экскурсионный маршрут. На всё про всё нам выделили ровно час. В руках у многих по захваченному из гостиницы чемодану, чтобы было куда складывать покупки, в том числе и у нас с Храбсковым. В первую очередь дыни, экскурсовод перед тем, как попрощаться с нами, посоветовала покупать мирзачульские, известные в народе как «торпеда». Прежде всего, потому, что они дольше хранятся.

Погода солнечная, я без куртки и, как и на остальных, на мне форма сборной своей республики. Вместе с нами сюда на двух автобусах прибыли практически все сборные чуть ли не в полном составе. Мы с тренером договорились держаться вместе, таким образом, он заодно выполнял и указание Сегаловича, который и сам, не будь дураком, с авоськами наперевес ломанулся в торговые ряды.

Сам рынок состоит из нескольких частей — большого купола, издалека чем-то напоминающего цирк и нескольких зданий рядом. Входим под купол и оказываемся в людском водовороте. Здесь продается всевозможная еда, рядом — одежда, домашние вещи, живность. На первом этаже вовсю кипит торговля, видимо за продуктами приходят раньше, чем за вещами. Здесь торгуют мясом, рыбой, соленьями, молочкой. Первой моей покупкой стал пакетик с шариками курута (или курта) — это сушеный овечий сыр, придуманный еще кочевниками, очень соленый и твердый. На рынке он был и шариками, и кубиками, и с какими-то добавками… В будущем я иногда покупал его у перебравшихся в Пензу узбекских и таджикских торговцев овощами и фруктами, которые приторговывали и курутом, и тандырными лепёшками, а теперь получил возможность приобрести кисло-солёные шарики буквально за копейки.

Храбсков от покупки курута воздержался: попробовав предложенный торговкой образец, он поморщился и махнул рукой. А вот расположенные на втором этаже прилавки со всевозможными сладостями не обошёл стороной. Наборы сухофруктов, различные щербеты, сушеная дыня, пастила, нават — традиционный узбекский сахар, получаемый из виноградного сока и сахарного сиропа… Как объяснил продававший его узбек, можно грызть как леденец, а вообще его кладут в чай вместо обычного сахара.

Прежде чем купить, надо все обязательно попробовать. Пока все попробуешь — уже и наелся. Когда наелся — можно, вернее, даже нужно торговаться, ибо смысл восточного базара именно в торге. Любой продавец обязательно назовет вам завышенную цену, чтобы в процессе торга дойти до той цены, которую реально этот товар стоит, и получается, что довольны оба — и тот, кто продает, и тот, кто покупает. При этом поторговавшись можно уйти к соседям и поторговаться там, в этом случае всегда есть шанс еще сбить цену. Храбсков торговаться не умел совершенно, и был крайне удивлён, когда я начал методически сбивать цену то на один продукт, то на другой. Не меньше были удивлены этому и сами торгаши.

Прилавки с орехами и сухофруктами… Одной только кураги тут с десяток видов. Тоже набрали с Анатольичем несколько полиэтиленовых пакетов. Конечно же, не могли мы пройти мимо сушёной дыни, выложенной на прилавке в виде косичек.

Наши чемоданы постепенно наполнялись орехами, специями, сушёными фруктами и сладостями, а мы ещё даже не добрались до дынь. Натыкаясь на прилавок с горой лепёшек, которые пекутся тут же в стоявшем позади тандыре, берём по штуке и на ходу начинаем лакомиться.

А это что за хрень? Оказывается, какой-то нас. Смесь махорочного табака, золы, извести, хлопкового или кунжутного масла — эту адскую смесь кладут под язык и жуют. Просто удивительно, что продают свободно, это ж реально наркотическая жвачка!

Дальше попадаем в так называемые «обжорные ряды», где можно полноценно позавтракать или пообедать, в зависимости от времени суток, или просто взять еды с собой. Увидев слово «окрошка», мы с Храбсковым в первый момент удивились, а потом оказалось, что так почему-то рекламируют нарын — блюдо из домашней лапши и мелко порезанного отварного мяса, которое едят холодным.

Спускаемся обратно на первый этаж и двигаемся в сторону залежей дынь и арбузов. Наша цель — мирзачульские дыни. С умным видом проходим вдоль рядом, интересуясь ценами, но они тут у всех практически одинаковые — 20–25 копеек за килограмм. В итоге берём с Анатольичем по паре дынь. Решаю, что одну из них подарю Инге. Взял бы больше, но и так уже чемодан едва закрылся, да и тяжёлый сразу стал, зараза.

Оказалось, при рынке действует настоящая камера хранения, куда мы и сдаём на время свои чемоданы. Теперь, налегке, можно двинуться в ряды с национальной одеждой. Когда-то в будущем я вычитал, что лучший выбор такой одежды в Самарканде, но и увиденного здесь нам хватало за глаза. Тем более что, как оказалось, на рынке Чорсу помимо местных торгуют и бухарские, и самаркандские узбеки. Тут же присматриваю для Инги бухарскую тюбетейку, декорированную золотыми нитями, а для мамы — национальный узбекский халат-чапан, не очень тяжёлый, но при этом тёплый. Не представляю пока, как мама будет его носить, но если не захочет — подарит кому-нибудь, например снохе.

Идём мимо ковров. Мама, наверное, половину ковров скупила бы, будь её воля. Кстати, в Пензе можно было бы перепродать через знакомых или комиссионку, выставив двойной ценник, ушли бы только так. Не удержавшись, покупаю половичок, с вышивкой в национальном орнаменте, места вроде немного занимает.

Далее наш путь пролегает в сувенирные ряды. Храбсков как бы между делом замечает, что всех денег у него осталось десять рублей, у меня — около шестидесяти, говорю, что в случае чего одолжу ему десятку-другую. На всякий случай червонец даю сразу, так как понимаю, что Анатольич своей десяткой тут точно не обойдётся. Тот выглядит смущённым, обещает по возвращении долг вернуть, заставляя смущаться и меня.

Чайные наборы и посуда в национальном стиле на любой вкус и цвет. Во мне взыграла мещанская жилка, особенно на фоне дешевизны товаров, беру покрытые глазурью чайничек и сувенирную тарелку, выполненные в национальном стиле «Пахта». Следом разживаюсь красивой и при этом не очень дорогой шкатулкой из карагача. Отцу в подарок покупаю нож «пчак» в красивых кожаных ножнах. В аэропорту что Москвы, что здесь ручную кладь никто не досматривал, так что конфискация и дальнейшие проблемы, надеюсь, мне не грозят.

До кучи беру несколько глиняных фигурок, изображающих верблюда, Ходжу Насреддина и бытовые сценки из жизни узбекского народа. Пусть украшают наш домашний интерьер, в будущем, если появится стенка — главный фетиш советских женщин — будут стоять на ней в рядок.

Добрались до ручной работы украшений. Кольца, серьги, браслеты, подвески… Глаза разбегаются. У меня два стимула тут потратиться — мама и Инга. В итоге беру по серебряному ажурному браслету с бирюзовыми вкраплениями.

Ну всё, больше мы уже чисто физически не утащим, да и денег даже у меня осталось в обрез. Неплохую выручку сделали местным торгашам, даже учитывая, что из-за каждой покупки я торговался за нас двоих. С чемоданом в одной руке и сумками в другой возвращаемся в автобус, понемногу подтягиваются и остальные. Наш «ЛиАЗ» становится похожим на автобусы, в будущем перевозившие из Польши затоварившихся челноков. Ничего не поделаешь, то, что здесь стоит копейки, в других местах нашей необъятной Родины обходится в разы дороже. Да и то если найдёшь.

В пансионат подъезжаем в разгар обеда, многие уже и есть не хотят — наперехватывались на рынке. Но здесь так вкусно кормят, что всё равно всей гурьбой идём столоваться и покидаем помещение с округлившимися животами, словно беременные на четвёртом месяце. После обеда одно желание — полежать на кровати в номере со свежим номером «Советского спорта» в руках, благо что на первом этаже работает прилавок «Союзпечати». Про наше первенство, ясное дело, центральное спортивное издание писать не будет, оно, думаю, и про взрослый чемпионат в лучшем случае дало информацию короткой строкой. Основное внимание, как обычно, уделяется футболу. Чемпионат СССР, победителем которого стало киевское «Динамо», закончился в первой декаде декабря, но добрая часть издания посвящена итогам турнира. Московское «Динамо», за которое я начал болеть следом за хоккейным, финишировало лишь четвёртым. А кстати, хоккеисты бело-голубых после 16 туров идут также только четвёртыми, надеюсь, прибавят. Но уже после Нового года, сейчас в хоккейном чемпионате перерыв, связанный с поездкой сборной на товарищеские матчи под эгидой суперсерии в Канаду.

Храбсков тоже лежит, смотрит негромко работающий телевизор. Почему-то местное телевидение, вещающее на узбекском языке. Под его бубнёж незаметно для себя засыпаю, а просыпаюсь свежим и отдохнувшим аккурат к ужину, благо что перед финалами никто нас на тренировку не тащит.

После ужина снова собираемся своей компанией сборников, в руках у Юры Пшеничного, вылетевшего из турнира на стадии 1/8 финала, переносной кассетный магнитофон «Электроника-302».

— Пацаны, слышали про группу «Гудок»? — спрашивает он, и я медленно выпадаю в осадок. — Это из новых, у них только первый альбом вышел. У меня есть кассета с записью их песен.

Из магнитофона звучат так хорошо знакомые мне песни, и я молю бога, чтобы на кассете не оказалось «Волколака». К счастью, не оказалось, хотя и была довольно провокационная «Моё сердце».

— А что за группа, откуда? — спрашивает кто-то.

— Парень, который переписывал мне с бобины, и сам не знает.

Я молчу, почему-то кажется, что не время признаваться в авторстве песен. Вот ведь Валька… Запись была только у него, кому он давал бобину?

В этот момент к нам подошёл парень из сборной Украины, фамилия его была, кажется Филипчук, он проиграл в полуфинале казаху.

— Ты Варченко? Там тебя спрашивают.

— Кто? — задал я вполне резонный вопрос.

— Да фиг знает, какие-то местные. Ждут за территорией, где ворота. В общем, я передал, а дальше сам решай — идти или не идти.

Хм, интересно, кому это я понадобился? Ладно, пойдём посмотрим, чисто из любопытства. Эх, знал бы я, во что оно мне выльется.

Действительно, за воротами стояли трое парней, каждому на вид больше двадцати, лица явно узбекские. Прикинуты вполне современно, тот, что с виду чуть постарше, вообще в джинсах и джинсовой куртке, а на ногах кроссовки. Увидев меня, заулыбались, но как-то натужно и неестественно. Уже в этот момент меня кольнуло нехорошее предчувствие.

— Здравствуй, брат! — продолжая улыбаться, на вполне чистом русском «джинсовый», при этом не протягивая руки.

— Здорово, — отвечаю, а внутри меня крепнет чувство, что зря я сюда пришёл.

— Слушай, давай немного прогуляемся, у нас к тебе дело на сто рублей.

Дело оказалось не на сто рублей, а на двести пятьдесят. Именно во столько парни оценили мой проигрыш в финале своему земляку, когда мы отошли метров на сто, углубившись по тропинке между сосен параллельно дороге, на которой стояли чьи-то синие «Жигули» 3-й модели. Услышав сумму, я лишь огромным усилием силой воли сдержался, чтобы не послать ходоков в долгое эротическое путешествие.

— Ребята, вы ошиблись адресом, — говорю и поворачиваюсь, чтобы уйти.

«Джинсовый», предлагавший деньги, хватает меня за руку, и я немедленно стряхиваю его кисть с моего предплечья.

— Согласен, сумма не совсем та, что достойна золотой медали, — частит он, пытаясь преградить мне дорогу. — Даю пятьсот рублей! Сколько твоим родителям нужно пахать, чтобы столько заработать? А тут деньги с неба падают!

— Послушай, — всё ещё сдерживаясь, говорю я, глядя ему в район металлической пуговицы на куртке в районе груди. — Ты, наверное, не понял, так что повторяю для непонятливых… Я. НЕ. ПРОДАЮСЬ. Ни за какие деньги! Теперь дошло?

— Последнее предложение, — громко говорит он мне вслед. — Мотоцикл «Ява», почти новый, год всего.

Я молчу и не оборачиваюсь, продолжая движение, и когда слышу шум за спиной, интуитивно делаю шаг в сторону. Мимо меня пролетает обутая в кроссовку нога, а следом и её обладатель. «Джинсовый» умудряется удержать равновесие, не растянуться на покрытой осыпавшейся хвоей листве. В свою очередь я делаю широкий шаг по направлению к нему и заряжаю ногой под коленную чашечку. «Джинсовый» охает, скачет на одной ноге, а я тем временем блокирую кулак его подельника своим локтем. Ишь ты, думал застать меня врасплох… Вот теперь кричи от боли, баюкай свою руку с переломанными пальцами.

А вот третьего я упустил из виду. Удар сухой жердиной по рёбрам заставляет меня схватиться за левый бок и согнуться пополам. У-у-у, сука, вот теперь и мне больно, и ещё как! Похоже, ребро, а то и два сломаны.

Тем не менее нахожу в себе силы увернуться от следующего удара, которым подонок мог бы размозжить мне голову. Они совсем что ли ох…ли, из за своего грёбаного дружка-боксёра готовы человека убить!

— Салом, одамлар келади, қочинглар! — кричит «джинсовый», показывая на появившихся вдалеке двоих парней в форме сборной РСФСР и первый же, прихрамывая, кинулся наутёк.

Следом за ним бросаются и его сообщники. Они запрыгивают в те самые «Жигули» с заляпанным грязью номером и резко дают по газам, так что подбежавшие Вася Шишов с Генкой Первушиным уже при всём желании не смогли бы их догнать.

— Чё было-то? — спрашивает слегка запыхавшийся Генка.

— Сильно они тебя? — задаёт более конкретный вопрос Вася.

Я пытаюсь вздохнуть, но даётся мне это не так легко, как хотелось бы.

— По рёбрам вон тем дрыном попало, — киваю я на валявшуюся рядом корягу, — не знаю, целы или нет… Спасибо, парни, вовремя подоспели. А как вы узнали, что у меня тут разборки?

Оказалось, Вася случайно глянул в окно «Красного уголка», выходившее как раз на ворота, и ему показалось странным, что трое парней меня куда-то повели. На всякий случай решил сходить, посмотреть, а тут и Генка за ним увязался.

Пока идём в Дом отдыха, пересказываю перипетии битвы, и из-за чего всё закрутилось. Генка побежал докладываться Сегаловичу, я успел ему крикнуть, чтобы больше никому, даже нашим, не хватало ещё лишнюю шумиху поднимать.

Шёл я сам, но не очень быстро, так как вдыхать полной грудью было тяжело. В голове роились мысли одна печальнее другой, и самая главная — моего появления в финальном поединке, скорее всего, не состоится. Даже если всё не так плохо, как я себе представляю, ни тренеры, ни врачи моего выхода на ринг не допустят.

Генка, похоже, успел всё же кое-что рассказать Льву Марковичу, тот выскочил мне навстречу, я даже не успел переступить порог пансионата.

— Что? Что случилось?! Кто тебя избил?!!

За его спиной маячил врач нашей сборной Валерьян Андреевич. Он тут же потащил меня в свой номер, где провёл первичный осмотр и высказал подозрение в сильном ушибе грудной клетки с возможным переломом одного или двух рёбер. Присутствовавший при осмотре Сегалович тихо застонал.

— В любом случае надо везти в травматологию, делать рентгеновский снимок, — констатировал эскулап.

— А потом заявление поедем писать в милицию, — добавил Лев Маркович. — Этих подонков необходимо найти во что бы то ни стало. Максим, кто-то их ещё видел?

— Разве что Вася с Генкой, и то издали, да парень из украинской сборной, который и передал мне их просьбу выйти к воротам.

В травмпункт при «Больнице скорой помощи» мы добрались своим ходом, я уговорил Сегаловича не вызывать «карету с сиреной», чтобы не поднимать лишний шум, в итоге он по телефону заказал такси. Поехали я и Лев Маркович, а у врача нашлось какое-то срочное, неотложное дело. Храбсков тоже рвался с нами. Сегалович велел ему остаться в качестве своего зама, и следить, чтобы никто о моей травме не распускал языки. На последнем настоял уже лично я.

По приезду пришлось посидеть в очереди минут двадцать, прежде чем меня принял дежурный травматолог, которому для заполнения моей карточки пришлось рассказать о драке, и направил на рентген. Только бы не перелом, только бы не перелом, молился я про себя, и кто-то там свыше (не ты ли, мой друг ловец?) меня услышал — в восьмом ребре обнаружилась лишь трещина. Тоже, конечно, мало хорошего, но по ощущениям я предполагал худшее. Грудную клетку мне смазали какой-то липкой и вонючей гадостью и тут же перебинтовали, на всякий случай взяли анализы крови и мочи.

— Будем госпитализировать или дома отлежитесь? — спросил суровый травматолог. — Вернее, в своём пансионате?

— В пансионате, — опередив Сегаловича, сказал я.

— В мои обязанности входит сообщать о таких случаях в милицию.

— Мы сами, — теперь уже вклинился Сегалович, — прямо отсюда и поедем.

С повязкой вроде уже не так больно, хотя дышать полной грудью всё ещё было затруднительно. На прощание травматолог прописал прикладывать к травмированному месту лёд в пакете, пить обезболивающие, спать на правом боку, а по возвращении в Пензу сразу же показаться врачам в поликлинике по месту жительства. И если боль будет сильной, обратиться к фельдшеру при Доме отдыха, чтобы сделала межрёберную блокаду.

— Жаль, ой как жаль, — причитал Сегалович, когда мы около полуночи покидали травматологию и под мелким дождём под одним зонтиком на двоих двигались к стоянке такси. — Мог ведь золотую медаль выиграть, а теперь, скорее всего, командное первенство уступим казахам.

— Лев Маркович, давайте не будем сообщать в оргкомитет про мою травму, — огорошил я его своей просьбой.

— Как так? Как же… Надо же как-то обосновать отказ от участия в финале, вот врач и справку выписал. Сейчас ещё заявление в милицию напишем, пусть займутся этим делом. Может, если повезёт, твоего соперника и дисквалифицируют.

— Здесь, в Ташкенте? — усмехнулся я и невольно поморщился. — Никто не посмеет отобрать у местного боксёра золотую медаль, вы же видели, как его за уши тянули в финал, как он грязно боксирует.

— Это да, — вздохнул он, — тут не поспоришь. А что же ты предлагаешь?

— Завтра буду боксировать.

— Ты что, с ума сошёл? — он даже остановился. — Ты вон дышишь-то с трудом, какой тебе бокс?! А если он тебе это ребро вообще сломает? Меня посадят к чёртовой матери!

— Лев Маркович!

Я изобразил взгляд кота в сапогах из «Шрека».

— Лев Маркович, если утром буду чувствовать себя плохо — так уж и быть, откажусь от боя. Ну пожалуйста!

— Нет-нет, даже не заикайся! Я не имею права! Если всё вскроется, меня просто погонят с тренерской должности поганой метлой. В любом случае ты уже выиграл серебряную медаль, что само по себе неплохо.

— Лев Маркович, — пошёл я ва-банк с самым серьёзным видом, — нельзя выиграть серебряную медаль, можно только проиграть золотую. И если вы меня не выпустите на бой, я… я покончу с собой. Зайду в душ в номере и перережу вены. А в предсмертной записке напишу, что в моей смерти виноват Лев Маркович Сегалович.

Он открыл рот и захлопал глазами. Секунд десять спустя, наконец, справился с первым шоком.

— Ты что говоришь-то, Варченко?! — громким шёпотом произнёс он, оглядываясь по сторонам. — Ты чего несёшь-то?

— Можете не сомневаться, так и сделаю, — продолжал я давить на него. — Для меня это, возможно, единственный шанс добиться чего-то в жизни, и если я его по вашей вине упущу, то для меня всё будет кончено… Лев Маркович, мы никому не скажем про мою травму, я уже и так попросил пацанов держать язык за зубами, и Храбсков не проболтается.

Когда мы подошли к стоянке такси, зайдя по пути в дежурную аптеку, чтобы купить обезболивающее, Сегалович был практически согласен на мой план. Не знаю, насколько серьёзно он воспринял мою угрозу с суицидом, но, судя по его реакции, тренер сборной ещё не отошёл от шока. Но в райотдел милиции, располагавшийся в посёлке недалеко от Дома отдыха, мы всё же поехали.

Дежурный капитан с фамилией Вахидов принял от нас заявление, записал паспортные данные Льва Марковича, диагноз из справки, после чего проинформировал, что завтра этим делом займётся следователь, и нам нужно быть готовыми к вызову в отделение.

— Мы после финала в понедельник утром улетаем в Москву, — развёл руками Сегалович.

— Может, подписку вам оформить, — задумчиво пробормотал капитан. — Ладно, пусть завтра начальство решает, а пока можете быть свободны.

Спать я лёг почти в два часа ночи, перед сном тяпнув сразу две таблетки обезболивающего и попросив проинформированного о Храбскова утром меня не будить — перед финалом, ежели он случится, мне необходимо было выспаться. О холодном компрессе речи уже не шло, это нужно было делать сразу же после получении травмы. Проснулся я в около девяти утра от того, что неудачно повернулся на больной бок. Валерий Анатольевич сидел напротив на своей кровати и тут же встрепенулся:

— А я уж тебя будить хотел, команда через сорок минут во Дворец спорта едет. Ты как себя чувствуешь?

— Пока не понял, — сказал я, с кряхтением принимая сидячее положение.

Прислушался к собственным ощущениям. Бок побаливал, но уже не так сильно, как вчера вечером. Встал, осторожно потянулся, затем попробовал влёгкую покидать в воздух прямые удары. Когда исполнял джеб левой, бок отдавался тупой болью.

— Ну как? — снова спросил Храбсков.

— Думаю, я смогу выйти на ринг, если лишний раз левую не задействовать и не подставлять левый бок.

— Уверен? — нахмурился тренер.

— Уверен. Только хорошо бы ещё блокаду сделать.

— Какую блокаду?

— Межрёберную, если ничего не путаю, — выудил я сведения из своей взрослой памяти. — Врач нашей сборной, надеюсь, способна выполнить такую процедуру?

— Не знаю… Пойду-ка я доложусь Сегаловичу. Кстати, завтрак я на тебя взял, в тумбочке стоит.

Врач уже, как оказалось, сам спешил ко мне. Глядя на мой расползшийся по всей левой половине тела кровоподтёк, уже начавший желтеть, он только покачал головой. Когда услышал, что я собираюсь выступать, посмотрел на меня, как на идиота, начал что-то бормотать про клятву Гиппократа. Но совместными усилиями мы всё же уговорили его сделать блокаду, и уже спустя несколько минут я перестал чувствовать боль в левом боку. Даже когда дышал полной грудью или делал какие-то резкие движения вроде ударов по воображаемому противнику. Врач пообещал, что действие блокады должно продлиться несколько часов. В крайнем случае, он будет под рукой, сможет повторить.

Финалы начинались в 11 часов, а в преддверии начала поединков по Дворцу спорта из динамиков разнеслось:

— Дорогие друзья, сегодня на финальных боях присутствует Первый секретарь Коммунистической партии Узбекской ССР, дважды Герой Социалистического труда Шараф Рашидович Рашидов. Поприветствуем нашего почётного гостя, товарищи!

Я выглянул в зал, там публика, до отказа заполнившая трибуны, рукоплескала чуть привставшему человеку в гостевой ложе, который через шесть лет умрёт от якобы сердечного приступа, в разгар «хлопкового дела». Рядом с ним не менее яростно аплодировал «главный спортсмен» Узбекистана Мирзаолим Ибрагимов. Наверняка Рашидов будет болеть за своих, тут и к бабушке не ходи, а то заявился бы он сюда просто так. Любопытное совпадение, моего соперника тоже зовут Шараф. Уж не в честь ли Рашидова назвали?

— Также сегодня на поединках присутствует главный тренер сборной Советского Союза по боксу Алексей Иванович Киселёв.

А, это вон тот моложавый мужик в тёмном костюме, который тоже встал, чтобы сделать залу полупоклон. Если не ошибаюсь, дважды был серебряным призёром Олимпийских Игр. Обидно, кончено, два раза подряд останавливаться в шаге от главной в жизни победы.

Против Усманова мне предстояло выйти в пятой паре. Своего соперника я увидел ещё на разминке, он меня тоже, и глаза его на плоском лице, и без того узкие, сузились ещё больше. Я же в ответ с улыбкой нагло подмигнул, и отвернулся, вернувшись к работе с тренером.

Работали мы больше для вида, потом ушли в раздевалку, чтобы будущий соперник и его тренер (кстати, славянской внешности) не видели, что теперь мы оттачиваем работу в правосторонней стойке. Жаль, времени было мало, знал бы, что так случится, мы с Храбсковым ещё дома уделили бы побольше внимания перемене стоек. Хотя, знай я наперёд, что огребу по рёбрам, не стал бы и выходить из пансионата. В общем-то, смена стоек входила в обычный тренировочный процесс, но довольно поверхностно, и я дал себе на будущее зарок, если со мной всё будет нормально, отработать этот элемент до такой степени, чтобы в неродной стойке чувствовать себя полноценным левшой.

— Как болевые ощущения? — спрашивает Валерьян Андреевич.

— Да вроде ничего так, терпимо, — пожимаю я плечами.

Между делом Шишов выигрывает свой бой, в раздевалку Вася возвращается в компании довольно Сегаловича. Я его искренне поздравляю, а сам мыслями уже на ринге.

— На ринг приглашается следующая пара финалистов в весе до 75 килограммов, — разнеслось по залу. — В красном углу боксёр, представляющий Узбекскую ССР, Шараф Усманов. Шарафу 16 лет, он из Ташкента, владеет первым юношеским разрядом, провёл восемнадцать боёв, в семнадцати из них одержал победу…

Трибуны оглушительно захлопали, затопали, засвистели, в общем, местные зрители всячески демонстрировали всенародную любовь к своему кумиру, за этим шумом даже толком было не расслышать, что там судья-информатор ещё говорил об успехах боксёра в красном углу. Я покосился на Рашидова. Тот сидел с довольной миной на лице и тоже важно аплодировал.

— В синем углу спортсмен, представляющий сборную РСФСР, Максим Варченко…

Ох ты, как загудел зал, когда я поднимался на ринг, предварительно вручив Храбскову своего олимпийского мишку. Я с невозмутимым видом занял место в своём углу да ещё поимел наглость несколько раз поклониться трибунам, обернувшись вокруг своей оси.

— С окончанием боя по возможности лучше не затягивать, — негромко советует Анатольич.

Я киваю, но в выполнении этого плана далеко не уверен.

— Боксёры, на центр, — приглашает нас рефери.

Прощупав поочерёдно наши перчатки и легко похлопал по защищающим причинное место «ракушкам», говорит:

— Ниже пояса не бить, голову низко не опускать, друг друга не удерживать, внимательно слушать мои команды. Всё поняли?

Мы киваем, соперник не сводит с меня своих прищуренных глазок, а ноздри его кровожадно раздуваются, словно у племенного бычка. Звучит гонг, и мы сходимся в центре ринга. Увидев, что я начинаю работать в правосторонней стойке, мой соперник некоторое время пребывает в растерянности, и я этим воспользуюсь, проводя два подряд джеба правой и ею же заканчивая атаку боковым в голову. Если прямые Усманов смог смягчить, приняв их на перчатки, то боковой той же правой стал для него полной неожиданностью. Однако он сумел устоять на ногах, быстро разорвав дистанцию, а секунду спустя сам ринулся в атаку.

— Двигайся, уходи и контратакуй, — советовали мне перед поединком наперебой Храбсков и Сегалович.

Я был такого же мнения, и сейчас, продолжая закрывать перчаткой левой руки челюсть, а локтем — травмированный бок, начал кружить по рингу. Какое-то время удаётся держать соперника на нужной дистанции, огрызаясь одиночными джебами правой, но ближе к середине раунда Усманову удаётся загнать меня в угол и провести серию ударов в ближнем бою. Один из них приходится как раз по локтю левой, который хоть немного и самортизировал удар по рёбрам, но всё же попадает прилично, и я чувствую тупую боль. Похоже, блокада перестаёт действовать.

А соперник раз за разом начинает выцеливать мой несчастный бок, и я понимаю, что он это делает преднамеренно. Судя по всему, те подонки рассказали ему, куда пришёлся удар корягой, вот он и лупит по больному месту. И я невольно морщусь, когда пусть и заблокированные удары, но всё же тревожат треснувшее ребро.

Сам, впрочем, стараюсь отвечать, но работаю только правой — левая у меня словно примотана скотчем к туловищу. Где уж тут закончить досрочно, как бы самому раньше времени не оказаться на канвасе.

Зрители подливают масла в огонь своими криками, в основном на узбекском, и смысл их понять нетрудно. Публика жаждет крови, и в роли жертвы должен выступить, без сомнения, русский боксёр, который трусливо бегает от узбекского батыра.

Отбегав первый раунд, в перерыве выслушиваю наставления Храбскова, что всё делаю правильно, что ни в коем случае в моём положении нельзя ввязываться в рубку, и вообще, если я чувствую себя плохо, он готов выбросить полотенце.

— Даже не думайте! — качаю я головой, — Когда мне станет невмоготу, я сам дам вам знать.

Внизу у ринга топчется наш врач, который внимательно прислушивается к нашему диалогу. Надеюсь, он не побежит к судьям требовать остановки боя.

Второй раунд. Я продолжаю кружить по рингу под свист и вопли зрителей, огрызаясь джебами правой. Из-за того, что действовать всё время приходится одной рукой, она начинает уставать, и всё чаще мне приходится её опускать и встряхивать. Почуявший запах крови узбек прёт, словно танк, его удары летят по всем уровням, но в основном он старается попасть в левую часть моего корпуса. А потом он попадает мне ниже пояса, и я поднимаю руку, призывая к остановке боя.

К моему удивлению и восторгу зрителей рефери отсчитывает мне нокдаун.

— Да он мне ниже пояса ударил!

Рефери беспристрастен, словно оглох и вообще меня не слышит. Вот же… Ладно бы судья в ринге из местных был, а то ведь русский, неужто продался с потрохами? Краем глаза вижу, как Храбсков сжимает в руке полотенце, готовый в любую секунду выбросить его на канвас, и отрицательно качаю головой. Он кивает, но в его глазах непреходящая тревога.

Бой возобновляется, Усманов явно хочет всё закончить до окончания второго раунда, я только и вижу мелькание перед собой его перчаток. Потом на какой-то миг мы наши взгляды пересекаются, и я вижу перед собой глаза убийцы. А ведь через те же десять лет он тоже будет гнать русских из Узбекистана, называя их оккупантами, а возможно, на его совести окажутся и человеческие жизни. Сейчас же это просто волчонок, а я для него — всего лишь жертва.

И такая ярость меня вдруг обуяла в этот момент, что я, рыча что-то нечленораздельное и невзирая на боль в боку, бросаюсь навстречу напирающему сопернику и наношу серию ударов поочерёдно левой и правой. Не ожидавший отпора Усманов попросту застывает, превращаясь в статую, и последние два удара акцентированно достигают цели. Оба пробивают челюсть, после чего узбекский боксёр пятится назад и только канаты не дают ему сползти на канвас.

— Стоп!

Рефери отсчитывает нокдаун, я же в полнейшей тишине — зрители в шоке — корчусь от боли в нейтральном углу. Всё, действие блокады закончилось, а моя атака и пропущенные удары разбередили травмированный бок, к которому я, скособочившись влево, прижимал перчатку правой руки.

— Ты как, можешь продолжать бой? — слышу взволнованный голос Анатольича.

Я просто киваю, не в силах лишний раз что-то сказать. Между тем рефери предлагает возобновить бой, и я понимаю, что именно сейчас — мой единственный шанс закончить бой досрочно. Иначе, если соперник придёт в себя, рискую вообще не дожить до конца второго раунда. И я атакую, атакую так. Что перед глазами вместо плоского, раскосого лица какие-то тёмные точки, и я луплю по ним, пытаясь прервать их хаотичный полёт, и кажется, даже что-то рычу нечленораздельное.

А потом чувствую, как меня кто-то держит за руку, вижу перед собой лицо рефери, он что-то кричит мне, но я ни хрена не слышу, зато вижу лежащего у моих ног Усманова, который, опираясь на локоть, безуспешно пытается принять хотя бы сидячее положение.

— Стоп, стоп! — наконец прорывается голос рефери в моё сознание. — В угол, боксёр!

Какой ещё угол, где он, этот чёртов угол? А, нейтральный, наконец доходит до меня, и я, шатаясь как пьяный, бреду туда. Опираюсь спиной на подушку, раскинув руки на канаты, грудь тяжело вздымается, пот с меня льёт градом и, будто сквозь туман, вижу, как рефери машет руками, приглашая доктора. А затем едва державшегося на ногах соперника под руки выводят с ринга, рефери приглашает меня в центр, и я слышу объявление судьи-информатора:

— А в этом бою победу нокаутом одерживает представитель сборной РСФСР Максим Варченко!

Моя рука, сжатая в запястье цепкими пальцами рефери, взлетает вверх, трибуны свистят, Рашидов с кислой миной аплодирует… Вижу, как аж подпрыгивают с той стороны канатов счастливые Храбсков и Сегалович. Не успеваю спуститься вниз, как радостно скалящийся Лев Маркович заключает меня в свои медвежьи объятия, и в этот миг меня накрывает такая вспышка боли, что я теряю сознание, проваливаясь в беспросветную тьму.

Очнувшись от резкого запаха нашатыря, понимаю, что лежу на полу, а надо мной склонились взволнованные лица моих тренеров, представителей оргкомитета и сразу двух медиков— врача, обслуживающего турнир и нашего, Валерьяна Андреевича. Похоже, потеря сознания была кратковременной, и я без посторонней помощи, морщась от боли в боку, принимаю сидячее положение. Затем мне помогают встать на ноги. Врач задирает мою майку, видит огромный синячище и его брови медленно ползут вверх:

— Что это? Это явно не свежий кровоподтёк.

— Вчера вечером с лестницы упал, — говорю я, — может, что-то и повредил, только никому не сказал, чтобы с турнира не сняли.

Сегалович с Храбсковым краснеют и смущённо смотрят в пол, разве что не ковыряют его один носком ботинка, второй носком кроссовки, а врач всплескивает руками:

— Молодой человек, ну нельзя же быть таким беспечным! Вы какой-то позолоченный кругляш ставите выше собственного здоровья! А если там перелом?

Чуть было не брякаю: «Какой перелом, всего лишь трещина!», но вовремя притормаживаю. А врач тем временем делает мне укол обезболивающего, и настаивает на поездке к травматологу. Я думаю, что если попадётся вчерашний травматолог, то и меня, и тренеров ждёт серьёзный нагоняй. С другой стороны, его смена должна была закончиться утром, так что, скорее всего, есть резон посетить травмпункт. Тем более что ещё неизвестно, в каком состоянии после боя находятся мои рёбра.

— Мы сами съездим, да, Лев Маркович? — спрашиваю у совсем уже смутившегося тренера сборной. — Вот только дождёмся награждения, получим свой «кругляш» и поедем.

После чего с тренерами медленно идём в раздевалку.

— Ну ты, Максим, нас и напугал, — бормочет Сегалович, вытирая со лба испарину. — Это ведь я, дурак старый, не подумавши, обнял тебя, забыл на радостях, что у человека трещина в ребре.

— Да всё нормально, Лев Маркович, живой — и ладно, — успокаиваю я его.

Я понемногу прихожу в себя, и даже нахожу силы подняться на трибуну, посмотреть бой последнего нашего участника, выступающего в первом тяжёлом весе. Тот, к сожалению, проигрывает представителю Армении. Между делом узнаю, что мой недавний соперник в порядке, если не считать многочисленных гематом, превративших его круглое лицо теперь ещё и в переливающуюся всеми цветами радуги сферу. Да-а, посмотрел бы я видеозапись своего боя, а то ведь ни хрена не помню. Вернее, киноплёнку, потому что съёмка для телевидения велась на три кинокамеры: две стояли с разных сторон ринга на специальном возвышении, а третья работала с трибуны, держала общий план происходящего на ринге. Правда, тренеры сборных Украины и Латвии тоже снимали финальные бои на портативные 8-миллиметровые кинокамеры. Может быть, Сегаловичу или Храбскову удастся уговорить их отправить потом бандерольку с копией плёнки? Я об этом и говорю Льву Марковичу, после чего он идёт договариваться с операторами.

После выступления тяжеловесов турнир заканчивается подведением итогов. Сборные РСФСР и Казахстана имеют по две золотых медали и по одной серебряной, а вот бронзовых на одну больше у российского коллектива, что в итоге и приносит нам общекомандную победу. Среди отличившихся попадаются и знакомые фамилии, например, Александр Ягубкин из Донецка и ереванец Исраэл Акопкохян, которых точно ждёт большое будущее.

Далее финалистов и обладателей бронзовых медалей приглашают на церемонию награждения. Председатель спорткомитета Узбекистана Ибрагимов, главный тренер советской сборной Киселёв и сам Шараф Рашидов поочерёдно не только вешают на шеи медали и вручают грамоты, но и дарят призёрам национальные халаты. О, это теперь не только у мамы, но и у меня будет! Или отцу подарить? Или отцу Инги? Ладно, на месте разберёмся, для меня даже важнее, что спортивный костюм с надписью на спине РСФСР у меня никто после турнира не отбирает, будет в чём щеголять по Пензе. Или, может, даже тренироваться в нём буду, тоже пока ещё не решил.

Первому секретарю компартии Узбекистана, само собой, доверили вручать награды чемпионам. Рашидов вешает мне на шею медаль, вручает грамоту, накидывает на меня халат, жмёт руку — и всё это с кислой миной на лице. Бормочет: «Поздравляю», я в ответ изображаю улыбку:

— Спасибо, товарищ Рашидов, за прекрасный приём!

Не знаю, почувствовал ли он в моём голосе иронию, но тоже улыбнулся, кислятина с его лица после моих слов тут же улетучилась. Доброе слово — оно и соб… то есть Первому секретарю Узбекской ССР приятно. Но при этом он всё же успевает ободряюще похлопать по плечу хмурого, стоящего ступенькой ниже Усманова. Тот от такого жеста главного узбекского коммуниста тут же светлеет своим побитым ликом, пытается растянуть губы в улыбке, отчего едва зажившая рана лопается и нижняя губа приобретает алый оттенок.

Далее групповое фото призёров турнира с Рашидовым, Ибрагимовым и Киселёвым. Чемпионов подвинули поближе к центру, где стояли почётные гости, я оказался буквально рука об руку с Киселёвым.

— Здорово дрался, — говорит он мне, когда фотосессия завершилась. — Это у тебя была тактика такая — бегать от него почти два раунда, а потом неожиданно устроить взбучку?

— Какая уж тут тактика, — говорю я, задирая майку. — Вон, вчера вечером с лестницы в пансионате шандарахнулся, хорошо, если не перелом.

— Ничего себе! Да как ты с такой травмой вообще в ринг вышел?! Куда твой тренер смотрел? У вас же есть врач в команде!

— А я не стал никому ничего говорить, боялся, что с финала снимут. Не привык я останавливаться в одном шаге от мечты.

— Ну ты, конечно…

У Киселёва нет слов, тут он видит довольного Сегаловича и устраивает ему небольшой разнос. Хорошо, что Лев Маркович поддержал мою версию с лестницей, которую я озвучил после боя ещё и обслуживавшему финальные поединки врачу, пожимает плечами, разводит руками, трясёт головой… Я ничего не знаю, моя хата с краю, короче говоря, «он сам пришёл».

Правда, если сегодня заявятся милиционеры проверять наше заявление, то всё вскроется, а именно тот факт, что трещина была обнаружена ещё вчера, и тренер сборной о ней прекрасно знал. Поэтому нам нет особого резона задерживаться в Ташкенте. Бог с ними, с хулиганьём, благодаря тому типу с дубиной я вообще стал героем в глазах мировой общественности… Ну, ладно, буду скромнее — в глазах некоторых причастных к боксу людей.

Валерий Анатольевич с момента награждения лучится счастьем, улыбка не сползает с его губ, как будто это он сам только что выиграл первенство Советского Союза среди младших юношей. Кстати, младшие-то они младшие, но с 15 лет уже можно претендовать на получение звания «Кандидат в мастера спорта». Оно присваивается, если боксёр одерживает победу на крупном всесоюзном турнире. В моём возрасте куда уж крупнее, но пока разговоров о КМС никто не ведёт, вот и я не буду бежать впереди паровоза.

А тут между делом узбеки чуть ли не протест собрались подавать. Мол, Варченко выступал с травмой. Он не должен был быть допущен к финальному поединку, значит, его победу нужно признать незаконной. На что Киселёв напоминает, как Лемешев в финалесвоей золотой Олимпиады 72-го года боксировал с травмой кисти. И эта травма требовала оперативного вмешательства, на которое советские хирурги не решались. В итоге в 1973 году перед чемпионатом Европы в Белграде Лемешев скрывает свою травму, и до самого финала бережет коронную руку, фактически боксируя одной левой. Только в финальном бою, когда терять уже нечего, он включил травмированную руку и одержал победу. Доводы Киселёва оказываются настолько убедительными, что оргкомитет турнира просит узбекскую сторону лучше лишний раз вообще не муссировать эту тему. А то этого Усманова, чего доброго, засмеют, мол, проиграл больному сопернику. У меня же после таких новостей буквально сваливается гора с плеч.

Билеты на самолёт в Москву у нас с Храбсковым куплены на завтрашнее утро. Сегалович, Валерьян Андреевич и ещё пара ребят с тренерами, у которых нет прямых рейсов в родные города, тоже составят нам компанию. Это кстати, так как с моим разбитым боком я физически не смогу тащить тяжёлый чемодан, две сумки и коврик, у Храбскова тоже своего барахла навалом, а у остальных подарков накуплено куда меньше, наверное, экономили, в общем, любой из них согласится помочь чемпиону. А в Москве уж как-нибудь, может, такси поймаем, чтобы в метро не валандаться, в общем, на месте видно будет.

Пока же мы вместе с Сегаловичем и врачом сборной едем в уже знакомый мне травмпункт, смотреть, что там с моими рёбрами. По пути заскакиваем в «Переговорный пункт», каждому находится кому позвонить. Жаль, мама дома, звонить ей на работу бессмысленно, а домашнего телефона у нас так и нет. Так бы хоть передал, чтобы батя подъехал завтра встретить в аэропорт. Набираю номер Инги, трубку поднимает её отец.

— Максим, ты? Привет! Как выступил? «Золото» взял? Ну молодец, какой молодец… А Инги нет, она в парикмахерской… Ладно, передам, чтобы завтра тебя ждала. Почему не передавать?

— Да вот сейчас подумал, почему бы не устроить из моего появления сюрприз?

— Понятно-понятно… Ну ладно, пусть будет сюрприз, — я буквально вижу, как Михаил Борисович улыбается. — Кстати, тут есть новости по Бузыкину, завтра приедешь — заодно и обсудим.

Интересно-интересно, думал я, опуская трубку, что же это за новости? Неужто взяли за яйца голубчика? Ладно, что толку гадать, нужно просто набраться терпения.

На наше счастье, вчерашнего травматолога действительно нет, сегодня дежурит представитель титульной, так сказать, нации, и мы не подаём виду, что были накануне, всю процедуру я прохожу заново. Когда рентген показывает, что ребро всё-таки не сломано, а трещина, соответственно, за минувшие сутки не рассосалась, все мы испытываем не совсем понятное для травматолога облегчение. Далее меня снова мажут какой-то хренью, туго бинтуют, выписывают рецепт на обезболивающие и советуют показаться дома врачу. Благодарим за оказанную помощь и покидаем гостеприимный травмпункт. Теперь в пансионат, отдыхать и готовиться к завтрашнему отъезду.

Видно, худшие предположения иногда имеют свойство сбываться — в Доме отдыха нас поджидал представитель органов правопорядка. Представился старшим лейтенантом Васильченко. Первым делом достал из папки знакомую бумагу и предъявил её мне:

— Ваше заявление?

Я кивнул, отпираться не было смысла. Хотя я уже и не горел желанием наказать вчерашних отморозков. Хотел просто побыстрее улететь домой, а не вести разборки с местной милицией.

— А вы, я так понимаю, главный тренер сборной, то есть можете представлять интересы этого молодого человека в качестве опекуна?

— Наверное, — беспомощно посмотрел почему-то на меня Сегалович, пожав плечами.

Похоже, он тоже уже пожалел, что наведался со мной вчера в отделение милиции, тем более что я всё равно одержал победу.

— Давайте мы с вами где-нибудь уединимся, и там спокойно пообщаемся.

Сегалович предлагает пройти в его номер. Там старлей записывает наши показания, просит расписаться, затем достаёт из папки небольшую пачку чёрно-белых фотографий и веером раскладывает их перед нами на столе.

— Узнаёте кого-нибудь?

Лев Маркович начал было с самым серьёзным видом разглядывать портреты моих потенциальных обидчиков, но тут же смущённо отстранился:

— Я их в лицо не видел.

Я тем временем внимательно изучаю каждую фотографию, впрочем, без особой надежды на успех. Всё-таки те парни мало походили на преступников, во всяком случае, одеты они были прилично и их лица как-то не сочетались теорией Чезаре Ломброзо[2].

— Вам бы с моим соперником по финалу поговорить, с этим Усмановым, — говорю я. — Может, и раскололся бы. Те трое, судя по всему, его дружки или просто знакомые. Хотя, конечно, их мог подослать кто-то третий, кто знает и их, и Усманова… А что с синими «Жигулями»?

— Ищем, — говорит Васильченко таким тоном, словно уверен в успехе. — Подключили Госавтоинспекцию, хотя преступники могли попросту угнать автомобиль перед тем, как направиться к вам. Правда, в ГАИ пока никто об угоне такой модели не сообщал.

— Я думаю, в Ташкенте не так много «Жигулей» синего цвета третьей модели… Вспомнил, — чуть не подпрыгнул я. — Там на заднем левом крыле была царапина, если смотреть слева направо, то она идёт снизу вверх.

— Ага, запишем, — старлей что-то черканул себе в блокнот.

— А ещё этот, в джинсах и джинсовой куртке, предлагал мне мотоцикл «Яву». Пусть гаишники и по ней тоже поработают, не исключено, они найдут человека, владеющего одновременно и синими «Жигулями», и мотоциклом «Ява». Во всяком случае, за руль «Жигулей» прыгнул как раз джинсовый.

— А вы, значит, утром улетаете? — спросил милиционер, записав мои показания. — Хотя бы на пару дней задержаться не можете?

— Това-а-арищ старший лейтенант, — затянул я с жалостливым видом.

— Ладно, летите. Если что — перешлём фотографии подозреваемых нашим пензенским коллегам. Но сразу скажу, что подозреваемые могут не признать факт подкупа, и мы ничего не сможем доказать — слово против слова. А вот нанесение побоев более доказуемо, поскольку, как вы утверждаете, это видели двое ваших товарищей. Кстати, пригласите их сюда, пожалуйста, я с ними тоже хочу побеседовать.

Надеюсь, о визите милиционера в оргкомитете не узнают, если начнут копать — и впрямь могу лишить своей медали, так как получится, что обманул организаторов турнира. Утром после завтрака Дом отдыха покидают последние постояльцы, приезжавшие на первенство СССР по боксу, в том числе и наша небольшая компания. За нами, что любопытно, приехал не кто иной, как Керим, которого по ходу турнира я видел мельком лишь пару раз.

— Смотрю, с подарками домой улетаете, — ухмыльнулся он, кивая на нашу поклажу. — Мои поздравления с победой. Я знал, что везу будущего чемпиона. Давайте помогу загрузить вещи.

Не знаю уж, насколько он на самом деле был рад моей победе над своим земляком, я ничего по этому поводу говорить не стал. Час двадцать спустя мы с Храбсковым заняли свои места в самолёте. Глядя в иллюминатор на уплывающий вдаль Ташкент, я думал, доведётся ли когда-нибудь ещё здесь побывать? Красивый город, и люди по большей части неплохие, и как обычно верна поговорка «В семье не без урода».

Москва после тёплого Ташкента встречает нас настоящей пургой, всё напоминает о наступающем Новом годе, до которого остаётся всего ничего. Сегодня понедельник, 26 декабря, получается, в 1978-й страна вступит в ночь с субботы на воскресенье.

Мы на такси ползём из одного аэропорта в другой, и пока едем, снегопад прекращается, и на дорогах вовсю трудится снегоуборочная техника. Билеты на пензенский рейс у нас также забронированы, и вечером шасси самолёта касаются взлётно-посадочной полосы пензенского аэропорта.

Ничего себе, не ожидал! Нас встречают пионеры с цветами, секретарь горкома ВЛКСМ и председатель облспорткомитета тепло приветствуют новоиспечённого чемпиона и его тренера, а затем мы со смущённым и заикающимся Анатольичем даём интервью еженедельнику «Молодой Ленинец». Получается, я уже второй раз появлюсь на его страницах, учитывая осеннее интервью после спасения Инги. На этот раз, правда, журналист — коренастая женщина с короткой, мужской причёской, а вот фотокор всё тот же, Владимир Павлович. Мне сейчас только фотографироваться, на память о турнире у меня на лице осталось несколько отметин. Может, заретушируют, чтобы поприличнее выглядел.

— Головку чуть-чуть набок… Вот так. Теперь букетик возьмите… А теперь покажите медаль… Свободны!

Пока длилась фотосессия, я даже вспотел в своей лётной куртке, хотя в здании аэропорта отнюдь не жарко. Пассажирский терминал перманентно находится в стадии реконструкции, которая окончательно должна завершиться в начале нулевых следующего века.

Как-то незаметно толпа встречающих рассасывается, и мы с Храбсковым оказываемся один на один с нашим багажом. Снова приходится брать такси, благо что здесь на конечной общественного транспорта с ними проблем нет — рейсов в эти годы немало, в отличие от того, что будет лет через 30–40, и многие пассажиры готовы раскошелиться на таксомотор.

Сначала высаживаем меня, я отдаю водителю трёшку за нас двоих; Храбскову нужно ехать дальше, он что-то бормочет, что когда я появлюсь в клубе теперь уже в новом, 1978-м году, вернёт всё, что должен, на что я с улыбкой машу рукой, мол, свои люди, сочтёмся. Правда, в клубе я появлюсь ещё неизвестно когда, наверное, месяц точно будут залечивать несчастное ребро. Анатольич, оставив свои презенты в багажнике, помогает мне занести в квартиру вещи, где наконец-то знакомится с моим отцом — мама ушла на работу во вторую смену — и тут же отбывает восвояси. Надеюсь, таксист не уехал, не дождавшись пассажира.

Дома обнаруживаю наряженной нашу небольшую, искусственную ёлочку. Ну да, новый год на носу, а в нашу малометражку живую ёлку особо не втиснешь.

— Ай, молодца! — качает батя головой, разглядывая мою золотую медаль. — Может, это, к игрушкам на ёлку повесим? Шучу, гы… Вот ведь не думал, что сын у меня станет чемпионом страны. Вроде ты боксом занимался так себе, без искорки, с чего вдруг результаты пошли?

— Талант неожиданно проснулся, попёр изо всех щелей, — ухмыляюсь я.

Дальше пересказываю перипетии турнира, для родителей в моей версии нет места драке, опять фигурирует версия с падением с лестницы. Отец мрачнеет, но ровно до тех пор, пока я не принимаюсь выкладывать на стол подарки.

— Ого, а это что, настоящий узбекский халат? На награждении вручили? Слушай, да это прямо мой размер.

— Бери, мне он ни к чему, — говорю, сдерживая улыбку. — А вот этот маме, будете на пару щеголять, как узбек с узбечкой.

— Ну, для узбеков мы с матерью внешностью не вышли. Но всё равно спасибо… А это что, кинжал? Ух ты, красота, — с замиранием духа он разглядывает выдвинутый из кожаных ножен клинок. — Что за пчак? Нож так называется? Сталь-то, похоже, так себе. Сувенирный? Ну ладно, колбасу резать сойдёт.

Гора подарков на столе всё растёт и растёт. Что-то, включая одну из дынь, откладываю в сторону, объясняю — это для моей девушки.

— Мне мать рассказывала, что у тебя подружка завелась, — подмигивает отец. — Уже целовались?

— Хм… Ну как тебе сказать…

— Ладно, не мучайся, — едва сдерживает смешок батя, — хотя я сам первый раз поцеловался в двенадцать лет. И не с твоей мамкой, а с одноклассницей. Мать об этом знает, она сама целовалась в одиннадцать с пацаном из её двора. В общем, теперь мы с ней ждём внуков. Намёк понял?

Ну папаня, ну подстрекатель… Хотя я сам-то вроде как не против заделать родителям внучат, только тут не от меня одного это зависит. Кстати, надо бы отнести Инге подарки. Дыню дай бог дотащу, ну и в авоське кое-что по мелочи. Батя, узнав, куда я собираюсь, предлагает помочь, но я с благодарностью отказываюсь, уж как-нибудь сам.

Иду без предварительно звонка, во-первых, до телефона-автомата на Московской больно уж неохота дворами по темноте тащиться, а потом снова возвращаться, а во-вторых, по идее моя девушка должна сидеть дома, делать уроки ну или какими-то своими делами заниматься. Она вроде бы не большая любительница гулять просто так во дворе, выросла уже из того возраста, когда снег лопаткой ковыряют. Да и погода градусов десять ниже нуля, морозец пощипывает нос, от идущего изо рта пара на ресницах образуется иней, прямо как в песне, только там почему-то синий иней, а у меня белый.

Дверь открывает мама Инги, при виде меня её лицо расплывается в улыбке.

— Ой, Максим, здравствуй! Миша говорит, ты в Ташкенте всех победил? Какой ты молодец… Ой, а Инги дома нет. Она к подруге отбежала, сказала, буквально на пять минут, а смой уже с полчаса нет. Я сейчас позвоню подружке, пусть Инге передаст, чтобы она домой бежала. А ты пока проходи, чайку попьём.

Телефон стоит в прихожей, и она прямо при мне набирает номер. При этом не говорит, что я приехал, лишь просит передать Инге, чтобы та срочно бежала домой. Когда кладёт трубку, я киваю на авоську с дыней и хлопаю по ладонью по моей, висевшей на боку спортивной сумке.

— Я тут подарки принёс Инге… Ну и не только ей.

— Ой, да ты что ж так потратился, Максим?!

— Да ладно вам, Нина Андреевна, не дороже денег. Давайте Ингу дождёмся, а пока можете, если хотите, дыню порезать. Или спрячьте в холодильник, побережёте на Новый год. Это мирзачульская дыня, она может долго храниться, особенно в холодильнике.

— Ой, ну я не знаю, это сколько же ты за дыню отдал-то…

— Они там дешёвые, там много чего дешёвого из того, жаль, в Ташкент не налетаешься.

— Да чего Нового года ждать, сейчас мы её и порежем на стол. Михаил Борисович? А он на работе задерживается, у них, как всегда, аврал перед Новым годом, но я только перед твоим приходом ему звонила, обещал скоро прийти. А как там, в Ташкенте, тепло, наверное? Ну да, ну да, это же юг.

Проходя зал, вижу наряженную ёлку, обвешанную игрушками и мигающей гирляндой. У Козыревых ёлка, в отличие нашей, настоящая, пахнет смолой и хвоей. За чаем ведём неспешную беседу, и тут я слышу щелчок замка входной двери. Невольно подбираюсь, пряча ноги в тапочках под табуретку, а Нина Андреевна идёт встречать дочку.

— Мам, что случилось?

— Сейчас узнаешь, проходи на кухню.

Я встаю, не зная, куда деть руки, в конце концов прячу их за спину.

— Привет!

— Привет…

Мы стоим друг напротив друга, Инга несколько секунд смотрит на меня, потом подходит и нежно обнимает, я даже не чувствую боли в левом боку. Мы не целуемся (ещё чего, при матери-то), но я чувствую её тепло, и не только тепло тела, но и души, то, что нельзя передать словами, но что можно почувствовать, если два человека на одной волне. А я-то всё переживал, как она меня встретит после того вечера, когда она стала женщиной. В конце концов, рано или поздно кто-то же должен был это с ней сделать, и мне кажется, что я — далеко не худший вариант.

Кошусь на Нину Андреевну, та стоит, сложив ладошки в молитвенном жесте, смотрит на нас с умилением. Может, уже представляет нас в ЗАГСе надевающими друг другу на пальцы обручальные кольца? Хе, так-то я «за», но не будем торопить события. Мне всего 15, Инга свой 16-й день рождения отметила пару месяцев назад, то есть как минимум три года мне желательно подождать. Да и, честно говоря, не помешает присмотреться друг к другу получше, всё-таки по большому счёту мы с Ингой знакомы без году неделя, хотя мне кажется, что я знаю её целую вечность.

Наконец она отстраняется, и ещё секунд десять мы молча смотрим друг другу в глаза, и это молчание красноречивее любых слов. А затем я достаю из сумки подарки. Инга тут же примеривает тюбетейку, надевает на запястье браслет, крутится перед зеркалом, чмокает меня в щёку… Да, живи она лет на сорок позже — лента её Инстаграма тут же запестрела новыми фотками. Выкладываю на стол сувенирную тарелку, которую сначала хотел маме отдать, но, подумав, оставил нам только чайник. Нина Андреевна тут же идёт в зал, ставит тарелку на самое видное место в стенке. А я тем временем выкладываю на стол пакетики с сушёными фруктами и узбекскими сладостями, которых в Пензе точно не найдёшь.

Потом показываю свою медаль, Инга просит разрешения повесить её себе на шею и снова позирует перед зеркалом.

В этот момент наконец появляется Михаил Борисович, который крепко жмёт мне руку, и тоже что-то говорит о тратах, а я опять отмахиваюсь, мол, не к месту сейчас заводить такие разговоры, вы же мне почти как родные. Козырев после моей фразы озадаченно крякает, Нина Андреевна смущённо хихикает, Инга просто малость пунцовеет. Я улыбаюсь с невинным видом, намекая, что шутка удалась.

Затем берёт в руки медаль, разглядывая её, цокает языком, и мы снова садимся пить чай, а заодно доедать узбекскую дыню, я неторопясь рассказываю о поездке. И в этот раз попытку подкупа с последующей дракой заменяю на падение с лестницы, по просьбе Михаила Борисовича задираю кофту и демонстрирую расплывшийся на боку кровоподтёк. Если уж отцу озвучил эту версию, то нужно её и придерживаться. А настоящая версия пусть останется для ташкентских органов правопорядка.

Почти час спустя Михаил Борисович наконец вспоминает о моей книге. Просит извинения у дам, оставив их временно на кухне, а мы с ним уединяемся на диване в зале.

— Тут вот какая ситуация… Сняли твоего Бузыкина с поста председателя местной писательской организации.

— Вот это новость!

— Да, вот так, сняли, — улыбается собеседник. — Вернее, он написал заявление по собственному желанию. Брат как следует взялся за это дело, и нашёл одного молодого поэта, который после беседы один на один и обещания не предавать факт огласке написал признательные показания, что Бузыкин приставал и к нему. Причём даже — тьфу! — целоваться лез, представляешь?! После этого извращенцу не оставалось ничего другого, как освободить кресло председателя пензенского отделения Союза писателей СССР. Пусть ещё радуется, что дело заводить не стали. Теперь это кресло занимает уже знакомый тебе Николай Иванович Катков, который, кстати, ждёт тебя себе в гости. Домашний телефон ты его знаешь, а рабочий тот же, что и был у Бузыкина, так что звони, договаривайтесь о встрече. Можешь прямо от нас позвонить.

— Да лучше завтра позвоню, на свежую голову. А вообще вы меня этой новостью буквально огорошили в хорошем смысле этого слова, — качаю я головой. — Спасибо вам и Сергею Борисовичу!

— Не стоит, Максим, благодаря тебе, можно сказать, вычислили извращенца. Таких подонков вообще нужно от какой-либо власти держать подальше… Максим, я вот всё хотел спросить, как у вашей семьи с жилищными условиями? — внезапно сменил он тему.

— Да как, — немного теряюсь я. — Живём в коммуналке на две семьи, я вроде уже как-то рассказывал…

— Как же, помню, потому и спрашиваю. Вы вообще стоите в очереди на улучшение жилищных условий?

Ого, думаю, неужто Козырев собирается нам в этом плане помочь? Всего лишь потому, что я друг его дочери? Правда, спасший её жизнь, но тем не менее.

— Мама стоит в очереди, но та движется больно уж медленно, — вздыхаю я с самым простецким выражением лица, на которое способен.

Я-то знаю, когда мы отпразднуем новоселье, но, естественно, Михаилу Борисовичу об этом не говорю, не строю из себя провидца. Мне просто интересно, куда нас заведёт этот разговор.

— Ты же знаешь, Максим, где я работаю? — тем временем спрашивает отец Инги.

— Слышал, что-то связанное со строительной отраслью.

— Хм, можно и так сказать… В общем, я тут неофициально поговорил кое с кем, и есть мнение, что чемпион Советского Союза, пусть и по юношам, должен жить в нормальных жилищных условиях. Можно сказать, мною получен некий карт-бланш, и в моих силах попытаться ускорить процесс получения квартиры для вашей семьи. Знаешь что, ты родителям пока ничего не говори о нашем разговоре, но как бы между делом поинтересуйся, в каком районе они хотели бы получить квартиру. А ты сам-то, кстати, где хотел бы жить?

— Да в этом районе и хотел бы, уж точно не в Терновке или Арбеково. Да и… к Инге поближе. Но в нашей ситуации выбирать не приходится…

— Не стоит отчаиваться раньше времени, — улыбается Михаил Борисович. — Я бы на твоём месте тоже центр выбрал. Либо Западную поляну: и от центра не так далеко, и воздух свежий, вокруг лес… Ладно, идём к нашим девчонкам, а то они там без нас, наверное, заскучали.

Посидели на кухне ещё минут двадцать, а потом Инга утянула меня в свою комнату. И не успели мы с ней остаться наедине, как она буквально кинулась мне на шею, в сочном поцелуе приникнув своими губами к моим. Наши языки, как когда-то уже было, затеяли собственную игру, а моя правая ладонь тем временем непроизвольно ложится на грудь Инги. Девушка не протестует, лишь ещё сильнее прижимается ко мне, и я чуть слышно охаю. Она тут же, вся пунцовая, отстраняется:

— Что случилось?

— Да ребро ещё побаливает, — проклиная себя за несдержанность, говорю я.

— Ой, извини!

— Ерунда, — отмахиваюсь я. — Травматолог сказал, чтобы этот бок не тревожить в течение месяца, пока трещина не срастётся. А завтра пойду в поликлинику, показываться местным эскулапам, пусть меня лечат.

Домой возвращаюсь в девятом часу вечера. Отец дремлет в кресле перед телевизором, на коленях пчак, видно, всё никак не может наиграться этой красивой железякой. При моём появлении отец просыпается, трёт глаза, смотрит на настольные часы «Маяк»…

— Пришёл? А, ещё только девять доходит.

— Ага, — говорю, — а в одиннадцать я пойду маму встречать. Ты, небось, без меня и не встречал?

— Нет, конечно, с чего это? Она и не говорила ничего. А зачем ты встречаешь её?

— Так мало ли, шпана какая пристанет, пьяные… Мама у нас с тобой одна, её надо беречь.

— Хм, — отец чешет густую шевелюру, — я об этом раньше как-то и не думал. Ладно, пойду её сам встречать. А ты уж дома сиди, тебе-то чего ходить, тем более с самолёта, да и с переломанными рёбрами…

— С трещиной в одном ребре, — поправляю я.

— Да какая разница! Тебе вообще должен быть предписан постельный режим, или я в медицине ничего не понимаю.

С чего бы ему что-то в ней понимать, думаю я, он к ней имеет такое же отношение, как я к ракетной отрасли. А мне, похоже, и впрямь придётся брать справку об освобождении от посещения занятий. Ну и ладно, больше времени останется на написание книги. Вспоминаю, что скоро надо будет вновь продлять аренду пишущей машинки. Не пора ли уже купить свою? Правда, очень не хочется просить маму снять для этого деньги со сберегательной книжки, сам же уговаривал их не трогать, а просто в кошельке такая сумма, конечно, вряд ли найдётся.

Ближе к одиннадцати отец собирается и уходит встречать мать. У меня слипаются глаза, но я стоически их жду, ведь не виделись с мамой, считай, неделю. Чтобы не уснуть, пишу второй том своей книги, только уже под другим названием — «В лесах Прикарпатья». Писал бы я её лет через двадцать-тридцать, придумал бы более броский заголовок, но здесь приходится подстраиваться под реалии советской литературы.

Наконец ближе к полуночи слышу доносящийся из прихожей шум. Родители вернулись, оба румяные, я обнимаю маму, а она причитает над моими ссадинами, потом заставляет задрать майку, рассматривает мой синячище. Предупреждая её вопросы, говорю, что завтра иду в поликлинику и на какое-то время наверняка окажусь отлучённым от занятий в училище и, само собой, в спортклубе.

— Ну-ка, сын, — говорит батя, — показывай теперь матери подарки. А то я ей ничего не сказал, думал, сюрприз получится.

Мама от подарков в восторге, с особым тщанием изучает специи, иногда уточняя у меня то или иное название, так как некоторые видит впервые в жизни. Тем временем уже первый час ночи, и тут мама всплескивает руками:

— Ой, Максик! Я и забыла на радостях совсем! Мне сегодня сам звонил… этот… ну который «Повесть о настоящем человеке» написал…

— Полевой, — подсказываю я, а внутри меня уже всё трепещет.

— Вот, он! И сказал, что в мартовском номере «Юности» планируют начать публикацию твоей книги. Только он там что-то подредактирует. Ещё сказал, чтобы ты ему завтра, если будет возможность, позвонил после обеда, вот, я на бумажке телефон записала.

Чувствую, как на лице расползается глупая улыбка и почему-то щиплет в носу, но ничего не могу с собой поделать. Даже не верится, что моя книга наконец-то увидит свет. Пусть не отдельным изданием, но тиражи у «Юности» миллионные, журнал читает вся страна. А там, глядишь, и до отдельного издания дело дойдёт. Правда, настораживает, что Полевой собрался что-то в моём романе редактировать. Надеюсь, не захочет, как Бузыкин, вырезать из рукописи слишком уж откровенные сцены. В том числе и секса, там по ходу сюжета Витя Фомин переспал с медсестрой из санбата, я описал этот момент, конечно, не в стиле порно, но эротики там хватало.

Вспомнил про просьбу Козырева уточнить насчёт района, где мы хотели бы получить квартиру. Осторожно закидываю «удочку», родители в один голос утверждают, что с удовольствием выбрали бы центральную часть города, где всё необходимое, включая работу мамы, в шаговой доступности. Кто бы сомневался!

— А с чего это ты вдруг спросил? — всё же настораживается мама. — Насчёт кооперативной квартиры задумался?

— Нет, тратить на неё деньги, когда ты в очереди стоишь — откровенная глупость. Они нам ещё на что-нибудь другое пригодятся. Это я так просто спросил. И вообще, давайте на боковую, день был тяжёлым.

Следующее утро началось с похода в детскую поликлинику на Гоголя. Ну а что поделаешь, по возрасту я пока ещё считаюсь, хе-хе, ребёнком, вот и приписан к детской поликлинике. Помню, как был здесь в 14 лет, то есть прошлым летом, когда не уследил за ангиной, и она развилась в абсцесс. Я даже говорить толком не мог, моя голосовые связки сжало огромным гнойником. Тем не менее, мама посчитала меня вполне самостоятельным для того, чтобы отправить в поликлинику одного. До сих пор помню фамилию этого милого доктора — Румянцев. Он осмотрел моё горло и отправил в городскую инфекционную больницу. Меня там почему-то положили в бокс с самыми маленькими и их мамашами, которые тут же начали возмущённо перешёптываться, мол, какого хрена им подсунули этого здорового лба. А вечером того же дня пришёл Румянцев и без всякого обезболивания вскрыл мне абсцесс: сначала скальпелем, потом специальными ножницами расширил рану. И на следующий день пришёл, снова расширял рану, чтобы выходил гной. Кстати, абсцесс мне вскрывали трижды: помимо этого случая в 16 лет, когда я уже учился в училище, и в 18, уже в учебке в Козельске. Любил я, однако, запускать свою ангину, на будущее постараюсь этого избежать.

Любопытно, что на двери ЛОР-кабинета я увидел табличку «Врач-отоларинголог Румянцев Пётр Сергеевич». Подумал даже, не зайти ли, глянуть на старичка, но тут же от этой идеи отказался. У доктора шёл приём, и незачем ему мешать. Да и что я скажу — дверью ошибся? Тут ещё вон мамочки с детьми в очереди, так они меня туда и пустят.

Так что занял место в другой очереди — в кабинет хирурга. Попал к нему минут через двадцать. Объяснил ситуацию, положил на стол сделанные в Ташкенте рентгеновские снимки, тот их внимательно изучил и, как я и предполагал, наложил тугую повязку и прописал постельный режим. Спать, само собой, на правом боку. Повторный рентген мне предстояло сделать через месяц, а показаться хирургу через неделю, заодно он мне после визуального осмотра наложит свежую повязку.

— Официально это не трещина, а неполный перелом ребра, — блеснул эрудицией доктор. — Как же ты с такой травмой ещё и боксировал? А если бы ребро сломалось и в лёгкое воткнулось, или другие внутренние органы повредило? Да ты, парень, просто в рубашке родился, либо соперник тебя так слабо бил.

Ага, слабо… Хотя и правда, мне просто повезло, что треснутое ребро не сломалось и не повредило ничего внутри меня. А так и мне мог бы настать трындец, и тренерам вместе с врачом сборной досталось бы по первое число. Рисковали все, но недаром говорится, что кто не рискует — тот не пьёт шампанское.

Я получил на руки справку о недельном освобождении от занятий. Сразу на месяц, оказывается, не выдают, через неделю надо будет приходить за продлением. Отнесу завтра бумажку в училище, а насчёт пропуска тренировок можно не волноваться, Храбсков и так знает, что у меня травма. Ладно, с моими знаниями ничего страшного не случится, всё равно не собирался становиться помощником машиниста. От спорта тоже отдохну, свою главную победу на данный момент я уже одержал, имею, так сказать, право на передышку. Жаль, конечно, бросать репетиции, но не буду же я внаглую игнорировать учёбу и в то же время ходить музицировать. А так бы не мешало тому же Вальке звездюлей вставить за то, что альбом уже разлетелся по стране. Или наоборот похвалить? Может, ещё и обойдётся, песни вроде как не антисоветские. Правда, к композиции «Одна» могут придраться как к пропаганде суицида и вообще депрессивного настроения среди неокрепших подростковых умов, но что сейчас толку рвать на себе волосы, остаётся только надеяться на лучшее.

И кстати, что-то с моим голосом начало происходить. В последние дни он начал срываться, давая «петуха», появилось странное першение, хотя вроде бы признаков простуды не наблюдается. А может, это в результате смены климатических поясов?

Сделаю-ка я вот что… Пока не ушёл из поликлиники, займу очередь на приём к тому самому Румянцеву, пусть посмотрит моё горло. Сказано — сделано, и через четверть часа я входил в кабинет отоларинголога. Ну да, тот самый Румянцев, в очочках и с седой бородкой, так похожий на мультипликационного доктора Айболита. Что удивительно, он моментально меня вспомнил.

— А-а, здравствуйте, молодой человек! Надеюсь, в этот раз вы ко мне не с абсцессом?

Я объяснил, что меня беспокоит, он осмотрел моё горло, и вынес вердикт:

— Есть небольшой отёк гортани и голосовые связки приобрели характерный цвет. А чувствуете себя вы, говорите, хорошо? Хм, я так подозреваю, что у вас началась ломка голоса.

О как! А ведь билась в глубине сознания такая мысль, но почему-то я гнал её от себя. В прошлой жизни ведь тоже примерно в это время мутация началась, я просто не запомнил точно, когда именно. Рассказал доктору, что ещё и в ансамбле не только играю, но и пою.

— Пока, видимо, с пением придётся сделать перерыв, — сказал Пётр Сергеевич. — Но лучше насчёт вокала вам посоветоваться с фониатром. Я сейчас позвоню, сходите, проконсультируйтесь. А от себя скажу, что пока не рекомендуется употреблять в пищу острое, чрезмерно солёное, слишком холодное или горячее. Старайтесь избегать переохлаждений, просьба внимательно отнестись к профилактике простудных заболеваний верхних дыхательных путей. Если случится какое-то осложнение — сразу приходите ко мне, будем решать вашу проблему.

Из поликлиники я сразу отправился в областную больницу имени Бурденко — именно там принимала пациентов единственный на всю область врач-фониатр Ирина Владимировна Антонова. Причём официально она работала, как и Румянцев, отоларингологом, но когда-то успела освоить и профессию фониатра, так что все пензенские вокалисты в случае чего сразу бежали к ней. И не только пензенские; по словам Румянцева, она пользовала иногда даже заезжих гастролёров.

Ирина Владимировна оказалась сухонькой, маленького роста женщиной в возрасте. Провела со мной предварительную беседу, попросила что-нибудь спеть, затем посмотрела горло и подтвердила диагноз Петра Сергеевича. Фониатр посоветовала мне снизить нагрузку на голосовой аппарат и если петь, то в низкой тесситуре. В занятиях стоит склоняться к певческим упражнениям-распевкам, а не произведениям. А лучше на этот период вообще обойтись без пения, дав организму возможность самому перестроиться, так как бесконтрольное пение во время мутации может привести к потере певческого голоса. Договорились, что я буду у неё наблюдаться и появлюсь через месяц.

Из больницы еду в училище, нужно отдать справку об освобождении от занятий. Боли в повреждённом боку, кстати, практически не чувствую, только если не делать резких, неосторожных движений. Но обманываться не стоит — отдых и ещё раз отдых, как завещал хирург из детской поликлиники.

В училище, оказывается, уже знали о моём успехе — заметка вышла в свежем номере «Молодого Ленинца», и вырезка уже красовалась в стенгазете? висевшей по соседству с портретами членов Политбюро. Встречали как героя, Бузов долго тряс мне руку, пока я не начал кривиться от боли. Пришлось заодно показывать перебинтованный бок.

— Отдыхай, лечись, набирайся сил, — сказал Николай Степанович. — И кстати, пойдём сходим в бухгалтерию, пусть тебе стипендию за декабрь авансом выдадут.

Из училища я выходил с «ленинградкой» подмышкой, буду дома наигрывать в минуты озарения. По пути купил в киоске сразу три номера газеты и направился в «кулёк». Всё-таки по своим музыкантам за неделю изрядно соскучился. Поймал всех троих на перемене, выходящими из кабинета теории музыки. Юрец кинулся было обниматься, но я сразу отпрянул, заявив, что пока объятия мне противопоказаны. Газет парни не читали, поэтому мне пришлось хвалиться своими успехами. Вале сказал, что его гитару временно экспроприирую, если он не против. А затем устроил ему небольшую выволочку за то, что наш альбом каким-то чудесным образом расползается по стране без моего ведома. Басист заявил, что давал его послушать только Юрке с Леной. Барабанщик клялся, что никому не давал, а вот Лена, потупив взгляд, созналась, что давала подруге на один день.

— Я же не знала, что она перепишет, — скорчила виноватую гримаску клавишница и тут же прищурилась. — А может, она и не переписывала? Может, каким-то другим способом запись разошлась?

И при этом покосилась на Валю с Юрой, мол, не врёте ли вы тут, друзья?

— Ага, почкованием размножилась, — буркнул я. — Это ещё хорошо, что «Волколака» на ней не было, хотя там и к другим песням могут придраться. Ладно, пока в связи с моей болезнью у меня перерыв, буду дома отлёживаться, книжки писать, на твоей, Валя. Гитаре тренькать, а вы пока сочиняйте что-нибудь новое. Валентин, это в особенности тебя касается, — добавил я, намекая на его балладу.

Следом мой путь пролегал на Главпочтамт. Сколько же дел приходится решать вместо того, чтобы спокойно лежать в постельке с интересной книгой в руках… В кассе, разменяв рубль, запасся 15-копеечными монетами, отсидел небольшую очередь и вошёл в освободившуюся кабинку. Набрал редакционный номер и после нескольких гудков услышал в трубке знакомый голос:

— Полевой на проводе!

— Здравствуйте, Борис Николаевич, это Варченко из Пензы.

— Максим, ты? Здравствуй, здравствуй, молодец, что позвонил, значит, мама тебе всё передала… А что у тебя с голосом, простудился?

— У меня ломка началась, так что какое-то время буду влёгкую сипеть и давать «петуха».

— Понял, — хмыкнул издатель, — мужаешь, значит, хе-хе… Так вот, я ознакомился с твоей рукописью, она на меня, скажу честно, произвела невероятное впечатление. Если бы это написал взрослый, состоявшийся писатель, я бы, наверное, не сильно удивился, но когда такую рукопись приносит подросток… Ты извини, я до сих пор не могу до конца поверить, что это написано твоей рукой.

— Я вас понимаю, и нисколько не обижаюсь, на вашем месте я бы сам, наверное, до последнего сомневался. Но это моя рукопись, я писал её на глазах у мамы, консультировался с ветеранами Великой Отечественной, их имена, кстати, указаны в предисловии… А сейчас пишу продолжение приключений Виктора Фомина, уже в послевоенной Западной Украине.

— Ого, интересно было бы почитать…

— Пока только три главы написано, но думаю, что к весне добью книгу.

— Надеюсь, я первым из издателей прочитаю рукопись? — с невидимой мне улыбкой поинтересовался Полевой.

— Конечно, Борис Николаевич!

— К слову, я тут всё же хотел немного подправить твой текст…

В трубке пискнуло, и я сунул в прорезь 15-копеечную монету.

— Алло, меня слышно?

— Слышно, Борис Николаевич, говорите, у нас с вами ещё как минимум минута, и у меня в кармане ещё позвякивают 15-копеечные монеты.

— А, отлично… Так вот, я не хочу выреза́ть из романа сцены, буду давать всё в авторской редакции. Единственное, всё же опытным глазом человека, бывавшего на фронте, заметил некоторые нестыковки, я тебе о них при личной встрече подробнее расскажу. Ну и в нескольких местах хочу поправить стилистически, если ты не против. А теперь самое главное… Мне нужно, чтобы в течение января ты нашёл время подъехать в Москву с кем-то из родителей, потому что под договором должна стоять подпись совершеннолетнего опекуна. Будет у вас такая возможность?

— Думаю, изыщем.

— Прекрасно, там ещё и аванс тебе причитается… Запомни, мы в новом году на работу выходим 2 января, и работаем по графику: пять дней в неделю, с 9 утра до 18 часов вечера. В этом промежутке, когда приедете, сможете застать секретаря. Даже если меня не окажется на месте, она будет в курсе и вам останется только поставить подпись под договором да пройти в бухгалтерию. Но желательно вам всё же меня застать, так как мне хотелось бы ещё раз с тобой пообщаться, и в частности, пройтись по тексту.

— Тогда как соберёмся, я так же позвоню с межгорода, чтобы застать вас на месте.

— Правильно, обязательно позвони… Ладно, давай заканчивать, у меня тут дела кое-какие, а тебе деньги нужно экономить, хотя, надеюсь, в скором времени их у тебя благодаря нашему журналу прибавится… Да, чуть не забыл! Фотокарточку свою захвати, лучше в ателье свежее фото сделать, портрет, мы его поставим в аннотации, в начало первой главы.

Мы попрощались, я повесил трубку и вышел из кабинки в небольшой зал переговорного пункта. Из-за закрытых дверей кабинок вразнобой доносились голоса. Где-то общались спокойно, где-то на повышенных тонах, иногда говоря громко просто для того, чтобы на том конце провода лучше было слышно. Жизнь шла своим чередом, и моя в том числе. Можно уже было оглянуться назад, прикинуть, что хорошего и плохого я сделал за почти четыре месяца в своём юношеском теле. Из дурного — разве что навешал люлей разным нехорошим людям, да и то вряд ли это можно назвать плохими поступками, скорее уж, наоборот. Из хорошего… На память пришли письма в КГБ и МВД, директор гастронома № 1 Соколов, замена проводки в доме Касаткиной… А, ну спасение Инги, само собой! Утони она — и мир потерял бы, скорее всего, просто хорошего человека, вряд ли из неё вырастет какая-нибудь маньячка или, напротив, гениальный художник, писатель, изобретатель, в конце концов… А развитие моих отношений с ней вписывается в какую-то координату? Кто бы подсказал, тот же «ловец» хоть бы раз приснился… А может, его и не было, этого «ловца»? Хотя таких ярких, жизненных снов на моей памяти ни до, ни после не случалось.

Книги, музыка, бокс — это всё, наверное, больше лично для меня хорошо, ну и для моих друзей и родственников.

Вечером больше заметно, как преобразился город перед наступлением нового, 1978-го, года. Повсюду царит предновогодняя суета, малышня умудряется кататься на коньках даже по подраскисшим от неожиданно нагрянувший с утра небольшой оттепели каткам, на площади Ленина, хотя ещё толком и не стемнело, уже переливается огнями здоровенная ель, вокруг которой водят хоровод с малышнёй Дед Мороз и Снегурочка.

Неторопясь поднялся по улице Кирова, свернул на Карла Маркса, занёс домой гитару, и уже налегке отправился в гости к Каткову. До здания на улице Белинского, в котором располагался Союз писателей, а чуть дальше по соседству и Лермонтовская библиотека — пять минут пешком, именно за столько времени можно было пройти короткую улочку, носящую имя великого критика.

Невольно вспомнился то ли анекдот, то ли реальный случай, связанный с именем «неистового Виссариона». Говорят, что в Воронеже на кафедре литературы 19 века был такой профессор Свительский, и всю жизнь он занимался творчеством Белинского. И был старый драмтеатр, где на входе висел лозунг, гласивший:

Профессора заела эта цитата, он знал творчество великого критика наизусть, а цитату эту не встречал. Он перерыл всё, и вот, в письме частному лицу нашел её целиком:

«Воронежские актёры — чудо из чудес: они доказали мне, что область бездарности так же бесконечна, как область таланта и гения. Куда перед ними уроды московской сцены».

Помню, когда впервые прочитал это в интернете, ржал до колик в животе. Интересно, а может, и в самом деле на воронежском театре висит этот лозунг? И в самом ли деле Белинский писал подобное в своих письмах?[3]

С Николая Ивановича Каткова при моём появлении слетела вся серьёзность. Он широко улыбнулся, выскочил из-за стола, протягивая руку, и щёлкнул включателем электрочайника.

— Не знаю, как у тебя, а у меня время есть, сейчас чайку жахнем с сухарями и сушками. Я как зубы вставил, так ни в чём себе не отказываю.

Кабинет при новом хозяине преобразился не так уж и сильно. Исчезли кое-какие мелочи, кое-какие прибавились, типа замены редакторского кресла. На стене появился портрет Лермонтова в ментике лейб-гвардии гусарского полка кисти Заболотского, естественно, репродукция.

— Видишь вот, обживаюсь понемногу, — говорил Катков. — Не чаял на старости лет, что предложат возглавить пензенское отделение Союза писателей. Получается, не без твоей помощи, а то бы этот Бузыкин так и коптил тут небо. Чёртов извращенец! Я вон даже кресло поменял, не смог сесть в то, куда он опускался своей задницей…

Он разлил по стаканам чай, кинув в каждый по щепотке заварки, выставил сахарницу в кусками рафинада, тарелку с сухарями и сушками, кинул в свой стакан три кусочка сахара и принялся размеренно размешивать его ложечкой. Я последовал его примеру.

— Так вот, теперь о твоей книге… Если бы я сидел в этом кресле месяц назад, то в Москву ты поехал бы с рекомендацией председателя отделения, заверенной печатью. Если хочешь, могу написать, но сначала скажи, что у тебя, кстати, с Москвой, есть какой-то результат?

— И ещё какой, — улыбнулся я. — Роман начнёт публиковаться с мартовского номера журнала «Юность». Пока не знаю, на сколько номеров, но тем не менее…

— Ого, мои поздравления! Всё-таки получилось! Молодец Полевой, он точно не прогадал! А потом, как опубликуют, можно ходатайствовать и о принятии тебя в члены Союза писателей. Если бы ты был постарше, мы бы сейчас с тобой это дело отметили.

Катков подмигнул и недвусмысленно покосился на шкаф, в котором, видимо, стояла ёмкость — или даже несколько — с горячительным напитком.

— Договор уже подписал?

— После Нового года поедем с мамой или отцом, я только сегодня с Полевым по межгороду говорил. Ждёт нас в течение января у себя.

— А я ведь «Юность» выписываю, — похвалился Николай Иванович, — так что прочитаю начало твоего романа одним из первых. А что Борис Николаевич, были у него какие-то претензии к тексту?

— По телефону сказал, кое-что хочет поправить, и при личной встрече мы с ним этот вопрос обсудим более детально. Но сразу заявил, что ничего существенно менять в тексте не собирается.

— Дай-то бог… А я, знаешь ли, хочу организовать в Пензе литературный журнал. А то что же получается, город с полумиллионным населением — и без своего журнала. Приходится ездить в Саратов, там вон «Волга» издаётся, но у них и без пензяков немало желающих. А так мы бы, конечно, своих в первую голову публиковали. Имел буквально сегодня утром беседу с Мясниковым, тот мою идею воспринял положительно, попросил рассчитать, во сколько это встанет, и хватит ли мощностей нашей типографии. Так что завтра иду к директору типографии, будем сидеть, высчитывать.

— Название уже придумали? — спросил я, вспомнив о «Суре», которая в моей реальности появилась в начале 1990-х.

— Журналу-то? Есть варианты, но пока об этом говорить рано.

Уже под вечер в промокших зимних ботинках — неожиданно нагрянувшая после вчерашнего морозца плюсовая температура превратила снег в мерзкую кашу — наконец-то добрался до дома. Бати не было, он устроился в какой-то продмаг грузчиком, чтобы не прослыть тунеядцем, да и совесть не позволяла ему дома сидеть. Всё равно ближе к весне опять уедет в свою Черниговку, так что в этом продмаге не задержится.

Проголодался как собака, выудил из холодильника холодные котлеты, поставил на плиту кастрюлю с водой, когда закипела — сыпанул в неё макарон. Через четверть часа высыпал их в дуршлаг, слил воду, положил в тарелку, закопав в макаронную горку котлету, чтобы немного прогрелась. Кетчупа в СССР нет, зато есть «Краснодарский соус», на мой взгляд и вкус, с макаронами идёт ничуть не хуже всех этих «хайнцев» и уж тем более «рикко» с «балтиморами».

Макарон наварил и на маму с папой, а чтобы не склеились — спрыснул подсолнечным маслом. Вскоре появился отец, весёлый и часто помаргивающий, а это означало, что где-то и с кем-то успел принять на грудь. Не иначе в продмаге он не один грузчик, нашёл себе компанию. Впрочем, хорошему аппетиту питие не помешало, схомячил гору макарон с парой котлет под рассказ, как ударно сегодня поработал. После чего, подивившись на гитару: «Купил, что ли? А-а, у друга одолжил…», лёг на диван и с чистой совестью захрапел. Нормально, это, выходит, мне маму идти встречать. Ладно, не развалюсь, жаль только, что придётся снова шлёпать в мокрых ботинках. Они хоть и стояли на батарее на кухне, но высохли бы лишь к утру в лучшем случае. А пока сядем за роман, теперь, похоже, у меня времени на его сочинение будет хоть отбавляй.

К моему удивлению, через пару часов батя проснулся и был почти как огурчик. Но при этом ещё и голодным, наделал себе горку бутербродов и под полулитровую кружку с крепко заваренным чаем их уничтожил. И снова начал рассказывать, как прошёл его день, видно, забыл, что я уже от него это же и выслушивал. Он говорил, а я печатал на машинке, отец периодически вставал за моей спиной, комментируя прочитанное. В конце концов мне это надоело и я попросил его не мешать работать. Батя обиделся и уселся перед телевизором. Но встречать мамку всё же пошёл. А когда все были в сборе, я вкратце передал свой разговор с Полевым.

— В общем, решайте, кто из вас со мной поедет в Москву, — закончил я свой короткий спич.

Отец с матерью переглянулись, потом батя пробормотал что-то типа «Так-то я только на работу устроился, но если надо…», однако мама его прервала:

— Я возьму пару дней в счёт отпуска, так что с Максимом в Москву поеду я.

Отец тут же расслабился, словно с его плеч упала гора. Странно, в Москве он, по его словам, никогда не был, неужели не хочется посмотреть столицу? Наверное, Дальний Восток с его сопками и тайгой ему милее.

— А тебе можно в поезде ездить с твоим ребром? — спросила мама.

— Я с этим ребром на ринге дрался, а уж пару ночей в поезде как-нибудь переживу. Ну что, раз вопрос решили, то я спать, а вы как хотите.

Родители переглянулись, мама выглядела слегка смущённой. Ничего, надеюсь, что вопрос с получением квартиры благодаря Михаилу Борисовичу не сильно затянется, и у меня появится отдельная комната. А вы в своей будете заниматься чем угодно, главное, чтобы я не проснулся.

С Козыревым мы созвонились на следующий день. Сказав, что это не телефонный разговор, он предложил встретиться у здания обкома, со стороны улицы Кирова, где меньше посторонних глаз и ушей. Когда я подошёл, Михаил Борисович уже пританцовывал на утоптанном снегу в своих модных ботиночках.

Я передал ему наши пожелания о квартире в центре города, тот принял к сведению, сказав, что пока ничего обещать не может, но кое-что на примете у него имеется.

— Проблема в том, что новостроек в центре в ближайшее время вроде как не ожидается, — сказал он, — это на случай, если вы хотите квартиру именно в новостройке. Но и во вторичном жилфонде можно найти неплохие варианты. Торопиться не будем, такие дела делаются не с кондачка, сам понимаешь. Набери мой рабочий примерно в это же время, потом встретимся так же и с глазу на глаз поговорим.

Не рискует решать такие вопросы по телефону, думал я, шагая в направлении дома. Интересно, а в это время аппараты связи и кабинеты у высокопоставленных сотрудников обкома партии стоят на прослушке, или это «прерогатива» чиновников будущего? Козырев наверняка перестраховывается, и правильно делает. Тем более брат-то у него комитетчик, что-то должен об этом знать, мог ведь и предупредить, мол, важные вопросы, которые не требуют посторонних ушей, лучше по телефону не решать. С другой стороны, прослушка может идти по линии ОБХСС, входящей в МВД, а сейчас вроде бы КГБ и Министерство внутренних дел не особо ладят. Да и когда они ладили?

А вот ещё вопрос: стоят ли «жучки» в уличных телефонах-автоматах? Ну нет, это вообще бред, иначе сколько народу пришлось бы сажать на прослушку. Какая-то шпиономания у меня попросту разыгралась.

И ещё заметил, что Козырев разговаривает со мной практически на равных, как с взрослым. Наверное, я так себя держу, что он невольно подстраивается под мою манеру общения.

Дома, за работой над книгой, меня неожиданно посетила идея. А не написать ли роман-предупреждение, или хотя бы повесть? Как бы воспоминания бывшего «афганца», живущего в 2000-е, о том, что происходило со страной, начиная с ввода советских войск в Афганистан в декабре 1979-го? Считай, ровно два года осталось. Понятно, что, когда предсказания их этой книги начнут сбываться, на меня обратят пристальное внимание, и кое-кто, сопоставив бросающиеся в глаза факты, сделает вывод, что я хронопутешественник. Это мне нужно? Нужно в том случае, если я хочу, чтобы меня воспринимали не как просто талантливого подростка, но и как человека, который обладает бесценными знаниями о будущем. Можно, конечно, не высовываться, и предоставить истории развиваться своим чередом, но правильно ли я поступлю пусть даже не в глазах неизвестно ли ещё существующего «ловца», а даже в своих собственных? Неужто, получив возможность второй раз прожить вою жизнь почти с самого начала, я потрачу её лишь на достижение собственного благополучия? Почему бы не сделать так, чтобы в этой реальности хотя бы не случилось Горбачёва и Ельцина с развалом СССР? Многие политологи впоследствии считали, что развал страны начался с ввязывания в афганский конфликт, который подорвал советскую экономику, и если я всё же возьмусь за сочинение такой «антиутопии», то желательно, чтобы перед тем, как вводить в Афганистан войска, Брежнев, Устинов, Андропов и прочие прочитали мою книгу и сделали соответствующие выводы. А потом уж пусть берутся и за малолетнего автора, хотя к тому времени мне уже стукнет 17. В таком случае, как мне им этот роман или повесть подсунуть? Произведение вряд ли удастся издать официальным образом, легче запустить его в народ сам растиражирует самиздатовским способом. И можно не под своей фамилией писать, а под псевдонимом, или вообще от лица безымянного автора.

Нет, роман не сгодится, нужно писать ёмко и доходчиво, чтобы заинтересованные лица могли прочитать, не сильно растрачивая своё драгоценное, с их точки зрения, время. Максимум повесть, если вообще не эссе. Точно, эссе, страниц на 25–30. Так вот, даже если они удосужатся прочитать эту вещь, ещё далеко не факт, что она что-то повернёт в их сознании, заставив изменить решение о вводе войск. Но в любом случае, запустив эссе в самиздат, я что-то сдвину с мёртвой точки. Другое дело, вычислят меня или получится сохранить инкогнито? В то же время я вроде бы хотел, чтобы на меня обратили внимание и в дальнейшем прислушивались к моим советам.

Что-то я совсем уже запутался. Надо наконец определиться, чего я хочу от этого произведения. Приоритетный вариант — чтобы меня заметили и поняли, что я либо обладаю даром провидения (можно сказать, что снятся вот такие вещие сын), либо являюсь пришельцем из будущего. То есть чтобы в итоге я кому-то признался в том, что в теле подростка — разум без пяти минут пенсионера из будущего. И этот кто-то должен иметь возможность выхода на больших людей, желательно напрямую. Чтобы он мог свести нас для откровенного разговора, и я выложил перед «большим дядей» все карты. Вот, мол, как обстоят дела на самом деле и что ждёт страну, если не попытаться внести изменения в ход исторических процессов. А я могу что-то советовать, так как знаком с исследования историков, социологов, экономистов будущего, как бы скорее всего развивалась страна, не введи мы войска в Афганистан, не назначь Политбюро Горбачёва Генеральным секретарём, или вовремя зарубив карьеру тому же Ельцину. И первым, кому я покажу своё эссе, будет семейка Козыревых. Приду как-нибудь в гости с рукописью, соберу всех в кружочек и устрою вечер художественного чтения. Или просто дам вроде как Инге почитать, но при этом попрошу её подсунуть эссе отцу… А может, лучше даже и дяде, хотя и рискованно, учитывая специфику его работы. Если Михаил Борисович может, прочитав, лишь ухмыльнуться и пожать плечами, хотя мне что-то в такое ненаплевательское отношение слабо верится, то его брат вполне способен дать рукописи ход, в том смысле, чтобы завести папочку «Дело» на комсомольца Максима Варченко и представить меня диссидентом похлеще Солженицына. А может и, напротив, заинтересоваться представленными в эссе фактами, и вызвать меня на откровенный разговор. В ходе которого, соответственно, мне придётся ему открыться, а там уж поверит или нет в мою версию — остаётся лишь гадать. А дальше он может опять же, завести «дело», в результате которого комсомолец Варченко покатится под откос, или стать ему союзником в деле предотвращения описанных в эссе событий. И второй вариант развития событий мне нравится куда больше первого. Возможно, всё будет зависеть от моего дара убеждения. Жаль, я не Мессинг, или хотя бы Кашпировский, хотя и тот и второй, похоже, всего лишь ловкие манипуляторы. Как бы там ни было, к возможному разговору с Сергеем Борисовичем — да и не только с ним — нужно как следует подготовиться.

Решив не откладывать дело в долгий ящик, положил перед собою чистую общую тетрадь, и на первой странице написал:

Пусть это будут воспоминания живущего уже в 2000-е бывшего «афганца», в которых большая часть будет посвящена началу афганского конфликта и его жестоким реалиям от первого лица. Придётся, понятно дело, напрячь память, вспомнить некоторые моменты той войны, все эти Кандагары и Баграмы, благо что фильмов на эту тему было снято немеряно, что художественных, что документальных, а литературы написано ещё больше, и что-то должно было осесть в моей голове. А уж реалии Перестройки и развала страны я прекрасно помню, не говоря уже о лихих 90-х.

«Этой ночью Алексею Рымову вновь снился тот бородатый моджахед, с раззявленным в немом крике ртом и вспухающими на белой рубахе красными пятнами. И снова он проснулся среди ночи в холодном поту. Казалось бы, пятнадцать лет прошло, убивал он и других, чьих лиц уже не помнил, а образ этого афганца продолжал его преследовать по сей день.

Это был его первый караван после пятимесячного пребывания в Кишах на окраине Ашхабада и распределения в Кундуз. Призвали его в Москве, куда он приехал когда-то из Пензы поступать в техникум, и вот после его окончания, успев три месяца проработать на заводе, загремел под осенний призыв. Два дня проторчал на Угрешской в городском сборном пункте. „Покупатели“ приходили и уходили, но его и еще пару десятков пацанов только через полтора дня вызвали и в составе команды № 280 загнали в автобус, отвезли на Павелецкий вокзал, оттуда до Домодедовского аэропорта и прямым рейсом до Ашхабада. Причём до самой посадки на борт сопровождавшие их капитан и два сержанта с загорелыми лицами так и не признались, куда они летят.

В Ашхабаде в середине ноября 1980-го года было не жарко. Из аэропорта по межгороду он сумел позвонить маме и сказать, что сейчас в Ашхабаде. Та всё сразу поняла, так и сказала тихим голосом:

„Сынок, вас же в Афганистан отправляют“.

Он уже догадывался об этом, но не хотел пугать мать.

„Да ладно, ма, всё будет нормально, — сказал Алексей нарочито бодрым голосом. — Как там Светка, жениха ещё себе не нашла? Меня ждёт? Правильно, пусть ждёт“.

Здесь они попали в мотострелковую „учебку“ в Кишах на окраине Ашхабада, включавшую в себя горную подготовку в Келяту в отрогах Копетдага. Пять месяцев сержантских курсов, и вот сейчас, когда колонна бензовозов в охранении БМП, БТР и МТЛБ противотанкового дивизиона (он же „мотолыга“) с установленным на ней АГС-17 вот уже вторые сутки шла через перевал Саланг в направлении Кабула, он сидел на броне шедшей в хвосте каравана бээмпэшки с автоматом между колен. Это была его первая командировка, и Рымову хотелось верить, что доставка груза пройдёт без происшествий.

Колонна была смешанной, вместе с русскими шурави (под одну гребёнку афганцы называли так всех советских воинов, невзирая на их национальность) охрану осуществляли и сорбозы — правительственные афганские войска. Правда, немногочисленные, всего пара взводов, да и храбростью местные не отличались. Так что если и на кого была надежда, то как раз на русских шурави.

Сегодня, переночевав в маленькой деревушке Тагхар, вышли рано утром, по холодку, но сейчас, после нескольких часов пути, когда беспощадное апрельское солнце упорно ползло в зенит, в бушлате становилось жарко. Хотелось снять его и желательно постелить под задницу, которая от тряски на металлической поверхности ныла уже нещадно. Был, конечно, вариант ехать внутри машины, но недаром бээмпэшка имеет ещё и нелестное прозвище „Братская Могила Пехоты“: один душман (тогда их моджахедами ещё не называли) при удачном выстреле из гранатомёта в десантный отсек мог „похоронить“ всех, кто там находился. Да и обзор с брони лучше, чем больше глаз — тем выше вероятность того, что кто-то заметит притаившегося в кустах на склоне бандита. Хотя такое, говорят, случалось редко, аборигены умели так прятаться, что буквально сливались с окружающей местностью. Да и по скалам прыгали, как горные козлы, куда там нашим в их ботинках — альтернативе зимним „кирзачам“. Недаром максимум через полгода многие переобувались в кроссовки. Отслужившие год и больше поделились опытом, что кроссовки можно купить на любом более-менее приличном местном рынке. А ещё лучше — устроить как бы случайную поломку БМП или БТР рядом с магазином типа сельпо, в котором ассортимент зачастую бывал не хуже, чем в советской „Берёзке“. Духанщику в зубы — и часть товара за считанные минуты перекочёвывала внутрь боевой машины. После этого вся рота курила „Мальборо“ и глушила „Наполеон“, а музыку слушала исключительно из „Панасоника“. До той поры, пока замполит всю эту „черешню“ не конфисковал, разрешая оставить только кроссовки и что-нибудь из одежды.

А в данный момент Алексей думал о том, что напишет в следующем письме матери, учитывая, что каждое письмо из Афгана подвергалось перлюстрации. Тут обычно все пишут одно и то же: служба идёт, всё хорошо, Ну и правильно, незачем лишний раз тревожить родных. Вот после дембеля можно и рассказать… Если, конечно, будет желание.

Сейчас по правую сторону по ходу движения колонны возвышалась практически отвесная стена, слева шёл крутой обрыв, под которым несла свои воды речушка с непонятным названием Баклин, и с той же стороны впереди виднелась поросшая густым кустарником возвышенность. Чем ближе к ней, тем тревожнее становилось на душе у Рымова, он легко мог представить, как в этих кустах прячется целая банда душманов. И когда голова колонны начал втягиваться в это короткое ущелье, где-то впереди раздался взрыв. Шедший первым БТР тут же вспух огненным цветком. Следом рвануло метрах в десяти от них, и сидевший рядом с ним Витька Пискунов, призвавшийся из Гатчины, дёрнулся, и начал медленно сползать с брони, зажимая ладонями рану на шее, а кровь хлестала сквозь пальцы, обагряя красным „разгрузку“. Алексей смотрел на него, как зачарованный, даже не делая попытки удержать товарища, когда он свалился с брони на каменистую дорогу.

Кто-то отчаянно завопил: „Ду-ухи-и-и!“. Он не видел, кто его столкнул с брони, кажется, это был сержант Султон Маматкулов, которому до дембеля оставалось полгода. Столкнул, и тут же свалился рядом с ним, и потянул за собой, под днище БМП. „А если водила даст по газам, нас же гусеницами может расплющить“, — мелькнула в голове тревожная мысль. Мгновение спустя снова рвануло, и в этот раз совсем близко, отчего каменная шрапнель прошлась по борту бээмпэшки, и они с Маматкуловым синхронно, как черепахи в панцирь, втянули увенчанные касками головы в плечи. Тем не менее, один из камешков успел царапнуть по щеке. Алексей приложил к ней ладонь — на ней остался красный мазок.

— Ерунда, царапина, — успокоил повернувший к нему голову Маматкулов.

Таджик выставил наружу ствол АКМ и водил им из стороны в стороны, выискивая цель. Наконец определился и дал короткую очередь куда-то вверх.

— Рымов! Маматкулов!

Кто там их зовёт? По голосу вроде как капитан Полозков. Опередив никуда не спешившего Маматкулова, он наполовину выполз из-под днища БМП, и точно, комроты сидел у колеса соседнего бэтээра, опираясь на одно колено, с автоматом в руках. Увидев младшего сержанта Рымова, крикнул, но чуть спокойнее:

— Вы чего там отлёживаетесь? Давай ползи к БТР связи, узнай, вызвали они поддержку с воздуха или всё ещё ждут приказа. Если что, скажи, я дал такой приказ, иначе без авиации нам хана.

— Так ведь горы, я слышал, что тут рация не ловит…

— Ты, твою мать, не умничай, а выполняй, что тебе старший по званию приказывает.

— Есть выполнять, товарищ капитан, — без особого энтузиазма отрапортовал Алексей.

И как в этом аду доползти до БРТ связи, которая находится где-то в середине растянувшейся на добрый километр колонны? Ему очень не хотелось вернуться домой „грузом-200“, в запаянном цинковом гробу. Инстинкт выживания ценился здесь куда больше, чем глупая храбрость, но и выглядеть трусом в глазах товарищей было ниже его достоинства. Да и под трибунал можно легко залететь, дослуживать в дисбате, понятно, не так страшно, но тоже хорошего мало.

И потому, невзирая на свистевшие вокруг пули и периодически гремевшие взрывы, он пригнувшись, короткими перебежками, стараясь держаться ближе к отвесной каменной стене, за бортами машин, отделявших его от страшной горы, посылавшей в бойцов смертоносную россыпь свинца и гранат.

Вот, кажется, и БТР связи… Он замолотил кулаком по борту, и когда уже собирался лезть наверх, к люку, тот открылся и из него показалась голова сержанта-связиста со смешной фамилией Тараканчиков.

— Ну чего долбишь? — крикнул тот.

— Полозков велел передать, чтобы вызывали поддержку с воздуха.

— И так уже вызываю, только сигнал, сука, ни хера не проходит.

В это мгновение половина головы Тараканчикова странным образом исчезла, оставив вместо себя маленькое красное плато, под которым виднелись нос и нижняя часть лица. Ещё несколько секунд безголовый связист сидел в прежней позе, а затем провалился внутрь БРТ.

Алексей подумал, что его сейчас вырвет, но невероятным усилием воли справился с позывом. Он присел на корточки, спрятавшись за большим, пыльным колесом. Наверное, нужно было попытаться проникнуть в бэтээр и всё же попробовать наладить связь, в общем-то, он представлял, как это делается, видел, как управляться с тангеткой микрофона. Но при одной только мысли о том, что там ему предстоит столкнуться с почти безголовым Тараканчиковым, младшего сержанта едва не вырвало.

Он пополз к корме БТР, осторожно выглянул из-за севшего на обод колеса, пробитого то ли пулей, то ли осколком. Дела обстояли плохо, горели бензовозы, повсюду лежали тела убитых и раненых, отстреливались уже единицы. В кого, куда стрелять — Алексей не имел ни малейшего представления.

Он прижался к колесу спиной и закрыл глаза, продолжая сжимать побелевшими от напряжения пальцами цевьё АКМ. Он не знал, сколько прошло времени, но в какой-то момент вдруг наступила оглушительная тишина. Но нет, вот послышался чей-то стон, затем ещё чей-то, уже с другой стороны, кто-то негромко выругался на русском. А затем раздались другие голоса, Рымов осторожно выглянул из-за колеса и увидел, как между телами убитых и раненых ходят люди, одетые в длинные рубахи и просторные штаны, многие в жилетах, на головах „пуштунки“. Почти у всех в руках АКМ, у двоих гранатомёты. Один из моджахедов перевернул на спину раненого бойца, кажется, того звали Василием, был он из Мурома. Душман достал нож и, как ни в чём ни бывало, отрезал ему сначала левое ухо, потом правое, сунув их себе в холщовую сумку. Затем одним движением перерезал раненому горло. Вася захрипел, дёрнулся пару раз и затих.

Рымов словно зачарованный наблюдал за тем, как смеющиеся афганцы отрезают у раненых уши, прежде чем добить, отрезают уши и у мёртвых, обыскивают тела, что-то обсуждая на своём гортанном наречии.

„Сейчас они увидят меня и тоже, как Ваську, как других пацанов — ножом по горлу“, — закралась в голову мысль, от которой ему невыносимо захотелось оказаться где-нибудь далеко, где нет ни духов, ни этих проклятых гор.

Но вдруг он почувствовал, как страх в его душе уступает место ярости. Что ж он, будет как агнец на заклании, покорно ждать, пока ему перережут глотку? Можно, конечно, приставить ствол „калаша“ к подбородку и нажать на спусковой крючок. А можно попытаться дорого продать свою жизнь. Главное — не дастся живым, Рымов из рассказов старослужащих знал, что бандиты делают с пленными шурави. Двум смертям не бывать, как говорил капитан Полозков, а одной не миновать. Уж лучше уйти с высоко поднятой головой.

Дальше всё было словно не с ним, словно во сне. Он помнил, как, что-то крича на одной ноте (кажется, он вопил „Ура!“), выскочил на дорогу, увидел перед собой душмана с окровавленным ножом, который тоже начал что-то кричать, и выпустил по фигуре в белой рубахе длинную очередь. Ещё почему-то подумал, как тот в такой грязи умудрился её не испачкать? Помнил, как пролегла по этой рубахе тёмно-красная полоса, краем глаза увидел, как поднимают стволы своих АКМ душманы и дальше как-то так само получилось, что ноги понесли его к краю обрыва. Прыгнул, ожидая удара о камни и боли в сломанных костях, но всё же лучше так, чем лежать с перерезанным горлом и отрезанными ушами.

На его счастье, в этом месте речушка сужалась, и глубина её оказалась достаточной для того, чтобы он, рухнув с высоты около пятнадцати метров, не разбился о каменистое дно. Вынырнул ниже по течению, отплёвываясь, не замечая холода горной воды, всё ещё не веря в своё чудесное спасение. Воды реки несли его прочь от горящих бензовозов и страшных душманов, столпившихся у края обрыва и размахивавших руками. Видели они, как он вынырнул или посчитали утонувшим? Плевать, не стреляют по нему — и уже это радует. Минут десять спустя впереди появилась отмель, из последних сил выбрался на неё и долго лежал с закрытыми, приходя в себя. В этот момент ему было плевать даже на то, если вдруг душманы отправились вдоль реки, чтобы найти его, живого или мёртвого. Потом встал, слил воду из ботинок, отжал одежду, снова натянул на себя. Подумал, что под ползущим в зенит солнцем через десять минут она уже станет сухой, и стал карабкаться наверх, выискивая ведущую наверх тропу. Кое-как выбрался на автодорогу, тяжело дыша, оглянулся. Где-то за горой в небо поднимались чёрные столбы дыма — это догорали бензовозы.

Обратно дороги нет, там душманы, значит, нужно двигаться в сторону Кабула. И он побрёл, механически передвигая ноги. Ещё раз ему повезло, что через полтора часа навстречу попалась шедшая порожняком из Кабула колонна…»

Для начала сойдёт, думал я, откладывая тетрадку в сторону. Может, на взгляд воина-афганца из будущего, тут и было к чему придраться, но пока этих воинов ещё и в помине нет, а может, если история пойдёт по другому руслу, то и не будет. Дальше по тексту идут воспоминания героя о том, с чего начался афганский конфликт, и как американцам во многом благодаря усилиям Бжезинского удалось втянуть в него СССР. По сюжету Рымов хоть и не политолог, но достаточно образованный человек, ленинградец, что уже ко многому обязывает. Надо же мне как-то читателю грамотно подать информацию! Далее герой через призму своей жизни вспоминает кончину Брежнева, приход к власти Андропова, «хлопковое дело», рейды по кинотеатрам, Горбачёва, сменившем ушедших одного за другим Андропова и Черненко. По мнению героя эссе (и по моему, соответственно), Горбачёв остался в народной памяти человеком, развалившим Советский Союз, державу, с которой считался весь мир. Причём дорога в ад, как часто случается, оказалась вымощена благими намерениями. Под лозунгом «Ускорение. Гласность. Перестройка» страна уверенно шагала к закономерному финалу. Понятно, что-то нужно было менять, необходимость этого давно назревала, и в первую очередь в экономике, но не такими методами, которыми это делали Горбачёв и его окружение. Можно даже предположить, что он оказался марионеткой в руках Яковлева, за которым прочно закрепилось прозвище «Прораба Перестройки».

Цель моего произведения — дать чёткое представление о том, что случится со страной и миром в ближайшие тридцать лет с небольшим лет, вплоть до начала 2000-х. По мере сил указал точные даты важных событий, которые не дадут усомниться в том, что автор текста как минимум ясновидящий, и к его словам желательно прислушиваться. В том числе произошедших до того момента, как Брежнев под давлением своего не совсем умного окружения дал приказ советским войскам пересечь границу с Афганистаном.

Как и в прошлый свой приезд в Москву, когда я разносил по издательствам рукописи, у нас в запасе добрых полдня, и я предлагаю маме прогуляться по центру. В общем-то, повторить мой тогдашний путь от редакции «Юности» к Красной площади и окружающим её торговым точкам. Тем более что благодаря выданному авансу деньги у нас имеются, хотя мы и так с собой брали энную сумму в размере примерно ста рублей. Мама не против пройтись, в Москве она последний раз была в 18-летнем возрасте, практически заново знакомится со столицей. Морозец хоть и присутствует, но лёгкий, пальцы в перчатках чувствуют себя достаточно комфортно, думаю, и мамины в шерстяных варежках тоже не мёрзнут.

Проходя мимо «Елисеевского», она непременно хочет зайти. Я пытаюсь отговорить, мол, сосисок мы и в Пензе купим, но она стоит на своём.

— Ладно, пошли, — вздыхаю я, — только не вздумай набирать полные сумки. С моим ребром тяжести таскать не рекомендуется.

Мама тут же встаёт в хвост длинной очереди за финским сервелатом, дают по две палки в одни руки. И это правильно, народу только дай волю — первые десять покупателей сметут весь товар. По меркам моего будущего, где в даже в самом зачуханном магазине можно без проблем купить этот самый сервелат, конечно, стыдоба. Зато у нас крепкий ядерный щит. И медицина с образованием бесплатные. Сейчас же мои провинциальные современники готовы мчаться в Москву за сервелатом, потому что в Пензе, Тамбове или Иркутске такие деликатесы могут получить только ответственные работники в пайках к какому-нибудь празднику. Но счастье-то не в сервелате, возразите вы, и будете совершенно правы. Он — одно из составляющих счастья.

Чувствую, стоять минут двадцать, а то и больше, решил пока пройтись по магазину в надежде, что навстречу мне не попадётся Соколов, который сможет меня узнать и, соответственно, захочет мне задать кое-какие вопросы, которые не успел задать в прошлый раз. В крайнем случае изображу дурачка, мол, чего вы, дяденька, пристали, я вас вообще первый раз вижу.

Мой взгляд упал на «Доску почёта» рядом со служебным входом. Висела она и в прошлый раз, только я не обратил на неё внимания. Сейчас пригляделся более пристально. Под слоганом «Передовики производства» шёл ряд фотографий этих самых передовиков в белых халатах с фамилиями и должностями. В верхнем ряду слева белело пустое пятно, под которым всё ещё виднелась надпись: «Соколов Ю. К. директор гастронома № 1». Опаньки, а куда же фотография делась?! Неужто на пять лет раньше срока под белы рученьки, и моё предупреждение не помогло? Или…

Меньше всего народу у бакалеи с её крупами, макаронами и прочими «остродефицитными» товарами. За прилавком случала дородная тётка, у которой я и поинтересовался со скучающим видом, кивнув в сторону «Доски почёта»:

— Тёть, а чой-то на там вместо портрета вашего директора пустое место?

Она смерила меня полупрезрительным взглядом.

— Много будешь знать — скоро состаришься. Иди, мальчик, не загораживай витрину.

— А вот напишу на вас жалобу Юрию Константиновичу за хамское поведение, — прищурился я злобно, — он вас и выгонит.

— Кто?! Соколов? Да его уже неделю как нет. Хоть обпишись, мелюзга.

— Как так нет? — снова делаю простоватый вид. — Умер что ли?

— Типун тебе на язык… Уволился он! По собственному желанию. Всё, иди отсюда, мешаешь работать.

— Ага, я и смотрю, работы у вас на троих, только и успеваете товар отпускать.

— Я тебе!

Она замахнулась на меня влажной тряпкой, которой, наверное, протирала прилавок, и я предпочёл за лучшее больше тётку не провоцировать. Тем более что главное я уже выведал. Что ж, видно, Соколов всё-таки прислушался к моему совету и решил сменить место работы или вообще отправиться на досрочную пенсию, ему, как фронтовику, наверное, могут такую оформить.

Вернулся к маме, встал рядом, чтобы в случае чего никто не поднял крик, что в последний момент какие-то «левые» люди со стороны неожиданно появляются. После оплаты, чтобы получить товар, пришлось вставать в другую очередь, правда, на этот раз поменьше.

Заглянуть в ГУМ и ЦУМ — святое дело, здесь мама накупила всякой всячины типа колготок, китайских полотенец и рижской косметики. Сумку с покупками я всё же сам потащил, она оказалась не такой уж и тяжёлой. Ходить по музеям маме не хотелось, решили ехать на вокзал. На Комсомольской площади (она же площадь трёх вокзалов) моё внимание привлекли экскурсионные «Икарусы» с тётками-зазывалами, через мегафон предлагавшими совершить увлекательнейшую поездку по Москве с посещением смотровой площадки на Воробьевых горах. Уговорил маму подойти, узнать, что к чему. Оказалось, обзорная экскурсия по Бульварному кольцу с заездом на Воробьёвы горы стоит по рупь двадцать с носа. Длительность экскурсии два с половиной часа.

— Может, прокатимся? — предложил я маме.

— А давай, — легко согласилась она. — Только сначала сумку сдадим в камеру хранения, чего тебе её таскать…

Тронулись минут через тридцать, только когда все места в «Икарусе» были проданы. В основном такими же иногородними, предпочитавшим сидению в залах ожидания расширение собственного кругозора.

Я усадил маму ближе к окну, пусть знакомится с Москвой, сам сел возле прохода. Напротив сидели девица, и чуть дальше у окна пожилая женщина, обе азиатской внешности. Девушка чирикала что-то на своём языке, старушка всё больше кивала. Похожи на казашек, сделал я для себя вывод. По какой надобности судьба привела их в Москву, мне было неинтересно, я приготовился элементарно подремать под голос женщины-экскурсовода.

Подремать не получилось, мой покой нарушила молоденькая казашка.

— Мальчик, а, мальчик!

— Чего тебе, девочка? — не очень любезно ответил я.

— А ты откуда?

— Ну из Пензы, и что?

— А где этот город находится?

— 600 километров от Москвы на юго-восток.

— А мы с бабушкой приехали из Алма-Аты, а по-нашему звучит как Алматы.

— Обязательно когда-нибудь побываю в Алма-Ате, — едва сдерживая зевоту, сказал я.

— Считается, что название Алматы происходит от тюркского алма — «яблоко» и ата — «отец», и что в буквальном переводе означает «местность богатая яблоками», — продолжала просвещать меня девица. — А ещё недалеко от города находится самый высокогорный каток в мире.

— «Медео» я в курсе.

— А мы в Москву на два дня приезжали. Бабушкин муж — мой дедушка, Омарбек Джумалиев — защищал столицу в Великую Отечественную, погиб в конце 41-го под Можайском. А сейчас бабушку приглашали на вручение ордена. Дедушка совершил подвиг — со связкой гранат бросился под немецкий танк и подбил его, вот ему посмертно и присвоили награду. Ничего, что тридцать с лишним лет прошло, главное, что Родина помнит своих героев, — с ноткой пафоса выдала она.

— Героический дед, я бы так, наверное, не смог, с гранатой под танк, — сказал я вполне серьёзно.

— А вот его портрет.

Она покосилась на смотревшую в окно и будто бы погружённую в свои мысли бабушку, вытащила из сумки кошелёк, а уже из него маленькую, пожелтевшую от времени фотокарточку. На ней был изображён казах неопределённого возраста (все азиаты до определённого момента почему-то выглядит как дети, с налитыми щёчками, подпирающими узкие глазки, и без единой морщинки), в форме рядового бойца РККА, в пилотке со звёздочкой. Мелькнула мысль про «Бессмертный полк», где потомки ветеранов Великой Отечественной в одном строю несут их портреты. Тут же хмыкнул про себя, чуть ли не все попаданцы в СССР — да и один из моих героев тоже — рвутся в начальствующие кабинеты с идеей «Бессмертного полка». Нет, мысль сама по себе неплохая, но заезженная донельзя. Может быть, как-нибудь, между делом и предложу её тому же Шульгину.

— Красивый был у меня дедушка, жаль, я его не застала, — вздохнула девушка. — Кстати, меня Айгуль зовут. По-казахски «ай» значит луна, а «гуль» по-таджикски — цветок. Всё вместе — лунный цветок.

— А я Максим. В переводе с латыни — величайший.

— Тоже красивое имя… А ты если в Алма-Ате будешь, приходи в гости, мы на Ботаническом бульваре живём, дом 17, квартира 18. Легко запомнить — 17 и 18, — улыбнулась она, демонстрируя жемчужные зубки.

Хм, если её приодеть, чуть накрасить, причёску нормальную вместо этих косичек — так вполне ничего девчушка получится. Блин, опять я за старое…

— Ну и ты, будешь в Пензе. заходи на улицу Карла Маркса… Нет, уже другой адрес, мы скоро переезжаем. Московская-86, квартира 31, — говорю я, уверенный, что ни я к ним, ни она к нам никогда не приедем.

После этого Айгуль наконец-то оставляет меня в покое, переключившись на свою бабушку. Я дремлю под монотонный бубнёж экскурсовода, просыпаясь, только когда автобус останавливается на Воробьёвых горах и нам предлагают полюбоваться видом на стадион имени Ленина, известный просто как «Лужники».

Через два с половиной года на нём состоится церемония открытия XXII Летней Олимпиады. Игр, которые США и их союзники подвергнут бойкоту, так как СССР откажется к тому времени вывести свои войска из Афганистана. Олимпиада всё равно состоится, но без участия западных суперзвезд. А через четыре года прилетит «ответка» — наши спортсмены проигнорируют Олимпиаду в Лос-Анджелесе. А все эти «Игры Доброй воли» — не более чем жалкая пародия на Олимпийские Игры. Целое поколение западных и советских спортсменов, ставших заложниками политических игр, так и не получат свои олимпийские медали. Вот вам и ещё один повод попытаться предотвратить участие СССР в афганском конфликте.

Пока все любовались видами «Лужников», я любовался фотосессией, главной героиней которой была не кто иная, как Алла Пугачёва. Действо происходило метрах в семидесяти от нашей группы, певица была одета в шубку выше колен и сапоги на относительно высоком, но устойчивом каблуке, скорее демисезонные, чем зимние. Фотосъёмкой занимался невысокий тип в пальто, там же рядом топтался ещё один мужик, лет около сорока на вид, в короткой дублёнке и норковой шапке. Редкие прохожие оборачивались, кто-то узнавал будущую Примадонну, задерживался, но мужик в дублёнке тут же с грозным видом начинал размахивать руками, наверное, требуя от посторонних не мешать съёмкам.

Я всё же не выдержал, незаметно отделился от нашей группы и приблизился к месту фотосессии, остановившись метрах в двадцати. Ещё не такая располневшая, к которой все привыкли впоследствии, Алла Борисовна раз за разом меняла позы, позируя фотографу, живчиком крутившегося вокруг неё.

Я подошёл ещё поближе, непроизвольно напевая под нос «Миллион алых роз». Тут и «норковая шапка» обратил на меня внимание:

— Эй, парень, нечего тут тереться, давай проходи!

Тут меня что-то и торкнуло. Проблема с моим языком, который зачастую опережал мыслительный процесс, дала в очередной раз о себе знать.

— А может, у меня для Аллы Борисовны песня есть, шлягер, с которым она будет блистать на следующей «Песне года»?

— Что? Шлягер?! — хохотнул мужик. — Тебе сколько лет-то, композитор?

— Причём здесь возраст? Моцарт, например, в пять лет уже сочинял пьесы.

— Ну ты и сравнил… Вася Пупкин из Урюпинска и Моцарт!

— Ну, во-первых, не Вася Пупкин, а Максим Варченко, а во-вторых, не из Урюпинска, а из Пензы. Хотя для вас, наверное, особой разницы нет.

— Ладно, парень, не обижайся, — примирительно сказал мужик, сообразив, видимо, что немного перегнул палку. — Может, ты и правда самородок? Что там у тебя, ноты с собой?

— Нот нет, — вздохнул я, — кто же знал, что вот так, случайно, встречу саму Аллу Пугачёву.

— Ну и о чём тогда говорить? Иди, парень, не мешай людям работать.

Тут мне стало по-настоящему обидно, и я, вместо того, чтобы купировать ситуацию и молча отвалить, выдал:

— Вообще-то я мог бы ноты с текстом и почтой прислать. Или от вас убудет?

— Ну ты и настырный…

Он смерил меня взглядом, потом полез во внутренний карман дублёнки, достал оттуда блокнот с карандашом, нацарапал что-то на листочке, вырвал его и протянул мне.

— Вот, пиши на этот адрес. Я по нему, правда, бываю раз в неделю, но почту читаю исправно. А теперь ступай, Максим Варченко, а то вон, кажется, тебе какая-то женщина машет.

И точно, мама меня звала, так как наша группа уже собиралась отбывать восвояси. Когда сели в автобус, рассказал о фотосессии Пугачёвой, которую из наших, что удивительно, никто не узнал, потом о разговоре с мужиком, показал записку с адресом, под которым стояли ФИО адресата: Стефанович А. Б. Понятно, муж Аллы Борисовны, он же режиссёр фильма «Женщина, которая поёт», в котором Пугачёва сыграет саму себя. Фильм, ечсли память не изменяет, выйдет в прокат год спустя.

Вечером в вагоне, едва только отчалили от перрона Казанского вокзала, по радио прогнали не что иное, как «Гимн железнодорожников». Сначала я даже не сообразил, что этот тот самый гимн, сбила с толку чужая аранжировка, какой не было даже на записи в телецентре у хора Гришина. Когда же я услышал слова куплета, улыбнулся маме:

— А вот и мой гимн, за который нам заплатили три тысячи.

Мама часто заморгала, всплеснула руками, заохала, чмокнула меня в лоб со словами: «Моё ты золотко!»… В общем, всеми возможными способами выразила обуревавшие её эмоции.

Дома батя, узнав, что мы подписали договор, предложил это дело отметить, но мама пригрозила скандалом, мол, и без того что-то частенько маячишь перед глазами подшофе. Скандалов отец не любил, как и все, пожалуй, представители сильного пола, поэтому предпочёл за лучшее забыть о своём предложении.

Честно говоря, по возвращении домой я разрывался между желанием выбросить записку от Стефановича в мусорное ведро и сесть писать ноты с текстом. Вернее, аккорды, так как ноты до сих пор так и не удосужился выучить. Да и к чему, когда у меня под рукой Валентин?! В общем, на следующий день я всё же решил, что упускать возможность поработать с Пугачёвой нельзя, будем считать, что эта встреча была уготована самой судьбой. Дальше встал вопрос, чем порадовать будущую Примадонну? Что-то из своих вещей отправлять я не рискнул бы, всё-таки обещал Стефановичу шлягер, а это прерогатива поп-музыки. Что же, вопреки своим убеждениям заимствовать у кого-то ещё ненаписанный хит? И снова душевные муки.

В эту ночь оно и случилось! В том смысле, что «ловец» снова появился, только наше свидание было намного короче. Мы вновь шли по траве над обрывом, и опять я видел лишь его ступни.

— Терзаешься? — словно бы с лёгкой усмешкой в голосе спросил он.

Почему-то я сразу понял, о чём речь, потому без обиняков ответил:

— Терзаюсь, дружище, и хочется, и колется. Сам себе обещал не воровать чужую интеллектуальную собственность, а вот, видишь, оказался на распутье.

— Так ты определись, чего всё-таки хочешь от своей второй жизни? Если тебя тревожат проблемы личного характера, то можно спокойно следовать своим моральным принципам, медленно продвигаясь к известности и повышению своего благосостояния. Лет через десять ты, пожалуй, кое-чего достигнешь, скорее всего через спорт или литературу, так как с музыкой у тебя не так всё радужно… Надеюсь, ты к критике относишься толерантно?

— Да уж говори, как есть.

— Ну а что тут говорить, не Джон Леннон ты и даже не Юрий Антонов, извини за такое сравнение. А ведь именно музыка — наиболее короткий и действенный путь к успеху.

— И что ты предлагаешь?

— Дело, конечно, твоё, но мой тебе совет — не мучь себя дилеммой с этой певичкой, бери любую понравившуюся песню и отправляй на адрес Стефановича. Поверь, одна песня может стоить десятков жизней солдат, которые погибнут на афганской войне.

— И как же это связано между собой?

Но ответа я не дождался, а вместо этого, как и в прошлый раз, проснулся весь в холодном поту, гадая, что это я сейчас во сне такое наблюдал: реальный диалог с «ловцом» или галлюцинация в результате умственного перенапряжения? А ведь ещё, кажется, хотел спросить совета, что мне делать с эссе, правильно ли я поступаю, что таким образом практически раскрываю свои карты?

Как бы там ни было, я решил принять этот совет то ли галлюциногенного, то ли настоящего «ловца», облегчающий мне проблему дальнейшего выбора в отношении Пугачёвой. Так легче, думать, будто за тебя решает кто-то другой, намного более мудрый, которому можно смело довериться. Ну, подкину Алке одну вещицу, опять же, лишь с целью собственного возвеличивания, мне же кровь из носу к декабрю 79-го нужно набрать достаточно известности, чтобы к моим словам начали хоть немного прислушиваться, а не посылали сразу на три буквы. С этими мыслями и уснул.

Проснулся, когда мои, уходя на работу, хлопнули дверью. На улице солнце, градусник за окном показывает минус 11. На календаре — 15 января, практически середина зимы. Попив чаю с бутербродами, я задумался над выбором произведения. Легче всего взять что-то из того, что Пугачёва ещё не спела, но должна спеть. А что первым делом приходит на ум? Правильно, «Миллион алых роз», которую я бубнил себе под нос, прежде чем Стефанович обратил на меня внимание. Вот только музыку Паулс сочинил уже давно, в начале 70-х, кажется, под неё исполнялась какая-то песня на латышском. Что там ещё на подходе? А на подходе молодой композитор Игорь Николаев, который приедет в начале 80-х покорять Москву. И прежде всего подаренным Пугачёвой хитом «Айсберг». Ну не то чтобы это святое, но на него у меня не поднималась рука, эта песня для Николаева — шаг в новый мир, первая ступень, получается, я могу выбить её у него из-под ног. Понятно, с его талантом он всё равно не затеряется, но именно эта песня стала для него тем самым трамплином.

Если только взять что-то из более позднего… «Паромщик» была бы в самый раз, но её сначала вроде как пел Леонтьев, а первоначальный текст о паромщике, ветеране войны, написан как раз где-то в эти годы. Хотя я и слова самой песни помнил через пень-колоду. Тут можно так вляпаться — потом не отмоешься.

А вот из более позднего мне нравилась ещё одна вещь Николаева — «Две звезды». Я взял в руки гитару, и стал бренчать, напевая негромко, оберегая связки:

Только и нужно было, что обновить воспоминания. В своё время подбирал аккорды, сейчас пришлось их вспоминать. Слова я вообще прекрасно помнил, в своё время ходил и напевал песню до тех пор, пока поташнивать от неё не стало.

Решив, что не фиг откладывать дело в долгий ящик, оделся и направился в «кулёк». Поймав на перемене Вальку, попросил изыскать возможность после уроков подойти в училище, где я попрошу завхоза открыть на часочек актовый зал. Сам же в ожидании Валентина туда и направился, заодно решив пообщаться с ребятами из моей группы, по которым даже немного соскучился. Там тоже пришлось дожидаться звонка на перемену. Парни вывалили из класса литературы в коридор, и тут же понеслось:

— О, Макс, здорово! Как твои рёбра? Когда на учёбу?

Пока отвечал на обрушившиеся на меня вопросы, из кабинета вышла Верочка. Увидев меня, смутилась, но лишь на мгновение.

— Здравствуйте, Вера Васильевна!

— Здравствуй, Максим! Тебе же вроде прописан постельный режим?

Постельный… Я вспомнил, как мы с ней едва не устроили этот режим на двоих, и чуть не прыснул со смеха. Хотя, чего уж тут смешного… Чуть не спалились, да и нерастраченная, так сказать, энергия потом долго требовала выхода, ночью, лёжа в кровати, чуть вручную клапан не открыл, сдержался в последний момент.

— Не то что постельный, — говорю я, — просто рекомендовано лишний раз больной бок не тревожить. Так что я передвигаюсь аккуратно, и обнимать себя не разрешаю.

Показалось, или в её взгляде что-то промелькнуло? Что-то такое. Что заставляет сердце мужчины биться учащённо? Наверное, показалось. Не пойму, как этот старлей или капитан мог бросить такую женщину?! Да её охранять надо, как зеницу ока, а не бросать. Кого он там встретил, Клаудию Кардинале или Брижит Бардо? А может, саму Ирину Алфёрову?

Проводив Верочку взглядом, я попрощался с парнями и отправился искать завхоза. Тот моему появлению тоже удивился, но ключ от актового зала и каптёрки всё же выдал.

Аппаратура и инструменты, кроме ударной установки, лежали как раз в каптёрке, и это правильно, так как в актовом зале периодически проводятся разные мероприятия, включая недавнюю новогоднюю тусовку, в разгар веселья могут и повредить ненароком. А то и вовсе у кого-то хватит ума под шумок прихватить что-то домой, камер-то видеонаблюдения нет, ищи потом ветра в поле.

В ожидании Валентина вытащил из каптёрки пульт, подключил гитару, пока большего и не надо. Была бы акустическая — так бы сыграл, но она у меня дома лежит. А приглашать Вальку в нашу коммуналку мне что-то стрёмно, тем более до железнодорожного училища ему ходу всего пять минут.

Валентин появился в половине третьего, я ему объяснил ситуацию, взял в руки гитару и, негромко подпевая своим ломающимся голосом, стал наигрывать мелодию разбитой на два голоса песни. Басист сидел с ручкой и тетрадкой в руках, кивая и одновременно на ходу записывая ноты, иногда останавливая меня с просьбой сыграть тот или другой отрывок заново. Заход, куплет, припев, за экватором песни соло на гитаре (эх, нам бы нормальную «примочку»), стараюсь в целом придерживаться оригинальной версии Николаева, но, как мне кажется, допускаю некоторые вольности, на мой взгляд, отнюдь не портящие гармонического строя композиции.

— А хорошая вещь, — сказал Валентин после того, как мы наконец закончили. — Ты правда для самой Пугачёвой это сочинил? Может, и мы это будем исполнять? Тоже дуэтом, парень и девушка?

— Посмотрим, — вздыхаю я.

Мне тошно от презрения к самому себе, но, наверное, это тот случай, когда ради большего приходится жертвовать малым, наступать на горло собственной песне. Вернее, чужой, если уж на то пошло. И боюсь, одной песней тут не отделаться. Впрочем, что сейчас загадывать, эту бы пристроить.

В любом случае, теперь на повестке дня — регистрация авторских прав. А то знаю я этих эстрадников, отожмут песню и скажут, что так и было. Нет, ну может и не отожмут, но рисковать что-то не хочется. И без того гадко на душе, а так будет ещё гаже. Ещё раз извините, товарищ Николаев. Адрес, который мне давал Гришин, у меня сохранился, по нему и оправлю оригинал нот и текста. А копия полетит на адрес Стефановича. Жаль, не хватило наглости выпросить у него ещё и номер для связи, всё же хочется знать дальнейшую судьбу произведения. Вдруг почтальонша не донесёт письмо, вдруг он его выбросит в мусор, даже не открывая конверт? Да мало ли этих вдруг…

Песня, конечно, не пропадёт, по-любому сами малость раскрутим, дуэт сделаем из Вальки и, к примеру, Ленки, к которой он неровно дышит. Наша клавишница обладает, пожалуй что, меццо-сопрано, но не уверен, что она осилит две октавы, как Алка. Так нам бы хоть демо-версию, так сказать, записать, чтобы было понятно, что это наше и ничьё иное.

Об этом и говорю Валентину, тот, подозреваю, в глубине души рад моему предложению донельзя, но внешне эмоции выражает одобрительным кивком:

— Почему бы и нет, можно попробовать. Главное, чтобы Лена согласилась.

— Согласится, куда она денется, — успокаиваю я басиста.

— Кстати, может, начнём уже понемногу репетировать, а? Хотя бы вот эту вещь? А потом сразу и запишем на маг.

И правда, надоело дома сидеть до чёртиков, может, Бузов не станет возражать против репетиций?

Вот, лёгок на помине! Дверь приоткрылась и в щель пролезла сначала голова директора, а следом и он сам.

— Здравствуйте, Николай Степанович!

— Здравствуйте! — чуть потише, чем я, приветствует директора Валентин.

— Привет, привет… А я иду по коридору, слышу — музыка доносится, дай, думаю, загляну. Как твоё самочувствие?

— Да ничего, заживает ребро, завтра как раз на рентген. Соскучился по училищу, я же здесь себя даже комфортнее чувствую, чем дома, — немного преувеличиваю я, но вижу, что Бузову нравится.

— Что, решили порепетировать?

— Да, новую песню сочинили, решили в «электричестве» опробовать, пока, так сказать, малыми силами. Вы не будете против, если мы снова начнём понемногу собираться?

— Да нет, конечно, собирайтесь! Может, и учиться тебе можно? Ну, естественно, за исключением физкультуры.

— Посмотрим, Николай Степанович, — расплывчато говорю я, — вот пойду с рентгеновским снимком к врачу в поликлинику послезавтра, если он не будет иметь ничего против — начну посещать занятия.

Против посещений училища врач ничего не имел. Посмотрев рентгеновский снимок, он заявил, что моя трещина уже исчезла, оставив после себя на ребре небольшое утолщение.

— Ничего, теперь это место ещё крепче, — хмыкнул он. — Но всё же лучше по нему лишний раз не позволять лупить. И уж если ты боксёр, то основное внимание уделяй защите. В диспансер, кстати, ходишь? Сходи, передашь заодно записочку от меня, пусть будут в курсе твоего диагноза. А от физкультуры пока будет тебе освобождение ещё на две недели.

Ну и хорошо, а то сидение в четырёх стенах начинало угнетать. Это поначалу такое затворничество видится в радужном свете, а когда из всех развлечений у тебя только пишущая машинка, а по телевизору в лучшем случае показывают гэдээровскую «Делай с нами, делай как мы, делай лучше нас» — тут уже через неделю волком взвоешь. Домашним заданиям, что принесла Верочка, я тоже внимание уделял, но постольку-поскольку.

Правда, гитара Валентина ещё порой выручала. От скуки между делом сочинилась вещица, как мне показалось, с более-менее приятно ложащимся на слух мотивом, такой облегчённый вариант ранних «Чайфа» или ДДТ. Над «intro», то бишь инструментальным вступлением, которое в итоге стало ещё и «outro», немного побился, в конце концов, не мудрствуя лукаво, решил позаимствовать мотив у Басты из его «Сансары» — единственной вещи, которая мне нравится у будущего ростовского рэпера. Назвал получившееся произведение «Мой старый дом», можно будет, пожалуй, тиснуть в следующий альбомчик нашей группы, или обновить наш дебютный альбом. Наряду, кстати, с песней «Две звезды», что уж теперь скромничать.

Но вообще-то насчёт сидения в четырёх стенах — это я так, немного преувеличиваю. Искал любой повод, чтобы куда-то сходить, как в случае с записью нот песни для Пугачёвой. И кстати, все эти дни с Ингой мы старались проводить вместе как можно больше времени. Даже на хоккей как-то сходили Она впервые оказалась на переполненном «Темпе» и, несмотря на то, что стадион был открытым, ей ужасно понравилась атмосфера вокруг хоккейного матча.

Письма в ВААП и Стефановичу я отправил. На всякий случай указал и свой адрес нашей будущей квартиры, вдруг к тому времени, как придут обратные письма, мы уже переедем. На всякий случай и ещё и тётю Машу предупредил, мол, буду заглядывать, интересоваться корреспонденцией.

Купил в букинистическом отделе книжного магазина «Практическое руководство по музыкальной грамоте» под авторством Г. Фридкина, изданное ещё в 1962 году. А то сколько можно на Валентина рассчитывать, пора уже самому нотную грамоту осваивать. Прикинул, что на изучение нотной грамоты уйдёт месяц точно, а ещё нужно научиться играть по нотам… Это можно ещё смело месяц приплюсовывать. И чего раньше до этого не додумался?

18-го числа в почтовом ящике я обнаружил повестку в райотдел милиции. Причём явиться было указано в сопровождении взрослых. Я подозревал, по какому повода меня просят прийти, но я же не говорил маме с отцом про ту драку, в результате которой появилась трещина в ребре. А тут нужно прийти с кем-то из них, значит, они по-любому будут в курсе.

Чёрт, что же делать… В итоге вызвал батю на откровенный разговор, попросил его, не рассказывая ничего маме, отпроситься с работы и вместе со мной сходить в райотдел.

— Вот ведь, тайны Мадридского двора, — почесал тот затылок. — А чего сразу-то не сказал, как было? Не хотел мать расстраивать? Ну, может быть, и правильно… Ладно, отпрошусь.

Когда мы оказались в кабинете следователя, тот в присутствии понятой — немолодой женщины в шерстяном платке — выложил передо мной фотоснимки, на которых я должен был опознать предполагаемых преступников. Несмотря на, мягко говоря, не очень хорошее качество фотографий (телетайпом, что ли, передавали), я сразу же опознал на них своих обидчиков, что следователя несказанно обрадовало.

— Они там уже сознались, что избивали тебя, — сказал он, — нужно было лишь, чтобы ты их опознал. Правда, в том, что предлагали деньги и мотоциклы, признались лишь двое, главный по-прежнему упорствует. Ну это уже их проблемы, пусть дальше раскалывают.

Присутствующие подписали протокол опознания и оказались свободны.

В последних числах января для нашей семьи случилось эпохальное событие — мы получили ордер на вселение в новую квартиру. К тому времени мы успели там уже навести кое-какой порядок, в частности, поклеили обои, да и так, по мелочи. Сантехнику пока решили не менять, может быть, со временем, неторопясь, новую купим, причём скорее всего купим, деньги со сберкнижки можно понемногу пускать в оборот, да и с «Юности» гонорары пойдут. В общем, к смене места жительства были готовы. И вот наконец оно случилось!

Эти слёзы в глазах матери я, наверное, долго буду помнить. Слёзы радости, когда она взяла в руки бумажку с печатью, свидетельствовавшую, что семья Варченко имеет право вселиться по адресу: город Пенза, улица Московская-86, квартира 31. Что мы и сделали в ближайшее воскресенье. На этот момент я уже составлял вполне боеспособную единицу, так как травму залечил и с нетерпением ждал, когда с меня снимут освобождение от занятий физкультурой и спортом, чтобы снова начать посещать тренировки — по «Рингу» я неимоверно соскучился. Но всё же попросил ещё помочь с переездом Андрюху с Игорем, те не смогли мне отказать, хотя и выразили сожаление, что теперь в связи с моим переездом мы практически перестанем видеться. Я из солидарности повздыхал, хотя на самом деле мы и без того виделись не так уж часто.

Утром 29 января к подъезду подъехал фургон, и мы дружно, как муравьи, под любопытным взглядами прилипших к оконным стёклам соседей начали загружать в него мебель. Самое тяжёлое и громоздкое решено было отправить первым рейсом, а вторым — всё, что останется.

— Ой, уж не знаю, кого теперь ко мне подселят на ваше место, — вздыхала тётя Маша, следя за нашими перемещениями.

Следили за нами и наши новые соседи. Когда заносили вещи, дверь 33-й квартиры приоткрылась, оттуда выглянула старушка — божий одуванчик.

— Никак соседи новые у нас таперича. Откель же вы такие будете?

Такое ощущение, подумал я, будто бабуля из деревни вчера приехала. А может, специально под деревенскую косит, в доверие втирается.

— Здравствуйте, мы с Карла Маркса переезжаем, — с улыбкой ответила мама, держа в руках по связке книг. — Так что да, будем вашими новыми соседями. Меня Надежда зовут, мужа Борис, сын Максим.

— А я Варвара Петровна. Вы уже прописались?

— А как же!

— Так вы это, заходите в как-нибудь в гости, чайку попьём, у меня индийский, со слонами.

— Обязательно зайдём, Варвара Петровна, и вы к нам тоже на новоселье заходите.

Новоселье, кстати, отмечали, как только расставили мебель и на скорую руку покидали в квартире вещи. Вентиль на газовой трубе открыли, теперь можно было пользоваться плитой, в духовке которой мама разогрела приготовленные ещё дома горячие блюда. В частности, штук двадцать голубцов, тазик картошки-пюре с парой худосочных куриц, выращенных и убиенных на Пензенской птицефабрике. Не считая всяких солений-варений, у нас хоть и не было дачи, но мама к зиме всегда закатывала несколько десятков банок, так что нам хватало аж до следующего лета.

Андрюху с Игорем тоже уговорили остаться, посидеть за столом. Мама обошла соседей по лестничной площадке, приглашая их в гости. Варвара Петровна не только сама пришла, но и кошку нам подогнала, чтобы та символически переступила порог и сразу же договорилась с домовым. В 32-й никто не отозвался, а из 34-й пришли Гамлет Ашотович с женой Екатериной Фёдоровной, своего 12-летнего сына Вову они оставили дома смотреть телевизор. Гамлет Ашотович и был тем самым заведующим продовольственной базой, который вселился в квартиру умершего алкоголика. Интересно, призрак безвременно ушедшего их там не допекает? Впрочем, судя по жизнерадостному лицу соседа, всё в его жизни обстояло хорошо. От щедрот своих он выставил на стол бутылку коньяка, и они в основном на пару с батей, найдя какие-то общие темы для разговора, к концу застолья её уговорили.

Жена его трудилась тоже на базе, под началом мужа, помощником главного бухгалтера. Должность у Гамлета Ашотовича была весьма хлебная, хотя и опасная. Вот придёт к власти Андропов, и начнётся отлов коррупционеров, а в том, что у нашего нового соседа рыльце в пушку, я нисколько не сомневался.

Варвара Петровна большую часть жизни и правда прожила в деревне, только лет десять назад дочь перевезла её в город, прописала у себя. А два года назад вслед за мужем-подполковником уехала в Прибалтику, так что пока бабуле приходится куковать одной.

— Я бы в деревню вернулась, да дочь запрещает, — говорила Варвара Петровна, ловко отправляя в рот колечко за колечком купленного нами в Москве сервелата. — Говорит, как только уедешь, так сразу квартиру и отберут. Вот и приходится тут сидеть, ждать, может, когда ещё и вернутся.

Также мы выяснили, что нашими соседями из 32-й квартиры были бывший прокурор, а теперь пенсионер Григорий Денисович Комаров, и его жена Ольга Вячеславовна, тоже пенсионерка, в прошлом сотрудница сберкассы. По воскресеньям они частенько уезжали в гости к сыну, понянчиться с внуками, вот и сегодня, видать, отправились по известному адресу.

Михаила Борисовича я, кстати, тоже заранее приглашал с семейством на новоселье, но Козырев вежливо отказался, сославшись на какие-то семейные дела. Посиделки затянулись часа на два, после чего соседи расползлись по своим квартирам, Андрюха с Игорем отправились домой, а мы только ближе к ночи довели квартиру более-менее до ума. Прикинули, что нам понадобится в ближайшее время. Мама в первую очередь ратовала за стенку, и собиралась немедленно вставать в очередь на её приобретение. Также необходима была кое-какая мебель и в мою, теперь уже принадлежащую мне комнату. В частности, письменный стол, за которым мне предстояло делать уроки и на который можно было взгромоздить пишущую машинку. После получения аванса я заявил родителям, что хватит уже каждый раз брать машинку в прокат, пора бы уже обзавестись и своей. Решили после переезда заняться этим вопросом.

Теперь же мы с полным правом могли расслабиться. Я лежал на кровати в теперь уже своей, изолированной от зала комнате, смотрел в потолок и размышлял о превратностях судьбы. В прежней своей жизни я ни на что подобное и не мог рассчитывать, так и ждали бы, когда маме дадут на работе квартиру, а потом накопившийся в её организме свинец начнёт свою разрушительную работу. Теперь, удачно съездив в Тарханы, и спасши Ингу, я заработал нам на квартиру, о которой мы и мечтать не могли. Несмотря на цинизм фразы, отец выразился верно в плане того, что мой подвиг стоил нам новой квартиры.

Я поднялся и вышел в зал, где батя смотрел по телику «Советский Союз глазами зарубежных гостей», мама всё копошилась на кухне.

— Обживаешься? — с улыбкой поинтересовался отец. — Ничего, вот купим письменный стол, будешь там свои книжки сочинять.

— И телек новый купим, а этот я себе поставлю.

— А что, и правда, возьмём сразу цветной, деньги у нас теперь есть.

И довольный такой, как будто это он их заработал. Я вздохнул, дошёл до кухни.

— Мам, оторвись на минуту, выйди в зал.

— Что-то случилось? — насторожилась она.

— Нет, просто хочу в присутствии папы озвучить одно предложение.

С полотенцем в руках она вышла из кухни, переводя настороженный взгляд с меня на отца и обратно.

— А теперь, дорогие родители, прошу минуточку внимания! Мама, помнишь, 1 сентября я говорил, чтобы ты заканчивала с этой работой в линотипном цеху? Помнишь, я говорил, что это чревато самыми серьёзными заболеваниями, а ты ответила, что уволиться не можешь, так как стоишь в очереди на квартиру? Так вот, квартира у нас теперь есть, с деньгами, тьфу-тьфу, проблем нет. Понимаешь, к чему я веду?

— А что, в самом деле, чего ты за эту работу держишься? — поддакнул отец. — Сын верно говорит, здоровье дороже.

— Да как же, — растерянно захлопала глазами мама. — А куда же я?

— Да хоть куда, — сказал я, — лишь бы угрозы здоровью не было. Я не хочу, чтобы к сорока годам свинец начал разъедать тебя изнутри.

В финале показавшегося мне несколько тяжёлым разговора мама обещала подумать, впрочем, я себе тоже дал задание подыскать для неё что-нибудь более-менее достойное. С её навыком набора она могла бы и машинисткой устроиться.

Между тем тяжким грузом на моей душе лежало напечатанное в двух экземплярах эссе без подписи, с которым нужно было что-то делать. Я думал, что для начала хорошо бы заявиться с рукописью к Инге, вот, мол, помнишь наш разговор о том, как страна могла бы измениться в будущем? Так вот, по следам того разговора я написал небольшое эссе-антиутопию, ознакомься, если хочешь. А можешь и отцу показать, вдруг ему тоже интересно будет почитать?

Тут-то, понятно, самый скользкий момент. Интересно посмотреть, как Михаил Борисович на это отреагирует? А если рукопись случайно прочитает Сергей Борисович, в силу своей профессиональной деятельности обязанный обращать на такого рода памфлеты, в которых обсуждается действующая власть? К слову, он отнюдь не походил на обычного службиста, с хищным блеском в глазах выискивающего повсюду врагов народа, это был, как мне показалась, вдумчивый человек, который, по словам Инги, читал русскую и мировую классическую литературу, а в общении на кухне с братом они могли затронуть такие темы, за которые коллеги Сергея Борисовича могли пригласить человека повесткой к себе в кабинет. Но даже выискивая в этой ситуации положительные моменты, я непроизвольно оттягивал вброс рукописи на всеобщее обозрение.

На следующей неделе случилось ещё одно небольшое, но радостное событие — нам подключили телефон. Маме тут же нашлось кому позвонить, и она теперь могла по полчаса залипать с телефоном на диване — по нашей просьбе, подкреплённой бутылкой «Столичной», телефонист удлинил кабель метров на пятнадцать. Для меня появление в квартире телефона было важно прежде всего в плане решения некоторых рабочих моментов. Я теперь мог просто набрать нужный номер и пообщаться с Валькой или Леной (у Юрца телефона не было), с Храбсковым, позвонив в «Ринг», или даже заказать междугородный разговор, чтобы услышать в трубке голос Полевого. Что я тут же и сделал, правда, не став тревожить лично Бориса Николаевича, а просто попросив секретаршу записать номер моего домашнего телефона.

Кстати, забавно, сколько Борисов и Борисовичей встречаются на моём пути. Батя мой Борис, Козырев-старший — тоже, а его дети, как и я, соответственно, носят отчество Борисович. Впору Пензу в какой-нибудь Борисов переименовывать. Полевой вон тоже из этой «банды», да и Стефанович с Пугачёвой, кстати, тоже по батюшке мои тёзки. Никого случайно не забыл? Разве что Бориса Ельцина, ни дна ему, ни покрышки!

Вечером 10 февраля в нашей квартире раздался телефонный звонок.

— Максим, тебя, — протянула мне трубку мама и шёпотом добавила. — Михаил Борисович.

— Здравствуйте, Михаил Борисович! — бодро отрапортовал я в трубку.

— Здравствуй… Максим, ты не мог бы сейчас дойти до нас?

— А что случилось? — насторожился я, тем более мне его голос показался не таким уж и доброжелательным.

— Это не телефонный разговор. Приходи, есть к тебе кое-какие вопросы.

Глядя на исходящую короткими губками трубку, я судорожно сглотнул застрявший в горле ком. Ой как мне не понравился этот тон, ой как не понравилась эта фраза про адресованные мне вопросы… Но гадать, что случилось, будем позже. Придётся идти, я никак не мог проигнорировать приглашение нашего благодетеля.

— Ты куда собрался? Время девятый час, — заволновалась мама, увидев, как я обуваюсь.

— Да я ненадолго к Козыревым сбегаю, нужно кое-какой вопрос решить, — сказал я как можно более безмятежно.

Пока дошёл до дома Инги, меня уже малость потряхивало. Не люблю неопределённости, особенно которая может обернуться неприятностями, а это был как раз именно такой случай. Замерев перед знакомой дверью, сделал десяток глубоких вздохов, до лёгкого головокружения, после чего решительно нажал кнопку звонка.

Дверь открыла Нина Андреевна. Выглядела она не ахти, такое чувство, что недавно плакала, видно, и впрямь случилось что-то из ряда вон.

— Проходи, — негромко сказала она, делая шаг в сторону.

— Что случилось? — напрямую спросил я.

Нина Андреевна только махнула рукой, мол, сейчас сам всё узнаешь. Ладно, чёрт с вами, я крепкий, я выдержу любую новость. Главное, чтобы с Ингой всё было в порядке. Тем более что в зале, где за столом сидел Михаил Борисович, барабанивший пальцами по полированной поверхности и почему-то одетый в костюм, на фоне которого домашние тапочки смотрелись несколько нелепо, её не было. Зато дверь в её комнату оказалась закрыта.

— Пришёл? — хмуро бросил он в мою сторону, когда его жена изнутри закрыла за мной ведущую в зал дверь. — Садись, разговор не на пять минут.

Когда я расположился напротив, Козырев откинулся на спинку стула, ослабил пальцами узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Смотрел он куда-то мимо меня, и мне пришлось подождать ещё с минуту, прежде чем Михаил Борисович заговорил.

— Сегодня у Нины был разговор с её знакомой, врачом-гинекологом. Жена не особо доверяет гинекологам, к которым водят девочек из класса дочери, и предпочитает, чтобы Ингу осматривала наша знакомая. Так вот, вчера состоялся очередной осмотр, в результате которого выяснилось, что Инга… хм… уже не девочка.

Вот же блин… Теперь-то понятно, по какому поводу я здесь оказался. Похоже, мне предстоит получение моральных звездюлей, драться собеседник вряд ли кинется. Хотя, если его сейчас торкнет, почему бы и нет? Милицией, интересно, будет грозить? Я представил, как меня упекают на малолетку за изнасилование, и что-то мне сразу малость поплохело. С такой статьёй, будь ты хоть трижды чемпионом Союза по боксу, из тебя в первую же ночь сделают петушка.

— По её словам, — продолжал между тем Козырев, — об этом никто не знает, даже сама Инга.

Сидевшая в углу на краешке кресла Нина Андреевна негромко высморкалась в носовой платок. Михаил Борисович, покосившись в её сторону, чуть заметно поморщился, затем продолжил:

— Само собой, когда расстроенная супруга мне об этом сказала, мы решили задать Инге несколько вопросов, на которые дочь наотрез отказалась отвечать, после чего устроила настоящую истерику, закрылась у себя в комнате и не выходит оттуда уже, — он посмотрел на часы, — уже третий час. Учитывая, что на прошлом обследовании полгода назад с Ингой всё было в порядке, а в последние месяцы она встречалась только с тобой, у нас с Ниной практически нет сомнений, кто принял непосредственное участие в том, что… Хм, в общем, ты парень взрослый и понимаешь, что я имею ввиду.

Что имею — то и введу, мелькнула в голове идиотская шутка. Между тем я должен был что-то отвечать, хотя мне ох как не хотелось этого делать. Самым моим искренним желанием было оказаться отсюда как можно дальше, однако уж если и пропадать, то с музыкой.

— Не буду врать, Михаил Борисович, мы с Ингой… Мы с Ингой были близки, — выдохнул я.

Нина Андреевна охнула в своём углу, а губы Козырева сошлись в тонкую линию.

— Ну вот как-то так получилось, что мы оказались с ней наедине, и поняли, что настолько неравнодушны друг к другу… Это произошло как-то само собой. Признаюсь, впоследствии я не раз корил себя за такую несдержанность, но что сделано — то сделано. В конце концов, мы предохранялись…

— В смысле?

Вот же ёлы-палы, опять не уследил за базаром. Придётся говорить, как есть, хоть и с красной от смущения физиономией.

— Ну, в том смысле, что у меня с собой в кармане всегда на всякий случай… кгхм… презерватив. Нет, разные ведь ситуации могут в жизни произойти, — пожал я плечами, — уж лучше оказаться к ним подготовленным, чем думать потом о возможных последствиях.

— Хоть в этом плане успокоил, — пробурчал Михаил Борисович. — И давно ты пользуешься этими… презервативами?

— Если вы намекаете на то, был ли у меня до Инги секс с кем-то ещё, то могу заверить, что нет.

Не буду же я ему рассказывать о том, как переспал с его любовницей! Живо представил, как при Нине Андреевне выдаю весь расклад с откровениями Татьяны, и как Козырева устраивает своему мужу взбучку с возможным разводом. Хотя вряд ли подаст на развод, мне кажется, она держится за него руками и ногами, потому что без Михаила Борисовича ничего собой не представляет. Ну да, покричит, может, полотенцем погоняет по квартире, но это максимум, а потом он поклянётся ей в вечной любви и верности, этих слов ей окажется достаточно, чтобы она его простила.

— Ясно… И сейчас у тебя с собой?

— Вот сейчас нет, — коротко вздохнул я.

— Презервативы отечественные?

— Импортные, в Москве у фарцовщиков покупал.

Михаил Борисович снова побарабанил пальцами по поверхности стола, глядя на отражение люстры в полированной поверхности.

— Что ж, теперь объясни мне, как ты собираешься дальше строить свои отношения с Ингой?

— Как МЫ с ней собираемся строить отношения? — уточнил я.

— Ну, с Ингой мы ещё поговорим на эту тему, — покосился он на супругу. — Ты-то сам что планируешь дальше делать?

— Если бы мне было хотя бы лет двадцать, и имелся диплом об окончании какого-то учебного заведения, а ещё, желательно, и военный билет, то я сделал бы Инге предложение. Думаю, к тому времени я уже мог бы материально обеспечивать нашу семью. Если бы согласилась, мы могли бы жить у нас, в нашей новой, полученной вашими усилиями квартире, у меня хоть и небольшая комната, но своя. А в будущем, надеюсь, у нас появилась бы и своя квартира. Например, кооперативная, думаю, уж на неё я бы заработал.

— С жильём вопрос бы решили, — отмахнулся Козырев. — В общем, я так понял, планы у тебя на Ингу самые серьёзные?

— Серьёзнее некуда, — подтвердил я. — Единственное — моего одного желания мало, вдруг она встретит другого?

— Это да, всякое может быть, — кашлянул собеседник и выдал избитую сентенцию. — Жизнь — штука сложная. Но учти, в том, чтобы Инга не стала поглядывать на сторону, должна быть и твоя заслуга.

— Поверьте, Михаил Борисович, уж во мне-то вы можете не сомневаться.

Козырев поморщился, словно от зубной боли, видно, всё же вспомнил свои приключения с парикмахершей.

— Да ты тоже не зарекайся, за эти годы всякое может случиться. Да и за годы совместного проживания тоже, если уж на то пошло.

— У нас с тобой за восемнадцать лет, слава богу, ничего не случилось, — подала голос Нина Андреевна.

— Мы с тобой — счастливое исключение, — криво усмехнулся Михаил Борисович. — Ладно, Максим, главное мы выяснили. Теперь осталось успокоить Ингу.

— Может, я попробую?

— Не надо, мы уж как-нибудь сами.

— А о моём визите она знает?

— Нет, возможно, попозже расскажем, после твоего ухода.

— Только я вас прошу, передайте ей мои слова в точности.

— Не переживай, отсебятину нести не собираемся.

Домой я шёл в растрёпанных чувствах. Вроде и выволочки особой не получил, но как-то хреновато было на душе. Ещё и с Ингой неопределённость. От девиц в истерике можно ожидать всего, чего угодно. Криков-то и рыданий из-за двери её комнаты я вроде не слышал, но это отнюдь не значит, что она успокоилась. А ежели бритвой по венам? Бр-р-р, прям как в моей песне «Одна». Хочется верить, что у Инги хватит ума не идти на столь радикальные меры.

На следующий день я позвонил Козыреву на работу, чтобы узнать, как там Инга? Тот снова заявил, что это не телефонный разговор, попросил и в этот раз подойти к зданию обкома.

— Да вроде получше, даже в школу пошла, хотя вчера кричала, что не то что в школу ходить не будет, а даже из дома уйдёт, — сказал Козырев, шмыгая на морозе носом. — Сам пойми, какой это для девочки стресс. Не хочу даже представлять, что было бы, узнай в школе о результатах обследования у гинеколога. Девочка-то отличница, примерная в поведении, а тут такое! Выгнать не выгонят, конечно, но пятно… Да и позор на всю школу.

Вообще ситуация по меркам будущего бредовая. В моём XXI веке девчонки в 14 лет уже вовсю, извиняюсь, совокупляются, причём не всегда с ровесниками, и никого это особо не волнует, разве что их родителей, да и то далеко не всегда. Сейчас же моральный облик комсомолки рассматривается чуть ли не под микроскопом, она должна быть чиста телом и светла помыслами. Иначе, не исключено — всеобщее презрение, и ни о каких перспективах в будущем можно даже не мечтать. Во всяком случае, на ближайшее 13 лет, потом, после развала страны, в олигархи пролезут даже вчерашние бандиты.

— А про мой вчерашний визит рассказали?

— Рассказали…

— И как?

— Да никак, уткнулась лицом в подушку, с нами разговаривать не хочет. А утром молча собралась и ушла в школу.

Но всё же мне нужно было переговорить с Ингой один на один, и в тот же день, сославшись на неважное самочувствие, я отпросился с уроков и подкараулил её выходящей из здания 1-й школы. Увидев меня, она на мгновение замерла, затем, поджав губы, молча прошла мимо, словно я был для неё пустым местом.

— Инга! Да Инга же!

— Ну что?! — резко обернулась она, так что струившиеся из-под шапочки волосы взметнулись вверх. — Зачем ты пришёл? Прощения просить? Считай, что я тебя простила. Пока!

— Погоди!

Я догнал её и пошёл рядом, чуть касаясь рукава её дублёнки рукавом своей лётной куртки.

— Во-первых, мне не за что просить у тебя прощения. Я же тебя не насиловал, это было… Это было красиво и романтично. Мне кажется, таким и должен быть первый сексуальный опыт, когда оба партнёра получают удовольствие.

Она молчала, но мне показалось, что взгляд её, который она устремила перед собой, слегка потеплел. Может, и правда вспомнила, как ей было хорошо?

— А во-вторых, я твоим родителям уже сказал, и тебе могу повторить, что своё будущее связываю только с тобой. Мне никто больше не нужен, только ты одна.

— Это ты сейчас так говоришь, — пробурчала она.

— Да…

Я малость даже задохнулся от враз обуявших меня чувств.

— Да если хочешь, я прямо сейчас поклянусь!

— Вот так прямо и поклянёшься? — спросила она, остановившись и с прищуром глядя мне в глаза.

— Вот так прямо и поклянусь, — чуть сбавив обороты, согласился я, вновь кляня себя за свой резвый язык.

— Давай.

Она склонила голову набок, продолжая хитро щуриться, мол, что, слабо? А не слабо! Мужик сказал — мужик сделал!

— Ну хорошо…

Я набрал полную грудь воздуха и на одном дыхании выдал:

— Клянусь, что буду любить тебя одну до конца своих дней! Вот!

Ну наконец-то она улыбнулась! Мало того, рукой, свободной от портфеля, взяла меня за меховой отворот куртки, приблизила к себе и легонько чмокнула в губы. Да и ладно, бог с ней, с клятвой, главное, что моя Инга оттаяла. Правда, клятва у нас получилось какая-то односторонняя, мелькнула мысль задним числом, но почему-то мне казалось, что уж если из нас двоих кто-то и изменит, то скорее это буду я, чем Инга.

А затем я провожал её домой, по пути пригласив в кафетерий, где в будущем будут располагаться «Бозы». В которые, кстати, с проверкой нагрянет Елена Летучая, и обнаружит там тараканов. А бозы (они же позы и буузы), между прочим, готовили неплохие, я любил туда захаживать в прежней жизни. Сейчас же мы стояли за круглым столиком на высокой ножке и пили какао с творожными сочниками. То, что было в школе на осмотре у врача и в дальнейшем, мы не обсуждали, словно бы сговорившись, что эта тема теперь — табу для нас обоих. Обсуждали новые фильмы в кинотеатрах, песню для Пугачёвой, которую мне пришлось негромко напеть, наших новых соседей по лестничной площадке… Поведал, что хочу подыскать маме новую работу, не такую вредную, как нынешняя. Инга сказала, что поговорит на эту тему с отцом, а когда я начал слабо протестовать, махнула рукой:

— Брось, ты даже не знаешь, что мой папа может.

В общем-то, я представлял себе возможности Михаила Борисовича, но решил закосить под дурачка.

День удался во всех смыслах, потому что, придя домой, обнаружил в почтовом ящике письмо от Стефановича. С бьющимся сердцем, едва раздевшись и переобувшись в тапки, надорвал конверт, вынув из него лист бумаги, в один абзац с хвостиком исписанный немного неровным, но разборчивым почерком.

«Здравствуй, Максим! Получил твоё письмо с нотами и текстом песни „Две звезды“. Буду краток. Алле песня понравилась, и она хотела бы её исполнять на сцене. А также она не против пообщаться с тобой лично. Если тебе в Москву приехать затруднительно, то можем созвониться. Ниже я пишу номер телефона. Не затягивай, звони!

P.S. Никому больше пока эту песню не показывай. Насчёт прав договоримся. Стефанович».

— Есс! — согнул я сжатую в кулак руку в характерном жесте.

И тут же мне стало немного стыдно. Чему тут радоваться? Тому, что за счёт чужой песни на меня обратили внимание Пугачёва и её муж? Можно, конечно, утешаться советом «ловца», мол, не тупи, парень хватайся за шанс, а как эта песня тебе поможет — впоследствии поймёшь. Но свою совесть, как говорится, не обманешь.

— От кого письмо? — спросила мама, увидев меня с надорванным конвертом в руках.

— От Стефановича… Ну помнишь, муж Пугачёвой, мы их встретили на Воробьёвых горах.

— Да ты что! И чего он там пишет?

— Пишет, что песня им понравилась, вот, просит позвонить.

— Ой, так чего ты стоишь? Звони!

Ну да, теперь можно и звонить, телефон-то — вот он, набрал код Москвы, и болтай сколько влезет. Правда, потом счётец прилетит, но мы себе это вполне можем позволить.

Трубку на том конце провода подняли после третьего гудка.

— Алло, — услышал я почему-то не очень довольный женский, с хрипотцой голос.

Ух ты, со мной сама Пугачёва разговаривает! В прошлый раз на Воробьёвых горах она удостоила меня лишь мимолётного взгляда, когда я общался со Стефановичем. А в прежней жизни, хоть и довелось как-то видеть её вживую, возможности пообщаться так и не представилось, впрочем, я особо-то её и не искал. Не большой я был её фанат, то ли дело совместное фото и автограф от Стивена Тайлера из «Aerosmith» во время его московского визита. Жаль, эта фотка не переместилась вместе со мной. И не только она, ещё кое с кем фоткался на память, например, с Шевчуком, Шклярским, даже с Кобзоном и Басковым рядом постоял, когда они приезжали в «Тарханы» году, кажется, в 2005-м.

— Здравствуйте, Алла Борисовна! — говорю ровно, стараясь не допустить дрожи в голосе. — Это Максим из Пензы, который вам прислал ноты и текст песни «Две звезды». Получил сегодня письмо от Александра Борисовича, он просил позвонить на этот номер. А нам как раз в новую квартиру телефон провели, вот я из дома и звоню.

— Ах, Максим! Здравствуй! — Мне показалось, что голос собеседницы потеплел. — Молодец, что позвонил. Да, песня неплохая, я, пожалуй, возьмусь её исполнять. Тут помечено твоей рукой, что она для дуэта, но с ней ведь можно и сольно выступать?

— Можно и сольно, но дуэтом будет смотреться выгоднее. Особенно на живых выступлениях или если задумаете снять клип.

— И кого же ты мне посоветуешь в партнёры?

Однако… Кузьмин, как и в оригинальной версии, стал бы идеальным вариантом, но сейчас о нём в эстрадной тусовке никто и не слышал, поэтому и смысла называть его фамилию я не видел. А кто ещё у нас из молодых обладает похожим голосом? Расторгуев? Чёрт его знает, сейчас ему лет 25 есть вообще? Тоже, наверное, никому не известен. Может, подкинуть ей Боярского? Но и тут закавыка, как-то читал в будущем, что Пугачёва нелестно отзывалась о его вокальных данных, лучше не рисковать.

— Хм, ну, я думал, вы сами решите… Но если хотите знать моё мнение, неплохим вариантом стал бы дуэт с Вячеславом Добрыниным.

— Со Славой? Ну, не знаю, он предпочитает сам писать песни…

— Так вы предложите, может, он согласится на однократное сотрудничество в качестве эксперимента? Я уже вижу, как ваш дуэт исполняет эту вещь. То есть вы поёте первые две строчки, он — следующие две, затем вы две и он опять две, припев исполняете дуэтом. Сольная партия для гитары вроде бы прописана, и Добрынин, насколько я знаю, не понаслышке знаком с этим инструментом, может быть, как-то даже её разнообразит. Я даже не против каких-то его аранжировок в целом касательно песни.

На том конце провода после моего спича возникла пауза. Я даже представил, как Пугачёва задумчиво накручивает на палец локон и покусывает нижнюю губу.

— В общем-то, как вариант почему бы и нет, — наконец сказала она. — Честно скажу, перебирали мы с мужем и другие кандидатуры, но со Славой может получиться интересно. А ты песню ещё не регистрировал?

Чего это она интересуется, уж не собирается ли под шумок присвоить её себе? Конечно, в будущем я был немало наслышан, какая Алка стерва, но на воровство песен, думаю, всё же не пойдёт, вряд ли ей нужна скандальная слава.

— Отправил в ВААП ноты с текстом.

— Правильно сделал, — согласилась Пугачёва. — А теперь нам с тобой — вернее, в присутствии кого-то из твоих родителей — нужно будет подписать у нотариуса договор на передачу части прав мне как исполнителю. Без этого я просто не смогу её нигде исполнять, и в записанном виде она не сможет выйти, например, на пластинке. И соответственно, не будет тебе никаких авторских отчислений. А это, уж поверь мне, неплохие деньги, тем боле для Перми.

— Для Пензы…

— Ох, извини! Конечно, для Пензы, сама не знаю, откуда у меня в голове Пермь появилась.

Пенза, Пермь… По жизни не раз сталкивался с тем, что наши два города постоянно путают. Во всяком случае, Пензу с Пермью, путают ли наоборот — не знаю. Так, а что же нам с правами делать? Вот же блин, как всё запутано! Честно сказать, я в этих вопросах реально дилетант. А если это кидалово? Надо будет посоветоваться с Гришиным.

— Если нужно будет — подпишем. Как это сделать?

— Можете приехать в Москву?

— Эммм… Мне нужно посоветоваться с мамой. Она и так недавно брала два дня в счёт отпуска, когда мы ездили подписывать договор с журналом «Юность».

— А что в «Юности»? — насторожилась Алла.

— В мартовском номере начинается публикация моего романа «Остаться в живых», — не без чувства внутренней гордости поведал я.

— Ты не шутишь? Нет, правда?

— Такими вещами кто же шутит? — немного обиделся я. — Если не верите, можете позвонить Полевому, главному редактору журнала.

— Почему же сразу не верю, — пошла на попятный певица. — Просто, кажется, мне посчастливилось познакомиться с самым настоящим самородком. В общем, постарайтесь решить вопрос с мамой побыстрее. А расходы на проезд мы вам компенсируем.

— Да уж мы сами как-нибудь, — заскромничал я.

— Ну ладно, главное, не откладывайте поездку в долгий ящик. Как надумаете — сразу звони, я продиктую адрес, куда нужно будет подъехать. И кстати, скажи мне свой номер, я тоже запишу на всякий случай.

Положив трубку, я вернулся в зал и встретился с вопросительным взглядом мамы. Предупреждая её вопросы, сам рассказал содержание беседы с Пугачёвой.

— Как, сможешь, если что, снова отпроситься на пару дней?

— Опять придётся в счёт отпуска брать, — тихо вздохнула она. — Но ради такого дела, думаю, отпустят. Да и то, в кои-то веки на живую Пугачёву вблизи посмотрю.

Договорились, что, как только мама решит этот вопрос на работе, сразу берём билеты на поезд и я звоню Пугачёвой. Ну или Стефановичу, смотря кто поднимет трубку.

Отправившись на работу ко второй смене, мама успела застать директора типографии, тот отнёсся к ситуации с пониманием, поинтересовавшись тем не менее, в последний раз она отпрашивается, или ещё будут аналогичные просьбы? На что мама, как она передала мне поздно вечером, когда вместе с отцом они вернулись с работы домой, ничего не смогла определённо ответить, чем вызвала скрытое недовольство директора.

— Надеюсь, тебе с ним ещё недолго работать, — успокоил я маму.

Умолчав, впрочем, о возможной помощи с трудоустройством со стороны Михаила Борисовича, раз уж Инга обещала поговорить с отцом на эту тему. Выгорит или нет — пока неизвестно, раньше времени маму обнадёживать не буду.

— А на какие числа отпросилась? На 15-е и 16-е февраля? Вторник и среда, — уточнил я, пролистнув отрывной календарь. — Значит, выезжаем вечером понедельника, 14-го числа. Ладно, я в училище тоже попробую отпроситься на вторник и среду. А как отпрошусь, то наберу Пугачёву, предупрежу, чтобы ждали нас утром 15-го.

С Николаем Степановичем, который, к моему некоторому удивлению, оказался большим любителем Пугачёвой, договориться удалось без вопросов. Но до этого я успел созвониться с Октябрём Васильевичем Гришиным, чтобы спросить его совета. Тот меня успокоил, мол, Пугачёва всё правильно говорит, мне всё равно пришлось бы подписывать договор с каким-нибудь исполнителем, если только я не собираюсь сам выступать с ней на сцене.

— А если мы хотим включить песню в альбом нашей группы? — спросил я.

— Так в договоре этот пункт тоже пропишете. Думаю, Алла Борисовна не будет против, тем более ваша, как ты выразился, группа пока ещё никому толком неизвестна, а Пугачёва уже величина.

Что ж, так тому и быть. Если уж Гришин рекомендует… Ему я звонил на следующий день после разговора с Пугачёвой, в субботу утром, и в тот же день после обеда в моей комнате наконец-то появился письменный стол. Выбирать ездили всей семьёй, благо что письменные столы, в отличие от румынских стенок и финского сервелата, можно было приобрести без проблем даже с самом медвежьем углу страны.

И вот снова вокзал, снова купейный вагон, и впереди — ожидание встречи с восходящей звездой советской эстрады. Или уже взошедшей? В общем-то, учитывая, что зенит славы Аллы Борисовны придётся на середину 1980-х, а впоследствии она станет живым памятником самой себе, можно, пожалуй, сказать, что всё же ещё восходящей.

Белая «Волга» Стефановича поджидала нас, как и было уговорено, на стоянке на Комсомольской площади. Александр Борисович топтался возле машины с сигаретой в зубах, увидев нас, приветливо помахал рукой.

— Сейчас сразу едем к нотариусу, — сказал он, садясь за руль, — Алла подъедет к нему где-то через полчаса.

Вишь ты, деловые люди, привыкли сразу решать вопросы. Хотя, когда мы с ним говорили по телефону — трубку поднял как раз Александр Борисович — он обмолвился, что с вокзала сразу поедем подписывать договор, так как днём у Пугачёвой некие важные дела. Какое-то внутренне чувство мне подсказывало, что в ресторан после подписания договора обмывать данное событие нас вряд ли поведут.

К нотариусу мы добрались минут за сорок, Алла Борисовне поджидала нас, сидя в салоне «Жигулей» 3-й модели, с включённым двигателем, чтобы не замёрзнуть — на улице было градусов 12 мороза. Коротая время, певица курила, хотя при нашем появлении тут же приспустила стекло и выбросила окурок в снег.

— Здравствуйте, молодцы, что приехали, — приветствовала нас Пугачёва. — Вы, я так понимаю, Надежда Михайловна?

Мама, судя по выражению её лица, пребывала в лёгком шоке от созерцания будущей Примадонны, и мне пришлось незаметно толкнуть её локотком.

— А… Да, здравствуйте, Алла Борисовна, — наконец выдохнула она.

— Можно просто Алла, — со снисходительной улыбкой произнесла Пугачёва. — Кстати, Максим, вчера мы уже репетировали песню со Славой Добрыниным, вроде бы неплохо получается.

— Здо́рово, а если ещё и клип снимете, который покажут в «Утренней почте»…

— Пока об этом говорить рано, но кто знает, кто знает…

Процедура составления договора у, судя по всему, давно прикормленного этой парочкой нотариуса не заняла много времени. Я внимательно изучил документ на предмет «подводных камней» и, не обнаружив их, дал маме добро на то, чтобы поставить подпись под договором. Все финансовые расходы, пусть они и оказались не такими большими, взял на себя Стефанович.

Вышли на улицу, Александр Борисович чисто формально поинтересовался нашими планами до отъезда в Пензу.

— Наверное, погуляем по Москве, не на вокзале же сидеть до вечера, — ответил я за нас с мамой и нагло поинтересовался. — А вы куда сейчас?

— А мы во Дворец культуры ЗИЛа, Алла снимается сейчас в кинокартине, там будет сегодня сниматься один из эпизодов.

— Кстати, Саша, — перебила его Пугачёва, — а не включить ли нам эту песню в фильм?

— Хм, не уверен, что Зацепин этому обрадуется.

— Ой, да брось, после Горбоноса его уже ничем не испугаешь[4].

— Ты думаешь? Ну смотри, договариваться будешь сама.

— Как обычно, — усмехнулась певица.

— А можно с вами съездить? — встрял я с наглым вопросом. — Интересно посмотреть, как кино снимают.

Стефанович только набрал в лёгкие воздуха, чтобы явно озвучить какую-нибудь причину для отказа, но Пугачёва его опередила:

— Ну а что, Саш, правда, чего им по городу просто так болтаться?

— Ладно, поехали, — махнул рукой Стефанович. — Садитесь ко мне.

Это уже в наш адрес, Алла Борисовна поехала на своих «Жигулях». Дворец культуры ЗИЛа на Восточной улице живо напоминает по своей архитектуре наш пензенский ДК имени Кирова. В частности, парадным входом с козырьком, опирающимся на колонны. Но мы заходим через служебный вход. Идём коридорами, слышим шум толпы, этой где-то в фойе, мы же идём каким-то закулисьем. И вот мы попадаем на сцену, перед нами зрительный зал где-то на тысячу мест, не больше, по которому перемещаются люди, стоят камеры, софиты, ещё какая-то аппаратура.

— Алла!

От группы людей отделяется фигура мужчины в сером костюме, который двигается в нашу сторону.

— Алла, здравствуй! Приветствую, Саша! Немного рановато подъехали, ну лучше раньше, чем позже. А это кто с вами?

— Это юный композитор, автор моей новой песни Максим…

— Варченко, — подсказал я Пугачёвой.

— Да, Максим Варченко, — улыбнулась Алла Борисовна. — И мама его…

— Надежда Михайловна, — теперь уже подсказал Стефанович.

— Надежда Михайловна, — на этот раз с извиняющимся видом, сделав свои выщипанные в тонкие дуги брови «домиком», улыбнулась певица. — У них поезд вечером, им просто податься некуда, вы не против, если они посмотрят, как снимается кино?

— Хм, ладно, посадим их в массовку, будут изображать зрителей. Вы как, не против?

Мы были не против, хотя интереснее было бы оказаться поближе к съёмочному процессу.

— Александр Сергеевич, у меня к вам ещё будет потом приватный разговор насчёт песни, которую написал этот юноша, — говорит режиссёру Пугачёва.

— Приватный? Что, неужто ещё одну песню в обход Зацепина хочешь втиснуть в фильм?

— Александр Сергеевич, поверьте, она того стоит. Я на днях привезу вам студийную запись, сами послушаете и убедитесь.

— Ладно, — вздыхает её собеседник, — после об этом поговорим.

Александром Сергеевичем, как выяснилось, оказался Орлов — режиссёр фильма с рабочим названием «Третья любовь». Понятно, что в итоге картина получит другое название, а именно «Женщина, которая поёт». В своё время я, ей-богу, ни разу не смотрел этот фильм, лишь случайно какие-то отрывки, так как творчество Аллы Борисовны меня мало интересовало. А теперь нам с мамой предстояло стать соучастниками этого действа, пусть даже мы и мелькнём в кадре в лучшем случае на секунду-другую.

Тем временем Орлов дал команду, в зал начали запускать зрителей, вернее, массовку, которой предстояло изображать публику. Нас посадили в седьмом ряду чуть правее центра, а через несколько рядов впереди нас уселся немолодой мужчина, чьё лицо показалось мне знакомым. Ну точно, это же актёр Николай Волков! Кажется, у него достаточно серьёзная роль в этой картине, вон как режиссёр, протиснувшись к актёру, о чём-то с ним говорит, активно при этом жестикулируя.

Ещё ближе к сцене несколько актёров изображают, видимо, жюри конкурса, среди них я узнаю ведущую «Музыкального киоска» Элеонору Беляеву. А Пугачёва и Стефанович исчезают за кулисами, видно, будущая Примадонна отправилась гримироваться. Тем временем левую часть сцены занимает оркестр с мощной духовой секцией, справа расположились клавишник, басист, гитарист и барабанщик за ударной установкой.

Проходит ещё несколько минут, из-за кулис появляется Алла Борисовна, подходит к Орлову. Что-то с ним обсуждает и вновь скрывается за кулисами. Наконец ещё минут через двадцать помощник режиссёра — пухлая молодая женщина — берёт в руки мегафон и даёт команду всем приготовиться.

Девушка с хлопушкой в руках встаёт перед сценой. На хлопушке мелом начерчены какие-то цифры и буквы, но отсюда мне трудно разобрать, что именно там написано. Следует команда режиссёра: «Мотор!», больше никаких «свет» или «камера», и девица хлопает дощечкой:

— Сцена восемьдесят восемь, дубль первый.

На сцене появляется актриса, изображавшая ведущую, а может, это и есть настоящая ведущая, которая объявляет:

— Анна Стрельцова, Москва.

Понятно, что Пугачёва открывает рот под фонограмму, но выглядит это настолько естественно, что создаётся полнейшая иллюзия живого выступления. Несколько камер направлены на сцену, одна снимает зрительный зал. По команде помощника режиссёра, когда Пугачёва заканчивает петь песню «Женщина, которая поёт», мы встаём и устраиваем овацию. Кошусь на маму — на её лице написан настоящий восторг, она аплодирует вполне искренне, даже кричит: «Браво!» И, честно говоря, мне приятно, что мама так счастлива, значит, пока я всё делаю правильно.

Оказалось, что массовке платили деньги, пусть и небольшие, на раз в кафе сходить хватило бы одному. На вокзал нас отвёз на своей «Волге» Стефанович, мы с ним сердечно попрощались, а утром были в Пензе. Дома мама в красках расписала итога нашей поездки собиравшемуся на работу отцу.

— В следующий раз я с Максимкой поеду, — заявил он. — Тоже хочу с Пугачёвой в кино сняться.

Приняв душ, я позавтракал, прикидывая планы на день. В училище я сегодня не появлюсь, на первую свою тренировку в этом году пойду завтра, писать сегодня роман что-то совсем не было настроения. У меня там как раз наступил момент в книге, над которым я начал биться ещё до поездки в Москву, и никак не мог придумать, как разрешить ситуацию. На свою первую в этом году тренировку я собирался в пятницу, по пропахшему потом залу соскучился неимоверно. Может, прошвырнуться по магазинам, поглядеть пишущую машинку?

Я оделся, сказал маме, что прогуляюсь, и отправился в сторону ближайшего магазина канцелярских товаров. Когда я увидел гордо стоящую в окружении механических «товарок» электромеханическую «Ятрань», у меня тут же ёкнуло сердце. О такой машинке можно было только мечтать. Цена, правда, кусалась, 392 рубля на дороге не валяются. Но когда вечером, скромно потупив взгляд, я расписал маме все прелести этой машинки, она без обиняков предложила снять со сберкнижки нужную сумму.

— Это же твои деньги, — говорила она, — вот и распоряжайся ими на своё усмотрение. Тем более машинка тебе не для баловства, а для дела, она — твой рабочий инструмент.

На следующий день после училища и перед репетицией я с четырьмя сотнями в кармане метнулся в канцелярский, и спустя пятнадцать минут выходил из него, гордо держа в руке тяжеленный ящик, внутри которого покоилась пишущая машинка. Дома с торжественным видом водрузил её на стол вместо прокатной, которую теперь нужно будет отнести Иннокентию Павловичу, заправил ленту, два листа 11-го формата с проложенной между ними копиркой и, собравшись с духом, стал набирать продолжение романа. С появлением новой машинки заминка в сюжете, над которой я бился несколько дней, исчезла словно сама собой.

В училище парни отказывались верить, когда я рассказал, что мы с мамой снимались, пусть и в массовке, в фильме с участием Пугачёвой.

— Ты уж ври, ври — да не завирайся, — хмыкнул Сорокин.

— Это я вру?! А давай поспорим!

— А как ты докажешь?

— Вот как фильм выйдет, сразу идём в кинотеатр и ждём эпизода с этим концертом. Мы там с мамой должны появиться в кадре.

— Замётано. А на что спорим?

— Я бы с тобой рублей на сто поспорил, но у тебя всё равно нет таких денег. Договоримся чисто символически, на пендель.

Так и порешили, наше рукопожатие разбил Серёга Стрючков. В пятницу я наконец-то, практически два месяца спустя, пришёл на тренировку. Помню, когда в новом году впервые переступил порог «Ринга» (как-то быстро соскучился по ребятам, по этой атмосфере и пропахшему потом залу), моё появление было встречено бурными выражениями восторга, а Храбсков тут же потащил меня в тренерскую, где со словами благодарности вручил сумму, одолженную в Ташкенте. На этот раз он озвучил информацию, которая показалась мне чрезвычайно интересной.

— Слушай, Максим, тебе нужно восстанавливать форму как можно быстрее. В апреле сборная Советского Союза по младшим юношам едет в Будапешт, на матчевую встречу со сборной Венгрии. Ты — один из кандидатов.

— Здо́рово! А вы поедете?

— Нет, только главный тренер юношеской сборной СССР, массажист и врач, — с толикой грусти в голосе сообщил Валерий Анатольевич.

Между прочим, за эти два месяца ему повысили категорию, а соответственно, как я догадываюсь, и оклад — спрашивать об этом напрямую самого Анатольича посчитал некорректным. Если я вдруг выиграю какое-нибудь юниорское первенство мира или Европы, пожалуй что Храбскову присвоят звание заслуженного тренера РСФСР. А если по взрослым добьюсь аналогичных успехов, тут уж и на Заслуженного тренера СССР можно рассчитывать. А мне — на ЗМС, но для начала (а именно на следующей неделе) мне нужно было заявиться в областной спорткомитет и получить из рук его председателя удостоверение и значок Кандидата в мастера спорта.

— Ты учти, — продолжил Храбсков, — что в следующем году, ходят такие слухи, планируется провести первый чемпионат мира среди юниоров. И вот по итогам поездки в Венгрию, хотя к чемпионату миру придётся принять участие в ещё одном первенстве Союза, тренерский штаб уже сможет сделать какие-то выводы. Мало того, на сборы в подмосковном Новогорске поедут не только победители, но и призёры последнего первенства СССР, там тоже придётся постараться себя с наилучшие стороны.

Понятно, значит, за место в команде придётся ещё побороться. Ладно, не впервой нам пробиваться через тернии к звёздам. Пока же я с огромным удовольствием переоделся в спортивную форму и почти два часа впахивал так, что моя майка стала насквозь мокрой от пота. Даже на спарринг напросился, хоть Храбсков и уговаривал меня пока поберечься. Договорились со спарринг-партнёром, что будем работать вполсилы, так что обошлось без последствий. После тренировки встал на весы, они показали 77 с хвостиком. Похоже, за время вынужденного простоя слегка поправился. Но при этом чувствовал я себя комфортно, лишние килограммы вроде бы нигде не давили. Может, мне в полутяжёлый вес перейти? С возрастом, само собой, костная и мышечная масса будут расти, внутренние органы тоже. Вполне может быть, что, если не брошу заниматься боксом, доберусь и до тяжёлого веса. У юниоров это свыше 90 кг, а у взрослых от 81 до 91 кг. В прежней жизни я особо за весом не следил, и до центнера доходило, в этой, надеюсь, спорт не позволит мне достичь такой цифры.

После тренировки неторопясь шёл домой, наслаждаясь приятной усталостью в теле и вальяжно опускавшимися на город крупными хлопьями снега. И было мне так хорошо, что на автомате я едва не дошёл до прежнего своего места жительства. Только у «Снежка», на углу Кураева и Московской, до меня дошло, что иду не туда.

Где пишущая машинка — там и новый телевизор. Не было бы у нас «Вятки» — предложил бы купить новую стиральную машинку. Идея покупки телика исходила от меня, хотелось, чтобы в моей комнате стоял телевизор, вот старый себе и заберу. То, что я раньше говорил про сберкнижку, мол, пусть деньги лежат — целее будут, касалось в общем-то необоснованных расходов. Приобретение пишущей машинки, на которой я и в самом деле планировал зарабатывать посредством сочинения книг, необоснованными расходами я не считал. Телевизор… Ну не знаю, всё равно наш морально устарел, а в зал можно и цветной поставить. Правда, пока в Пензе телеприёмники принимают только чёрно-белое изображение, но цветное, по воспоминаниям, должно появиться буквально со дня на день[5].

Отец и мать с моими доводами согласились, мне кажется, после того, как я стал в семье основным добытчиком, они готовы были соглашаться со всеми моими предложениями. В магазине «Электрон» нам приглянулся телеприёмник цветного изображения «Рубин-714» за 680 рублей, за такие деньги, как по секрету сказала продавец, особо их не покупали. И вскоре мы с отцом заносили на третий этаж тяжеленную бандуру, а мама несла рогатую антенну, так как старая вместе с чёрно-белым телевизором переезжала в мою комнату.

Телевизором, как в дальнейшем выяснилось, мы не ограничились. Вот не думал, что я такой транжира! Да-да, инициатива потратиться на новые покупки исходила как раз от меня. Вернее, сначала мне приспичило иметь магнитофон, а то музыкант, называется, свои песни даже послушать не могу, когда захочется. Да и вообще, магнитофон должен быть в каждой советской семье. Это не роскошь, а средство… в общем, средство для проведения культурного досуга.

Уговаривать родителей долго не пришлось, в конце концов, мы собирались тратить мною же заработанные деньги, да и предложил я заглянуть в комиссионный, где можно было купить слегка подержанный аппарат совсем не за те деньги, за которые он продавался в обычном магазине.

— И себе что-нибудь из бытовой техники приглядишь, — добил я маму веским доводом.

В итоге мама сняла с книжки две тысячи, хотя и не рассчитывала потратить такую огромную, в её представлении, сумму. Отец напросился с нами, номинально предложив себя в качестве тягловой силы. Как в воду глядел… Мы заявились в тот самый комиссионный на Коммунистической улице, где когда-то брали микшер и синтезатор для нашей группы. И вот тут мама разошлась по полной! Спустя примерно тридцать минут отец держал в руках электромясорубку, миксер, тостер, утюг и электрическую бритву «Харьков» для себя, любимого. Я уговорил маму примерить болгарскую дублёнку за 400 рублей, та пришлась ей впору.

— Бери, — сказал я голосом, не терпящим возражений. — В Москву всё-таки ездим, там нужно прилично выглядеть.

В глазах мамы появились слёзы, которые она тут же незаметно смахнула. Наверное, это было слёзы счастья, до этого в её жизни дублёнок никогда не случалось, и тут вот такой презент от сына.

Тем временем я добрался до нужного мне отдела, где за прилавком стояла уже знакомая мне продавщица.

— А, здравствуй, здравствуй, — расплылась она в улыбке в ответ на моё приветствие. — Как «Трембита» себя ведёт, синтезатор? Всё работает? Ну и хорошо. А сейчас за чем пожаловал?

В итоге вскоре я стал счастливым обладателем компактной кассетной деки «Philips 851» 1974 года выпуска со встроенным усилителем и пары рижских колонок «Радиотехника 35АС-1» выпуска прошлого года. Продавщица предоставила мне возможность всё это послушать в сборе, подсунув кассету с записью песни «У нас, молодых» ВИА «Самоцветы».

Ух как содрогался весь магазин, как испуганно вжимали головы в плечи покупатели, когда я врубил колонки на полную мощность. Хорошо, сделал это на несколько секунд, иначе стены и потолок пошли бы трещинами, а с кем-нибудь из присутствующих мог бы приключиться инфаркт. И не сказать, что колонки прям вот уж бог знает какие здоровые, но звук, конечно, был выше всяких похвал. Что дека японская, что отечественные колонки — ни малейших нареканий. Правда, и стоило всё это удовольствие в общей сложности 1100 рублей, но я с такой жалостью смотрел на маму, что она не устояла. В конце концов, сказала она, я трачу свои деньги, хотя снятых с книжки денег хватило в обрез.

До кучи взял упаковку «нулёвых» кассет TDK по 9 рублей за штуку. Была возможность взять более чем в два раза дешевле МК-60, но мне хотелось, чтобы качество звука было на высоте и плёнку не зажёвывало. Чтобы все наши покупки увезти, пришлось ловить такси. Большинство вещей, включая колонки, отправились в багажник, но саму деку я держал на коленях.

— Вот, считай, сделали мы тебе подарок ко дню рождения, — с довольным видом заявил отец, когда мы занесли покупки в квартиру.

— Боря, ты совесть-то поимей! Это же всё куплено на деньги сына.

— Действительно, — поскрёб тот лоб своей заскорузлой пятернёй. — Ладно, тогда мы с матерью на хороший подарок тебе разоримся.

— Не нужно никому разоряться, — заявил я голосом, не терпящим возражений. — Обычно дарят то, что не нужно, а я купил себе как раз то, что хотел. А всё остальное у меня есть. Так что с вас — хорошее застолье, друзей приглашу и бабушку привезём.

В тот же день позвонил Вальке, поинтересовался, есть ли у него возможность переписать наши песни с бобины на компакт-кассету? Оказалось, есть, дома у него имелся и кассетник, который в прошлый мой визит к ним, когда я зубы лечил, на глаза мне не попался, а Валентин о нём и не распространялся. Перекинул шнур от одного магнитофона к другому — и готово.

— Принесу кассету с записью на следующую репетицию, — сказал басист.

— Отлично, а я чистую захвачу, на обмен.

— Да ладно, не стоит…

— Отставить, боец! Сказал захвачу — значит, захвачу. У меня упаковка TDK дома лежит.

— Ого! Тогда я тебе на «BASF» запишу, чтобы был равноценный обмен и качество на уровне.

Получив свои руки кассету с нацарапанной на ней ручкой надписью «Группа „GoodOk“, „Осенний альбом“», тут же сунул кассету в кассетоприёмник и нажал клавишу воспроизведения. А потом балдел сорок с лишним минут — Валька записал все наши песни, включая «Волколака». А затем ещё и для родителей поставил. Правда, мама что-то уже не только слышала, но и видела, если вспомнить телепрограмму с нашим участием, а для отца творчество ансамбля, в котором практически все песни сочинял, а многие и исполнял его сын, было внове.

— Я думал, вы там на своих репетициях ерундой занимаетесь, а на самом деле очень даже ничего — сказал он.

— А той песни здесь нет, которую ты Пугачёвой написал? — спросила мама. — Тоже интересно было бы послушать.

— Мы её ещё не записывали, я попытался бы, может, под гитару её как-нибудь спеть, чтобы у вас было о ней какое-то представление, но гитару я уже вернул в училище. Мы как раз на последней репетиции попробовали её спеть дуэтом из нашего бас-гитариста и клавишницы, получается, кстати, вроде нормально, но на плёнку ещё не писали. Потерпите, вскоре принесу кассету с записью.

В первых числа марта позвонил Михаил Борисович и попросил к телефону маму. После занявшего минут пять разговора она села перед нами с отцом, поглядела на нас по очереди и сказала:

— Завтра иду знакомиться с новым местом работы в «Пензгражданпроекте». У них машинистка в декретный отпуск уходит, предлагают на её место.

— А зарплата? — спросил батя, сплёвывая шелуху от семечек в свёрнутый из газеты кулёк.

— Да хоть какая, — сказал я, — здоровье дороже.

Я вообще за то, чтобы мама была домохозяйкой, статью за тунеядство не пришьют, всё-таки человек не ведёт аморальный и асоциальный образ жизни, но, боюсь, она сама откажется сидеть дома. Так что пусть идёт на собеседование, соглашается на любой оклад.

Платить маме, как выяснилось на следующий день, будут 110 рублей, тогда как линотиписткой она получала и по две сотни, однако при этом никаких вторых смен и, самое главное, свинцовых испарений. Естественно, полный соцпакет, как сказали бы в будущем.

— Теперь нужно увольняться из типографии, — как-то растерянно сказала она.

— Увольняйся, — подбодрил я её, — отработаешь две недели или сколько там положено — и вперёд, на новую работу.

— А я ведь отгулы в счёт отпуска брала…

— Вот, они тебе ещё и за неотгулянный отпуск должны заплатить, — это уже батя влез.

В понедельник, 6-го, я во всём парадном в сопровождении Храбскова заявился в обком партии, а именно в Комитет по физической культуре и спорту. Здесь меня уже ждали председатель Комитета Александр Петрович Филиппов и региональный представитель спортивного общества «Трудовые резервы». Без лишней помпы получил из рук удостоверение Кандидата в мастера спорта, а значок он мне прицепил на лацкан пиджака.

— Так держать! — повторяет он фразу, которую я уже слышал от него в аэропорту. — Пенза гордится своими чемпионами. Уверен, ты ещё выступить на Олимпийских Играх. А чтобы у тебя, так сказать, был стимул стремиться к этому, руководство области в лице Георга Васильевича Мясникова решило платить тебе ежемесячно стипендию в размере пятидесяти рублей.

А вот это уже серьёзно! Может быть, и не настолько в сравнении с тем, сколько я уже успел заработать и ещё заработаю своим творчеством, однако по нынешним временам такая сумма весьма впечатляет. Можно было бы сказать, что это почти половина месячной зарплаты инженера, однако в будущем попадалась мне на глаза раскладка с зарплатами советских трудящихся, и из неё следовало, что в 1970-е инженерно-технические работники получали в среднем 178 рублей. А пресловутые 120 имели молодые, только что выпустившиеся из институтов специалисты. В любом случае 50 рублей — хорошее подспорье в случае чего, вдруг у меня на творческом фронте какие-то проблемы возникнут, везде мне поставят заслоны, хотя, честно говоря, самому в это верилось с трудом.

Но и это ещё оказалось не всё. Представитель «Трудовых резервов» с торжественным видом протянул мне маленькие ключики на колечке. Это что, от машины?! Оказалось, всего лишь от мотоцикла «Иж-планета-спорт». Ну как всего лишь… Кто бы мне сказал, что я получу мотоцикл — в жизни бы не поверил.

— Знаю, у тебя скоро день рождения, и это тебе подарок от нашего спортобщества, — с улыбкой до ушей пояснил спортивный чиновник. — Запомни, что в «Трудовых резервах» твои успехи всегда оценят по достоинству.

Ага, это он мне так прозрачно намекал, чтобы я никуда больше не дёргался: ни в ЦСКА, ни в «Динамо», ни тем более в какой-нибудь «Буревестник». Ну так я пока и не собирался, хотя, если вдруг в армию загребут в положенный срок, по-любому, наверное, придётся за ЦСКА выступать.

Мотоцикл, как выяснилось, стоял во внутреннем дворе обкома партии. К нему помимо ключей прилагался паспорт, но кататься на нём я мог не раньше, чем получу другой паспорт — гражданина СССР, да ещё и на права сдам. Так что пока технике предстояло где-то постоять. Вот только где? Оставить здесь, под снегом, переходящим в дождь? Негуманно. То же самое касается и двора моего дома, впору хоть кусок брезента искать, чтобы накрыть аппарат. А ежели уведут? Байк угнать легче, чем машину, а мотик ведь так и будет всё время во дворе торчать. В итоге закончилось всё тем, что мотоцикл оказался в подвале моего дома. Предварительно, правда, погреб пришлось очистить от оставленного прежними жильцами хлама, раньше спуститься сюда как-то ноги не доходили. Накрыл технику куском найденного здесь же полиэтилена, закрыл дверь на амбарный замок, пусть стоит там, пока права не получу.

На следующий день я увидел в киоске «Союзпечати» свежий номер «Юности» с синими деревьями у узкой и такой же синей речушки, больше смахивающей на ручей. Причём из утренней партии в 15 экземпляров, по словам киоскёрши, осталось всего два журнала, которые я тут же и купил. Когда ещё авторские придут, и придут ли вообще — неизвестно, а эти два журнала теперь от меня точно не уплывут. Один Инге подарю, а второй пусть дома хранится, на специально отведённой для моих будущих произведений книжной полке. Шютка! Нет у нас такой полки, все заняты книгами, но уж для «Юности», думаю, местечко отыщется.

В следующее мгновение меня прошиб холодный пот… А если что-то случилось, и в этом номере нет моего романа? Скажем, какая-нибудь цензура вмешалась в последний момент? Дрожащими пальцами я перелистнул первую страницу с указателем авторов и страниц, отведённых под их произведения.

Фух, аж от сердца отлегло! Я лихорадочно принялся листать до этой самой 39-й страницы. Ага, вот она! Я с умилением воззрился на своё фото, сделанное в фотоателье при Доме быта. Затем наскоро перелистал отведённые под первые четыре главы моего романа тридцать одну страницу.

Едва добравшись до дома, тут же схватил телефонную трубку и набрал номер Полевого.

— Борис Николаевич, это Варченко. Здравствуйте! Не отвлекаю?

— Здравствуй, Максим! — слышу в трубке довольный голос Полевого. — Видел уже свежий номер?

— Да, как раз держу в руках, спасибо, до последнего боялся, что что-нибудь может пойти не так.

— Бывает и такое, снимали у нас некоторые произведения в самый последний момент, — с чуть меньшей толикой оптимизма в голосе сказал главред. — Но твоего романа это, к счастью, не коснулось. Ты, я так понимаю, успел потратиться и купить экземпляр?

— Два купил. Взял бы больше, да уже всё смели из киоска.

— Ха, это верно, наш журнал не залёживается. А авторские экземпляры тебе придут почтой в течение недели. Что у тебя там на творческом фронте?

— В течение месяца, думаю, второй роман о похождениях Виктора Фомина будет готов.

— Молодец, как напишешь — сразу приезжай с рукописью. Можно и почтой отправить, но надёжнее самому приехать. В конце месяца, как ты знаешь, придёт перевод на сберкнижку твоей мамы за вычетом уже выплаченного аванса. И так каждый месяц, пока роман будет идти в печать.

— Да, конечно, Борис Николаевич, я помню, что в договоре написано, и в этом плане совершенно не переживаю.

— Это хорошо, а то некоторые, хм… авторы просто терроризируют нашу редакцию своими звонками и письмами с вопросами, когда же им перечислят деньги. Все подписывали договора, где чёрным по белому прописаны суммы и даты, а всё равно наяривают… Да что говорить, писатели и поэты, а уж тем более публицисты в массе своей люди немолодые, хоть мы и стараемся вливать в наш журнал свежую кровь, а старости свойственны нервозность и недоверие. Как будто у нас не СССР, а какие-нибудь Штаты, где обман и нажива за чужой счёт возведены в абсолют.

Ну это уже вы, Борис Николаевич, привираете, подумал я, в тех же Штатах всё делается согласно букве закона, а за его нарушение следуют огромные штрафы или тюремный срок. Это у нас, скорее, кинут и скажут, что так и было ходи потом, добивайся правды. На примере тех же авторских прав, наша «Мелодия» просто нагло ворует песни западных исполнителей, которые не получает от фирмы грамзаписи ни цента. Но вслух я этого не сказал, не хватало ещё портить с Полевым отношения. Возможно, он просто так выразился от незнания ситуации.

А тем временем настал черёд моего 16-го дня рождения, который должен зафиксировать моё совершеннолетие. И вечером пятницы, 10 марта за столом в нашей новой квартире собрались я с родителями, бабушка, которую я всё-таки привёз на такси, Валентин, Юрка, Лена, Игорь с Андрюхой, Пашка Яковенко, которого я не видел с сентября… и Инга. Как говорится, алаверды, сначала я к ней на день рождения, а теперь она ко мне. Заодно и с родителями наконец-то познакомилась.

— Хорошая девочка, скромная и симпатичная, — улучив момент, шепнула мне мама.

— За то и выбрал, — хмыкнул я.

Все пришли с подарками, у кого-то подороже, у кого-то подешевле — у всех в семьях разный достаток. А Инга, краснея почему-то от стеснения, вручила мне часы «Ракета 2628 Н» с двойным календарем. Так же, сам не зная с чего покраснев, принимая подарок, я чмокнул Ингу в щёку. О таких часах в эти годы в первой своей жизни я даже и не мечтал. Все, конечно, обалдели, просили посмотреть, а потом я весь вечер форсил в них, то и дело гордо поглядывая на циферблат в хромированном корпусе.

На столе блюда сменяли одно за другим. Мама расстаралась, одних салатов было четыре наименования, по советским меркам, и уж тем более по меркам небольшого провинциального города вполне даже прилично. Нам с ровесниками было позволено даже пригубить разлитого по рюмкам вина. Я заикнулся, что вино пьют из бокалов, а из рюмок водку, на что батя тут же отреагировал:

— Это ты вроде как намекаешь, чтобы тебе в рюмку водки плеснули? Не, я могу, мать, правда, меня щас вилкой в бок за такие слова пырнёт, — добавил он, покосившись на грозно сдвинувшую брови маму.

Мама не утерпела, похвалилась свежим номером «Юности», демонстрируя моим друзьям, какой у них талантливый товарищ. В общем-то, я и сам собирался это сделать, только чуть попозже. В девятом часу для бабушки вызвали такси, а когда она уехала, мы с молодёжью закрылись в моей комнате, и тут я врубил, наконец, музон. В этот вечер мы слушали только песни нашей группы, Игорь с Андрюхой, впервые это слышавшие, заценили альбом на пять с плюсом. Инга, что характерно, с нашим творчеством тоже была незнакома, как-то она не спрашивала, и я не предлагал, а тут вот подвернулся случай. Я прогнал даже «Волколака», хотя всем больше всего понравилась баллада за нашим с Валентином авторством. А вот Пашка, как выяснилось, уже был счастливым обладателем записи «какой-то неизвестной группы», которая попала к нему от старшего брата, а тот привёз её от знакомого из Москвы. И теперь, когда выяснилось, что в этом деле замешаны не только его земляки, но и бывший одноклассник, Пашка от восторга чуть не писал кипятком.

Около десяти вечера, когда все друзья засобирались по домам, я пошёл провожать Ингу домой. В эти дни уже пробивалась оттепель, но к вечеру снова подморозило, и нужно было внимательно смотреть под ноги, чтобы не надвернуться на заледеневшей снежной каше. Я взял Ингу под руку, и она с готовностью прижалась ко мне, так и дошли до её дома, болтая по пути о всякой всячине.

— А ты замуж за меня пойдёшь? — огорошил я её вопросом уже у самого подъезда.

— Когда? — часто-часто заморгала она.

— Ну, в шестнадцать жениться, наверное, рановато, — с самым серьёзным видом заявил я, — а вот когда мы отучимся в своих вузах…

— А ты куда собрался поступать?

— Есть мыслишка попробовать поступить в Литературный институт.

— Ты серьёзно?!

— А почему нет? Жаль, конечно, ещё два с лишним года терять в училище, но других вариантов нет. Хотя, в общем-то, после «железки» и в армию загреметь можно на два года, тогда с институтом придётся обождать. А вообще мечта — заселиться на дачку в Переделкино, я бы сидел на веранде за пишущей машинкой, а ты приносила бы мне кофе…

— Так, это что ещё за патриархат?!

Она вроде бы шутливо толкнула меня в бок, однако я не без труда сохранил равновесие.

— Ой, извини!

— Да ладно, — улыбнулся я. — Главное — получить от тебя принципиальное согласие. Тем более помнишь — я поклялся любить тебя и только тебя.

— Конечно помню…

Она остановилась, посмотрев мне в глаза.

— Макс, хочешь, я тоже дам такую же клятву?

— Инга…

— Я тогда настояла на том, чтобы ты поклялся, и все эти дни мне было… не знаю, стыдно что ли перед самой собой. Ты принёс клятву, а я нет. Теперь я хочу сделать то же самое. Я хочу, чтобы мой первый мужчина оставался моим единственным на всю жизнь… Не перебивай, я понимаю, что сейчас в нас с тобой говорит юношеская влюблённость, что жизнь длинна и случиться может всякое… Но, Макс, это мой выбор, и я клянусь тебе, что тоже буду любить только тебя одного. И замуж, само собой, пойду только за тебя.

Она улыбнулась, привстала на цыпочки и … Как же я люблю с ней целоваться! И плевать, что редкие прохожие с неодобрением, а кто-то даже с завистью смотрит на нас, сейчас во всём мире существуем только я и она.

У подъезда, прежде чем окончательно проститься, достаю из-за пазухи свёрнутые в трубочку и скреплённые чёрной резиночкой для волос листы моего эссе, протягиваю Инге.

— Что это?

— Помнишь, мы с тобой ещё только когда начали встречаться, фантазировали на тему, как могла бы развиваться история нашей страны? В общем, я написал небольшое эссе, антиутопию, почитай, может, тебе будет интересно.

— Антиутопию? Как интересно… А в этом эссе, надеюсь, нет таких же ужасов, о которых ты мне рассказывал?

— Хм, ну, вообще-то, антиутопия как жанр уже подразумевает, что грядущие события отображаются в пугающем, негативном свете, и я не стал выдумывать что-то новое, написал так, как увидел будущее. Если не хочешь читать, давай я заберу рукопись обратно…

— Нет-нет, оставь, — она прижала свёрнутые листы к груди. — Завтра же прочитаю, пусть даже мне твоя фантазия и не понравится.

К чтению эссе Инга приступила не на следующий день, а сразу же, как только переступила порог своей комнаты. До этого пришлось выслушать вопросы мамы, как прошёл день рождения у Максима, не голодна ли дочь и понравился ли имениннику купленный папой подарок? Михаил Борисович в разговоре не участвовал, он делал вид, что изучает свежий номер «Советского спорта», но было заметно, что к беседе всё же прислушивается.

— Да, мам, всё прошло классно. За столом я просто объелась, потом мы с его друзьями слушали музыку, а купленные папой часы, — она выделила слово «папой», — Максиму очень понравились. Он сказал, что о таком подарке не мог и мечтать. Можно я теперь приму душ и пойду к себе?

Четверть часа спустя, забравшись под тёплое одеяло и, немного подумав, она включила бра и взяла в руки эссе. На чтение ушло около сорока минут, после чего Инга бросила рукопись на пол. В её глазах стояли слёзы. Она не ожидала, что эссе произведёт на неё такой эффект. Неужели и впрямь страну может ждать такое ужасное будущее?! Будущее, в котором есть Афганистан, беженцы из союзных республик, развал СССР, Чечня, бандитские разборки, вечно пьяный Президент, который и двух слов не может связать… Что уже коррупция разъедает партию, особенно на южных окраинах страны, что зря мы вкладываем миллиарды долларов в так называемые братские станы, которые нас предадут при первой же возможности, и что на эти деньги можно было бы поднять уровень жизни советских людей почти до уровня жизни в Америке. И не только это, далеко не только… Почему, зачем Максим это написал? Или это эссе-предупреждение?

Этой ночью Инге снились кошмары, и под утро она проснулась совершенно разбитой, с тяжёлой головой. Даже мелькнула мысль, не отказаться ли от посещения школы, суббота всё-таки, разрешат денёк поболеть без справки, но решила, что это будет проявлением слабости. А она привыкла быть сильной.

Под вечер в гости пришёл дядя, они долго что-то обсуждали на кухне с отцом, а потом он постучался в её комнату.

— Не помешал?

— Нет, что ты, дядь Серёжа! Я тут музыку в одиночестве слушала, как раз запись кончилась.

— Вчера, слышал, ты была на дне рождения Максима?

— Ага, он меня, если что, после до дома проводил.

— А как у тебя с ним, если, конечно, не секрет, развиваются отношения?

— Тебе же всё папа наверняка рассказывает, — иронично улыбнулась Инга.

— Хм, ну, в общем-то, кое-что рассказывал, кгхм… А сама-то ты как настроена? Нравится он тебе? В смысле, Максим?

— Честно? Мы друг другу дали клятву. Что он будет всю жизнь любить только меня. а буду любить только его.

— Ого, клятва — штука серьёзная, — выпятил нижнюю губу Сергей Борисович. — Только ох как трудно будет её сдержать, жизнь…

— Штука сложная, — закончила за него Инга, и они оба рассмеялись.

— А это что у тебя?

Дядя взял со стола скромную пачку машинописных листов.

— «Шурави», эссе Максима Варченко, — прочитал он вслух и поднял на племянницу глаза. — Шурави?

— Это так афганцы русских называли… Вернее, будут называть. В общем, это антиутопия, в которой в декабре следующего года Советский Союз введёт войска в мятежный Афганистан, и за десять лет там погибнут десятки тысяч наших ребят. Там не только про это и, честно говоря, мне было не очень приятно это читать. Не хотела бы я такого будущего нашей стране.

— Любопытно, — протянул Козырев. — Слушай, Инга, а не дашь мне эту рукопись домой почитать?

— Да берите, мне не жалко, — поджала она плечами. — Максим не говорил, когда ему нужно будет вернуть эссе.

— А ты, знаешь что, не говори ему, что давала мне читать, а то вдруг он был бы против. Договорились? Вот и ладненько! Всё, я тогда побежал, пока, племяшка!

Паспорт я получил три недели спустя после своего дня рождения. Интересное это всё-таки чувство, когда ты понимаешь, что когда-то уже держал в руках эту красную книжечку с выдавленными золотом буквами. Дважды гражданин СССР! Кто ещё может такими достижениями похвастаться?

Теперь предстояло решить вопрос с получением прав категории «А». Сдать на права до отъезда в Венгрию я мог и не успеть. Вернее, до отъезда в Новогорск, на подмосковную базу спортобщества «Динамо», где предстояло провести трёхдневный сбор, по итогам которого тренеры должны определиться с составом команды. Похоже, мне снова придётся увидеться с моим узбекским соперником по финалу.

Но хотя бы выяснить, куда мне направить свои стопы, чтобы получить эти самые права? Наверное, в ДОСААФ, в котором, как выяснилось, я состоял независимо от своего желания. Так я и сделал.

Женщина, проводившая первичное оформление документов, пролистнула мой паспорт, пристально посмотрела мне в лицо, затем выдвинула ящик стола и достала из него свежий номер «Юности». Пролистнула, добравшись до 39-й страницы, снова посмотрела на меня и на её строгом лице появилась глуповатая улыбка.

— Ой, а ведь это вы!

Чувствуя, что краснею, сознался, что да, я. После чего женщина сунула мне ручку и попросила подписать журнал с обратной стороны обложки, с наилучшими пожеланиями Виктории Леонидовне, то есть ей.

Дальше выяснилось, что обучение длится месяц. Блин… Я объяснил ситуацию, мол, у меня выезд на тренировочный сбор в конце месяца и возможна зарубежная поездка. И, похоже, на курсы придётся записываться по возвращении из поездки. На что Виктория Леонидовна задумалась, а потом попросила:

— Посидите, я сейчас.

И покинула кабинет. А меньше чем минуту спустя вернулась, как оказалось, в сопровождении начальника ДОСААФ.

— Вот, тот самый Варченко, — представила меня Виктория Леонидовна с таким видом, словно представляя шефу его наконец-то нашедшегося блудного сына.

Выяснилось, что тот тоже читал мой роман в «Юности», как раз этот экземпляр, и тоже был в восторге. Теперь же, познакомившись с моей небольшой проблемой, недолго думая, заявил, что вопрос решаем, в качестве исключения при хорошей успеваемости я могу сдать экзамены досрочно. С ГАИ насчёт сдачи вождения он договорится. Меня такой вариант устраивал, и мы ударили по рукам.

По ходу дела предстояло изучать и устройство мотоцикла. «Иж-Планета-Спорт» в ДОСААФ не имелось, был просто «ИЖ-Юпитер», вот на нём-то мне и придётся тренироваться. Зная, что с техникой я никогда не дружил — а что вы хотели от творческой личности — как-то без особого энтузиазма воспринял эту новость. Ну да, учусь в железнодорожном училище, и устройство локомотива мы тоже изучаем, но, честно говоря, вся эта техническая информация у меня в одно ухо влетает, а в другое вылетает. Тем более что на «железке» я в будущем работать не собирался, и даже в самом училище, мне кажется, все уже об этом знали, мастер уж точно.

В один прекрасный день в начале апреля почтальонша принесла бандероль, оказалось — рукопись из «Художественной литературы» вернули. В сопроводительном письме уже знакомая мне Изольда Генриховна писала, что роман в целом неплох, и мог бы увидеть свет после некоторой доработки, но ввиду того, что книга уже начала печататься в журнале «Юность», они не видят возможности её опубликовать. Конечно, это не ставит точку в отношениях редакции с автором, добавляла заведующая отделом прозы, у Максима Варченко как у писателя определённо есть будущее, тем более он ещё в столь юном возрасте, бла-бла-бла… Ну и ладно, не сошёлся на вас свет клином, подумал я. И, как оказалось, был прав. Всего три дня спустя я получил письмо от Бушманова из «Молодой гвардии». Уже одно то, что это было письмо, а не бандероль с возвращённой рукописью, настроило меня на позитивный лад. Настроение ещё больше поднялось, когда я ознакомился с текстом письма. В нём Валерий Николаевич выражал свои положительные эмоции от прочтения рукописи, которую после небольшой редакторской правки, несмотря на то, что роман уже публикуется в «Юности», поставил в очередь на печать. Возможно, что иллюстрированное издание выйдет даже в этом году, а если и нет, то в следующем точно, уверял Бушманов.

Ну, что тут скажешь, здо́рово! Перед моим мысленным взором материализовался образ будущей книги, правда, какой-то нечёткий, во всяком случае, цвет обложки и картинка на ней то и дело меняли вид.

11-го числа вышел апрельский номер «Юности» с какой-то тундрой и таящими снегами на обложке. На этот раз продолжение моего романа стартовало на 7 странице, а финишировало на 39-й, уступив всю 40-ю страницу стихотворениям какого-то Валентина Берестова. У нас каждый второй, научившись более-менее складно рифмовать, мнит себя поэтом, такое же впечатление у меня сложилось, и когда я глянул на опубликованные в журнале стихи. Ну так не всё же одним евтушенкам, вознесенским и рождественским публиковаться, надо и другим дать возможность удовлетворить их тщеславие.

Уже на следующий день позвонил Полевой.

— Привет, я слышал, что твой роман «Молодая гвардия» собирается выпустить отдельной книгой. Мои поздравления, это, как ни обидно мне, редактору журнала, сознавать, всё же другой уровень. Гонорар матери на сберкнижку перечислили… Получили? Ну и отлично. А как твои дела с новой книгой? Дописываешь? А тут по поводу твоего романа нам уже первые письма приходят. Штук тридцать пришло, пожалуй…

— Да? И что пишут?

— По большей части отзывы положительные, иногда даже, я бы сказал, восторженные. Кто-то узнаёт себя в главном герое, во всяком случае, во многих его поступках и в том, как складывалась судьба Вити Фомина. Но есть и такие, кто пишет, что такого быть не могло, всё высосано из пальца и вообще роман попахивает очернительством советского власти. Это они ещё дальше не читали, там, чувствую, такой крик поднимется… Ну и хорошо, я считаю, резонанс — какой бы он ни был — свидетельствует о том, что произведение задело людей за живое. Кстати, ты позапрошлую «Литературку» не читал? Почитай, там по тебе проехались… хм… слегка. Но близко к сердцу не принимай, старикам делать нечего, вот они и поливают молодых конкурентов.

Купить «Литературную газету» не удалось, все экземпляры в киосках шаговой доступности оказались давно распроданы. Пришлось идти в читальный зал библиотеки, листать подшивку. Действительно, какой-то С. Г. Колунов писал, что в произведении совершенно не раскрыт механизм перемещения главного героя. Что у нас нет таких вот мажоров, а все молодые люди с энтузиазмом строят коммунизм и в частности БАМ. Одним словом, автор слишком юн, имеет извращённое представление о реальности и вся его книга (это при том, что вышла пока лишь четвёртая часть романа) попахивает дилетантизмом. Даже странно, подчёркивал автор, как такой большой профессионал от литературы Борис Полевой взялся за публикацию этой «поделки».

Вот же гнида, подумал я, возвращая подшивку на место. Повстречался бы ты мне, М. Г. Колунов, в тёмном переулке, намял бы я тебе бока. Ладно, что толку ворчать, даже у Толстого с Достоевским хватало критиков, что уж обо мне, как бы начинающем писателе, говорить. Да и, в конце концов, положительных отзывов, если верить Полевому, куда больше. Я и сам знал, что роман вызовет у читающей части советских граждан неподдельный интерес, а то, что без ложки дёгтя не обойдётся, можно было и самому догадаться.

Из-за вечерних занятий в ДОСААФ, которые начинались в 6 вечера, пришлось пожертвовать одной репетицией и одной тренировкой. Книгу опять приходилось писать урывками, вернее, дописывать — я как раз приступил к заключительной главе. По причине постоянной занятости с Ингой встретиться всё как-то не получалось. Репетиции, тренировки, книга, финал которой уже маячил перед глазами… Я даже как-то не успевал замечать, как оживает природа, как текут бурным потоком ручьи, набухают почки на ветках деревьев. Мы с ней всё больше на телефоне висели. Когда впервые созвонились после моего дня рождения, я первым делом поинтересовался, как ей моё эссе.

— Максим, зачем ты мне это подсунул?! — жалостливо простонала она в трубку. — Я читала — и у меня слёзы стояли в глазах. Особенно когда герой эссе вспоминал, как он сопровождал цинковый гроб с телом убитого в Афганистане солдата, и как этот гроб выгружали из грузового вагона на глазах матери, у которой это был единственный сын. Ой, вот говорю, а у самой в носу щиплет и ком в горле стоит… Максим, неужели такое могло бы случиться?

Не то что могло бы, а случится, хочется сказать мне, но вслух я говорю:

— Знаешь, в последнее время я что-то активно взялся за изучение политических и экономических процессов в стране и мире, и на основании сделанных мною расчётов то, что я описал в этой рукописи — как один из вариантов развития истории. Хочется, конечно, чтобы всё это только на бумаге и осталось, но зачастую наши желания расходятся с действительностью.

— Я тебе твоё эссе завтра занесу, — сказала она.

— Кому-нибудь давала читать?

— Да, дядя Серёжа брал на один день. Увидел рукопись у меня на столе и попросил почитать. А что, нельзя было?

— Ну почему же, пускай, ничего страшного.

Эхе-хе… Не удивлюсь, если в один совсем не прекрасный момент этот дядя Серёжа вызовет меня к себе на ковёр.

— Ему, кстати, подполковника только что присвоили и в должности повысили. Это я подслушала его разговор с папой на кухне.

— Ух ты! — не совсем натурально обрадовался я. — Что ж, при случае передай Сергею Борисовичу мои поздравления.

Концовку тяжёлого разговора Инга скрасила новостью, что подобрала во дворе рыжего котёнка, и не без труда добившись разрешения родителей, оставила его у себя. Дала ему кличку Принц.

— Почему Принц? — спросил я. — А кстати, ты уверена, что это кот, а не кошка?

— Уверена, — прыснула в трубку Инга, — сумела разглядеть. А Принц потому, что ведёт себя соответственно. Ты бы его видел, он даже когда ему миску с молоком ставишь — не сразу начинает лакать, а сначала лапкой морду умоет, потом соизволит мордочку к миске опустить, принюхается и только после этого важно так приступает к трапезе. Вот придёшь в гости — сам увидишь.

В гости… Что-то после того разговора с её отцом меня как-то не очень тянет к Козыревым домой. Я так у них и не был с тех пор. Могу, конечно, зайти, но только когда родителей её дома не будет или появится очень веский повод. А просто так ловить на себе неприязненные взгляды, которых вполне можно ожидать, что-то не хочется.

В середине апреля, как мне показалось, ломка голоса завершилась. Как и в той жизни, сильно брутальных изменений не случилось, но голос явно стал немного грубее. Я снова напросился на приём к фониатру. Ирина Владимировна, осмотрев моё горло, попросила что-нибудь спеть, и по итогам осмотра заявила, что с такими связками, способными выдавать тенор, мне теперь ходить до конца жизни.

Не быть мне Хворостовским или хотя бы Кипеловым. Ладно, могло бы быть и хуже. Хотя бы петь можно теперь, не жалея связок.

Дуэт, кстати, из Валентина и Лены получился неплохим. Мы записали «Две звезды» в их исполнении на плёнку, отдельным синглом.

— Обалденно получилось, — прокомментировала Лена, когда мы тут же прослушали самый удачный вариант записи. — Ох, Максим, зря ты эту песню Пугачёвой отдал, мы бы с ней сами звёздами стали.

Это точно, составили бы конкуренцию какой-нибудь «Синей птице». Но не зря же, наверное, «ловец» посоветовал отдать Алке песню, что-то он там, в будущем, увидел такое, отчего «Две звезды» помогут как-то изменить историю. Как бы там ни было, никто не запрещает нам исполнять эту песню, права у Пугачёвой только на то, что она её тоже может петь. А я ещё ни копейки от неё не получил. Вернее, от ВААП, который должен считать мои проценты и перечислять кровно заработанное матери на сберкнижку.

— Можете запустить песню в сеть… Тьфу, пустить по рукам, пусть народ знает, что за группа её исполняет, — разрешил я.

Вот ведь иногда проскакивают у меня эти обороты из будущего, хотя уже полгода прошло с лишним, как я в этом времени очутился.

Тем временем вовсю шла процедура оформления моего загранпаспорта. Он будет готов, даже если я не поеду в Венгрию, а вместо меня отправят того же Усманова. Наверняка сейчас и ему тоже загранпаспорт оформляют. Отправляли меня от областного Комитета по физической культуре и спорту. В Комитет я принёс характеристику с места учёбы, а также от первичной комсомольской организации и обкома ВЛКСМ. Филиппов лично звонил в обком, чтобы ускорить этот процесс, так что особо каверзных вопросов на собеседовании мне не задавали. Только спросили, как называется столица Венгрии, и кто является Генеральным секретарём ЦК ВСРП.

— Не переживай, получишь загранпаспорт, ты со всех сторон положительный, — улыбался Филиппов, по-отечески приобняв меня за плечи. — Да и начальник ОВИРа — мой хороший знакомый, тянуть с оформлением не станет. Ты, главное, на сборах не подведи.

Он разъяснил мне, что загранпаспорт я от силы один раз в руках подержу, когда буду ставить свою подпись. Его перешлют в Москву, а на время поездки документ будет храниться у руководителя делегации. По возвращении документ перешлют обратным макаром в Пензу, и он осядет в сейфе городского ОВИРа. По какой причине советским гражданам не доверяли их же заграничные паспорта — для меня оставалось загадкой. Надо было в прошлой жизни заинтересоваться этим вопросом, интернет на всё дал бы ответ.

Моя физическая форма, к слову, уже вернулась в норму, я чувствовал себя не хуже, чем перед поездкой в Ташкент. Впахивал на тренировках как прокажённый, Храбсков уже устал ставить меня в пример остальным. И даже волноваться за меня начал, как бы я не перетренировался, а то приеду на сборы загнанным, как лошадь после скачек, и никакой Венгрии не увижу.

Прислушался к его словам, хотя силы в себе чувствовал немеряно. Да и вес уже снизился до моего боевого, нужно же было держать себя в рамках своей весовой категории. В общем, к поездке был готов.

После того, как асфальт стал чистым от снега и солнышко начало жарить по-весеннему, я наконец-то снова переобулся в подаренные отцом японские кроссовки. Лётная куртка уступила место демисезонной, а в пару к старым джинсам, которым ещё и полгода не исполнилось, мы с мамой купили ещё одни. Теперь уже «Wrangler», и что удивительно, у того же самого цыгана за точно такие же деньги. В общем, выглядел модным пацаном и немного хулиганистым, когда прикрывал голову кепкой. Инге, во всяком случае, нравилось.

Вечером 17-го позвонил Стефанович:

— Поздравляю, Максим! Режиссер фильма, в котором снимается Алла, согласился включить твою песню фоном в картину. А дуэтом с Добрыниным они уже выступили на сольном концерте Аллы в Концертном зале гостиницы «Космос». Спели в финале вечера. Публика очень тепло приняла «Две звезды», пришлось на бис повторять. А в это воскресенье она прозвучала в эфире программы «С добрым утром» на Всесоюзном радио. Не слышал? Жаль, надо было тебя предупредить. Но уж в субботу выпуск «Утренней почты», надеюсь, не пропустишь?

— И там будет? — спросил я, уже догадываясь, что ответит Стефанович.

— Верно, мы с Аллой и Славой сняли, как ты говорил, клип на твою песню, вот его и должны показать. Если только в последний момент не снимут, сам понимаешь… хм… всякое может случиться.

К счастью, не случилось. Мы всей семьёй в это утро сидели перед телевизором, всех знакомых, включая, естественно, своих музыкантов и Ингу, я тоже предупредил, а мама предупредила своих знакомых и соседей по лестничной площадке, при мне, кстати, созвонившись и с Татьяной. Да уж… Теперь Таня, наверное, уже гордится тем, что когда-то переспала со мной, хе-хе.

В ожидании ролика с Пугачёвой и Добрыниным у меня даже ладони вспотели, я то и дело вытирал их о майку. Вот уже до конца передачи остаётся пять минут, и тут наконец Юрий Николаев интригующе улыбается:

— Часто ли вам, дорогие телезрители, доводилось видеть, как с неба падает звезда? Если нет, то сейчас у вас появилась уникальная возможность увидеть, как падают сразу две звезды. Правда, в фигуральном смысле. Потому что именно так, «Две звезды», называется песня, которую поют Алла Пугачёва и Вячеслав Добрынин. И этой песней мы прощаемся с вами до следующей субботы.

Эх, мог бы ведь сказать, что автор песни — молодой композитор Игорь Николаев. Шутка, в данной реальности автором является ещё более молодой писатель из Пензы, как бы ни стыдно мне было это сознавать. Но я рано расстраивался, в начале песни внизу экрана появилась надпись: «„Две звезды“. Слова и музыка М. Варченко».

— Смотри, про тебя написали, — ахнула мама, в каком-то нервном порыве сжав моё предплечье с такой силой, что на нём теперь наверняка останутся синяки.

— Точно, — поддакнул отец. — Обалдеть, твои песни сама Пугачёва поёт…

— Да тихо ты? — осадила его мама и сделала звук в телевизоре почти на всю катушку.

Видео по меркам конца 70-х получилось довольно качественным. Наверное, даже цветным — имея цветной телевизор, мы могли пока, как и все жители области, наблюдать лишь чёрно-белую картинку. В чём-то напоминало оригинальный клип Пугачёвой с Кузьминым, в кадре постоянно находились двое исполнителей, которых камеры брали то общим планом, то крупно каждого в отдельности. Ну и соло на гитаре от Добрынина — не знаю уж, записываясь в студии, сам он его играл или кто-то ещё, а сейчас он просто делал вид, что играет, но в любом случае вставочка получилась симпатичная.

В конце песни снова появились титры с названием песни и кто её автор. Жаль, видеомагнитофоны в СССР пока доступны далеко не каждому, а то я бы, конечно, записал весь выпуск «Утренней почты» на видеокассету. Помню, когда в магазине «Электроника» в середине 80-х выкинули в продажу видеомагнитофон «ВМ-12», за ними очередь ночью стояла, костры жгли. Сам-то я из любопытства только днём туда заходил, посмотреть, что это за чудо такое, не догадываясь, что наши «разработчики» нагло скопировали его с «Панасоника» 10-летней давности. В любом случае, 1200 рублей у меня не было, и я очень тогда об этом жалел. А сейчас мы, пожалуй, могли позволить себе видеомагнитофон, вот только в стране их было с кот наплакал. Разве что в каком-нибудь московском «комке», куда его сдал какой-нибудь моряк после загранки. А было бы неплохо открыть первый в СССР видеосалон, народ бы валом валил. Только сейчас никто не разрешил бы мне этим заниматься, придётся ждать почти десять лет, когда на волне Перестройки видеосалоны начнут открываться один за другим. Или не начнут, если история пойдёт по другому пути. Вот я что делаю — пытаюсь изменить историю СССР как минимум, на мир пока не замахиваюсь, хотя отголоски в случае чего коснутся даже какого-нибудь Бурунди. Но изменить хочется в то же время так, чтобы появился частный бизнес, при условии, что природные богатства, заводы, металлургические комбинаты — всё это останется в ведении государства, то бишь народа, а не отдельных нуворишей, как это случилось в моей реальности. Чтобы не появилось в этой истории всяких сечиных, миллеров, березовских, чубайсов и прочей такого рода публики. Вон, открыли швейную мастерскую — и радуйтесь. Ну или, если хотите ворочать миллионами, открывайте крупные производства на свои средства или взятые у государства кредиты. Выпускайте автомобили, которые составят конкуренцию западным образцам, стройте дома, в которых приятно жить, а нефтью с газом пусть вон партия распоряжается. Правда, как она распоряжается — это отдельная тема, в самой партии нужно кое-кого гнать взашей, пока не поздно… Или уже поздно?

Три дня спустя я шёл от училища к своему дому, полностью погруженный в свои мысли, когда, уже приближаясь к дому дворами услышал позади себя шаги и знакомый голос меня окликнул.

— Максим Борисович! Подождите!

Обернувшись, я увидел приближающегося ко мне дядю Инги. Одет он был в серый, неброский плащ с поясом, на голове тёмная шляпа, в руке — «дипломат» из тёмно-коричневой кожи.

— Здравствуйте, Сергей Борисович, — несколько растерянно приветствовал его я. — А что это вы меня так официально, по имени-отчеству, да и еще на Вы?

— Ну а как, позвольте, по-вашему, должны между собой общаться такие уважаемые люди, как подполковник, заместитель начальника Управления Комитета госбезопасности и талантливый писатель, боксёр и музыкант? — усмехнулся тот и тут же стал серьёзным. — Вам не кажется, что нам просто необходимо пообщаться? И решить для себя некоторые вопросы?

— Пообщаться я совсем не против, — ответил я, с трудом сглотнув ком в горле. — Хотя, честно говоря, не догадываюсь, на какую тему нам так срочно надо беседовать, — соврал я, прекрасно понимая, к чему он ведёт.

— Не догадываетесь? — снова усмехнулся он. — Что ж, скоро узнаете, мы ненадолго…

— Ага, — решил пошутить я, — лет через пять снова увидимся…

— Через пять? Нет, уважаемый товарищ писатель, — выделил он последнее слово, — наша Контора такими пустяками не занимается. У нас всё от десятки только начинается.

Предлагаю нам с вами пройти в одно место и там спокойно обо всем поговорить.

— Вы меня прямо-таки заинтриговали. Ну ведите… Вергилий…

Я с тоской посмотрел на выходившие во двор окна нашей квартиры. Может быть, я вижу их в последний раз… Так тоскливо стало вдруг на душе, что чуть ли не слёзы навернулись на глаза. Но я справился с чувствами, в конце концов, не отправят же меня в тюрьму за моё эссе?! Да, по шее могу получить, вылететь из комсомола… От этого ещё никто не умирал.

Мы прошли один квартал, мне пришлось поддерживать беседу о погоде, о моей учёбе, о спортивных достижениях… Я был уверен, что Козырев ведёт меня в Управление КГБ, находившееся в паре сотен метров дальше от нашего дома, в том же здании на Московской-72, что и Ленинское РОВД, но по пути мы неожиданно свернули на Пушкина. Интересно, куда это он меня ведёт? Миновали перекрёсток с Володарского, затем нырнули в арку 4-этажного дома-сталинки с двумя подъездами, зашли в первый и поднялись на второй этаж.

Сергей Борисович залез в дипломат и, достав оттуда связку ключей, открыл дверь.

— Прошу, — пропуская меня вперед, сказал он.

Ну, квартира как квартира. Однокомнатная, с достаточно большой кухней. Обстановка не новая, но все чисто и ухожено.

— Это помещение у нас предназначено специально для такого рода встреч, — видя моё лёгкое недоумение, пояснил комитетчик. — Не дома же серьёзные вопросы обсуждать…

Давайте пройдём на кухню, поставим чайку и за ним обо всём спокойно поговорим.

На кухне, где Сергей Борисович открыл над плитой газовый вентиль, нашелся не только чайник, но и заварка, сахар и какие-то сушки-печенюшки, хотя и не совсем свежие. Сушки так вообще можно было употребить в пищу, предварительно обмакнув в чашку с чаем.

Табуреток не было, вместо них стояли куда более удобные стулья с изогнутыми спинками. Усадив меня за стол и поставив большую чашку с блюдцем, дядя Инги споро заварил ароматный чай и расположился напротив. Я первым сделал удар по мячу:

— Сергей Борисович, вы так толком и не ответили на мой вопрос — почему на Вы и по имени-отчеству?

— Хорошо, давайте пока я буду обращаться к вам просто Максим. Я сейчас расскажу о некоторых, ну назовем их так, несуразностях, а потом уже вы мне сами, наверное, скажите, что из себя представляет на нынешнем отрезке времени Максим Борисович Варченко.

— Ну вы меня просто заинтриговали, — стараясь ничем не выдать своего сильного волнения, сказал я.

— Заинтриговали? Нет, Максим, это вы с некоторых пор меня так заинтриговали, что вольно или невольно во всякую чертовщину верить станешь. Итак, начнем с самого начала… Первый раз вы меня заинтересовали на дне рождения племянницы. Знаете, чем? Вы себя вели как взрослый человек, абсолютно не чувствуя неловкости, свойственной подросткам вашего возраста. Казалось, пятнадцатилетний парень в доме первый раз, Ингу и её родителей видел до этого лишь однажды, остальных вообще впервые лицезреет, должен краснеть, бледнеть и по-всякому проявлять стеснение. А тут общение не просто без подобающего пиетета, а вообще, как со старыми друзьями. Это-то со взрослыми людьми, которые вам не то что в отцы и матери годятся, а ещё и в деды. А умение пользоваться столовыми приборами? Что вообще-то, кстати, для вашей семьи нехарактерно…

— Для моей семьи?

— Вы не обижайтесь, Максим. Михаил занимает очень ответственный пост и имеет высокие шансы для дальнейшего карьерного роста. Правда, методы, которыми он порой пользуется, не совсем мне нравятся, но тем не менее… В общем, говоря откровенно, он попросил узнать о вашей семье поподробнее. Я его понимаю, всё-таки иметь знакомого дочери из неблагополучной среды совсем не то что неинтересно, но даже опасно для его карьеры. Так вот, в вашей семье ТАК столовыми приборами не пользуются. Совсем! Ну да ладно, в конце концов, бывает врождённое чувство этикета. Но вот как вы объясните столь подробные знания о рок-группе, которыми вы так легко и непринужденно поделились с гостями Инги? Только не надо мне сейчас рассказывать, что всю эту информацию вы услышали по «вражьему голосу». Не могли услышать просто физически, мы проверяли. Единственная передача о «Deep Purple» со столь подробным описанием была на BBC в «Программе поп-музыки из Лондона» Севы Новгородцева в тот самый день, когда вы классом ходили в поход. Приёмников, которые ловят короткие волны, в этом походе ни у кого не было. Да и «глушилки» в это время включали на полную мощность. Вот справка об этой передаче.

Сергей Борисович открыл кейс и достал из него бумагу, в которой черным по белому было напечатано, когда, во сколько и на какой волне шла трансляция об истории рок-группы.

— Предвидя вопрос, сразу скажу, что в наших журналах и газетах «The Moscow News» такой информации точно не было. Ваши друзья и знакомые в лучшем случае смогут назвать только состав группы, и то не всегда точно. Заинтриговал?

— Пожалуй, — ответил я, старясь, чтобы чашка, которую я ставил на блюдце, не отозвалась мелкой дробью. — И, судя по этой справке, на меня уже завели дело?

— Да бросьте, Максим, какое дело?! Это я так, в частном порядке…

— Прямо гора с плеч, — нервно хмыкнул я. — И ваше руководство сквозь пальцы смотрит на такое вот частное расследование?

— Вы понимаете, должность заместителя начальника управления по области дает определенную свободу в действиях и методах. А уж если начальником ваш старый друг, то тем более…

Тут я демонстративно обвел помещение взглядом и приложил палец к уху.

— Не беспокойтесь, Максим, эту квартиру буквально перед нашим приходом проверяли на подобного рода сюрпризы. Все чисто. Ну, продолжим… Второе, что заслуживает внимания — это ваше творчество. Как в прозе, так и в музыке. Начнём, пожалуй, с музыки. Проявившийся как бы из ниоткуда талант музыканта, композитора, да ещё и звукорежиссера ну прямо-таки не просто настораживает, а вопиет, не имея вообще никакого разумного объяснения. Вот так, на ровном месте, начинать походя сочинять стихи, перекладывая их на музыку, дано далеко не каждому. Это не говоря о том, что раньше вы гитару в руках держали от силы пару раз за всю жизнь, а тут сразу берёте такие аккорды, которые начинающему музыканту неподвластны. Ну если со стихами и музыкой как-то можно понять и попытаться найти причину в неожиданном прозрении, то умение пользоваться звукозаписывающей аппаратурой на, замечу, профессиональном уровне — это уже что-то с чем-то! У вас не было возможности в жизни нигде и никогда получить подобные знания и навыки. Не находите всё это странным? Так, теперь о вашей прозе…

— А вы не думаете, Сергей Борисович, — перебил я собеседника, — что подобные навыки у меня могли появится после, предположим, какой-то травмы? Вот потерял сознание, очнулся и начал стихи и музыку с прозой сочинять?

— Нет, не думаю. Вот справка, — Сергей Борисович снова достал из кейса бумагу и протянул мне. — В ней указано, что в течение последнего года подобных травм у вас не случалось, проверено. Вы практически всё время были на виду если не мамы, то друзей. И сразу замечу, чтобы потом не повторяться, что стрессовых ситуаций, которые могли бы привести к подобным изменениям в личности, у вас тоже не было. Теперь касаемо вашего романа…

— А с ним-то что не так?

— Да всё с ним не так. Замечу — к содержанию нет вообще никаких претензий. Действительно сильная вещь получилась, аж, было дело, зачитался. Но вот как вы этот роман писали… Это тоже большой вопрос. Во-первых, скорость написания. За три месяца! Практически с чистовика, без помарок, без изменения сюжета! А ваше умение печатать на машинке?! Профессиональное, скажу вам, умение. А слог! Я отправил на экспертизу ваши школьные сочинения и часть черновика. Вот заключение… В нем говорится, что автор сочинения и романа — на 90 процентов один и тот же человек. Только вот писал роман человек взрослый, имеющий большой жизненный опыт и практику написания столь масштабных произведений. Даже Борису Полевому править-то, по сути, ничего не пришлось.

Чёрт возьми, и не поспоришь… Но не мог же я продолжать вести жизнь прежнего Максима Варченко, моя энергия писателя требовала выхода, что и вылилось в сочинение романа. Ладно, с этим понятно, интересно, что Сергей Борисович нам ещё приготовил?

— А во-вторых? — спросил я с постным видом.

— А во-вторых, у нас заключение графолога. Вот справка.

На стол передо мной лёг очередной листок.

— В ней указано, что почерк, которым написана рукопись и ваши школьные сочинения, также принадлежат одному и тому же человеку.

— Ну, слава богу…

— Не торопитесь, Максим, не торопитесь… Тут присутствует одна важная деталь — изменения в почерке характерны для разных возрастных групп. То есть черновик романа писал весьма зрелый индивид. Ну и в-третьих… Как в романе, так и в жизни вы часто используете идиомы, слова и словосочетания, не только не характерные для вашего окружения, но и вообще не используемые в наше время. Совсем! Вот у вас несколько раз проскакивала фраза «окей гугл». Если с окей всё более-менее в порядке, хотя опять же это выражение нечасто употребляется вашими знакомыми, то что такое «гугл» — мне ни один лингвист не смог толком объяснить. А как вы профессионально джинсы выбирали на рынке в Ухтинке? Это же первые джинсы в вашей жизни, а вы выбирали их так, будто делали это не единожды. Заинтриговал?

Мне осталось только пожать плечами и развести руки в стороны.

— Ещё как!

— И поверьте, что таких вот непонятностей с вами вагон и маленькая тележка. А что касается вашего последнего произведения, которые вы дали Инге прочитать… У меня к вам помимо всех прочих, появился, наверное, самый важный вопрос. У вас там действительно такая задница? Это не плод вашей фантазии?

— У вас там — это как, Сергей Борисович?

— Вы знаете, Максим, выводы для себя я уже сделал. Парадоксальные, фантастические, но сделал. Даже мне не надо спрашивать у вас, из какого вы времени. Не сказал бы, что Роберт Шекли является моим любимым американским писателем, а «Обмен разумов» — моей настольной книгой, но если убрать невозможное, то объяснение у меня вашему поведению уже сформировалось. Не хотите рассказать, что и как?

Я задумался, глядя в почти пустую чашку. Не совсем так я себе представлял тот момент, когда буду открываться компетентным товарищам. Думал, доберусь до верховных правителей, там уже и можно будет сбросить маску. А тут как пацана просто поймали на непонятках, ткнули мордой в моё же г… мои же несуразности. Интересно, действительно я так сильно прокалываюсь? Ладно, решение для себя я давно уже принял, всё равно рано или поздно такой разговор был неизбежен. Хорошо хоть собеседник не вызывает антипатии. Я вздохнул и, глядя в глаза собеседнику, ровным голосом произнёс:

— Что ж, товарищ подполковник, разрешите представиться: Варченко Максим Борисович, писатель, возраст 58 лет, попал в свое юное тело, судя по всему, после собственной смерти. Другого объяснения я не нахожу. Как это произошло, и может ли ещё подобное повториться — я не знаю…

О «ловце» я решил пока не упоминать, эта история с «энергетическим котлом» для Козырева прозвучит совсем уж фантастично. Сергей Борисович откинулся на спинку стула, продолжая внимательно меня изучать взглядом, словно препарируемую лягушку.

— А вы не врете. Я умею различать, не только хорошую школу прошёл, но и имею, скажем так, природный талант отличать ложь от правды. Что-то подобное я, в общем-то, и ожидал услышать. Но одно дело ожидать, а другое — услышать в реальности. У меня теперь к вам еще больше вопросов появилось. Только вот честно ответьте на самый, пожалуй, важный для меня на сегодняшний день вопрос. Вот с Ингой, когда вы встречаетесь, ну и все такое, вы так и остаетесь пятидесятивосьмилетним мужчиной?

Я, признаться, ожидал совсем другой вопрос. Ну, к примеру, что с СССР произошло, правда ли, что Брежнев умрёт в 82-м, что в следующем году в Афганистан войдут советские войска… А тут он нашими с Ингой отношениями интересуется. Хотя… Она же ему племянница, как-никак.

— Вы знаете, Сергей Борисович, сам не понимаю. Нет во мне раздвоения сознания, но вот при общении с ровесниками, с той же Ингой я становлюсь почему-то обычным пятнадцатилетним… теперь уже шестнадцатилетним пацаном. Нет, тот старый никуда не девается, а просто как-то издалека, что ли, контролирует ситуацию.

— Хм, будем считать, что вы меня немного успокоили. Честно скажу, вопросов к вам у меня масса и, наверное, это будет тема следующей беседы. Уже под магнитофонную запись. Пока буду думать, что делать с уже имеющейся информацией.

— Сергей Борисович! — встрепенулся я. — Вот вы очень даже кстати упомянули Шекли. А я вот совсем не уверен, что тот мир, в котором я сейчас нахожусь, является точной копией того, из которого я сюда попал. Да и изменения должны были какие-то с моим появлением уже произойти. У нескольких человек уж точно.

— Наверное… Про этих людей вы мне потом подробно расскажете, хорошо? И ещё вам совет профессионала — будьте осторожны.

— В смысле?

— В том смысле, что анализировать полученную информацию умеет не только ваш покорный слуга. Если с нашими коллегами мы худо-бедно разберемся, то с западными спецслужбами, в которых сидят отнюдь не дураки и которые тоже умеют прекрасно собирать информацию и ее анализировать, в том случае, если у них так же вдруг появятся к вам вопросы, нам придётся очень серьёзно поработать.

— Понял, Сергей Борисович…

— Ну вот и хорошо, Максим… хм… Борисович, — хмыкнул он. — Тем более что вам, насколько я знаю, предстоит зарубежная поездка. Венгрия хоть и представляет социалистический лагерь, однако там ещё слышны отголоски пятьдесят шестого года. И западной агентуры там хватает, так что держите ухо востро. Если что — в составе делегации будет представитель Комитета, сразу обращайтесь к нему. Но только если почувствуете какую-то провокацию, о нашем разговоре, повторяю — никому. Для всех вы 16-летний подросток. Я могу рассчитывать на ваше молчание?

— Конечно, Сергей Борисович!

Попробовал бы я ляпнуть что-нибудь типа — все должны узнать, кто я на самом деле, и вы не заткнёте мне рот! Думаю, прямо отсюда отправился бы туда, откуда можно и не вернуться.

Но прежде чем окончательно со мной попрощаться, Козырев попросил вспомнить, что глобального происходило в 1978 году. Наверное, решил проверить меня, сбудутся или нет мои предсказания.

— Вот так вот с ходу вспомнить? — переспросил я. — Хм… Вот вы можете вспомнить глобальные события, например, 1955 года? Трудно, да? Но кое-что я помню. Например, то, что совсем скоро 27 апреля произойдет государственный переворот в Афганистане. А в декабре Чикатило в Шахтах совершит своё первое убийство.

— Что за Чикатило? — напрягся подполковник.

— Серийный убийца, Андрей Романович Чикатило. Официально подтвердится не менее 43 жертв, хотя на самом деле их будет больше.

В эту ночь я так и не смог уснуть. Проворочался до пяти утра, не выдержал, тихо прокрался на кухню, затворив за собой дверь, поставил чайник, а потом сидел с чашкой остывшего чая в руке и продолжал размышлять над тем, как мне себя держать дальше. Может, пока не поздно, сделать ноги? Попросить маму снять ещё тысячу, думаю, она не откажет, и с этими деньгами я первое время легко могу где-то скрываться. Либо в Москве затеряться. Либо по отцовым следам, который на днях уезжает в свою Черниговку, в тайгу свалить и прятаться на какой-нибудь делянке. Хотя таёжный житель из меня тот ещё, первое же нападение голодного гнуса для меня может закончиться фатально. Цивилизация привлекает меня куда больше. Может, получилось бы забраться в трюм какого-нибудь судна, идущего за границу, как это сделал один из моих литературных персонажей. Копия эссе у Козырева наверняка теперь имеется, пусть думает, как спасать страну, я своё дело сделал, моя хата теперь с краю.

Но всё же я больше склонялся к тому, чтобы не дёргаться, а отдаться на волю провидения. То есть Сергея Борисовича, который, надеюсь, зла мне не желает, и сумеет правильно распорядиться полученными от меня знаниями. Помимо этого эссе, я могу поделиться дополнительной информацией, не вошедшей в рукопись, пусть они с ней работают. А у меня спорт и творчество, мне некогда отвлекаться на спасение страны.

За дверью раздался мерзкий звон будильника. Шесть утра, родители встают на работу. У мамы закончилась двухнедельная отработка в типографии, и сегодня она идёт на новое место работы, поэтому решила встать пораньше, чтобы как следует прихорошиться. Вечером как раз сетовала на то, что зима закончилась и дублёнку не поносишь.

— Максим, ты чего это не спишь? — спросила мама, открыв дверь на кухню. — Не заболел?

— Нет, просто встал чуть пораньше, думаю, можно уже пробежки начинать, — соврал я.

Хотя да, бегать уже понемногу можно, асфальт чистый, не замараешься. Жаль, что Лермонтовский сквер теперь далековато, получается, пока до него в горку добежишь — уже в самый раз назад поворачивать.

Что ж, назвался груздем… Я натянул на себя форму сборной РСФСР, обул кеды и оправился на пробежку. После бессонной ночи, приняв уже, наконец, для себя какое-то решение, я малость успокоился и теперь буквально на бегу клевал носом. Правда, забег в горку меня неплохо взбодрил, и обратно я уже бежал в относительно неплохом тонусе. А выпитая перед училищем чашка крепкого, хоть и растворимого кофе, я надеялся, позволит мне продержаться до конца учебного дня. Зря надеялся, на первом же уроке задремал, подперев щёку рукой, в итоге от всех учителей, кроме Верочки, на уроке которой я тоже вырубился, получил выговор. Репетицию своим волевым решением в этот день я отменил и, едва добравшись до кровати, рухнул в неё и проспал аж до самого завтрашнего утра, изрядно переполошив тем самым маму. Она решила, что я точно чем-то заболел, и мне немалых трудов стоило её успокоить.

А три дня спустя батя уехал-таки на Дальний Восток, сначала в Черниговку, где обитала его родня, включая старенькую маму и двух братьев с семьями, а затем рванёт с одним из братьев в тайгу, на золотые прииски. Как говорится, душа звала его в дорогу. Опередив меня на неделю, так как мне тоже вскоре предстояло покинуть отчий дом.

В те же дни во время одного из нечастых в силу моей занятости свиданий у нас с ней снова случилась близость. Произошло это уже у меня, в субботу вечером, когда мама зашла к Екатерине Фёдоровне, жене Гамлета Ашотовича, с которой в последнее время сдружилась и они частенько вместе точили лясы то у нас, то у них, а иногда просто гуляя во дворе, если погода располагала. А она располагала всё больше, природа постепенно просыпалась, уже проявлялись островки нежной зелени и почки на деревьях осторожно проклёвывались первыми листочками.

Вот в один из таких вечеров, когда мы с Ингой остались наедине, у нас как-то само собой и случилось. Даже непонятно, кто стал инициатором. Раз — и мы уже целуемся. Впрочем, в поцелуях между нами уже не было ничего необычного, этим мы частенько баловались во время наших свиданий. А вот под юбку, то есть в джинсы, я залез к ней второй раз. И сделал это с нескрываемым удовольствием. Впрочем, и Инга не робела, в какой-то момент она даже оказалась сверху, чем меня немало удивила. Её грудки маячили перед моим носом, соски вместе с телом синхронно двигались вперёд-назад, а копна шелковистых волос щекотала моё лицо. В конце концов я закрыл глаза и обхватил пальцами её тугие ягодицы…

Мы успели до прихода мамы даже сбегать в ванную комнату. А когда она пришла, то мы как ни в чём ни бывало слушали магнитофон, врубив колонки на половину мощности, иначе просто не услышали бы дверной звонок. Потом я Ингу провожал домой, и она выглядела ничуть не смущённой, а наоборот, весьма счастливой.

В пятницу, 21 апреля я наконец-то стал обладателем прав на вождение категории «А». Сдача экзаменов вне очереди прошла на удивление гладко, на вождении я не допустил ни единой ошибки, и торжественно получил из рук председателя экзаменационной комиссии красные корочки с надписью «Водительское удостоверение» и почему-то ещё и на французском «Permis de conduire».

А 27 апреля я вновь ступил на перрон Казанского вокзала. Сегодня в Кабуле должен произойти государственный переворот, может быть, в завтрашних газетах что-то об этом напишут.

Идти было недалеко — автобус до Новогорска будет подан на Комсомольскую площадь в три часа дня, как раз к этому времени, я так понял, должны подъехать все приглашённые на сборы боксёры. Сейчас мои «Ракета» показывали 8.30, то есть нужно было где-то провести эти шесть часов.

Выйдя на площадь, я осмотрелся. У меня до сих пор не было чёткого плана действий на ближайшее время, я как-то и не задумывался, когда уезжал и пока ехал, чем заняться в Москве до отъезда в Новогорск. И сейчас в голове было совершенно пусто. Разве что избавиться бы от большой сумки со спортивной экипировкой. Не то что тяжёлая, просто неудобно её таскать, я рассчитывал, что перед отъездом из Венгрии (если я туда попаду, конечно), набью её сувенирами.

Храбсков сказал, что перед самым отъездом нам выдадут валюту, наверное, в виде форинтов, но совсем немного, на карманные расходы. Хотя что из этой Венгрии особо-то привезёшь? Бутылку токайского вина, кубик Рубика, салями, одежду? Кубик Рубика, если он уже продается (изобрёл его Эрне Рубик вроде бы в 75-м году) нужно будет взять побольше, для друзей, пусть порадуются. Что-то обязательно нужно будет посмотреть для мамы и жены… тьфу, для Инги. С чего это я вдруг её своей женой представил? Понятно, что, в общем-то, рассчитываю на подобную перспективу, но как-то слишком уж естественно я это себе вообразил, минуя даже стадию невесты.

В общем, засунул сумку в ячейку камеры хранения, и теперь с чистым сердцем можно было заняться чем душа пожелает. Сумка через плечо, где лежит мой общегражданский паспорт и деньги в размере пятисот рублей с мелочью, никак не стесняет моих движений.

Направляясь к выходу, ещё раз проверил паспорт и наличность, снова глянул на часы. 8.47. И в этот момент поймал на себе чей-то цепкий взгляд. Принадлежал он невысокому, стоявшему метрах в пятнадцати от меня мужичку неопределённого возраста в кепке, почти как у меня. Он чем-то напоминал бандита Промокашку из фильма «Место встречи изменить нельзя», который примерно в это время как раз и должен снимать Говорухин[6].

Встретившись со мной взглядом, «Промокашка» отвёл взгляд и принялся ковырять ногтем мизинца между зубов, видимо, разыскивая там мясные волоконца. Ладно, мало ли всякого люда трётся на вокзалах, поиграли в гляделки, и будя. Правда, когда я покидал здание вокзала, снова почувствовал буравивший спину взгляд, и с трудом удержался от желания резко обернуться.

В центр ехать не хотелось, я и так его весь истоптал в прошлые приезды. Хотелось бы где-нибудь для начала позавтракать, с вечера не емши. И уж точно не в привокзальном буфете. Снова вышел на Комсомольскую площадь, зорким взглядом окинул окрестности. В пределах видимости ресторанов и кафе не наблюдалось. Что ж, прогуляюсь немного, народ поспрошаю, может, кто из местных подскажет хорошее местечко.

Двинувшись в обход площади, снова почувствовал спиной колючий взгляд. Да что ж такое! На этот раз всё же не выдержал, обернулся. Так и есть, «Промокашка». Увидев, что я его срисовал, тут же попытался затеряться в толпе. Блин, что-то мне такой ход событий переставал нравиться. Может, это человек Сергея Борисовича? Но для агента-наружника он ведёт себя не очень-то и профессионально. Скорее на уголовную личность смахивает, хот пальцы и не в татуировках, как у моего поездного знакомого Лёни Резаного.

А есть, тем не менее, хочется.

— Товарищ, — тормознул я мужика в плаще поверх костюма с дипломатом в руке, — не подскажете, тут можно где-нибудь прилично позавтракать?

— Позавтракать? А, вы, наверное, приезжий, молодой человек… Конечно, вон там, на углу, кафе «Лира». Они в девять открываются, как раз к открытию подойдёте. В «Лире» неплохо кормят… говорят. Сам-то я предпочитаю дома питаться, знакомые просто там иногда бывают.

Действительно, только я подошёл к дверям кафе, как какая-то женщина, наверное, администратор, сняла вывеску «Закрыто» и открыла ключом дверь с той стороны. Так что я стал первым посетителем. Я бы с удовольствием закинул в себя салат и пару шницелей с гарниром, но, чтобы сильно не нагружаться, взял молочный суп с вермишелью, два компота из сухофруктов и большой кусок творожного торта, в котором сладкую творожную середину облегал нежный бисквит. Такое ощущение, что пирог только что из духовки, он вроде бы даже был чуть тепловатым.

Утолив голод, заглянул в отхожее место, после которого, выйдя в небольшой предбанник, ополоснул руки под льющейся из крана умывальника водой. Прежде чем сунуть их под сушилку, посмотрел на своё отражение в зеркале. На мгновение мне показалось, что я вижу напротив того самого, 58-летнего Максима Борисовича Варченко, я даже провёл влажными руками по лицу, снова всмотрелся… Нет, показалось, да и с чего бы? Глюки, может?

Не успел я облегчённо выдохнуть, как дверь туалета медленно открылась и в «предбанник» зашли двое. Одного я узнал сразу — это был никто иной, как «Промокашка». При ближайшем рассмотрении я бы дал ему на вид лет тридцать с небольшим. Второго громилу, напоминавшего немного уменьшенную копию Николая Валуева, я видел впервые. И почему-то сразу понял, что зашли они сюда не нужду справить, а по мою душу.

Громила щёлкнул задвижкой двери и встал у неё, загораживая выход, с безразличным вроде бы видом сунув руки в карманы широких, как у «перестроечных» люберов, брюк. А вот «Промокашка» окинул меня с головы до ног каким-то безразличным взглядом и сипловатым, негромким голосом поинтересовался:

— Жить хочешь?

— Хочу, — с самым искренним видом сказал я.

Мне пока было интересно, что они предпримут дальше, я почему-то почти не испытывал страха, лишь лёгкое возбуждение, сродни тому, что охватывало меня перед выходом на ринг. Во второй своей жизни мне так часто приходилось становиться участником уличных конфликтов, что я даже начал испытывать от этого какое-то странное удовлетворение.

— А если хочешь, то гони лаве из сумки и скидывай с себя шмотки.

— Лаве — это я, так понимаю, деньги? А шмотки все снимать или трусы с носками можно оставить? — как ни в чём ни было поинтересовался я.

— Слышь, глиномес, если будешь вола е…ть, я прямо щас тебя тут и загашу, — вытаскивая из кармана выкидуху, просипел «Промокашка». — Ты чё, не въезжаешь? Скидывай куртяху, джинсы и говномесы. И котлы снимай, они мне приглянулись.

— Простите, а я не понял, какие котлы вы имели в виду? — решил разыграть я дурачка, чтобы ещё больше вывести из себя гопника-переростка.

— Часы снимай, дура, — теряя терпение, чуть не выкрикнул гопник.

— А-а-а, часы… А то я думаю, вроде на мне никаких котлов нет, а вы вон чего, часы… Да без вопросов.

Я подумал, что их и впрямь надо снять, а то в драке, чего доброго, стекло циферблата разобьётся. Расстегнув кожаный ремешок правой рукой, я переложил часы в левую и протянул их «Промокашке». Гопник явно немного расслабился, этим моментом я и воспользовался, заехав основанием раскрытой ладони правой руки в его нижнюю челюсть. Кулаком бить не стал, процесс сжимания пальцев в кулак и увеличение амплитуды движения заняли бы лишние доли секунды, да и калечить пальцы перед заграничной поездкой не хотелось. А так рука как-то естественно пошла от пояса снизу вверх, и в следующее мгновение зубы «Промокашки» громко клацнули, словно у какого-нибудь мультяшного хищника. Ещё мгновение спустя из его руки выпал нож, а ноги подогнулись.

Не теряя ни секунды, я моментально сунул часы в карман куртки и рванул вперёд, намереваясь ни больше ни меньше вынести дверь вместе с загораживавшим выход «Валуевым». Почему-то я живо себе представил, как мы вылетаем в коридор, мой соперник спиной на двери, а я на нём сверху, молотящий кулаками по квадратной физиономии. Вот только в реальности всё получилось куда печальнее. Здоровяк сам сделал шаг мне навстречу, и мне показалось, будто я влетел в каменную стенку.

Плечо отозвалось болью, на какой-то миг показалось, что я его выбил. И тут же удар огромным кулачищем в грудь отбросил меня на дверку туалета. Хорошо, что открывалась она наружу, иначе я мог бы влететь спиной в унитаз.

Громила вроде как и не бил меня, а больше толкал, но это был толчок не к ночи помянутого Николая Валуева, после которого я, сидя на заднице, несколько секунд судорожно пытался сделать вдох. Здоровяк тем временем неторопливо двинулся ко мне. Своего подельника, слабо ворочавшегося на кафельном полу, и зажимавшего ладонью окровавленный рот, он удостоил лишь мимолётного взгляда. Подойдя вплотную, «Валуев» всё так же молча нагнулся ко мне и, ухватив за грудки, отчего ткань куртки жалобно начала потрескивать, рывком поставил на ноги. Затем, продолжая держать меня левой рукой, раскрытой пятернёй правой вознамерился то ли толкнуть меня в физиономию, то ли схватить её и ужать моё лицо в щепотку, с этого бугая стало бы. В этот момент его мизинец был столь соблазнительно оттопырен в сторону, что я, скорее на автомате, нежели успев что-то подумать, обхватил его пальцами левой руки. Пока «Валуев» соображал, что эта мелочь пузатая затеяла, я резко вывернул пленённый мизинец в сторону от себя. Раздался похожий на щелчок треск, в следующее мгновение я увидел, как лицо здоровяка принимает белый цвет, а спустя секунду он начал заваливаться назад, с глухим стуком ударившись затылком о кафельный пол.

Ничего себе! Вот уж не подумал бы, что такая горилла способна упасть в обморок от одного сломанного пальчика. В любом случае теперь выход был свободен, и я не собирался здесь задерживаться ни секундой больше.

Выходя из туалета, чуть не столкнулся с солдатом-срочником, направлявшимся по нужде с чемоданчиком в руке. Видно, отпускник, для дембеля ещё рановато, весенний призыв обычно едет домой не раньше, чем после майских праздников. То-то сейчас для него будет сюрприз. Надеюсь, он не слишком вглядывался в мою физиономию, проблемы с законом мне сейчас совершенно ни к чему.

Придётся забирать сумку из камеры хранения и на следующие несколько часов затеряться в мегаполисе. «Промокашка» видел, как я засовывал сумку в ячейку и, если они с напарником не угодят в Склифосовского, могут устроить там на меня засаду. Адреналин схлынул, и сейчас меня малость потряхивало. Я спустился в метро и сел в первый попавшийся поезд. Выйдя на станции «Ленинский проспект», медленно побрёл куда глаза глядят. А глядели они, как оказалось, прямиком на Нескучный сад.

Пока бродил по аллеям сада, почти окончательно успокоился. Очень уж умиротворяюще действовала здешняя атмосфера на фоне оживающей природы. Ха, а вот и Охотничий домик Трубецких! Отсюда будут вестись прямые трансляции передачи «Что? Где? Когда?» Сейчас-то они идут в записи из какого-то другого места[7]. Отсюда же будут выносить гроб с телом основателя и многолетнего ведущего Владимира Ворошилова. Похоронят его на Ваганьковском…

Хм, может, прогуляться по Ваганьковскому? Никогда не гулял по московским кладбищам, а в молодости у меня было странное увлечение — любил бродить по старым кладбищам Пензы, в частности по Еврейскому и Мироносицкому. Глядел на покосившиеся дореволюционные надгробия, и в своём воображении представлял, как мог бы выглядеть вот этот самый купец II гильдии Митрошкин, или ребе Хаим Шмулевич, чьи потомки после революции, репрессий и Великой Отечественной наверняка разбежались по всему миру.

Вышел на станции «Улица 1905 года», и вскоре без помех миновал ворота Ваганьковского кладбища. Тут же ко мне подошёл скромно одетый старичок. Думал, мелочь клянчить будет, а оказалось, его заинтересовало, что привело в эту обитель скорби только находящегося в начале своего жизненного пути молодого человека.

— У вас здесь родственник покоится? Хотя я всегда здесь стою уже лет двадцать как, завсегдатаев знаю в лицо и многих по именам, как и они меня, а вас вижу впервые. Меня, кстати, Викентием звать.

— А я Максим. Честно сказать, забрёл от нечего делать, дай, думаю, похожу между могил известных людей.

— О, так я вам устрою настоящую экскурсию! — оживился дед. — Вас кто интересует: артисты, художники, писатели. Поэты?..

— Да все, наверное, кто более-менее известен.

— Ага! И сколько у вас есть времени?

Я посмотрел на часы, которые снова украшали моё запястье.

— Ну, часа два есть, пожалуй.

— Прекрасно! Следуйте за мной, я буду вашим Хароном, проводником в мир усопших, правда, и обратно через Стикс перевезу, в мир живых, — мелко засмеялся старец. — И обол в качестве платы за услугу с вас просить не буду.

А я правда, чем-то мой собеседник напоминал того Харона, каким его обычно изображают на иллюстрациях, только борода жидковата, да и сам он статью не так хорош, чтобы управлять лодкой.

— А вы правда тут двадцать лет стоите?

— Не то что бы стою всё время, просто утром прихожу и после обеда ухожу, не гонят — и то хорошо. А кто если копеечку подаст — так и вовсе слава богу. Знаете, — он резко остановился и повернул ко мне своё, окружённое нимбом распушенных седых волос лицо со слегка сумасшедшим взглядом удивительно тёмных для его возраста глаз, — знаете, я ведь когда-то подавал большие надежды как художник. Да-да, я учился в Московском государственном художественном институте, и меня хвалил сам Фаворский.

— Что же стало препятствием на пути к славе? — старясь сохранить серьёзное лицо, как бы между прочим поинтересовался я.

— Война! Она, проклятая… Так на меня подействовала, что, вернувшись с фронта, я запил. Запил так, что меня в ЛТП отправляли, и не один раз. Потом, видно, плюнули, а я к тому времени остался гол как сокол, прежнюю-то квартиру у меня отобрали, сейчас приходится ютиться в дворницкой недалеко отсюда, на Ходынской. Я дворником уже лет двадцать и работаю. С утра подмету — и сюда, людям могу и советом помочь, и делом — и такое бывает. А то пройдусь по могилкам, яичек с конфетками наберу — печенья под дождём намокают, их не беру. А выпить себе только перед сном сейчас позволяю, без этого дела не засыпаю. Но пью сейчас в меру, двести граммов — норма… Что ж, юноша, заговорил я вас, а время-то идёт, следуйте за мной.

Естественно, мой личный Харон не мог не показать мне могилы известных художников: Саврасова, Тропинина. Сурикова… Узнал я, и где покоятся Есенин и его «добрый ангел» Галина Бениславская, покончившая с собой год спустя после смерти своего кумира на его же могиле. Викентий показал мне надгробие великого актёра прошлого века Павел Мочалов и пустое захоронение, над которым стояла плита с выбитым на ней именем Всеволода Мейерхольда. Земляк, однако, в Пензе в 84-м откроется музей «Дом Мейерхольда». Могилы Высоцкого ещё нет, осталось подождать всего пару лет с небольшим. Если, конечно, моё воздействие на историю не изменит как-то и судьбу Владимира Семёновича.

Два часа пролетели незаметно, и рассказчик из Викентия оказался превосходный. Ему и впрямь гидом на Ваганьковском работать. Конечно, после такой увлекательной экскурсии я не мог его не отблагодарить, сунул пятёрку, которую он с благодарностью принял.

— Знаете, юноша, я ведь ещё обладаю даром предвидения, — уже почти в спину сказал мне Викентий. — Да-да, с детства у меня такое, себе не могу предсказать, а другим получается. Так вот, вам, как я вижу, предстоит вскоре дальняя дорога, а в более далёкой перспективе вы станете известным человеком.

— Настолько известным, что смогу претендовать на захоронение в столь престижном месте? Пусть и не по соседству с Есениным или Высоцким, но хотя бы в каком-нибудь медвежьем уголке Ваганьковского?

— Увы, так далеко я не заглядываю, — виновато развёл руками старик.

— Что ж, и на этом спасибо, — улыбнулся я.

Ладно, Ваганьковское подождёт, а пока будем наслаждаться жизнью и пытаться сделать её хотя бы чуточку лучше.

К автобусу я успел за двадцать минут до отъезда, мне досталось место в самом конце салона. Вася Шишов, Саша Ягубкин, Исраэл Акопкохян… Знакомые всё лица. А где же мой соперник по финалу Шараф Усманов?

— Не смог приехать по какой-то уважительной причине, а по какой — не сказали, что-то они там у себя в Узбекистане темнят, — ответил на мой вопрос главный тренер сборной Сан Саныч Чеботарёв.

Ага, понятно… Видно, та история перед финальным поединком имела какие-то последствия и, судя по всему, не совсем приятные для Усманова, раз он не воспользовался шансом попытаться добыть путёвку в Венгрию. Что ж, главное, чтобы эти последствия меня не очень коснулись, а то может и мне боком выйти. В частности, тот факт, что вместо того, чтобы доложить о факте подкупа и драке, я придумал какое-то падение с лестницы. Ну, как говорится, бог не выдаст, свинья не съест.

До Новогорска на «Икарусе» добрались с ветерком менее чем за час, в это время пробки считаются «достоянием» зажравшихся западных держав и Японии. База сборных России по многим видам спорта за два года до Олимпийских Игр представляла собой огромную стройплощадку. К Олимпиаде-80 все здания должны быть достроены и готовы принять советских спортсменов. А так место симпатичное, недаром его называют «подмосковной Швейцарией».

Нашу команду разместили на последнем этаже 3-этажного жилого комплекса. Чеботарёв предупредил, что сегодня тренировки не будет, пройдёт только ознакомление со спортивными объектами, где нам предстоит готовиться к поездке в Венгрию. Те, кто покажет себя с наилучшей стороны, 1 мая улетят в Будапешт, остальные разъедутся по домам. В плане конкуренции мне было полегче, чем другим, в отсутствие Усманова в моём весе претендентов оказалось на одного меньше. Но и Далбай Саралаев с Ашотом Казаряном тоже были не подарок, так что всё равно придётся попотеть.

Однако я чувствовал в себе уверенность, готовность решать серьёзные задачи, и неудивительно, что назавтра на дневном спарринге я выглядел предпочтительнее Казаряна. А вот на вечернем спарринге с Саралаевым пришлось попотеть, парень тоже, вероятно, мечтал поехать в Венгрию. Нет, для меня поездка за границу не была самоцелью, в своё время я поездил по миру, однако, учитывая, что в конце следующего года, вероятно, состоится первый чемпионат мира среди юниоров, мне уже сейчас нужно было показать, кто тут «намба ван». Хотя, как официально нам было объявлено, венгерское турне является подготовительным этапом перед августовским первенством Европы среди юношей.

Этот день и оказался самым насыщенным. Остальные два прошли под менее серьёзными нагрузками, а завершились сборы ещё одним спаррингом, теперь уже нам предлагалась работать в полную силу. Тут мне пришлось ещё легче, так как киргиз умудрился накануне потянуть мышцу плеча и работать в полную силу не мог. А с Ашотом худо-бедно я разобрался во втором раунде спарринга, усадив его на пятую точку.

Естественно, учитывались не только результаты спаррингов, но и общая психо-физическая готовность. Да-да, именно что психо — на базе работал кабинет психолога, куда мы ходили по очереди, и там специалист в белом халате, чем-то смахивающий на Кашпировского, вёл с нами душеспасительные беседы. То есть проводил какие-то тесты, с результатами которых знакомил тренерский состав.

Была в нашем, так сказать, общежитии и комната отдыха, с бильярдом, телевизором и, что удивительно, обнаруженной мною гитарой-вестерном. Это был инструмент производства львовской фабрики «Трембита», сразу же названием напомнившая наш синтезатор. Гриф показался мне узковатым, но корпус примыкал к грифу у 14 лада, а не у 12-го, как у классической гитары, это позволяло легче брать пауэр-аккорды и аккорды с баррэ в высоких позициях. Струны, похоже, давненько не меняли, но всё равно качество звука оказалось вполне на уровне. Обычно на таких гитарах играют с помощью медиатора, а поскольку такового не было, то я использовал 3-копеечную монету, предварительно немного обточив на бордюре один её край.

Свободного времени у нас было не так много, после обеда час и после ужина. Вот вечером я заходил сюда и брал гитару в руки, многие тоже подтягивались, поиграть в бильярд, шашки или шахматы. Сначала я просто наигрывал, а на второй день Ягубкин попросил сыграть что-нибудь из репертуара московской группы «GoodOk».

— Так уж и московской? — искренне удивился я.

— Ну не знаю, мне так знакомый сказал, когда переписывал песни на бобину.

— Хм, вообще-то она пензенская.

— Хочешь сказать, твои земляки?

— Как бы да, — хмыкнул я.

— Надо же, из какой-то Пензы…

— Что значит, из какой-то, — обиделся я. — Между прочим, первый в стране стационарный цирк братья Никитины открыли как раз в Пензе. В Пензе родился великий театральный реформатор Всеволод Мейерхольд, под Пензой — звезда немого кино Иван Мозжухин, в селе Тарханы прошло детство Лермонтова…

— Ладно, ладно, извини, это я так, шутя… Так что, сыграешь?

— Не только сыграю, но и спою.

А почему бы и нет? Связки уже в норме, петуха дать не должен, так что спел я собравшимся пяток песен нашей группы. Думал сначала ограничиться одной, да народ уж больно приставучий оказался. А когда пятую спел, появился Чеботарёв.

— Ты, Варченко, конечно, играешь и поёшь хорошо, но пора и честь знать. Отбой, всем на боковую!

Были в той комнате отдыха и газеты, свежие привозили с опозданием на день. Я их постоянно просматривал, и только в номере за 29 апреля обнаружил небольшую заметочку о свержении в Афганистане режима Дауда, в результате которой Афганистан был объявлен демократической республикой. Главой государства и премьер-министром стал Нур Мохаммад Тараки, его заместителем — Бабрак Кармаль. Что ж, вот оно и случилось, подумал я, возвращая газету на место. А ведь в эссе об этом было написано чёрным по белому, видно, Козырев не рискнул в условиях цейтнота лезть наверх, либо проинформировал кого надо, но наверху среагировать уже не успевали, или просто не захотели. Как бы там ни было, переворот случился, это факт, что будет дальше — покажет время.

В этот же день наставник сборной собрал нас и принялся зачитывать фамилии тех, кто поедет в Венгрию.

— Итак, в состав команды включены… В весе до 48 килограммов страну будет представлять Анатолий Микулин, в весе до 51 килограмма — Алексей Никифоров, до 54 килограммов — Самвел Оганян, до 57 килограммов — Юрий Гладышев, до 60 килограммов — Василий Шишов, 63 с половиной — Исраэл Акопкохян, до 67 килограммов — Евгений Дистель, до 71 килограмма — Паруйр Варданян, до 75 килограммов — Максим Варченко, до 81 килограмма — Александр Лебедев, и в тяжёлом весе — Александр Ягубкин. Эти спортсмены сегодня получат соответствующую экипировку, и завтра вылетаем из «Шереметьево» в Будапешт. Остальным спасибо и удачи, может быть, повезёт в следующий раз!

Нет, всё-таки я немного волновался, когда объявляли результаты. Мало ли, вдруг я по каким-то параметрам не прохожу, вдруг тот же психолог обнаружил у меня какие-то отклонения? Но, к счастью, все волнения оказались напрасными. В том числе и относительно веса, все члены сборной, даже те, у кого были проблемы с весом перед началом сборов, сумели уложиться в свои категории.

После объявления состава нас собрали в Красном уголке, где будущий руководитель делегации — толстый чиновник из Госкомспорта, которого звали Фёдором Матвеевичем, прочитал нам небольшую политинформацию. Короче говоря, рот желательно держать на замке, шаг влево, шаг вправо — расстрел на месте. Особенно учитывая, что в Великую отечественную венгры воевали на стороне фашистов, а после событий 56 года всё ещё немало недовольных социалистическим строем, так что возможны провокации. Будет у нас и экскурсия по Будапешту с возможностью приобрести сувениры, в магазинах вести себя вежливо, демонстрируя высокий уровень покупательской культуры.

А вот экипировка откровенно порадовала. Ещё бы не обрадоваться, когда тебя одевают в «Адидас». И обувают, кстати, тоже. Если точнее, то мы каждый получили по спортивному адидасовскому костюму с надписью СССР, к которой прилагались той же фирмы кроссовки. А для выступления на ринге — майки двух цветов и трусы в одном экземпляре, а на ноги — боксёрки с теми же тремя полосками. Конечно, как патриот, я бы с удовольствием носил и отечественную экипировку, но почему-то наши пока так и не научились делать вещи не хуже, чем в Германии. Те же кроссовки и боксёрки — это что-то с чем-то. Так что пока будем радоваться тому, что есть. Тем более что, как и в случае с формой сборной РСФСР, эти комплекты нам оставались в подарок. Этот факт вызвал у ребят такой энтузиазм, что, казалось, свою главную задачу они уже выполнили — форму получили, а дальше уже как получится.

Утром 1 мая на базу приехал товарищ, который обменял членам делегации рубли на форинты. Так я узнал, что 100 форинтов тянут на почти шесть советских рублей. Нам разрешили поменять в пределах 200 рублей. Не фонтан, но на разную мелочёвку хватит.

— А я ещё и фотоаппарат с собой взял, там продам, — после того, как процесс обмена был закончен, похвалился Варданян.

Я же с собой взял только купленных в Москве два десятка значков с олимпийским мишкой, буду раздавать в Венгрии в знак дружбы. Ну и своего плюшевого захватил, куда же без талисмана.

Час спустя мы выехали из Новогорска в направлении аэропорта «Шереметьево». Хорошо, что не пришлось ехать через центр, где все улицы были запружены трудящимися, пришедших праздновать Первомай. Но отголоски ощущались, в частности, в виде транспарантов и небольших групп людей с воздушными шариками в руках, однажды нам даже попалась небольшая толпа во главе с весёлым гармонистом.

Из аэропорта я успел позвонить домой и Инге, а когда вернулся к своим, к нам уже присоединились Фёдор Матвеевич и какой-то непонятный тип неприметной внешности, его нам даже не соизволили представить. Похоже, из комитетчиков, приставлен, чтобы следить за нашим «облико морале». Понятно, значит, как предупреждал Козырев, в случае возникновения каких-то проблем типа провокации обращаться сразу к нему. Или сначала к чиновнику от спорта? Ладно, будем надеяться, что в братской соцстране обойдётся без провокаций и не придётся ломать голову над тем, куда и к кому бежать.

После перелёта, занявшего два с половиной часа, наш самолёт благополучно приземлился в аэропорту Ферихедь. Миновав таможенный досмотр, вышли на площадь перед аэропортом, где нас поджидал… Правильно, «Икарус», какой ещё вариант мог быть в стране, которая производит эти автобусы? А повсюду настоящее лето, вокруг зелень и температура градусов двадцать, так что все тут же с себя поскидывали куртки.

— В какой отель поедем? — спросил кто-то из наших.

— Загородный, — ответил встречавший нас венгр по имени Иштван, неплохо говоривший по-русски.

Не успели рассесться в автобусе, как он взял в руки микрофон и принялся рассказывать историю Будапешта, которую я знал и без него. В частности, о том, что город состоит из двух частей, они так и называются — Буда и Пешт. Первая часть холмистая, вторая — условно «ровная», просвещал нас Иштван. В далёком прошлом это были ещё два разных городка, и располагались на противоположных берегах Дуная — и только в 1873 году торговый Пешт и старинную красавицу Буду объединили в современную «жемчужину Дуная». Сейчас эти две части столицы Венгрии соединяют многочисленные мосты — самый старый из них Цепной окончательно связал Пешт и Буду. И после матчевой встречи у нас будет время прогуляться по Будапешту под присмотром экскурсовода.

Я зевнул, прикрыв рот ладонью. В Венгрии в прежней жизни бывать как-то не доводилось, но бывал в других столицах, например, во время автобусного тура по Европе. Так что чего-то уж такого сверхъестественного увидеть и услышать я не ожидал.

«Отель» оказался детским лагерем, по какой-то причине свободным от детей. Вероятно, потому что лето ещё не наступило. Лагерь представлял собой лесопарковую территорию, уставленную, как пробившимися из-под земли грибами, небольшими бревенчатыми домиками. Каждый был рассчитан на четырёх человек, как-то само собой получилось, что мы поселились вчетвером с куйбышевцем Шишовым, дончанином Ягубкиным и кемеровчаниным Юркой Гладышевым. Весь лагерь был отдан в распоряжение команд СССР и Венгрии. Наши соперники поселились здесь парой дней раньше, у них тоже проходил своего рода учебно-тренировочный сбор.

Я попытался выяснить насчёт возможности позвонить в СССР, но оказалось, что отсюда сделать этого нельзя. Можно будет попытаться это сделать в Будапеште на переговорном пункте, но встанет мне это в копеечку. Что ж, придётся маме и Инге пока помучиться в неизвестности.

Столовая располагалась в отдельно стоящем строении, походившем на длинный то ли барак, то ли сарай. С виду неказистое здание внутри оказалось довольно симпатично отделано в народных венгерских мотивах. А кормили местные поварихи… Нет, каких-то ресторанных изысков не случилось, но рыбный пёркёльт и куриный паприкаш были выше всяких похвал. Причём всё это накладывалось в здоровенные миски, и в какой-то момент мне показалось, что этот безумно вкусный паприкаш я попросту не осилю. На десерт нам подали классический штрудель, который по-венгерски назывался ретеш.

Венгры, кстати, питались после нас, мы с ними столкнулись на выходе из столовой.

— Сиа! — громко сказал я, вспомнив одно из тех редких выражений из венгерского, которые я знал. То есть «Привет» по-венгерски.

Те немного удивлённо посмотрели на меня, разулыбались и тоже вразнобой поприветствовали:

— Сиа!

А ведь среди этих парней и мой будущий соперник, подумал я. Знать бы ещё, кто, можно было бы незаметно последить за его тренировкой, приглядеть сильные и слабые стороны оппонента. Надо будет тренера спросить, уж он-то наверняка должен знать.

Сегодня и завтра у нас по расписанию акклиматизация, хотя чего тут акклиматизироваться, не в Австралию же прилетели. Ну да ладно, проведём время в своё удовольствие, если не считать завтрашних лёгких восстановительных тренировок. Спортзал на территории лагеря, как оказалось, тоже имелся. Это не считая небольшого стадиончика с футбольным полем, беговыми дорожками и трибунами человек на двести. Мы уже вечером нашей маленькой группкой «сожителей» заглянули в спортзал. Баскетбольная площадка, которая могла служить и площадкой для мини-футбола, тренажёрный зал, и отдельно на втором этаже помещение с пятком мешков, парой груш и рингом посередине. Наверное, это был всё-таки спортивный лагерь. Несколькими годами раньше отдыхал я спортлагере, «Буревестник» назывался, на Белом озере на границе с Ульяновской областью. Помню, вода была такая чистая, что на середине озера усеянное какими-то брёвнами дно спокойно просматривалось, а там глубина составляла метров пятнадцать точно. А по соседству с лагерем находился Дом отдыха, и выход к воде у них был оборудован пристанью. Мы как-то в смурную погоду, когда должен был вот-вот начаться дождь, тусили вчетвером или впятером на этой пристани, закинув в воду лески с поплавками и хлебом на крючках. Взрослых вокруг — никого, все уже в здании Дома отдыха попрятались. Тут кто-то и предложил поорать: «Спасите! Тонем!». Поорали… Когда увидели несущихся в нашу сторону взрослых, выход с длинной пристани оказался уже перекрыт. Пришлось стоически переносить подзатыльники, не в воду же прыгать, тем более что плавать я тогда ещё не умел.

Вечером нас собрали в небольшом одноэтажном конференц-зале с застеклёнными стенами. Чеботарёв проводил командное собрание, на котором присутствовали также товарищ из Госкомспорта и скромно севший на стульчик в уголке комитетчик, пытавшийся притвориться человеком-невидимкой. Сан Саныч говорил кратко и по существу, в частности, озвучив информацию, что первые бои послезавтра, а ответные, в которых можно будет взять реванш или проиграть второй раз — ещё через день. Последний день посвящён экскурсии по Будапешту и совместному ужину в ресторане. Совместному — это мы и наши соперники, а также представители венгерской федерации бокса, включая, вероятно, самого Ласло Паппа.

Далее он представил нам наших соперников, кому с кем боксировать. Эти имена никому из нас ни о чём не говорили, поэтому я, вытянув руку, предложил завтра нам всем последить за тренировкой соперников.

— Верная идея, — согласился Сан Саныч, — с языка снял, я как раз хотел озвучить то же самое.

После выступления тренера сборной слово взял Фёдор Матвеевич, начавший нести обычную пургу вроде того, что нам доверена честь представлять советский спорт на международной арене, и мы должны оправдать это доверие не только на ринге, но и в быту. Тут я невольно ухмыльнулся, что не ускользнуло что от внимания выступающего.

— А чему вы улыбаетесь, молодой человек? Я сказал что-то смешное? Кстати, как фамилия спортсмена? Варченко? Товарищ Варченко, встаньте, пожалуйста.

Я поднялся, чувствуя, как у меня раздуваются ноздри и кровь приливает к голове, и понял, что могу и не сдержаться, и это будет очень плохо, так как чревато серьёзными последствиями. Значит, нужно как-то справиться со своими эмоциями.

— Вы ведь наверняка комсомолец, да, Варченко? Так что же я такого сказал, что вызвало у вас столько саркастическую улыбку?

— Извините, Фёдор Матвеевич, это я не на ваши слова реагировал, просто вспомнил один анекдот про бокс.

— Да? Может, и с нами поделитесь?

— Да пожалуйста, — пожал я плечами. — Встречаются двое, один спрашивает второго: «Знаешь, что главное в боксе?» «Шубы!» «Что?! Какие еще шубы?!» «Шелые передние шубы!»

Анекдот, конечно, был средненький, главное, что нейтральный, но и этого хватило, чтобы заставить пусть и не во весь голос, но заржать невзыскательных слушателей в лице практически всех присутствующих. Даже чиновник хмыкнул, покачав головой. Комитетчика я не видел, он сидел сзади, но чувствовал, что вот он-то как раз вряд ли смеялся.

— Тогда ещё один в тему, — решил я ковать железо, пока горячо. — Десять золотых, семь серебряных, пять коренных… — таковы результаты выступления нашей сборной по боксу.

Тут уж народ грохнул по полной, улыбка на лице чиновника стала шире, ну и я решил забить последний гвоздь:

— Раз бог, как говорится, любит Троицу, вот вам третий анекдот… В боксе побеждает тот, кто первым догадается поднять руку рефери после матча.

В общем, мои анекдоты неплохо так раскрепостили скучную атмосферу сборища. Выступающему пришлось даже призвать к тишине, а то народ всё никак не мог успокоиться. Мальчишки, что с них взять!

После собрания разошлись по домикам, оборудованным, кстати, совмещённым санузлом, в котором имелись душ с полиэтиленовой занавеской, умывальник и унитаз. Причём была возможность даже включить горячую воду, цивилизация, однако… Почистив перед сном зубы, заполз под одеяло, представлявшее собой шерстяной плед без пододеяльника. Домики не отапливались, это был, пожалуй, единственный минус, хотя какие в Венгрии зимы — так, пародия, скорее всего. Во всяком случае, за бортом к вечеру похолодало градусов до пятнадцати, и я поплотнее закутался в одеяло.

— А мы в пионерлагере любили на ночь рассказывать страшные истории, — неожиданно раздался из темноты Юркин голос.

— И мы тоже…

— И мы…

— Эй, Макс, а ты что, не был в пионерлагере?

— Что ж я, хуже вас, что ли? Как-то меня на три смены подряд отправили. Тоже рассказывали про чёрную руку и гроб на колёсиках…

— О, это моя любимая тема, — оживился Юрка. — Хотите, расскажу?

— Валяй.

Я зевнул, повернулся на другой бок, и так незаметно, под страшилки соседей по домику, вырубился.

Утро в 7 утра началось с пробежки. Когда мы уже заканчивали, появились венгерские боксёры. Эти сони тоже отправились на пробежку, а мы тем временем разошлись по домикам, чтобы принять душ, и после этого нестройной колонной отправиться на завтрак. Перед обедом работали уже в зале, но на этот раз венгры тренировались перед нами, и с разрешения руководства сборной я понаблюдал за их работой. Мне удалось заранее выяснить, что боксировать придётся вон с тем коренастым, чернявым парнем, по имени Ласло Немец. Подглядывать пришлось в щель чуть приоткрытой двери, не заходить же внаглую, мол, я тут посмотрю, если вы не против. Мой соперник оказался левшой, работавшим в правосторонней стойке. В лёгком спарринге, как я заметил, он предпочитал работать на средней и ближних дистанциях, что при его комплекции и отнюдь не выдающейся длине рук выглядело вполне естественным. Причём, как я успел заметить, каждую свою комбинацию в ближнем бою он старался закончить акцентированным ударом левой снизу. Так что кое-какие выводы я для себя сделал.

— Ну что, вынес что-нибудь полезное для себя? — поинтересовался Чеботарёв перед началом нашей тренировки.

Я поделился впечатлениями, и Сан Саныч тут же поставил меня в пример остальным. Вот, пока вы прохлаждались, Максим изучал своего будущего соперника.

— Да ладно, — хмыкнул Варданян, я своего и так уложу.

— Уложишь? Ну-ну, посмотрим, — скептически отреагировал Чеботарёв. — Венгры, конечно, не американцы или кубинцы, но самоуверенность на ринге многих до добра не доводила.

— А в целом, — добавил я, — венгры не производят сильного впечатления, соперник вполне по зубам.

Сан Саныч смущённо кашлянул, ведь это он должен смотреть и делать выводы, а не его подчинённый.

3 мая перед обедом в спортзале прошло взвешивание участников турнира, а час спустя мы загрузились в уже знакомый «Икарус», на этот раз вместе с венгерской командой. Причём венгры уселись в передней части салона, а нам выделили заднюю, что вызвало у Сан Саныча недовольное бурчание. Оказалось, его с детства укачивает в транспорте, поэтому он предпочитает сидеть спереди. Впрочем, в этот раз обошлось без выброса съеденного в обед на пол, хотя лоб Чеботарёва к концу поездки украшали бисеринки пота.

Выгрузились мы у центрального входа небольшого спортивного комплекса, старого, но уютного, рассчитанного тысячи на три зрителей. Здесь имелась основная арена с установленным посередине рингом и небольшой тренировочный зал, где нам предстояло разминаться перед боями. Туда нас и отправили после того, как мы переоделись в раздевалке, а в зале тем временем на трибунах уже рассаживались зрители, а телевизионщики заканчивали последние приготовления к прямой трансляции.

Наконец торжественный выход обеих команд, звучат гимны СССР и Венгрии, и вот начинается матчевая встреча двух сборных. Первыми на ринге появляются легковесы, мой выход ближе к финалу. Толя Микулин по очкам легко переигрывает своего оппонента. Затем Алексей Никифоров и вовсе одерживает досрочную победу ввиду явного преимущества. Самвел Оганян не без труда, но справляется. Почин товарищей не смог поддержать Юрий Гладышев, уступил по очкам, хотя, на мой взгляд, бой был относительно равным. Ну да ладно, как заметил Чеботарёв, победу венгру присудили, чтобы совсем уж не обижать местных любителей бокса, тем более что трансляция ведётся по второй программе общенационального венгерского телевидения.

Василий Шишов, Исраэл Акопкохян и Евгений Дистель снова приносят очки в копилку нашей сборной. Как я и прогнозировал, уровень местных боксёров не идёт в сравнение с уровнем советских мастеров кожаной перчатки. Времена Ласло Паппа остались в прошлом, хотя периодически кто-нибудь из венгерских боксёров и выстреливает. Как, к примеру, Гедо Дьёрдь, выигравший золотую медаль в 72-м на Олимпиаде в Мюнхене.

Недаром Сан Саныч предупреждал Варданяна. Тот на бой вышел расхлябанным, с кривой улыбкой на губах, начал пританцовывать перед соперником, опустив руки, за что вскоре и поплатился, оказавшись в нокдауне. К чести Паруйра, он сумел собраться, но последствия пропущенного удара ощущались до конца боя, и в итоге с минимальным перевесом победу присудили хозяину ринга.

Ну а дальше настал мой черёд постоять за честь советского флага. У меня в перчатке олимпийский мишка — непременный талисман моих побед. Перед выходом на ринг кладу его с краю, после чего перелезаю через канаты.

Ласло Немец не производил устрашающего впечатления, чувствовалось, что соперник слегка нервничает. Я не стал форсировать события, для начала побросал джебы, набирая очки, а когда доведённый до точки кипения соперник бросился вперёд, встретил его прямым правой на уходе в сторону. До окончания первого раунда Ласло ещё пару раз бросался в атаку, одну ему всё-таки удалось довести до логического завершения апперкотом с правой.

В целом никакой опасности для себя я пока не видел, да и Чеботарёв тоже, просивший меня действовать в той же манере. Я не стал ничего придумывать, во второй трети боя регулярно набирая очки на дистанции. Подраться — это пожалуйста, в третьем раунде, у меня и самого кулаки чесались. Посмотрим ещё, кто кого в ближнем бою.

К заключительному раунду все уже, включая моего соперника, пожалуй, понимали, что исход боя по существу ясен. Если только не вмешаются какие-то сверхъестественные обстоятельства или уж я совсем расслаблюсь, что даст шанс Немцу по мне так попасть, что я упаду и до счёта «десять» уже не встану. Но расслабляться я не планировал, напротив, стал проводить серию за серией, и некоторые удары достигали цели, потряхивая соперника. А ближе к концовке боя я решил всё-таки подраться, надо же повеселить заскучавшую публику.

Ласло явно не ожидал от меня такой прыти, наглухо прикрылся перчатками, перекрыв себе обзор и одновременно открыв печень, по которой я с удовольствием и саданул левым крюком. Затем мне оставалось лишь отойти в угол и ждать, пока местный рефери не отсчитает до восьми, чтоб в тот же миг объявить о прекращении боя — угол противника выбросил полотенце. Ну и правильно, а то, чего доброго, я бы мог беднягу и покалечить. А так он хотя бы доживёт до ответного поединка. Если, конечно, не испугается на него выйти.

Далее Саша Лебедев без проблем также досрочно разобрался со своим соперником в весовой категории до 81 кг, а вот его тёзке Ягубкину пришлось повозиться со своим визави. Тот оказался крепким орешком, продержался все три раунда и даже поставил Саньке под левым глазом небольшой фингал. Но по очкам победа всё равно была за советским боксёром. Так что по итогам первого дня соревнований мы уверенно вели со счётом 9:2.

Не знаю уж, будут ли транслировать по телевидению вторую встречу после такого разгромного поражения… Хотя на что они, собственно говоря, рассчитывали? Пригласили бы сборную Чехословакии или ГДР, вот тогда счёт мог бы быть и более достойным. А в СССР бокс всегда был на высоком уровне, вместе с США и Кубой мы входили в лидирующую тройку на любительском уровне.

По возвращении в лагерь Сан Саныч устроил разбор полётов: указал отдельным спортсменам на их ошибки, попеняв, в частности, Варданяну за его расхлябанность. Тот сидел с красным лицом, не смея поднять глаз и так громко сопел, что, казалось, это не человек, а роющий копытом землю бык.

— Больше такого не повторится, — выдавил из себя Паруйр.

Победителей, в свою очередь, Чеботарёв особо не расхваливал, предлагал не расслабляться перед ответными поединками.

Следующий день прошёл под знаком восстановительной тренировки: пробежались утречком и вечером перед ужином, а перед обедом мы с венграми сыграли на стадиончике товарищеский матч по футболу, в котором победила дружба — поединок завершился со счётом — 8:8.

После ужина от делать нечего я отправился прогульнуться по окрестностям лагеря. Его территория по всему периметру была обнесена решетчатым забором высотой метра два без перекладин, так что перелезть было проблематично, а ворота были закрыты. К тому же там в каменной будке сидел усатый мужик, видимо, охранник. Вряд ли он откроет специально для меня, нас вообще предупреждали, чтобы за территорию лагеря без спросу ни шагу. Я двинулся вдоль забора и, пройдя с полкилометра, обнаружил место, где кто-то разогнул прутья, в результате чего образовался промежуток, достаточный для того, чтобы в него мог протиснуться человек средней комплекции. Практически как я, хотя для своего возраста я считал себя несколько великоватым — почти 75 кг при росте 175 см.

Оглядевшись и не заметив ничего подозрительного, я протиснулся между прутьев и оказался снаружи. Передо мной были высокие заросли какого-то колючего кустарника, и я задумался, стоит ли через него продираться, рискуя порвать форму сборной СССР? А, ладно, была не была, я аккуратно это сделаю, раздвинув кусты руками, пусть лучше оцарапаю ладони, чем на костюме останутся дырки.

И правда, пары царапин, пусть и неглубоких, избежать не удалось, зато форма осталась целой. И зачем я это делаю, чего мне в лагере не сидится? Ну что ж, раз уж выбрался — почему бы не прогуляться по окрестностям, тем более что ещё достаточно светло. Посмотрю, как живут венгерские пейзане. Хотя эта деревушка больше напоминала дачный посёлок: такие типовые аккуратные домики с верандами и лужайками, на которых, кроме цветов, ничего не росло. А может быть, тут принято, как в Америке, работать в городе, а жить в пригороде? Вряд ли, там-то, на загнивающем Западе, такое возможно при наличии автомобиля, а в соцстране личный автотранспорт по-прежнему остаётся привилегией небольшого процента жителей.

А это что? Моё внимание привлекла струйка дыма, тянувшаяся к небу от одного из коттеджей. Вышедшая на крыльцо стоявшего рядом дома женщина с полминуты всматривалась в том же направлении, затем взволнованным голосом крикнула что-то через раскрытую дверь, и вскоре на крыльце рядом с ней оказался пузатый мужик в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Он посмотрел в сторону дыма и они с женщиной начали что-то бурно обсуждать, размахивая руками. Похоже, происходило что-то не очень хорошее, и я трусцой побежал в сторону дымящегося дома. А через минуту передо мной во всей красе предстал особняк, из окон которого уже клубами валил дым, а рядом, на мощёной булыжником улочке, стояла, обхватив седую голову руками, босая, голосящая старуха в ночной рубахе. И уже бежали к дому люди, голосящие что-то по-венгерски, парочка даже тащила вёдра с водой, ну от этих вёдер толку было бы чуть.

А старуха продолжала голосить, показывая на дом:

— Сегитсэг, ван егу унокажа! Истэнем, аз унокам!

А потом я услышал доносящийся сквозь треск горящего дерева детский плач, и понял, что в доме находится ребёнок. Вот блин, он же сгорит заживо! Никто из собравшихся явно не испытывал желания лезть в огонь, да тут и мужиков нормальных не видать, всё какие-то пенсионеры да любопытная детвора. Эх, ну вечно ты, Макс, умудряешься влипать в какие-нибудь неприятности!

— А ну-ка!

Я выхватил у одного из стариков ведро с водой, облив себя с головы до ног. Отбросив пустое ведро в сторону, разбежался и нырнул в распахнутый дверной проём. Какой же здесь дым, сука, в лёгкие словно влили какую-то кислоту… Снова раздался детский плач, он доносился вроде как из дальней комнаты, дверной проём которой вовсю лизали языки пламени. И не только проём, они уже скользили по потолку, и я почувствовал, как волосы на моей голове от жара начинают потрескивать.

Главное, чтобы пол не загорелся, а то я бегать по стенам и тем более летать как-то не обучен. Расстояние до дальней комнаты я преодолел в три больших скачка. Так и есть, вот она, малышка в платьишке в горошек, на вид года три, сидит на диване, пожав ноги, с плюшевым мышонком в руках, слёзы ручьём и сопли пузырями.

— Привет! Чего ревём? — немного продышавшись, как можно дружелюбнее и даже с вымученной улыбкой спросил я. — Сейчас мы тебя и твою мышь будем спасать.

Конечно, из сказанного мною она ничего не поняла, но успокаивающая интонация вкупе с появлением незнакомца прервали поток слёз и соплей, заставив девчонку воззриться на меня с неким интересом.

— Как тебя звать-то? — спросил я, беря её на руки. — А, ты ж по-русски ни хрена не понимаешь. Ну и ладно, в школе выучишь… может быть.

Я сделал пару шагов к выходу, но мгновение спустя в коридоре рухнула объятая пламенем балка перекрытия, подняв огромный сноп искр. Жар буквально опалил моё лиц, да ещё и дымина попёрла в нашу сторону, словно мы её примагничивали. Я завертел головой в поисках других путей спасения. Похоже, придётся спасаться через окно. Не выпуская девчонку из рук, я саданул по закрытой раме ногой, под звон стекла она распахнулась, одна створка повисла на единственной петле. Выглянул наружу… Высота метра два, под окном шла цементная отмостка в полметра шириной, а дальше цвели ирисы, тюльпаны, пионы и ещё какая-то яркая ерундень — в цветах я всегда разбирался постольку-поскольку. Жаль, людей с этой стороны нет, было бы хоть кому малышку передать, а то ведь выбираться с ней на руках пипец как неудобно — можно надвернуться носом вниз на эту самую отмостку. И не бросишь её на землю — высота такая, что и повредить себе что-нибудь может, даже если упадёт на землю.

А огонь в окружении клубов дыма уже подбирался к нам с тыла. Девчушка зашлась в кашле, медлить было нельзя, и я перекинул через узкий подоконник сначала одну ногу, затем вторую, теперь пятки упирались в стену дома. Лишь бы не завалиться назад… Но небольшое отклонение пришлось сделать, чтобы амплитуда толчка получилась более сильной — не хотелось мне приземляться на цемент. Получилось, подошвы кроссовок вошли в аккурат в заросли пионов, не сильно-то и погрузившись в землю. В тот же миг сзади раздался треск, обернувшись, я увидел, что дом практически полностью объят пламенем, а крыша его проседает вниз.

Отбежав на безопасное расстояние, я двинулся в обход, в сторону улицы, где народу собралось ещё больше, и бабьё голосило, будто кого-то оплакивая. Понятно кого… Уж меня-то вряд ли, что им до какого-то русского? Что ж, вот вам приятный сюрприз.

Увидев меня с девочкой на руках, женщины тут же прекратили свой вой, а затем загомонили, как торговки на базаре, спешащие продать свой товар. Обступили со всех сторон, тут и бабуля в ночнушке нарисовалась. Вцепилась во внучку, выдрав её из моих рук, по морщинистому лицу слёзы текут, что-то говорит плачущим голосом…

Надо же, хмыкнул про себя, одну девицу из воды спас, вторую из огня. Что на очереди?

Ладно, теперь уж мне тут делать нечего, надо в лагерь возвращаться, а то если моё начальство узнает, где я ошивался, таких люлей навтыкает — мало не покажется. Молча выбрался из толпы и двинулся прочь, на ходу стягивая куртку. Как и спортивные брюки, с тёмными разводами сажи, но при этом, что удивительно, ни одной прожжённой дырки. Ну хоть в этом повезло. Правда, как я буду объяснять эту грязь? Надо будет как-то втихаря на ночь её постирать, только не факт, что к утру высохнет.

На территории лагеря я оказался, когда солнце уже село за горизонт. Обернувшись, увидел вдалеке светлые сполохи, отсюда пожар не виделся таким страшным, как вблизи. Меня только сейчас начало отпускать, когда дошло, чем могло всё закончиться. Но ведь не закончилось, да ещё и человека спас.

Незаметно прокрался к своему домику, там мои соседи вовсю резались в карты, которые при моём появлении были тут же спрятаны под задницы.

— Тьфу ты, Макс, напугал, мы уж думали, Сан Саныч с проверкой… А ты где был-то? Чего от тебя дымом так несёт? А с формой что?

— Тут такое дело, мужики… Вышел за территорию лагеря прогуляться, а там в деревушке пожар. Бабка на улице орёт, а внутри внучка маленькая или кем она ей там приходится, в общем, надрывается, того и гляди сгорит заживо. Ну, пришлось в дом лезть, спасать дитя… Только вы это, никому ни слова, а то мне за самоволку влетит по первое число.

— Ну ни фига себе! — воскликнул Вася. — Не врёшь?

— Вот те… зуб даю, — вовремя поправился я, едва не перекрестившись. — Теперь бы ещё постирать форму, да и кроссовки помыть не мешало бы. В общем, я в душ, и чувствую, что надолго.

Стирать пришлось в импровизированном корытце, куда моющийся встаёт ногами, предварительно заткнув слив трусами. Извёл чуть ли не целый кусок мыла, сетуя про себя на отсутствие стирального порошка. В итоге полностью отстирать форму не удалось, но теперь пятна сажи были уже не так заметны, как раньше. К утру высохнет вряд ли, придётся надевать сырой, надеясь, что начальство этого не заметит.

Действительно, к утру так и не высохло, хотя я развесил всё постиранное на улице, на сучках деревьев. Трусы-то и носки ладно, запасные есть, а вот форму так и пришлось напяливать на себя влажную, да и кроссовки были мокроватые. На моё счастье, Сан Саныч особо не вглядывался, во что я одет, но моя физиономия его навела на размышления.

— Варченко, что это у тебя с лицом, как будто ты целый день на пляже загорал? Погода вроде не такая солнечная… А с бровями что, с ресницами? Ты их подпалил, что ли? Да и причёска покороче стала. Ты чем ночью занимался?!

— Э-э-э… Я это, картошки вдруг печёной захотел, ну, в дальнем углу лагеря развёл костерок, чтобы потом в золу картошку кинуть, и бензинчику плеснул. Вот, не рассчитал…

Я виновато вздохнул и пожал плечами, надеясь, что моя ложь прокатит, хотя и этим рассказом мог подвести себя под монастырь.

— Ты где картошку-то с бензином взял, бестолочь?

— Ну-у, несколько картофелин в столовой, у посудомойки выпросил после ужина, пока она ещё не ушла. А бензина мне водитель лагерного грузовика поллитровую банку налил. На, говорит, мне для советского друга ничего не жалко.

— Охренеть…

Сан Саныч развёл в руки стороны, не зная, что ещё добавить.

— Моли бога, Варченко, чтобы о твоём идиотском проступке не узнал Грубин…

— А кто это?

— Это Фёдор Матвеевич который. Если узнает — влетит и мне, и тебе. Причём мне сильнее.

К моменту, когда мы сели в отправлявшийся в Будапешт автобус, форма окончательно просохла, о вчерашнем происшествии напоминали лишь сероватые разводы на куртке и штанах. Правда, в кроссовках было ещё противно от влаги, ну в них хотя бы на ринг не выходить, на это есть боксёрки.

Ответные поединки сложились примерно по такому же сценарию, как и в первый день. Только на этот раз Гладышев и Варданян берут убедительный реванш, а единственное поражение в нашей сборной потерпел… Да-да, Максим Варченко. Первое поражение после вселения в собственное тело. Нет, по-хорошему, я, конечно, должен был выигрывать, как и в первый раз. Бой так и складывался, я мастерски отбивал наскоки противника, а в третьем раунде решил повторить свой спурт. Вот только и Немец пошёл ан меня, низко опустив голову. В итоге — столкновение лбами, в результате которого ему ничего, а у меня — рассечение брови. И не сказать, что глубокое, кровь отнюдь не заливала моё лицо, и видел я нормально. Но местный врач, видимо, считал по-другому, заявив, что поединок не может быть продолжен. Протесты мои и моего секунданта результата не возымели.

— Да и чёрт с ним, пусть подавятся, — в сердцах плюнул Сан Саныч, расшнуровывая мои перчатки.

Сечку даже не пришлось зашивать, обошлись пластырем, который можно будет снять через пару дней. Жаль, конечно, эта глупая случайность и предвзятость местного эскулапа слегка испортили мне победную статистику. Знал бы, что так случится, весь бой держал бы соперника на дистанции.

Во второй день присутствовал и сам легендарный Ласло Папп. Получилось даже сделать с ним общую фотографию, в лучшем случае, наверное, пришлют одну фотку в Госкомспорт, мы и не увидим себя рядом с легендой любительского бокса.

По возвращении мы обнаружили стоявшую у ворот лагеря небольшую толпу человек в десять, в которой я разглядел несколько знакомых по вчерашнему происшествию лиц. Ещё там мелькал мужик в форме с погонами и фуражке, наверное, милиционер, он в данный момент общался с представителем лагерной администрации. При нашем появлении все, включая милиционера, повернулись в нашу сторону, а товарищ из администрации подошёл к автобусу и попросил водителя открыть двери, чтобы пассажиры могли выйти наружу.

— Чего случилось-то? — недовольно и в то же время с ноткой тревоги спросил Сан Саныч, ступая на землю.

В ответ услышал лопотание на венгерском и знаками показал, что ни хрена не понимает местную речь. Я же, кажется, начинал догадываться, по какому поводу здесь столпотворение, и мне захотелось спрятаться за спины товарищей. Но не тут-то было, одна глазастая тётка меня увидела и тут же завопила:

— О аз! Ез бистосан о!

Милиционер тут же направился в мою сторону. Я ожидал чего угодно, но только не того, что он, широко улыбаясь, начнёт трясти мою руку и хлопать по предплечью.

— Он еги игази хос!

И дальше что-то по-своему, а я только глупо улыбался и пожимал плечами. Нет, так-то общий смысл его реплик я понимал, тот, похоже, благодарил меня за спасение утопа… тьфу, сгорающих, или как там это правильно называется. В общем, за подвиг на пожаре. Тут подошёл Чеботарёв:

— Варченко, чего это он?

— Сан Саныч, я вам потом расскажу.

— Опять куда-то вляпался? — угрожающе сдвинул он брови.

— Ну, есть немного, только там хорошие последствия, вон, видите, товарищ милиционер благодарит.

Представитель местных органов правопорядка тем временем потащил нас с Санычем в административное здание, усадил в кабинете директора лагеря, тут привели-таки владеющего русским языком человека, который и перевёл речь милиционера.

— От лица общественности он благодарит вашего спортсмена за спасение человеческой жизни. Вчера из-за неосторожного обращения с газовой плитой загорелся дом одной из жительниц посёлка. Она успела выскочить на улицу, а её маленькая внучка осталась внутри. Тут появился этот молодой человек, забежал в горящий дом и спас девочку. А потом исчез, но кто-то из местных запомнил, что на спине его одежды была надпись СССР, а слух о том, что в лагере по соседству поселили советских боксёров, уже прошёлся по посёлку. Вот они и рассказали товарищу милиционеру, куда надо идти. Ну и сами пошли, чтобы, так сказать, опознать героя.

— Картошка, значит? — переведя взгляд на меня, прищурился Сан Саныч. — Бензинчику плеснул, да?

Я виновато потупил взгляд, шмыгая носом. Затем мне на ум пришла одна мысль.

— Так я ведь с территории лагеря увидел зарево! Ну и сиганул через забор, помчался посмотреть, может, думаю, помощь моя понадобится. А вот если бы не побежал, это ж, считайте, Сан Саныч, девчонка погибла бы! Разве что не додумался сразу к охране на воротах подбежать, сказать, чтобы пожарных вызвали, так ведь в запарке сообразить не успел.

— Ну смотри, Варченко, если обманываешь…

Милиционер тем временем снова принялся что-то лопотать.

— Это он говорит, — перевёл «толмач», — что та пожилая женщина, чью внучку вы спасли, в годы войны воевала в одном партизанском отряде с Яношом Кадором, была у них медсестрой. Так что ваш подвиг будет оценен по достоинству.

— А если бы это была обычная старушка? — спросил я.

— Хм, думаю, и в этом случае ваш поступок был бы отмечен соответствующим образом, — услышал я ответ без перевода на венгерский. — Любая человеческая жизнь бесценна.

Ага, подумал я, эти бы слова да вашим отцам и дедам в уши, тем самым, которые в Великую Отечественную воевали под фашистскими знамёнами и зверствовали не хуже бандеровцев.

— Как они себя чувствуют, бабушка с внучкой? — поинтересовался я.

— Внучка хорошо, за ней ещё вчера приехали родители. Бабушку положили в госпиталь, на сердце жаловалась, но, скорее всего, всё обойдётся.

Не знаю уж, как они собрались благодарить меня за спасение на пожаре, но вскоре милиционер попрощался и был таков, заодно прихватив с собой всё ещё дожидавшихся его на улице тёток. А Сан Саныч, побурчав ещё немного, отпустил меня восвояси. Ребятам из сборной, заинтригованным происшедшими событиями, пришлось пересказывать суть дела. В их глазах я тут же стал героем, хотя в глазах соседей по домику стал им ещё накануне вечером.

— У меня жуть как чесался язык поделиться со всеми твоей историей, но я сдержался, — признался Юрка Гладышев.

После ужина появился Фёдор Матвеевич в сопровождении какого-то товарища при погонах, но уже не милиционера, и ещё одного, с болтавшейся на шее фотокамерой. Оказалось, заместитель начальника Управления пожарной охраны Будапешта и корреспондент центрального издания.

Для торжественной церемонии награждения собрали не только нашу команду, но и венгерскую. Пожарный произнёс речь и вручил мне грамоту, а на грудь прицепил медальку, на которой маленький человечек струёй из шланга поливал языки огня. Нам этом, собственно говоря, можно было и расходиться. Но Фёдор Матвеевич попросил советскую делегацию задержаться.

— Всё происшедшее стало для меня неожиданностью, — заявил он, когда венгры покинули конференц-зал. — Максим Варченко большой молодец, что, увидев пожар, тут же кинулся на помощь и, рискуя собственной жизнью, спас ребёнка. К тому же он скромно умолчал об этом происшествии, и в иных обстоятельствах мы даже не узнали бы о его подвиге. О твоём поступке я обязательно проинформирую руководство Госкомспорта.

Медаль я, конечно, сразу же снял после собрания, не хватало еще, как дурачку сверкать ею на спортивном костюме. А в общем-то, хорошо всё, что хорошо кончается. Жаль, конечно, что из-за проклятого рассечения почти выигранный бой отдали сопернику, но в целом впечатления от поездки пока неплохие. Посмотрим, как завтра сложатся экскурсия по Будапешту и ресторанные посиделки.

Любопытно, что на следующий день после завтрака на экскурсию с нами отправилась и венгерская команда. Из её состава, наверное, далеко не все были жителями столицы, и им тоже было интересно посмотреть город. А может быть, их и не спрашивали, отправили в приказном порядке. Мой соперник тоже поехал. А перед поездкой, у автобуса, Ласло подошёл ко мне и на ломаном русском сказал, что я был сильнее, и только досадная случайность сыграла в его пользу.

— Да ладно, бывает, — хмыкнул я. — А ты откуда русский-то знаешь?

Оказалось, им его преподают в школе наряду с английским. Вот ведь, бедолаги, у нас один-то язык в школах выучить не могут. И ведь вряд ли им русский пригодится, учитывая будущую евроинтеграцию Венгрии.

Наша бесплатная, за счёт принимающей стороны экскурсия началась с посещения самого старого моста — Львиного моста Будапешта. Названного так потому, что по бокам от него сидят каменные изваяния львов. Ехавшая с нами женщина-экскурсовод, говорившая на венгерском и русском, рассказала, что если меж каменных львов пройдет муж, который ни разу не изменял своей благоверной, львы тут же зарычат. Странно, я бы понял, зарычи они, если мужик изменял… Хотя тогда львы рычали бы не переставая.

Посетили Будайскую крепость и расположенный под нею лабиринт, построенный ещё во времена средневековья. Он предназначался для обеспечения безопасного перемещения населения и войск в случае осады крепости. Вход выглядел, как обычный вход в бар или что-то в этом роде. Длина катакомб насчитывала более километра.

Побывали и на горе Геллерт, с которой открывался чудесный вид на столицу Венгрии. По словам экскурсовода, именно гору Геллерт выбрали венгерские ведьмы для своих шабашей. Якобы колдуньи собирались здесь вплоть до 1848 года, пока власти не построили рядом Цитадель — большую крепость для устрашения бунтарского города.

Проспект Народной республики длиной 2,5 км, построенный в 1885 году, является сердцем Будапешта. Он соединяет площадь Энгельса и площадь Героев, а за ней и парк Варошлигет.

Даже на завод отвезли, где делают «Икарусы», местный гид провёл по нему отдельную экскурсию.

Под конец экскурсии нас завели в большой универмаг, где мы наконец-то получили возможность потратить наши скромные сбережения в местной валюте. Венгерские боксёры почти ничего не покупали, зато наши, начисто забыв о предупреждении Фёдора Матвеевича вести себя скромно, тут же разбежались по отделам, плачась, что так мало при себе валюты. Варданян, который только делал вид, что фотографирует достопримечательности Будапешта, тут же принялся впаривать всем встречным фотоаппарат, пришлось шепнуть ему на ухо, что за нами приглядывает человек из органов, который и впрямь цепким взглядом примечал, чем в данный момент занимаются члены советской делегации, сам при этом ничего не покупая. Паруйр меня понял и отправился торговаться подальше от соглядатая. Я же направился в отдел одежды и обуви. Первым делом купил пару не очень дорогих кроссовок «Adidas», выпускавшихся под маркой какой-то неизвестной мне фирмы «Tisza». Продавщица русским не владела, поэтому пришлось понадеяться, что качество этих непонятных, но с виду вполне себе адидасовских кроссовок будет не хуже, чем у обуви оригинальной марки. Затем я взял джинсы «Montana» — теперь у меня трое джинсов, и все разных марок. Деньги ещё оставались, и следом я купил несколько маек. Одну из них, с забавным рисунком и надписью «Princess» — для Инги. Брал навскидку, по идее, майка — не брюки, плюс минус размер — ничего страшного. Хотя и попросил предварительно одну из молоденьких продавщиц с габаритами примерно как у Инги, приложить майку к себе.

Оставалось немного форинтов, и в отделе игрушек приобрёл три кубика Рубика. Взял бы больше, да деньги закончились, теперь думай, как их распределить. Ну пусть один себе оставлю, один Инге подарю, третий… Насчёт третьего подумаем.

В музыкальном отделе я постоял просто так, денег уже всё равно не было. А тут тебе на любой вкус пластинки, от битлов до — у меня волосы дыбом встали — «Sex Pistols», не говоря уже о венгерских группах «Omega», «Lokomotiv GT», «Scorpio»… И при этом никаких очередей.

— Парень, червонцы есть?

Я обернулся, увидев рядом с собой молодого человека, который и обратился ко мне на немного корявом, но вполне сносном русском.

— Червонцы? — переспросил я.

— Да, червонцы, купюры по десять рублей.

— А зачем они тебе?

Он стрельнул глазами по сторонам и, понизив голос, доверительно произнёс:

— Наши банки из всех советских денег принимают только десятирублёвые купюры, причём по выгодному курсу. Ты же не пойдёшь искать банк, а я тебе предлагаю тоже выгодно обменять свои рубли на форинты.

Я тоже незаметно глянул по сторонам. Гэбиста вроде не видно, но что, если это та самая провокация? Оно мне надо, так рисковать? Тем более что я практически всё, что хотел, уже купил.

— Нет у меня червонцев? — сказал я и повернулся, чтобы идти своей дорогой.

— Ну смотри, как знаешь, — услышал я в спину, — другие оказались сговорчивее, и не пожалели.

— Да? — обернулся я. — И кто же именно?

— Откуда же мне знать, как их зовут? Ну, например, чернявый такой, он мне ещё и фотокамеру свою продал.

Фарцовщик кивнул на свою сумку, в которой явно лежало что-то увесистое. Может, загнать ему всё-таки десятки, у меня штук пять их наберётся…

— Нет у меня червонцев, извини.

Я повернулся и решительно направился к выходу, где нас поджидал «Икарус». В течение получаса вернулись все, включая чрезвычайно довольного Варданяна. У него была самая увесистая сумка. Не удивлюсь, если его родственники связаны с торговлей, а сам он в Перестройку станет коммерсантом. Если эта Перестройка, конечно, случится.

Ну а дальше мы поехали в ресторан. Располагался он на другой стороне Дуная, в центре Пешта, и назывался «Pesti település», что в переводе, как мне ответили на мой вопрос, значит «Пештская слобода».

Если в любом городе СССР ресторан — место пафосное, куда так просто не пройдёшь, даже если на столах грязные скатерти и еда дерьмо, то за границей это просто заведение, где можно отдохнуть в уютной обстановке и недорого перекусить. Нет, конечно, и у них есть рестораны, куда ходят только состоятельные люди, где с потолка свешиваются огромные хрустальные люстры, и подают омаров под «Вдову Клико», но по большей части это всё же вполне доступные места.

Это был как раз уютный и вкусный ресторан, где к тому же нас угощали бесплатно, а на небольшой сцене играл аналогичной нашему ансамблю квартет из гитариста-вокалиста, басиста-вокалиста, ударника и клавишника. Разве что за синтезатором стояла не девица, а волосатый парень. Кстати, играл гитарист на «Gibson Les Paul», ну или его копии, что скорее всего. Хотя чёрт его знает, Венгрия всё-таки, нет такого тотального дефицита всего на свете. В том числе благодаря помощи СССР, который безвозмездно тратит миллиарды долларов на поддержку социалистического режима в братских республиках.

Началось всё с торжественной речи представителя венгерской федерации бокса, которого сменил Фёдор Матвеевич. В общем, мир-дружба-жвачка!

Послушали — и принялись за еду и напитки. Тем временем музыканты, изредка устраивая себе в служебном помещении перерыв, играли что-то фоновое, а когда «Ужин дружбы», как его окрестили организаторы, был в самом разгаре, я неожиданно услышал исполняемую на синтезаторе «Crazy Frog». Вот те раз, мелодия, впервые в этом мире прозвучавшая в актовом зале железнодорожного училища, а потом звучавшая на пензенских свадьбах, теперь исполняется уже и в Венгрии! Первым порывом было вскочить и заорать: «Люди, это я сочинил!» Правда, тут же себя осадил. Во-первых, никто этому не поверит, во-вторых, сочинил не я, какой-то тип из будущего, чьего имени я не помню. Вместо того, чтобы попусту орать, я достал из карманов своей спортивной куртки горсть значков с олимпийской символикой, встал и пошёл вдоль столов, раздавая их нашим недавним соперникам в знак дружбы советского и венгерского народов. Те были приятно удивлены, а Фёдор Матвеевич удостоил меня одобрительным кивком.

А потом, пока его товарищи отдыхали «за кулисами», гитарист взял в руки полуакустическую гитару и начал наигрывать что-то грустное. Тут мне выпить неожиданно захотелось, а на столах перед нами только соки, минералка и лимонад, спиртное только у руководителей делегации и тренеров.

— О, а ведь Макс тоже на гитаре играет! Максим, давай попроси гитару, сыграй что-нибудь.

— Да ладно вы, тут свои музыканты есть, — лениво отбрёхивался я.

— Ну давай, чего ты! — легонько ударил меня кулаком в плечо Саня Ягубкин.

Гитарист на маленькой сцене услышал и, судя по всему, даже понял, о чём речь. Закончив играть, он поднялся и поманил меня, делать нечего, краснея от смущения, подошёл.

— Варж! Ятс валомит! — сказал он с лёгкой усмешкой, протягивая мне инструмент.

Вот ведь черти, и этот с ними заодно. Весь ресторан, в котором помимо боксёров были и местные завсегдатаи, пялился сейчас в мою сторону. Ладно, что-нибудь сыграю, вот только что? А, точно! Я же в своё время разучивал отрывок из «Венгерской рапсодии» Листа, сейчас это будет как раз в тему.

Гитара настроена, звук очень даже неплохой, чему я сам только что был свидетелем, так что можно начинать без раскачки. Взял несколько нот рапсодии, и местные тут же одобрительно загудели, раздалось даже несколько хлопков. Воодушевившись, я сыграл трёхминутный отрывок на одном дыхании, поставил гитару и под аплодисменты публики, сопровождаемые одобрительными криками, собрался покинуть сцену.

— Тудж джатзани валами маст? — придержал меня обладатель гитары.

— А? Ещё что-нибудь? — переспросил я.

— Игэн, игэн, — радостно закивал чувак.

Я покосился на руководителя нашей делегации, тот пожал плечами, мол, твой дело. Ладно, хрен с вами, задам я жару в этом тихом кафе. Так, у нас тут настоящий, подключенный к сети педалборд: и дисторшн есть, и фуз, и овердрайв… Сойдёт. Только рукоятки на дисторшн-педали подрегулировать немного, как нужно для этой песни.

— Так, давай бас-гитариста и барабанщика, сейчас будет рок! — сказал я чуваку и вдобавок жестами показал, что от него требуется.

Когда вызванные музыканты заняли свои места, я ослабил шестую струну на Лес Поле, затем кое-как объяснил бас-гитаристу и барабанщику, что они вступят, когда я кивну. Заодно объяснил басисту ноты, в этой песне они простые. Ну что, можно начинать.

Вступление, от которого у меня всегда мурашки бежали, и я запел:

Честно говоря, поначалу у меня мелькнула мысль исполнить «Smells Like Teen Spirit», но подумал, что для слушателей это станет слишком уж серьёзным потрясением, да и мне влетит задним числом. Поэтому выбрал «Heart-shaped box». Нет, ну песня сама по себе тоже достаточно экспрессивная, но тут хотя бы текст тут нейтральный, гэбисту не придраться, разве что к манере исполнения. Ну так я не собирался скакать по сцене и крушить о пол и колонки гитары, как нередко делал Кобейн. В прошлой жизни, кстати, в своей недолго существовавшей группе я пытался петь голосом, как у Курта, получалось более-менее похоже, может, в этой реальности мой голос тоже уже способен в 16 лет выдавать что-то наподобие? А вот и припев, рискнём:

Вроде прокатило, хотя чувствовал, как на шее вздуваются от напряжения жилы. Ого, а в зале-то лёгкий шок! Народ приглядывается, кто-то даже с места привстал, как наш гэбист. Наверное, жалеет, что у него нет видеокамеры… Или кинокамеры, в СССР сейчас, вероятно, ручных видеокамер ещё и нет.

Чёрт с ними, всё равно нужно допеть песню до конца. Помирать, так с музыкой! Тут ещё басист с барабанщиком хорошо так вошли в ритм, парни оказались профессионалами своего дела, так что вторая часть песни вообще удалась на славу.

Всё! Чувствуя, что под курткой с надписью СССР изрядно взмок, я вернул шестую струну в исходное положение, отдал гитару законному владельцу и, опустив голову, словно ожидая подзатыльника, быстро вернулся на своё место.

— Вот это ты, Макс, дал!

— Не, блин, ваще класс!

— Слушай, а чья это песня?

— Да так, одной американской группы, — отбрехался я.

Венгерские ребята тоже подходили, что-то восклицали по-своему, вроде как восторгались. Я скромно улыбался в ответ.

Тут надо мной навис всей своей массой Грубин.

— Варченко, это что сейчас было? — горячо дохнул он мне в ухо спиртными парами.

— Фёдор Матвеевич, обычный рок, сейчас в Штатах такой в моде, — изображая дурачка, улыбнулся я. — Это просто исполнение экспрессивное, так там про любовь поётся.

— Хм… Смотри у меня, про любовь…

А следом подошёл гитарист ресторанного ансамбля. Начал что-то тараторить, пришлось прибегнуть к услугам Иштвана:

— Он спрашивает, кто автор песни?

— Автор? Блин… Ну скажите, что какая-то американская группа исполняет.

Иштван перевёл, музыканту ответ показался неубедительным, он настойчиво принялся выспрашивать, что именно за группа.

— Да не помню я! «Нирвана», что ли… Не помню.

— А называется она как?

— М-м-м, — изобразил я задумчивость. — Если ничего не путаю, то «Heart-shaped box».

А вот эту мелодию, кстати, пам-пам-парапапам-пам, — напел я «Crazy Frog», — сочинила пензенская группа «GoodOk». Это вам на будущее, если что.

— Пензенская?

— Да, город Пенза, побратим вашей Бекешчабы.

— О, а мы и не знали. Просто нам в руки попала случайно запись этой инструментальной композиции на синтезаторе, мы подумали, что это работа какого-нибудь модного западного мультиинстурменталиста. Что ж, будем знать. А как, вы говорите, та группа называется? «Нирвана»? «Нирвана», «Нирвана», — пошёл он обратно, бормоча себе под нос название ещё не существующей группы.

А может, и есть какая-нибудь малоизвестная группа с таким названием, то-то для них будет сюрприз, в смысле, для этой группы.

Рано я обрадовался, предположив, что меня наконец-то оставили в покое. Нарисовался ещё один тип, маленький, круглый и с большой залысиной, похожий на нашего киноактёра Калягина.

— Я представляю звукозаписывающую компанию «Hungaroton», — улыбаясь, заявил он через Иштвана. — Меня зовут Имре Ковач. Знаете ли, люблю сидеть в этом ресторане вечерами, здесь прекрасно готовят паприкаш…. Впрочем, речь не о паприкаше… Я знаком со всеми новинками популярной и рок-музыки, но эту композицию услышал впервые. Может быть, подскажете, что это за песня и чья она?

Снова пришлось повторять ту же самую историю с какой-то американской группой, которая, возможно, называется «Нирвана». Толстячок что-то чирканул карандашом в своём блокнотике. А потом поинтересовался, как меня зовут и откуда я родом. Мне не жалко, сказал. Засим вечер стал подходить к концу, и какое-то время спустя мы, отяжелевшие от съеденных национальных блюд и выпитых напитков, потянулись к автобусу. Кто-то негромко высказывал предположение, не мог ли кто-нибудь стянуть наши чемоданы с покупками за время нашего отсутствия. Но нет, всё оказалось на местах, тем более что и водитель никуда не отлучался.

Эту ночь мы переночевали в лагере, а утром отправились в аэропорт. Снова таможня, самолёт, два с половиной часа в воздухе, и приземление в «Шереметьево». Здесь мы распрощались друг с другом, теперь каждый сам по себе, и я наконец-то получил возможность позвонить домой и Инге. Мама, правда, была ещё на работе, перезвонил ей по новому месту работы, а вот Инга оказалась дома. Вкратце пересказал ей перипетии поездки и намекнул на небольшой подарок.

— Да ты сам мой главный подарок, — негромко, с лёгким придыханием сказала она в трубку. — Давай уже приезжай скорее, я так по тебе соскучилась!

По возвращении первым делом устроил «раздачу слонов», то бишь подарков, маме и Инге, параллельно рассказывая о поездке и демонстрируя как бы с напускной небрежностью медаль, полученную за спасение девчушки на пожаре. Ингу я пригласил к нам, чтобы не распыляться, так что сначала от мамы был удостоен поцелуя в лоб, а от Инги в щёчку. Более смачно мы целовались уже позже в моей комнате, когда я задрал новую майку, привезённую Инге из Венгрии, напустив пальцы под чашечку бюстгальтера.

Не прошло и двух дней с момента моего возвращения, как меня к себе в Комитет по физической культуре и спорту пригласил Филиппов, причём там меня уже поджидали сразу два корреспондента — от «Пензенской правды» и «Комсомолки». Их обоих интересовали не столько спортивные результаты, сколько случай на пожаре. Мама потом скупила по десятку экземпляров каждой газеты. А ещё день спустя в училище явился заместитель начальника городской пожарной части, вручил грамоту и ценный подарок — фотоаппарат «Zenit-E». Надо же, это тебе не медалька, это реально крутая вещь! И с чего это так местные пожарные расщедрились? Не иначе сверху, из Москвы директиву спустили.

И ведь угадали, о фотокамере я пока что ещё мечтал, хотя, в общем-то, была возможность приобрести такую технику. Теперь до кучи придётся закупаться плёнкой, фотобумагой, фотоувеличителем и прочими расходными материалами. Ну да ладно, это всё мелочи.

Если ноябрьская и первомайская демонстрации проходили на площади Ленина, то 9 мая военная техника и ряды курсантов артучилища двинулись вокруг Монумента боевой и трудовой славы пензенцев. Мы, студенты-железнодорожники, в этом мероприятии никак заняты не были, школьники тоже отдыхали, и мы с Ингой от нечего делать решили сходить на празднование Дня Победы.

После того, как прошли колонны курсантов и техники, на одной из широких ступеней, ведущих к Монументу, поставили микрофон для выступающих. Торжественный митинг открыл, как и положено по статусу, первый секретарь обкома Лев Борисович Ермин, следом выступил первый секретарь горкома Александр Евгеньевич Щербаков, за ним — председатель областного Совета ветеранов Шульгин.

Сколько же их, фронтовиков, ещё вполне и не старых, многие даже не достигли пенсионного возраста. И ведь на их глазах будет рушиться великая держава, за которую они проливали кровь. Многие преждевременно уйдут из жизни, не выдержав обрушившихся на страну экономических и политических реформ. В моих силах это предотвратить? Или, всё что от меня зависело, я уже сделал? Сергей Борисович с эссе ознакомился, а дальше пусть большие дядьки решают, какой курс выбрать кораблю под названием СССР. Так же лететь на скалы или вовремя произвести манёвр, чтобы удержать судно на плаву… А ещё лучше отправить его в доки, на капитальный ремонт, заодно очистив днище от ракушек и прочей хрени.

Пофотографировал и парад, и фронтовиков, и Ингу на новый фотоаппарат. Это была уже не первая наша фотосессия, маму я тоже успел пофотать. Правда, пленки пока так и делали непроявленными — оборудование я ещё не закупил. В фотоателье, что ли, отнести.

После парада мы отправились ко мне домой, вернее, к дому, так как я спустился в подвал и наконец-то вывел на свет божий свой мотоцикл. Вчера я уже несколько раз заводил его на холостом ходу, открыв дверь в общий коридор, чтобы не задохнуться выхлопными газами, и вот теперь мой железный конь выбрался из заточения на свободу. Для начала я сделал аккуратный круг по двору, только после этого усадив позади себя Ингу, предварительно нахлобучив ей на голову шлем. Предполагая, что могу ездить с седоком, я купил сразу два чёрных, только себе с козырьком, да ещё и мотоциклетные очки впридачу.

Эх, прокатились с ветерком! Это тебе не 2020-й с его пробками даже в провинциальном городе, тут машин — раз-два — и обчёлся. Однажды, правда, остановил гаишник, для проверки документов. Посмотрев в права, попросил снять очки, вгляделся в мою физиономию, задумался, вернул права и козырнул:

— Всего хорошего!

Наверное, где-то видел, вот и пытался вспомнить где. Если читает «Юность», то понятно, там моя фоточка так и висит.

Я по возвращении из Венгрии между делом добил «В лесах Прикарпатья». Перечитал, подчистил, кое-какие листы, где почистить пришлось побольше, перепечатал заново. Отнёс почитать своим трём цензорам: сначала Иннокентию Павловичу, чисто из уважения, так как в Прикарпатье ловить бандеровцев ему не довелось, затем Шульгину, опять же, как человеку, которого я уважал, и на десерт Козыреву-старшему, уже как прототипу главного героя в этой его ипостаси. Каждому опять же вручил по мартовскому экземпляру «Юности» из числа присланных редакцией авторских, предварительно сопроводив дарственной надписью. Заодно пообещал заносить каждый из последующих номеров с моим романом по мере того, как будут присылать авторские экземпляры. Старикам — им разве много нужно для счастья…

Как бы то ни было, теперь дело за очередной поездкой в Москву, чтобы доставить рукопись по назначению. Вернее, два экземпляра. Один я отдам Полевому, а второй — Бушманову. Раз уж в «Молодой гвардии» ухватились за мой первый роман, глядишь, и второй напечатают… Когда-нибудь, учитывая, что у них в издательстве стоит очередь из утверждённых к публикации произведений.

С «Юностью» в этом плане проще. Ну да журнал, не книга, но с тиражом под три миллиона его прочитает даже больше людей, чем книгу, которую выпустят максимум 100-тысячным тиражом. А лучше, конечно, и в журнале публиковаться, и в книге. В материальном плане, в частности, учитывая, что советские писатели, особенно попавшие в обойму, живут ой как безбедно, и от переизданий только одной книги могут кормиться годами.

А история с «Heart-shaped box», как выяснилось, имела продолжение. Прошло недели две с момента моего возвращения из Венгрии, когда субботним вечером в квартире раздался телефонный звонок. На том конце провода оказался Сергей Борисович, поинтересовавшийся моими планами на завтрашнее утро. После чего предложил встретиться на уже известной мне явочной квартире.

Что день грядущий мне готовит? Хрен его знает, хотя в общих чертах я догадывался, что это продолжение нашей первой встречи. Но заход начался с другого.

— Что же это вы, Максим Борисович, так низко роняете реноме советского спортсмена?

— В смысле? — опешил я. — Это вы мне за поражение во втором бою пеняете? Так там…

— Нет-нет, я не о выступлении, — отмахнулся Козырев, наливая кипяток в заварочный чайник. — Я знаю, что вы боксировали достойно, и в поражении во втором поединке вашей вины нет, это досадная случайность, помноженная на предвзятость. Я о вашем выступлении в ресторане. Начальнику областного Управления доложили, что вы там чуть ли не шабаш устроили, хорошо, он попросил меня разобраться, а некого-то ещё.

— А, так вы насчёт моего концерта… Да ну, какой там шабаш! Вот побывали бы вы на концертах Мэрилина Мэнсона…

— Это что ещё за тип?

— В моём будущем есть певец такой, неординарный, мягко говоря. Его концерты каждый раз превращаются в дикие перформансы с распятыми или заключенными в клетки девушками, лысыми козлиными головами, обнаженкой и прочими чуть ли не сатанинскими атрибутами. И ничего, у нас в России он спокойно гастролирует.

Сергей Борисович замер, заморгал, переваривая услышанное, затем тряхнул головой и мрачно выдавил из себя:

— Хотя да, после прочитанного эссе, герой которого описывает своё будущее, чего-то подобного можно было ожидать.

Затем разлил по стаканам заварку, долил кипятку и подвинул блюдца с сушками и конфетами, а также розетку с вареньем.

— О, сегодня у нас даже варенье, — ухмыльнулся я, — причём моё любимое, вишнёвое.

— Из дома ещё позавчера взял, жене сказал, на работе чай буду пить. В общем-то, не соврал, такие встречи, пусть даже и неофициальные — тоже часть моей работы.

Пока гоняли чаи, я по просьбе Сергея Борисовича делился деталями венгерской поездки, не утаил даже эпизод, когда местный меняла вымогал у меня советские десятки.

— Это распространённое явление, именно десятирублёвые купюры пользуются у них спросом, — подтвердил собеседник. — Кстати, узнаёте?

Он выложил на стол передо мной венгерскую газету, предварительно раскрыв на нужной странице. Что там было написано — я догадывался, так как на сопроводительном фото мне вручали награду за спасение ребёнка на пожаре.

— Дарю, — улыбнулся Сергей Борисович. — Вы молодец, рванули в горящий дом, не испугались, вынесли из огня ребёнка… Не страшно было?

— Наверное, где-то в глубине души. Бояться было некогда, к тому же сначала вроде не так полыхало, это потом уже огонь отрезал обратный путь к отступлению, так что пришлось выбираться через окно. Спасибо за газету!

— Не за что, мне она, собственно, ни к чему, а вам и вашим близким будет приятно. Так я про ресторан снова… А чью песню вы исполняли? Вы там говорили, её написала какая-то американская группа, «Нирвана», что ли…

— Так правду сказал, только эта группа появился лет через десять, а эта песня с альбома 93 года. Там практически все песни написаны лидером группы Куртом Кобейном. Жаль, прожил недолго, 27 лет. В 94-м, в апреле, он сбежал из клиники, где лечился от наркозависимости, приехал домой, приставил к голове ствол ружья и нажал на спусковой крючок. После смерти стал легендой, хотя, в общем-то, и при жизни уже собирал со своей группой стадионы.

— То есть сейчас авторские права на эту песню предъявить некому?

— В общем-то, верно, некому, — пожал я плечами и черпанул ложечкой ещё одну порцию вишнёвого варенья. — Сейчас Кобейну всего 11 лет от роду, и он вряд ли подозревает, что его ждёт.

— В таком случае вы могли бы озолотиться, выдавая ещё ненаписанные песни за свои, — как бы с налётом равнодушия произнёс Козырев.

— Мог бы, но наша группа… то есть ансамбль при училище, исполняет в основном песни, написанные мной в прежней жизни или частично уже в этой, плюс мой бас-гитарист кое-что подкидывает. Видите ли, в моё время, в будущем, я имею в виду, популярен такой жанр, как альтернативная история, или, проще говоря, попаданцы. То есть человек каким-то образом попадает в прошлое. Либо вместе с телом, либо его сознание вселяется в себя же молодого, как в моём случае, либо в чьё-то другое тело. Нередко писатели подселяли своих героев в тело Николая II, Сталина или вообще Гитлера.

— Даже так?

— Ну а что вы хотели, человеческая фантазия безгранична, главное, чтобы получилось интересно. Попаданцы в советское прошлое в книгах раз за разом воровали ещё ненаписанные песни, книги и прочую интеллектуальную собственность, оправдывая себя тем, что раз уж они меняют историю, то эти произведения вряд ли уже кто-то сочинит. Может быть и верно, но вот я, попав в аналогичную ситуацию, как-то постеснялся внаглую брать чужие вещи. За редким исключением. Например, «Гимн железнодорожников» и песню «Две звезды» я всё-таки позаимствовал.

— «Две звезды» мне понравилась, видел в «Утренней почте», — кивнул Козырев. — А кто её написал… напишет на самом деле?

— Молодой композитор Игорь Николаев, он сейчас ещё где-то на Сахалине обретается. Был соблазн взять его другую песню, ещё более известную, но я не стал этого делать — с этой вещи у него в начале 80-х начнётся завоевание Москвы и сотрудничество с Пугачёвой.

— Ясно, ясно, — побарабанил Сергей Борисович пальцами по столу. — Ладно, песни и книги — это отдельная история, меня сейчас больше интересует другое… Посидите, я на минуту.

Он вышел, а вскоре вернулся с кассетным магнитофоном «Sharp» и выносным микрофоном.

— Сергей Борисович, я на плёнку ничего говорить не буду.

— Боитесь? — прищурился тот.

— Считайте как хотите, пусть даже и боюсь. Можете за мной конспектировать, я не против, но только не на магнитофон.

Он на какое-то время задумался, словно взвешивая что-то в уме, затем пожал плечами:

— Что ж, не буду настаивать, хотя так было бы быстрее.

После чего со вздохом разочарования развернулся и унёс магнитофон обратно, на этот раз вернувшись с парой ученических тетрадок и шариковой ручкой.

— Когда-то овладел навыками стенографии, надеюсь, они мне сегодня пригодятся, — криво усмехнулся он.

— А я надеюсь, что и сегодня нет никаких… хм… «жучков»?

— Обижаете, Максим Борисович…

— Тогда можно начинать.

— Прежде чем приступим к конспектированию, хоть это и не магнитофонная запись, но всё равно, прежде чем что-то произнесёте, сначала как следует обдумывайте свои слова. Эти записи могут оказаться, да они и окажутся, скорее всего, в руках серьёзных людей, и одна неосторожно произнесённая фраза может негативно отразиться на вашем будущем.

— А может быть, и на моём здоровье, — грустно пошутил я, легкомысленно жонглируя десертной ложечкой.

— А может быть, и на вашем здоровье, — вполне серьёзно подтвердил Козырев. — Я, конечно, на вашей стороне, но и мои возможности далеко не безграничны…

Он раскрыл тетрадку и приготовился писать.

— Итак, Максим Борисович, расскажите о себе, как вас зовут, полностью, когда и где родились, сколько вам было лет, когда ваше сознание переместилось в прошлое и при каких обстоятельствах это произошло? Не торопитесь, тщательно продумывайте свои ответы.

— Звать меня Максим Борисович Варченко, я родился 10 марта 1962 года в городе Пенза. В 2020-м году, когда мне было 58 лет, я однажды лёг спать, и проснулся на следующий день в своём теле, только на 43 года моложе. Подозреваю, что я умер и моя душа, вместо того чтобы улететь в рай или ад, если они существуют, почему-то заселилась в меня же молодого. Вот так бывает, сам писал книги о попаданцах, и сам же оказался одним из них. Сначала даже подумал, слишком уж реалистичная галлюцинация. Потом, спустя какое-то время, понял, что нет, это самая что ни на есть настоящая реальность. И мне теперь придётся с этим жить, если, конечно, не случится очередного «хода конём», например, с возвращением сознания в прежнее тело. Но вот минуло уже почти девять месяцев, а я по-прежнему здесь.

Подполковник и впрямь писал довольно шустро, хотя его почерк я лично разобрать мог с огромным трудом. Ну да ладно, потом, может, надиктует какой-нибудь особо доверенной машинистке из своего Комитета.

— Когда вы поняли, что оказались в собственном теле, как вы видели своё будущее? Уже тогда собирались как-то влиять на историю?

— Поначалу оказалось не до этого, надо было привыкнуть к старому-новому телу, вникнуть в происходящее вокруг, тем более на следующий день было 1 сентября, для меня начался первый учебный год в железнодорожном училище. Пришлось заново адаптироваться к новой обстановке, к сокурсникам, вспоминать когда-то пройденный материал… Знали бы вы, как мне не хотелось, да и сейчас не хочется учиться, будучи уверенным, что я никогда не буду работать по специальности.

— Так что с изменением истории? — напомнил Сергей Борисович.

— Эта мысль меня не покидала с первого дня моего пребывания в прошлом. Как только я более-менее обустроился, то стал думать, как мне это сделать. Нужно было как-то предупредить власть предержащих хотя бы о том, что никоим образом нельзя вводить войска в Афганистан, что эта война станет для нас тем же, чем стал Вьетнам для американцев. Ну и заодно о том, что ждёт страну, если изменения будут происходить те же, что и в моей истории. Итогом моих размышлений стало создание эссе, которое вы читали. Там достаточно подробно описывается.

— Но всё же давайте уже без литературной обработки, а оперируя только голыми фактами, вспомним глобальные события будущего и последствия, которые они будут иметь для СССР и всего мира.

— Ага… Что ж, попробую напрячь память… Я бы начал, пожалуй, с переворота в Афганистане, но я вам уже о нём говорил, и он случился. Так что поздно пить «Боржоми»…

— Не отвлекайтесь, Максим Борисович.

— Ладно-ладно… В общем, американцы сделают всё возможное, чтобы СССР ввёл войска в Афганистан. В частности, президент Картер летом 1979 года подпишет первую директиву о тайной помощи противникам просоветского режима в Кабуле. Большую роль во всём этом играет ненавидящий коммунистов Збигнев Бжезинский, серый кардинал Белого дома. Вот кого бы устранить первым делом. Заслать человека с зонтиком, как подослали или — я дату точно не помню[8] — ещё только подошлют к болгарскому диссиденту Георгию Маркову…

— Максим Борисович!

— Хм, извините… Но вы мою мысль поняли, Бжезинский — та ещё мерзость. Короче говоря, в сентябре 1979 года по приказу Хафизуллы Амина будет убит Тараки. При Амине в стране развернётся террор не только против исламистов, но и против членов НДПА, бывших сторонниками Тараки. Амин на словах станет высказываться за дальнейшее расширение сотрудничества с Советским Союзом, а на деле допускать действия, идущие вразрез с интересами этого сотрудничества. В итоге будет принято решение готовить свержение Амина и замену его более лояльным к СССР лидером. В качестве такового будет рассматриваться Бабрак Кармаль, чью кандидатуру поддержит председатель КГБ Андропов. Сначала будет проведена спецоперация, а в декабре 1979 года СССР введёт в Афганистан войска. Единственным членом Политбюро, не поставившим свою подпись под протоколом, станет Косыгин, за что и угодит в опалу.

— В опалу?

— Ну да, Брежнев и так его недолюбливал… недолюбливает, а тут появился ещё один повод. Через год Алексея Николаевича не станет.

— Вы уверены?

— Так я же это помню, о его кончине сообщат только три дня спустя, чтобы не портить людям настроение, так как в это же время Брежнев будет отмечать свой день рождения. Московской Олимпиаде, кстати, американцы и их верные союзники объявят бойкот, мотивируя это как раз вводом наших войск в Афганистан. А в ответ уже СССР и его союзники бойкотируют Олимпиаду-84 в Лос-Анджелесе.

— А что по Брежневу?

— Брежнев? Уйдёт из жизни осенью 82-го. На его место придёт Андропов, но не протянет и полутора лет, скончается в феврале 1984-го. Следующий генсек Константин Черненко продержится и того меньше, до марта 1985-го. Ну а дальше наступит эпоха молодого и очень уж рьяно взявшегося за дело Михаила Горбачёва. Этот выходец со Ставрополья объявит так называемую «Перестройку», введёт в СССР политику гласности, свободы слова и печати. Объявит о демократических выборах, реформировании социалистической экономики в направлении рыночной модели хозяйствования, которая приведёт к глубокому экономическому кризису. В марте 1990 года на внеочередном Съезде народных депутатов в Конституцию СССР будет внесена поправка, что КПСС наравне с другими партиями может участвовать в выработке политической линии государства. А самого Горбачёва изберут первым президентом Советского Союза. На его совести будет антиалкогольная кампания, в результате чего из-за сокращения производства алкогольных напитков бюджет недополучит миллиарды долларов…

— А не рублей?

— Извините, у нас в будущем на фоне резкого обесценивания рубля обычно всё более-менее серьёзное измеряется в долларах или евро. Если в рублях, то десятки миллиардов. За 6 лет его руководства внешний долг увеличился в 5,5 раз, а золотой запас уменьшился в 11 раз. СССР пошёл на односторонние военно-политические уступки. Ходили даже слухи, что Горбачёв был завербован то ли английской разведкой, то ли ЦРУ, но тот факт, что он являлся агентом виляния, впоследствии уже мало кто отрицал.

В общем, так называемой «Перестройкой» занималась не партия, а группа людей вокруг Горбачева. Главной фигурой в ней был заведующий отделом пропаганды ЦК Александр Яковлев, без него генсек шагу не делал. Яковлев — это бомба замедленного действия, такое ощущение, что он был заслан в Политбюро врагами социализма.

— Даже так? — крякнул Козырев. — Хотя да, в своём эссе вы упоминаете эту фамилию.

— Во всяком случае, так виделось с высоты начала XXI века. Из той же когорты Эдуард Шеварднадзе, это вам на заметку. Тут ещё случилось падение цен на нефть в 1986 году, что стало очень тяжёлым ударом по советской экономике. Падение доходов бюджета заставило Горбачева занимать деньги на Западе, и год от года внешний долг страны стремительно увеличивался. А ведь если бы в своё время реализовали экономические реформы Косыгина, его политику хозрасчёта, то страна не зависела бы так сильно от нефтедолларов. Уже сейчас экономика страны держится на плаву во многом благодаря только высокой стоимости нефти. Ну а после 86-го стало ясно, что нужно переходить к рыночной экономике. Только надо было… Вернее, надо будет делать это не такими методами, как предложили Яковлев и Горбачёв. А можно было попробовать сделать то, что делали к тому времени китайцы. В этом году с подачи Дэн Сяопина КНР как раз начнёт строить социалистическую модель рыночной экономики в коммунистическом государстве. И, уверяю вас, через сорок лет экономика Китая станет мощнейшей в мире, даже США останутся позади. Но мы же самые умные, мы избранный народ, и какие-то китайцы нам не указ. Многие экономисты потом считали, что экономику СССР окончательно добило введение законов о кооперации и предприятиях. Получив свободу, директора заводов и фабрик стали сами искать рынки сбыта, что посеяло хаос. Экономика была плановая, а этот закон её разрушил. Кооперативы всё вывезли за рубеж, наши товары стоили в 3–4 раза дешевле, чем в Европе, включая продукты питания. Англия была завалена нашим сливочным маслом, а в СССР за ним стояли огромные очереди. В итоге внутренний рынок обрушился. Вот и пришли к тому, что СССР попросту развалился.

— Как именно это случилось? — с оттенком стали в голосе спросил Козырев.

— В одной республике за другой начинаются массовые демонстрации и протесты. В Москве и Ленинграде люди выходили на улицы с требованием свержения власти. А тут ещё захотели независимости прибалтийские республики, за ними среднеазиатские, начались вооружённые конфликты на национальной почве, тот же Нагорный Карабах. Всё это играло на руку так называемым демократами во главе с бывшим свердловским строителем Борисом Ельциным, который с каждым днем приобретал всё большую популярность и уважение народа. В 90-м и 91 годах по всему СССР прокатился так называемый «парад суверенитетов». В августе 91-го, когда Горбачёв отбыл на отдых, группой политиков был образован ГКЧП — Государственный комитет по чрезвычайному положению. Его возглавил Геннадий Янаев. ГКЧП пытался сделать всё возможное, чтобы предотвратить распад СССР. Ельцин тут же заявил, что действия ГКЧП являются ни чем иным, как госпереворотом. После подавления путча Горбачев подал в отставку, вследствие чего КПСС распалась, а все союзные республики стали независимыми. Перестройка Горбачёва не принесла ожидаемых результатов. Вместо этого в государстве происходил экономический и политический коллапс, а уровень преступности и безработицы превысил все мыслимые нормы. Как оказалось впоследствии, путч послужил катализатором для распада СССР.

То, что сделали со страной в перестроечную эпоху младореформаторы, невообразимо. Да, немцы во время войны разрушали предприятия на захваченных территориях, взрывали их. Но в Великую Отечественную войну, спасая заводы, Сталин эвакуировал их в Среднюю Азию, в Сибирь. А в 90-е пошли под нож сотни крупнейших заводов, которые кормили весь Советский Союз. Егор Гайдар, Анатолий Чубайс, Пётр Авен, Андрей Нечаев, Сергей Глазьев, Александр Шохин… Запомните эти фамилии, при их непосредственном участии проводились практически уничтожившие экономику страны реформы.

На лице Козырева ходили желваки, ноздри раздувались, но вслух он спросил довольно спокойным голосом:

— Что происходило после распада СССР?

— Наступили лихие 90-е. Как их охарактеризовать, не растекаясь особо мыслью по древу? Появляются новые термины. Те же самые «челноки». Челночный бизнес начинался с Польши. Загранпаспорт в начале 90-х на польской границе делали за 20 долларов. Минимум, что можно было провезти — блок сигарет и 2 бутылки водки. Нужно было проехать 10 км на чужую территорию, продать, и за ходку заработать 10–15 долларов. Наиболее расторопные торговали еще и слитым из бензобаков горючим, а из Польши привозили футболки, джинсы, куртки, бытовую технику. Это были китайские товары, реализуемые в Польше. Но со временем наши «челноки» наладили и канал поставки через Поднебесную. В 90-е из Турции и Греции, к примеру, «челноки» везли кожаные куртки, плащи, шубы из натурального меха. В греческом аэропорту за каждый килограмм груза нужно было заплатить 20 долларов, а в Турции — всего 2 доллара. «Челноки» экономили — летели в Турцию, потом на автобусе добирались до Греции, закупались шубами, и на этом же автобусе беспошлинно возвращались в Турцию. Потом летели домой, оплатив по 2 доллара вместо 20 таможенной пошлины. Те, кто не имел возможности мотаться за рубеж, ездили закупаться товаром в Москву, где начали расти такие оптовые рынки, как «Лужники», «Савеловский», «Измайловский» и многие другие.

Тех, кто, по мнению обычных людей добился успеха, называли «новыми русскими». После распада СССР все ограничения на занятие предпринимательской деятельностью были окончательно сняты и разного рода «бизнесы» начали расти как грибы после дождя. Правда, о честном его ведении тогда никто не знал. Закон, в коммерческой деятельности, стоял если не на последнем, то на предпоследнем месте. Капитализм у нас получился определенно диким. Атрибутом «нового русского» непременно должен быть пиджак малинового цвета, надетый на черную футболку, золотая цепь на шее и мобильный телефон, который в те времена был предметом роскоши и о котором простые работяги не могли и мечтать. Зачастую «малиновые пиджаки» были тесно связаны с криминалом. Это была эпоха криминального беспредела. Каждый день в новостях по телевизору сообщали об очередных разборках со стрельбой, заказном убийстве или как минимум покушении.

Буйным цветом расцвела проституция. Но у проституток тех лет не было никаких прав. Это были сексуальные рабыни, которым было некуда бежать. Самое страшное, что часто в сексуальное рабство отдавались дети. Некоторых оставляли «для использования» в российских борделях, многих просто продавали за рубеж. Девушек похищали прямо на улицах, и если это происходило, единственная возможность выкупить их обратно было обращение к криминальным авторитетам, они единственные представляли тогда более-менее действующую власть. Государство в 90-е было «никто и звать его никак». Власти допустили полный провал на международной арене, сдав все завоеванные в СССР позиции. Собственность продавалась за копейки, народ был предан, армия никого не защищала, МВД стало отдельной преступной группировкой. Государство перестало выполнять свои социальные обязательства, выплачивать пенсии и зарплаты бюджетникам, финансировать образование и медицину. Народ ответил государству тем же: налоги никто не платил, тащили все, что не прибито гвоздями, а что было прибито, тащили вместе с гвоздями. Денег не было ни у кого, кроме олигархов и чиновников высокого ранга. Пенсионеры сдавали бутылки, экономили на лекарствах и еде. Студенческой стипендии хватало на два пирожка в столовой и стакан томатного сока. Бюджетники вынужденно уходили торговать на «толпу»: среди новоявленных челноков можно было встретить преподавателей вузов и учителей, врачей и инженеров. Предприятия стояли, денег не было. Уверенности в завтрашнем дне не был ни у кого. Сегодня ты «новый русский», а завтра мог остаться без штанов и тебе даже не на что было купить буханку хлеба. Если у тебя были родственники в деревне, считалось, что тебе уже очень повезло, так как хотя бы можно было рассчитывать на картошку. Реалии тех лет — множество афер, обмана, мошеннических схем, люди зачастую лишались квартир. Несмотря на то, что повсюду декларировалась свобода и новые возможности, большинство жителей страны не жили, а именно выживали. Любой ценой. Страна стояла на грани развала, об отделении после Чечни начали заявлять и другие регионы…

Тот неожиданного треска я невольно вздрогнул. Это сломалась ручка в пальцах Козырева. Тот чертыхнулся, встал, открыл шкафчик и выбросил обломки ручки в мусорное ведро.

— Извините, не сдержался, сейчас другую принесу.

Через минуту мы продолжили нашу беседу.

— Итак, вы что-то говорили про Чечню, с этого места, если можно, подробнее.

— Хорошо, постараюсь вспомнить как можно более детально… Ещё в 1990 году был создан Общенациональный конгресс чеченского народа. Эту организацию возглавил бывший генерал-майор авиации Джохар Дудаев. Конгресс поставил своей основной целью выход из состава СССР, в дальнейшем предполагалось создание Чеченской республики, независимой от какого-либо государства. В сентябре 91-го Дудаев со своими сторонниками захватили республиканский телецентр, Верховный Совет и Дом радио в Грозном. 27 октября в республике прошли парламентские и президентские выборы, в результате чего власть оказалась полностью в руках экс-генерала Дудаева. А через несколько дней Борис Ельцин поставил подпись под указом, где говорилось о том, что в Чечено-Ингушской республике вводится чрезвычайное положение.

На тот момент в республике находилось довольно много боеприпасов и оружия. Частично эти запасы были уже захвачены сепаратистами. Вместо того чтобы блокировать ситуацию, руководство РФ позволило ей выйти из-под контроля еще больше — в 1992 году глава Минобороны Грачев передал боевикам половину всех этих запасов. Власть объяснила это решение тем, что вывести вооружение из республики на тот момент уже не представлялось возможным. В 1994 году, когда российские войска были введены на территорию республики, началась полномасштабная война.

Как и когда-то в Афганистане, гибли в основном неопытные, недавно призвавшиеся мальчишки. Бандиты пытались не только уничтожить, но в первую очередь сломить моральный дух противника, проводя показательные казни. Показателен пример Жени Родионова, призванного из Кузнецка Пензенской области. В феврале 96-го попал в плен, ему предложили жизнь в обмен на принятие ислама. Родионов отказался снять с себя православный крестик и был обезглавлен.

Я посмотрел на Сергея Борисович, не собирается ли он сломать очередную ручку. Вроде держится мужик.

— При этом многие на чеченской войне наживались, — продолжил я. — Шли поставки вооружения на территорию республики из РФ, а боевики нередко зарабатывали тем, что требовали большие выкупы за заложников. Относительный порядок на территории Чечни был наведён лишь в следующем десятилетии, когда пост президента республики занял Рамзан Кадыров, которому более-менее мог доверять Владимир Путин.

— О Путине тоже чуть подробнее…

— Что ж… Путин Владимир Владимирович, второй Президент России. Сейчас он ваш коллега, служит в Ленинградском КГБ, контрразведчик. В 1991-м уволился из Комитета, стал работать помощником мэра Санкт-Петербурга Анатолия Собчака. Был заместителем управляющего делами президента Российской Федерации. После недолгого пребывания во главе Федеральной службы безопасности и на посту секретаря Совета Безопасности в августе 1999 года был назначен председателем правительства. Первым лицом государства стал 31 декабря 1999 года, вместо ушедшего в отставку Ельцина.

После этого бессменно был Президентом России, за исключением одного срока, когда по действующей Конституции нельзя было выбираться на этот пост третий раз подряд. В 2020-м году Путин по-прежнему являлся лидером государства.

К правлению Путина можно относиться по-разному. Но на фоне Ельцина, «прославившегося» своими пьянками и плясками в нетрезвом виде, это был куда более достойный политик. Большую часть этого времени в Путине российский народ видел сильного лидера и спасителя от террористической угрозы, которому удалось реально улучшить уровень жизни простых граждан и укрепить позиции России на международной арене. В его правлении можно увидеть как плюсы, так и минусы. К плюсам можно отнести укрепление авторитета России на международной арене, успехи во внутренней политике, снижение террористической угрозы, укрепление обороноспособности страны, развитие сельского хозяйства, низкий уровень инфляции. Хватало и минусов. Например, экономика не способна была противостоять кризисам, что в полной мере отразилось по второй половине десятых годов двадцать первого столетия. Слабые темпы роста экономики, её дегенеративная структура и, как последствия — низкий уровень зарплат, нищенствующие пенсионеры, неудовлетворительный уровень жизни. Отсутствие социальных лифтов, фактическая невозможность добиться высокого положения исключительно талантом и знаниями. Сокращение количества поликлиник, коек в стационарах, малое число квалифицированных врачей, общие проблемы в сфере медицины, воровство при государственных закупках, последствием которого является ослабление экономики, фактическое отсутствие конкуренции в политике, неудача во внешней политике по Украине, когда страна из нейтральной превратилась во враждебную… Нужно учитывать, что Путин во многом зависит от своего окружения, среди которого хватает либерально настроенной шушеры, типа того же Чубайса.

Я сделал паузу, хлебнув давно остывшего чая, чтобы промочить горло, да и Козыреву не мешало передохнуть, пальцы, наверное, тоже подустали.

— О Путине можно долго рассказывать, но я не вижу в этом особого смысла, если те, кто будет слушать эту запись на самом верху, начнут предпринимать какие-то действия, чтобы ничего из вышеописанного мною не случилось. В первую очередь это касается экономических преобразований, в которых, ещё раз повторюсь, можно будет позаимствовать опыт КНР. Ну и пора бы объявить борьбу с кумовством на всех эшелонах власти. Необходимо ликвидировать теневой рынок. По оценкам экспертов будущего, в 1970-е годы через нелегальный рынок проходило 20–30 % всех потребительских товаров. Нужно наладить производство автомобилей, чтобы они стали для граждан СССР такими же доступными, как и для граждан, например, ФРГ являются доступными производимые там «Опели» и «Фольксвагены», а для американцев — «Доджи» и «Форды». Заняться всерьёз лёгкой промышленностью. Всем желающим выделить участки земли, которой в стране навалом, а используется она из рук вон плохо. Хочешь скотину разводи, хочешь пшеницу с рожью сей. Наладить выпуск стройматериалов и пустить их в свободную продажу. СМИ сделать более интересными. Согласитесь, по сравнению с тем же американским телевидением наше — это просто скука смертная. Была же симпатичная передача КВН, почему её прикрыли? Большинство газет читать невозможно, да их и не читают, сразу листают к новостям культуры и спорта. Вместо миллионных тиражей томов сочинений Ленина нужно начать публиковать хорошую художественную литературу. Фантастику и приключения днём с огнём не сыщешь, если уж не западных авторов, то хотя бы своих публикуйте в достаточном количестве. О музыке отдельный разговор. Пластинки, кассеты, аппаратура — это не только удовлетворения массового спроса, но иогромные деньги в бюджет страны.

Далее я предложил перестать делить страну на анклавы по национальному признаку. Деление должно быть административным, так не только удобнее вести народное хозяйство, но и поможет, пусть ненамного, нивелировать межнациональную вражду.

И отдельно предложил задуматься о всеобщей компьютеризации и создании сети Интернет, о чём я упоминал в своём эссе. Кстати, была же попытка внедрить в СССР ОГАС — общегосударственную автоматизированную систему. Но, как водится, идея утонула в бюрократическом болоте.

Покончив с политикой и экономикой, мы по просьбе Козырева перешли к опоминавшимся в эссе маньякам и предателям Родины, как уже состоявшимся, так и тем, кто окажется ими в перспективе. Услышав фамилию Кулагина, Сергей Борисович поддал губы, но поомоочал. Как это интерпретировать, я мог только догадываться. Закругляя тему, я сам признался, что отправлял письма в КГБ и МВД, на что подполковник удивлённо заморгал:

— Так вот, оказывается, кого ищут москвичи! Они же по все стране директиву разослали, только сами не смогли толком сформулировать, кого надо искать. И про письма толком никого не проинформировали. Ну-ка, что вы там написали, рассказывайте…

— Да то же самое, что вы только что законспектировали. Нет, если хотите, я могу повторить те письма по памяти.

— Давайте, уж лучше наверняка.

Минут пять спустя, когда Козырев закончил за мной записывать, я спросил:

— Сергей Борисович, ответьте мне честно — эта тетрадка попадёт на стол к Андропову? Он уже что-то знает обо мне?

От такого вопроса в лоб Козырев немного смутился, но быстро взял себя в руки.

— Пока, — выделил он с нажимом, — Юрий Владимирович о вас ничего не знает. Если бы знал, думаю, та бы история с письмами сразу всплыла, и вы передо мной здесь сейчас не сидели бы. А вот узнает ли и попадёт ли эта тетрадь к нему на стол, это зависит уже не от меня. Но поверьте, в этой игре замешаны серьёзные силы.

— Умеете вы заинтриговать… Очень хочется узнать, что же это за силы, но, как говорится, меньше знаешь — крепче спишь.

— Согласен, — кивает Сергей Борисович.

— Но в любом случае я бы не советовал так уж доверять Андропову.

— Почему? — напрягшись, спрашивает Козырев, снова приготовившись писать.

— Роль Андропова в развале СССР уходит в тень, но на самом деле это был «серый кардинал» грядущей «Перестройки». Начнём с того, что, как глава основной разведывательной службы страны он не разобрался в процессах, которые творились в Чехословакии, что антинародные силы в этой стране поддерживаются на Западе, и войска НАТО уже готовы были вторгнуться в эту страну. Лишь своевременный ввод войск стран Варшавского договора привел к тому, что эта страна не вышла из социалистического блока. А после этого отношения определенной части населения страны к русским ухудшились, хотя до этого можно было и не доводить. Вообще конец 60-х и начало 70-х годов характеризуются массой упущенных возможностей, не использованных СССР для укрепления своего влияния на Западе. В эти годы активизировалось молодежное движение во многих странах Европы, и при поддержке со стороны СССР это могло бы привести к тому, что в правительствах ряда стран появились бы люди, придерживающиеся социалистического пути развития. А кое-где к власти пришли военные, которые прямо об этом говорили. В частности, в Португалии, а позже в Перу. И все эти режимы не получили помощи от Советского Союза. Почему? Хотя, с другой стороны, на поддержку лояльных режимов СССР тратит миллиарды долларов, которые могли бы улучшить эконмическую ситуацию в стране. Так что тут всё-таки палка о двух концах, но тем не менее… В 1974 году тяжело заболел Брежнев, и после болезни это был уже другой человек. Вместо него страной по сути дела стал руководить Андропов. И хотя решения принимало Политбюро, но это были решения, выработанные в ведомстве Андропова. И далеко не самые удачные.

Не знаю, в курсе вы или нет, но Брежнев написал заявление об освобождении его от должности Генерального секретаря ЦК КПСС, а Андропов очень активно выступил против того, чтобы удовлетворить просьбу больного Генсека. За год до этого он стал членом Политбюро, но его положение там было не очень устойчивым. Именно в эти годы произошла… произойдёт череда странных смертей довольно молодых членов Политбюро, реальных соперников Андропова на пост главы компартии. Например, в июле этого года от остановки сердца на своей подмосковной даче умрёт Фёдор Кулаков. Ещё не факт, что тут обошлось без участия председателя КГБ СССР. В 1980-м, в октябре, в аварии погибнет Пётр Машеров. Причём буквально за неделю до того, как мог бы стать Председателем Правительства, сменив Косыгина. А учитывая молодой возраст Машерова, его следующий пост — Генеральный секретарь ЦК КПСС. Смерть более чем странная, учитывая тот факт, что бронированный автомобиль Машерова на пять дней до аварии якобы вышел из строя, и Пётр Миронович пересел в обыкновенную «Волгу», в которую и врезался грузовик. Явно с подачи Андропова началось шельмование в прессе и среди обывателей ещё двух молодых членов Политбюро — Шелепина и Романова. А появившийся в высшем слое партийного руководства Горбачёв не кто иной, как ставленник Андропова. Чувствуете, откуда ветер дует?

— М-да, ну и задачку вы задаёте, Максим Борисович…

— Эта информация не под запись предназначается исключительно для вас, Сергей Борисович, а уж как вы ею распорядитесь — решать вам.

Одной тетрадки нам для записи не хватило, и к концу «допроса» я начал даже подсипывать. Но всё равно или поздно заканчивается, и вот, наконец, Козырев отложил тетрадь и устало откинулся на спинку стула, встряхивая пальцами руки. Он долго сидел молча, но как только я собрался нарушить тишину, негромко сказал:

— Спасибо, Максим Борисович, что нашли время для встречи.

— Я так понимаю, что могу идти?

— Да-да, конечно… Ступайте, занимайтесь своими делами, и о нашей встрече никому.

Он выглядел задумчивым, как будто думая о чём-то своём. Ну да я ему пищи для размышлений подкинул предостаточно. И не только ему.

— Сергей Борисович, ещё один вопрос…

— Спрашивайте.

— Я ж в прошлой жизни отслужил срочную в Ракетных войсках и, честно вам скажу, считаю эти два года для себя потерянными. Разве что бигус делать и щи варить научился. Понятно, что армия — школа мужества и т. д и т. п… Но я-то уже её прошёл.

— Не хотите снова служить? — криво усмехнулся он.

— Не то что не хочу… Не вижу смысла. Думаю, на гражданке от меня пользы было бы больше.

— Хм, я передам ваши слова… куда надо.

Да уж, Сергей Борисович, подумал я, передайте. Если у этих людей имеются мозги, а не перловая каша вместо них, то они примут правильное решение.

— Да, газетку не забудьте, — кивнул он на лежавшее в сторонке венгерское издание.

В этот день я ещё успел смотаться к бабушке, а по возвращении мы с Ингой отправились прогуляться в парк Белинского, где вечерами с конца апреля и до конца сентября по пятницам, субботам и воскресеньям работала танцплощадка. Плясун из меня тот ещё, да и не горел я особо желанием туда тащиться, но Инга неожиданно накануне на меня насела, мол, никогда не была на танцах в парке, а её одноклассники уже не по одному разу посещали танцплощадку. Да и сезон как раз кстати открылся.

Я уступил, на какие только жертвы не пойдёшь ради любимой девушки! Да и погоды нынче, как говорил Киса Воробьянинов, стоят чудесные. «Этот май-баловник, этот май-чародей веет свежим своим опахалом…» Дождь прошёл ночью, а весь день светит солнце, при этом жары ещё нет, середина мая.

Танцплощадка открывалась в половине девятого вечера, а закрывалась в половине одиннадцатого. Билет стоил 30 копеек. Но мы пришли пораньше, чтобы прокатиться на колесе обозрения и поесть мороженого. Проходя мимо летнего ресторана «Рваные паруса», я грустно вздохнул. Попасть внутрь просто так было нереально, разве что сунуть швейцару «синенькую» или «красненькую», но нас с Ингой в 16 лет всё равно не пропустят, хоть полтинник предлагай. Так что мы предпочли романтическую прогулку по парковым аллеям и поцелуи на уединённой лавочке.

Уже к восьми вечера в парк начали стекаться людские ручейки, а в половине девятого, когда танцплощадку открыли, возле неё творилось настоящее столпотворение. Мы попали внутрь в числе первых, так как заранее заняли места у входа с билетами в руках. Правда, люди с красными повязками на предплечьях, попросту говоря дээндэшники, предварительно меня обыскали, а Ингу заставили открыть сумочку — искали спиртное. Стоявший рядом наряд в лице двух милиционеров так же контролировал ситуацию. Непосредственное участие в этом действе принимал «однорукий бандит» — легендарный и многолетний директор парка Иван Дмитрич Балалаев. Строгий был… вернее, сейчас он ещё строгий мужик. Прошлой весной (въелось в память), это когда мне было 15, мы с Андрюхой Валиахметовым надумали собирать берёзовый сок, и вдали от шумных аллей, так сказать, но всё же на территории парка, стали вкручивать в стволы берёз корпуса от шариковых ручек. Это чтобы сок по капле стекал в укреплённые на стволе же при помощи проволоки стеклянные бутылки. За этим занятием и застал нас тогда Балалаев, регулярно совершавший обходы своих владений. Эх и драпали мы тогда. Когда он гнался за нами с какой-то корягой в своей единственной руке… Хорошо, что сейчас не узнал, а то мог бы припомнить прошлогоднее покушение на его берёзки.

В прежней жизни, будучи книжным червём, я на танцы в этом возрасте ещё и не хаживал, лишь после армии заглянул несколько раз, так что всё это для меня было отчасти внове.

Танцплощадка более чем приличных размеров, под тысячу человек, наверное, влезет. На сцене настраивают инструменты музыканты — два гитариста, басист, клавишник и барабанщик. Ребята незнакомые, но раз играют на самой крутой в городе танцплощадке, значит, что-то умеют.

Тем временем я заметил, что подтянулись и курсанты-артиллеристы в своих мышиного цвета рубашках с короткими и узкими галстуками, болотного цвета брюках и начищенных до блеска чёрных ботинках. В общем, форма цвета хаки, как начнут говорить позднее. Среди курсантов попадались и смуглые лица, эти балаболили на своём арабском, а некоторые лаяли на немецком — эти, видать, из ГДР. Вообще ПАИИ, несмотря на смену названий в будущем, представлял и будет представлять собой настоящий интернационал. Вот только после развала СССР немцы уже не приедут. Зато с Ближнего Востока курсантов будет хоть отбавляй, сейчас по сравнению с тем, что будет, это лишь небольшая толика.

— Добрый вечер, дорогие друзья! Ансамбль «Искатели» снова с вами! — поприветствовал в микрофон публику обладатель гитары непонятной модели с декой вишнёвого цвета.

Народ тут же отозвался свистом и воплями. Кто-то крикнул: «Давай, заводи шарманку!»

— О, я слышу, вам не терпится пустить в пляс ваши ноги. Что ж, не будем откладывать дело в долгий ящик, мы начинаем!

Играли ребята почти исключительно западные хиты. Периодически звучали и медляки, в том числе отечественные, ихх я танцевал, прижавшись к Инге, с куда большим удовольствием, нежели когда приходилось отплясывать «энергичные танцы».

— Слышь, пацан, ты откуда?

Как раз закончился медляк, и я, отклеившись от Инги, с неудовольствием посмотрел на подошедшего к нам парня лет 17–18 с чуть заметно пробивавшейся под носом растительностью.

— В смысле, откуда? — с показным равнодушием переспросил я.

— В смысле, где живёшь? Это место центровых, понял? Если терновской — то вон они где жмутся, а если арбековский — то вообще зря сюда зашёл, ваши в «Комсомольском» ошиваются.

— Если в этом плане, то можешь успокоиться, я свой, на Московской живу.

— А в каком доме? — никак не хотел угомониться парнишка.

— «Сталинка», напротив Дома быта. Весной туда переехали, а до этого на Карла Маркса жил, напротив «Родины». Ещё вопросы будут?

— Смотри, если врёшь… А чего это я тебя тут раньше не видел?

— Потому что я не большой любитель проводить время на танцплощадках, просто моя девушка захотела сюда прийти, я не мог ей отказать.

— Девчонка-то у тебя ничего, — подмигнул он. — Чё, может, уступишь на один танец?

— Это уж как сама девушка решит.

Я посмотрел на Ингу, но она скорчила такую гримасу, что сразу стало понятно — танцевать с этим типом, от которого ещё к тому же попахивало пивком, ей совсем не улыбалось.

— Не хочет она, — перевёл я товарищу, — попробуй ещё кого-нибудь пригласить, вон их сколько без парней стоят, выбирай любую.

— А если я эту хочу?

— Слышь, земляк, не наглей, не видишь — девушка против?

— Ладно, против так против, — выставил он перед собой ладони.

Что-то не понравился мне его тон, однако в оставшееся до окончания танцев время нас больше никто не домогался. А между тем на танцполе периодически возникали мелкие потасовки, однако дружинники с милицией зорко бдели и тут же пресекали непорядок, выводя драчунов за пределы площадки. На территории парка в эти годы имелся даже свой «обезьянник», исчезнувший вместе с СССР, так что, наверное, любителей помахать кулаками туда и уводили.

На часах было без четверти одиннадцать, когда, наконец, «Искатели» перепели последний свой полумедлячок под названием «If You Think You Know How to Love Me» — хит группы «Smokie» с альбома 1975 года. Народ начал расходиться, и мы с Ингой, держась за руки, неторопясь отправились к выходу из парка. Доставить свою девушку домой я пообещал её отцу до полуночи, вернее, это Инга ему передала, когда общалась со мной по телефону, так что времени у нас ещё оставалось, чтобы вволю нацеловаться в её подъезде. Мы шли по крайней, слабоосвещённой аллее, где народу практически не было, как вдруг сбоку вынырнула небольшая толпа человек в десять.

— О, кого я вижу! Вот так встреча!

От толпы отделился тот самый «недоусок», и вразвалочку подошёл к нам, сплюнув к моим ногам. Драка виделась столь же неотвратимой, как вон тот тусклый фонарь в десяти метрах от нас. Вот только этого мне сейчас не хватало, устало подумал я.

— Слышь, ты чё такой бурый? — с ходу начал он наезжать.

— Зям, хорош, он салабон ещё, — окликнул его кто-то сзади.

— Да отвесь ему пенделя и хватит с него, — добавил ещё кто-то. — А то вон ещё люди идут, мало ли, орать начнут, менты прибегут.

В глазах Зямы мелькнуло сомнение, впрочем, он тут же с ним справился.

— Не, вы чё, парни, этот чувак меня оскорбил, и пенделем он не отделается. По шее накидаю…

В этот момент где-то спереди и сбоку раздался женский крик, и внимание всех присутствующих обратилось туда.

— Пацаны, кажись, курсанты с физвосниками махаются.

— О, класс, айда позырим! Зяма, забей уже ты на этого кренделя, погнали быстрее.

И, не дожидаясь ответа от Зямы, все рванули прямо по газону вперёд и влево, где в сумрачном отнорке парка происходило какое-то движение. У меня как-то сразу отлегло от сердца. Одно дело драться один на один, а другое — когда против тебя с десяток здоровых парней. Одного, двух, максимум трёх завалишь, а потом тебя просто сомнут. И вполне может быть, что трещиной в ребре не отделаешься. А в августе первенство Европы в Греции, которое мне очень не хотелось пропускать.

— Тьфу ты, уроды, блин, — сплюнул вдогонку парням Зяма. — Ладно, живи пока, как-нибудь ещё встретимся.

— Надо было мне ему самому пенделя ответить, — хмыкнул я, глядя на исчезнувшую в потёмках фигуру.

— Ой, я так испугалась, если честно, — схватила меня за предплечье Инга. — А если бы они все на тебя накинулись? Уже успела сто раз пожалеть, что не согласилась с ним танцевать.

— Никогда не делай то, к чему не лежит душа, а я видел, как тебе не хотелось с ним танцевать. Так что всё правильно сделала, и не нужно себя напрасно корить… Слушай, а может, тоже глянем, как там эти… курсанты с физвосниками дерутся?

— А что за физвосники?

— Студенты с факультета физического воспитания. Пойдём, издалека посмотрим, если, конечно, что-нибудь в потёмках разглядим?

— Только издалека, — предупредила Инга.

Драка происходила на широкой, но почти не освещаемой аллее между Планетарием и Ботаническим садом, а сама аллея уходила в перелесок. Поглазеть на драчунов собралось человек пятьдесят любопытствующих, большинство же, особенно девушки и парочки, стремились миновать этот поворот от входа в парк как можно быстрее, не желая быть втянутыми в чужие разборки.

— Давай, врежь ему!

— С ноги, с ноги втыкай!

— Эх, классно заехал!

Народ болел азартно, и в основном, как я понял, за физвосников. Как-никак земляки, в отличие от курсантов. В ПАИИ, насколько я знал, учились и пензяки, но, скорее всего, единицы, а так преимущественно иногородние и в солидном числе иностранцы. Я ни одной из сторон не симпатизировал, для меня сейчас это было просто шоу, выброс адреналина, я чувствовал себя в роли гражданина Рима на гладиаторских боях.

Мы встали немного на отшибе, между деревьев, откуда поле битвы, насколько позволяло освещение, было видно достаточно хорошо. Драчуны к тому времени успели разбиться на несколько групп, и поблизости от нас курсанта атаковали сразу двое спортсменов. Он отбивался как мог, но численный перевес давал нападавшим некоторое преимущество, и их победа была лишь вопросом времени. Вот он пропустил удар ногой в живот и отскочил в сторону, держась за рёбра и тяжело дыша.

— Ой, мамочки, они сейчас его убьют, — зажала рот ладошкой Инга.

— Да ну прям уж и убьют, — успокоил я её. — Синяков наставят, да и угомонятся.

Однако мой прогноз и не думал сбываться. Спортсмены всерьёз взялись за дело, и вот уже курсант на земле, а физвосники от души метелят его ногами. Эдак, чего доброго, и впрямь инвалида из парня сделают. Дальше я действовал скорее на инстинктах. Первому, который меня не видел, заехал ногой в район поясницы с такой силой, что тот улетел под горку в темноту, ломая кусты. Второй успел развернуться, но лишь для того, чтобы мой кулак вошёл в контакт с его челюстью. Есть, чистый нокаут!

Я помог курсанту подняться, лицо его, что удивительно, было чистым, без видимых кровоподтёков, хотя и кривилось от боли.

— Данке… Спасьибо!

— Не за что… Как сам, идти сможешь?

— Да, кажется, да, — на ломаном русском ответил он и протянул руку. — Юрген.

— Юрка, значит, по-нашему, — хмыкнул я и тоже представился. — Максим. Ладно, я пойду, а то девушка вон одна стоит, боится замёрзнуть. А тебе советую в драку пока не лезть, а утром желательно показаться врачу, может, эти двое тебе внутри что-нибудь важное отбили.

До дома Инги мы добрались без приключений. Она всё ещё находилась под впечатлением от недавнего побоища, однако это не помешало ей на прощание одарить меня таким смачным поцелуем, что мне пришлось немного отстранить от неё свою нижнюю часть тела, иначе у Инги могли бы возникнуть вопросы насчёт ткнувшегося в неё бугорка, торчащего из моих джинсов.

В середине следующей недели маме на книжку капнули полторы сотни, как позже выяснилось, авторские отчисления после нескольких концертов Пугачёвой, где она исполняла мою песню. Причём, как уточнил по телефону Стефанович, не только дуэтом с Добрыниным, но и в сольном исполнении, так как Слава не всегда мог подъехать на концерт ради одной песни. Перед тем, как проститься, Стефанович закинул удочку:

— Ничего нового пока не сочиняется?

— Есть кое-какие намётки, — туманно ответил я. — Пока даже не знаю, подойдёт ли материал Алле Борисовне, как только доведу до ума, посмотрю.

— Давай, давай, — подбодрил меня муж Пугачёвой, — сразу звони, если что. Алла уж тебя не обидит.

В субботу вечером я наконец-то решился прийти к Инге в гости, её родители были сама вежливость. Интересно, Сергей Борисович рассказал брату о том, кто я на самом деле? Хотя вряд ли, это дело государственной важности, о котором не то что брат — жена знать не должна. Правда, не исключаю, что у братьев между собой более доверительные отношения, нежели со своими жёнами. И Сергей Борисович, например, знает о том, что у Михаила Борисовича в любовницах парикмахерша Таня. Однако, как бы там ни было, мой случай стоит особняком, и любой уважающий себя гэбист не станет.

Я прекрасно сознавал, что моя встреча с большими дядями — лишь дело времени. Однако в глубине души ничего этого не хотел, мечтая жить по-прежнему жизнью 16-летнего подростка. Пусть и не совсем обычного, но всё же подростка, когда можно не озабочиваться взрослыми проблемами, а просто жить в своё удовольствие, наслаждаясь молодостью, здоровьем и первой большой влюблённостью. Свои воспоминания о прошлых моих женщинах из первой жизни я умудрился запрятать так глубоко, что если и вспоминал о них, то лишь редкий раз и безо всяких эмоций. Да и чего переживать, когда я ни разу по-настоящему не любил. То есть когда-то мне казалось, что вот она, настоящая и большая любовь, а по прошествии времени я понимал, как глубоко заблуждался. Надеюсь, в отношениях с Ингой подобного не случится. Так же как и у неё со мной. В конце концов, мы друг другу принесли клятвы.

Первый курс окончен, ура! Правда, и репетиционный процесс, казалось бы, прервался на три месяца, так как ради нас в каникулы никто училище открывать ни днём, ни вечером не будет. Нет, кто-то там чуть ли не каждый день всё равно присутствует, в том числе и завхоз Петренко, но бывал он в училище эпизодически, в разное время, и вообще заявил, что на огороде его частного домовладения сейчас самая страда, некогда ему с нами тут высиживать.

Короче говоря, я сумел договориться с Бузовым, что мы на эти три месяца арендуем инструменты и аппаратуру, подобрав для репетиций другое помещение. А именно — купленый в конце мая у одного из соседей по дому гараж в гаражном кооперативе. Пешком от дома минут десять-пятнадцать, я там и хранил теперь свой мотоцикл. А теперь вот там мы решили оборудовать на лето репетиционную базу. Вот вам и предтеча «garage rock» в советском исполнении.

Чтобы потенциальные воры не покусились на инструменты с аппаратурой, к уже имеющемуся амбарному замку килограмма два весом по моей просьбе один местный умелец соорудил на железной двери внутренний замок с какой-то секреткой, заверив, что так просто вскрыть его получится, разве что автогеном. Ну и сторожей, которые тут дежурили сутки через двое, и получавших зарплату от членов кооператива, я попросил почаще приглядывать за моим гаражом, мотивировав их не спиртным (кто ж мне, 16-летнему, продаст), а всё теми же купюрами. Каждому пообещал по червонцу в месяц, на что мужики с радостью дали своё согласие чуть ли не денно и нощно охранять персонально мой гараж.

Тут в первых числах июня и случился неожиданный сюрприз… Хотя они на то и сюрпризы, чтобы случаться неожиданно. В один прекрасный день в дверь нашей квартиры позвонил не кто иной, как Имре Ковач — сотрудник звукозаписывающей компании «Hungaroton». Позади него стоял ещё какой-то мужик, и оба улыбались так радушно, словно приехали в гости к старому другу, которого не видели лет двадцать.

Как оказалось, вторым мужиком был переводчик, Бела Молнар, работавший в московском отделе венгерской газеты «Непсабадшаг». Официальная причина его приезда — желание написать о Пензе как о город-побратиме венгерской Бекешчабы. А неофициальная…

Если вкратце, то суть визита венгров свелась к следующему… Как выяснилось, тот самый гитарист из ансамбля в ресторане Пешта, пока мы играли хит «Нирваны», втихую включил запись с расположенного позади сцены магнитофон и записал наше исполнение. После этого ребята быстренько выучили материал и стали периодически его исполнять, правда, в более облегчённом варианте, чтобы не шокировать ресторанную публику. Ковач тем временем сбился с ног, разыскивая загадочную группу «Нирвана». Нашёл только британскую «Нирвану», существующую с конца 1960-х, в постоянном составе которой были задействованы вокалист Патрик Кэмпбелл-Лайонс и вокалист-гитарист Алекс Спиропулос. Но играли они совсем в другом стиле и таких песен типа той, которую я исполнил в ресторане, в их репертуаре и близко не было. Доведённый до отчаяния Ковач решил найти русского боксёра, чтобы получить объяснения из первых рук, и сумел-таки выяснить, где я живу. В качестве переводчика он сагитировал приехать в Пензу журналиста Белу Молнара.

Однако… Его бы энергию — да в мирное русло. Хотя ушлые менеджеры от музыки и должны такими быть. Ну а мне-то что делать? Опять гнать пургу про загадочную заокеанскую группу? Так этот Имре Ковач с его связями в музыкальном мире всё уже перерыл, знает все новинки, а ни такой группы, ни такой песни на просторах мировой музыки не встретил. А она, эта вещь, по словам гостя, обязательно была бы в топе.

Прости, Курт, видимо, придётся брать всю вину на себя.

— Ладно, сознаю́сь, моя песня, — с покаянным видом вздохнул я. — Почему раньше в этом не признался? Ну вы сами понимаете, песня слишком уж, скажем так, экспрессивная, и наша цензура в виде художественных советов вряд ли допустила бы её к исполнению, невзирая на вполне невинный текст. Может быть, когда-нибудь… Да и то не уверен.

Имре тут же замахал руками и принялся чирикать по-своему, что Бела перевёл следующим образом: в Венгрии таких проблем с цензурой нет и в помине, поэтому Ковач готов обеспечить полноценную запись трека и продвижение его не только на территории своей страны, но и за рубежом.

— Жаль, что у вас всего одна песня на английском, иначе мы могли бы издать полноценную пластинку под вашим именем, — с сожалением сказал гость. — Пока же эту песню можно включить в готовящийся к выходу у нас в «Hungaroton» сборник молодых рок-исполнителей. Правда, венгерских, но мы готовы сделать для вас исключение.

— Так вы что же, предлагаете мне с вами ехать в Венгрию, чтобы записаться на вашей студии? Вряд ли меня снова выпустят из Союза по такому поводу.

— Не нужно ехать в Венгрию, — самодовольно усмехнулся Ковач. — У меня есть знакомые в Москве на фирме грамзаписи «Мелодия», там имеется приличная студия звукозаписи. И музыкантов найдём.

Похоже, он не знает про то, что у меня есть своя группа, то есть ансамбль, иначе хотя бы поинтересовался, исполняли ли мы эту вещь нашим маленьким коллективом. Хотя на самом деле я ребятам про эту песню ничего не говорил. Спел однажды — и забыл о ней, всё равно же чужая. А вот гляди ты, стараниями товарища Ковача так просто забыть не получается.

— Проезд туда и обратно, плюс проживание в Москве на время записи за счёт нашей звукозаписывающей компании, — заверил меня венгерский гость. — Гонорар после выхода пластинки мы вам перечислим… Вернее, вашей маме. Ну же, решайтесь! Ко всему прочему, я гарантирую, что никаких проблем с вашей цензурой не будет, я всё заранее согласовал через нашего атташе по культуре.

Я переглянулся с мамой, которая, подливая нам в чашки чаю, упорно делала вид, что не прислушивается к нашему разговору. Та пожала плечами, мол, сам решай.

— Почему бы и нет, в конце концов, — вымученно улыбнулся я. — Так уж и быть, только, как обещали, все расходы за ваш счёт.

Заодно рукописи в издательства завезу. А то тот же Полевой уже несколько раз интересовался продолжением похождений Виктора Фомина на Западной Украине.

Венгерские гости эту ночь переночевали в гостинице «Пенза», весь следующий день Бела посвятил знакомству с городом, по которому бегал с фотоаппаратом, побывав на часовом и велозаводах, и ещё в нескольких памятных местах — как-никак ему нужно было привезти обещанный очерк о побратиме Бекешчабы. А вечером мы сели в «Суру» и следующим утром ступили на ставший мне уже почти родным перрон Казанского вокзала.

Не теряя времени, Ковач совершил с вокзала пару звонков, и мы на такси отправились в гостиницу «Будапешт», где за ним был зарезервирован двухместный номер. Патриот, однако… Позже я выяснил, что из одноместных здесь лишь один «люкс», в котором могут останавливаться только большие шишки, а поначалу подумал, как бы Имре по примеру не к ночи будь помянутого Бузыкина не начал меня домогаться, хотя постели у нас разные. Забегая вперёд, Ковач оказался нормальным мужиком, и представители своего пола его интересовали лишь в том случае, если представлялась возможность на них заработать.

В этот день мы успели заскочить в ВААП, где у пронырливого Ковача тоже оказались связи, зарегистрировать песню. Затем у нотариуса он от имени своей звукозаписывающей компании приобрёл на неё права по распространению, что не запрещало мне исполнять её на своих выступлениях. Хотя я сильно сомневался, что такое когда-нибудь случится.

На следующее утро после сытного завтрака в ресторане гостиницы мы поехали на Карамышевскую набережную-44, где располагалась звукозаписывающая фирма «Мелодия». Здесь я, наконец, познакомился с музыкантами, которым предстояло помогать мне в записи «Heart-Shaped Box». Ковач зачем-то притащил ансамбль «Дружба» чуть ли не в полном составе, включая руководителя коллектива Александра Броневицкого. Разве что Эдиты Пьехи не хватало. Но когда я поинтересовался у барабанщика насчёт Эдиты Станиславовны, оказалось, что она в этом году рассталась с ансамблем, отправившись в одиночное плавание.

— А с Броневицким они расстались ещё два года назад, — шепнул барабанщик.

Я поинтересовался у музыкантов, слышали ли они саму песню. Выяснилось, что Ковач давал им прослушать копию магнитной плёнки, и они уже набросали себе ноты для каждого инструмента, а вчера у себя на базе провели репетицию. Вот только гитарист не смог понять, как достигается такой гитарный проигрыш.

— Всё очень просто, — пояснил я, — нужно всего лишь шестую струну понизить в «Ре».

Дальше звукорежиссёр по отдельности записал каждый инструмент, а под конец уже мой вокал. На всё про всё, правда, ушло около шести часов, но это он ещё писал на магнитную плёнку, а я помнил, как мы как-то на одной самодеятельной студии в будущем писали песню на «цифру», и то звукач промучился с нами чуть не целый день. А тут профи, что за режиссёрским пультом, что музыканты. Впрочем, к моей чести, я вроде бы тоже смотрелся на уровне.

— Как только выйдет пластинка, вам будет перечислен соответствующий гонорар, — напомнил Ковач через приехавшего в студию Белу Молнара. — Вот, держите билет на вечерний поезд, я взял вам место в купейном вагоне. Остаток дня можете на своё усмотрение провести в отеле или устроить себе экскурсию по Москве. Я в столице СССР третий раз, и не устаю восхищаться её красотами.

Отель и экскурсии меня не интересовали. Мне нужно было завести рукописи романа «В предгорьях Карпат» в редакцию «Юности» и «Молодой Гвардии». И с Бушмановым, и с Полевым я накануне созвонился из гостиницы, предупредив о сегодняшнем визите, оба обещали быть днём на месте. Вернувшись в «Будапешт», мы с Ковачем отобедали, хотя время было уже почти четыре (впрочем, он заверил, что это вполне нормальное обеденное время для богемы — тут я невольно хмыкнул), потом я выписался из гостиницы и с неизменной сумкой через плечо направился к станции метро «Кузнецкий мост».

— А вы, мне кажется, стали пошире в плечах, и подросли немного, — улыбаясь, приветствовал меня Валерий Николаевич.

Ответсек «Молодой гвардии» был всё так же суетлив, взъерошен и улыбчив. Усадил меня за стол, налил уже остывшего и бледного чаю в обычные гранёные стаканы, повёл беседу по душам. Оказывается, Бушманов к этому моменту знал про меня гораздо больше, чем в нашу первую встречу, и о моих подвигах на ринге, и вне его, и о моих музыкальных потугах.

— У меня есть младший брат, Константин, большой меломан. Так у него появилась запись вашего альбома. Он-то не знал, что это за группа такая «Гудок», а я не поленился и выяснил. Каково же было моё удивление, когда оказалось, что группа базируется в пензенском железнодорожном училище, а её лидер не кто иной, как вы!

Он хлопнул себя по худым ляжкам и восторженно посмотрел на меня. Затем поведал, что печать романа «Остаться в живых» намечена ан ноябрь этого года, очень уж увлекательным чтиво показалось неглавному редактору. А вскоре и он сам дал о себе знать посредством телефонного звонка, пригласив Бушманов к себе в кабинет. Думал, позовёт с собой, может, главред мечтает со мной, юным дарованием, познакомиться лично, но Валерий Николаевич предпочёл просто попрощаться.

— Извините, Максим, дела. Спасибо, что нашли время забежать. А вашу рукопись я сегодня же начну читать.

Встреча с Полевым прошла в более спокойной обстановке, но тоже без чая не обошлось. Учитывая жаркую погоду, я бы предпочёл холодный лимонад, но пришлось пить горячий чай и потом обтирать вспотевшие шею и лоб носовым платком.

— Ты точно добавил немецких недобитков? — вот уже второй раз за несколько минут спрашивал Полевой, постукивая ногтем указательного пальцем по папке с рукописью.

— Точно, Борис Николаевич, не сомневайтесь.

Изначально роман задумывался как чисто противостояние СМЕРШа и бандеровцев, но Полевой по ходу дела начал сомневаться, что цензура разрешит публиковать произведение в таком виде, мол, тень падает на всё население Западной Украины, которое может посчитать себя обиженным. То есть он-то понимает, что к чему, но кто его знает… Давай-ка мы введём с тобой в сюжет ещё и немецких диверсантов, после войны засевших в лесах Прикарпатья. В итоге пришлось две трети романа перепечатывать заново, но я уже успел набить на этом деле руку, и потратил сверх запланированного времени не больше недели.

Когда я покинул «Юность», время было уже почти шесть вечера, и я сразу же отправился на вокзал, держа в руке связку с авторскими экземплярами только что вышедшего июньского номера журнала.

Дома номера «Юности» с частями моего романа скромно втиснулись между томами Гюго и Сервантеса. Мама мечтала видеть журналы лежащими на виду, прямо на столе в зале, но я настоял, чтобы убрать их на книжную полку. Перед кем хвалиться? Те, кто приходят к нам в гости, уже знают о моих писательских успехах, да и к тому же имеют у себя дома те же самые номера «Юности». Совсем незнакомые люди у нас не появляются.

Мама даже предлагала переплести журналы, воспользовавшись старыми связями в типографии, но меня эта идея не очень вдохновила на фоне того, что в «Молодой гвардии» в этом году должна выйти полноценная книга.

Звонок в дверь вечером 9 июня вызвал у нас с мамой удивлённое переглядывание. В гости мы никого не ждали, разве что соседям что-то от нас понадобилось. Той же Варваре Петровне регулярно требовались соль или сахар, хотя я бы не сказал, что она жила бедно — исправно получала пенсию да ещё дочка помогала.

Однако реальность превзошла мои самые смелые ожидания. Открывать пошла мама, я в этот момент был сосредоточен на рождении первой главы «Сироты», писал по памяти, умудряясь на ходу вносить кое-какие правки в соответствии с современной эпохой. Там-то у меня герой из моего времени попал в параллельный мир с магами и прочей хренью, а здесь, покачается, бывший спортсмен-фехтовальщик, но тоже инвалид, и там навыки фехтования, пусть и на мечах, ему сразу же пригодятся.

— Максим, это к тебе, — услышал я немного озадаченный голос мамы.

— Кто? — крикнул я, нехотя отрываясь от своего занятия.

— Кажется, та девочка из Москвы… Вернее, из Алма-Аты.

Чего-чего? Я быстро прошлёпал подмётками тапочек в прихожую и вынужден был убедиться в правдивости слов мамы. Передо мной с чемоданом в руке стояла не кто иная, как Айгуль. Причём одетая вполне по-европейски, то есть в смысле — вполне стильно, что придавало ей дополнительный шарм.

— П-привет, — растерянно пробормотал я.

Айгуль расплылась в улыбке, демонстрируя жемчужно-белые зубы.

— Привет! Ничего, что я вот так, без предупреждения? Я к вам ненадолго, денька на два. Каникулы начались, а я люблю путешествовать, ездить к друзьям в гости. Ты мне свой адрес оставил, вот я и подумала, что можно по пути в Ленинград и в Пензу заехать, посмотреть, что за город, что за люди тут живут. Я ведь ещё и путевой дневник веду, куда даже вклеиваю фотографии мест, где побывала. Вот, на вокзале купила набор открыток с памятными местами вашего города.

Она раскрыла чемодан и, немного порывшись в нём, вытащила тот самый набор, продемонстрировав мне его с такой гордостью, как будто сама фотографировал все эти виды.

Мы с мамой переглянулись, я прокашлялся, выдавил из себя ответную улыбку и взял у девушки чемодан, предварительно щёлкнув замочками, чтобы из него ничего не вывалилось, в том числе не предназначенное для глаз посторонних мужчин.

— Ты это, давай, заходи… Вот тапочки… Наверное, с дороги проголодалась?

— Совсем немного, — снова улыбнулась она.

— Мам…

— Уже бегу на кухню!

— Ой, а я вам подарки привезла из Алма-Аты!

Она отобрала у меня чемодан, в зале по-хозяйски водрузила его на стол и выложила на его поверхность каталку конской колбасы кызы, бутылку кумыса и полулитровую банку мёда из верблюжьей колючки.

— Какая прелесть, — умилилась мама, когда гостья объяснила, как именно какой продукт называется. — Иди, покушай, Ай…

— Айгуль, — всё так же лучезарно улыбаясь, напомнила девушка.

— Да-да, Айгуль… Пойдём на кухню, я тебе картошку с курочкой разогрела. Ты курочку ешь? Вот и молодец!

М-да-а… Прям как снег на голову. И что теперь прикажете делать? Придётся два дня выгуливать её по Пензе, отставив в сторону все свои дела. На сегодня у меня свидания с Ингой не запланировано, а вот завтра мы собирались, оседлав мой мотоцикл, съездить на Светлую поляну. Места там обалденные, рай для рыболовов и грибников, вода в реке Вядь чистейшая, недаром на берегу построили Базу отдыха. И куда мне девать Айгуль? Ладно бы коляска имелась, можно было её с собой взять, да только мы хотели с Ингой томного уединения, посторонняя девушка нам там ни к чему.

— Ты на пару деньков, говоришь? — спросил я у Айгуль, когда они с мамой появились с кухни.

— Ага, 14-го июня я обещала подруге в Ленинграде быть.

— Понятно…

— Я вас точно не стесняю? Я могу и на раскладушке переночевать.

— Что, что ты! — вмешалась мама. — Зачем на раскладушке? Можешь со мной на диване спать, он большой, муж всё равно уехал надолго. И ты меня совсем не стеснишь!

Айгуль сделал брови домиком:

— Спасибо вам, Надежда Михайловна.

О, уже и познакомиться на кухне успели. Интересно, что ей мама обо мне успела рассказать?

Как выяснилось, немало. В частности, о моих успехах на ниве литературы, музыки и бокса. Правда, про Ингу почему-то не упомянула. Это я уточнил у мамы, когда, уложив уставшую с дороги гостью спать на диване в зале, мы с ней уединились на кухне за закрытой дверью. Кстати, на кухню не помешал бы маленький телевизор. Видел я такой в «Электроне», кажется, не так давно, когда за новыми медиаторами ходил.

— Ну а что делать, придётся тебе два дня её по городу водить, — сочувственно констатировала мама. — Конечно, вот так, без предварительного звонка…

— Так она не знала нашего номера, да и не было у нас ещё тогда телефона. Приехала наобум. А если бы мы с тобой в это время, например, в Москву укатили? Вот бедовая девчонка.

— Ага, отчаянная… И симпатичная. Такая… ммм… восточная красавица.

— Шемаханская царица. — хмыкнул я.

— Точно! А я всё думаю, кого она мне напоминает? Точно — Шемаханская царица из мультфильма про золотого петушка.

— Только Шемахи расположены в Азербайджане, а в мультике и впрямь казашка, как наша Айгуль.

— Какой же ты у меня начитанный, — с улыбкой покачала мама головой. — Ну всё, ты как хочешь, а я спать, у нас завтра рабочая суббота[9].

А я ещё долго не мог уснуть, думал, как мне преподнести Инге новость, что поездка на Вядь отменяется. Ну или переносится на другое время, так как, в принципе, я был готов туда съездить в любой день. Разве что за исключением тех, которые планировал потратить на поездку в Москву, нужно было развести по редакциям «В предгорьях Карпат».

Утром мы с Айгуль договорились после завтрака прогуляться по центру, я обещал показать ей драматический театр, площадь Ленина, старинную булыжную мостовую на взбиравшейся в гору Московской, ну и прочие достопримечательности, которые встретятся нам по ходу движения, сопровождая всё это, естественно, комментариями в силу моих знаний местной истории.

— Айгуль, спускайся пока вниз и жди меня во дворе, — предложил я девушке, — мне надо задержаться на пару минут.

— Хорошо, Максим!

Она свернула своей неизменной, но теперь ещё и понимающей улыбкой, наверное, подумала, что мне нужно в туалет, а при ней я стесняюсь справить нужду. Я же, дождавшись, когда за гостьей из солнечного Казахстана закроется дверь, схватил трубку телефона. Надо предупредить Ингу, что в связи с неожиданным приездом Айгуль наши планы слегка меняются. Однако на том конце провода трубку никто и не думал поднимать. Не иначе всем семейством куда-нибудь отправились, хотя Инга ни о чём таком меня не предупреждала. А может, родители куда-то ушли, а Инга отправилась гулять сама по себе? Или в ванной, просто не слышит звонка? На всякий случай, выждав ещё пару минут, я вновь набрал знакомый номер, и опять бесконечные длинные гудки. Ладно, после прогулки позвоню.

Захватив фотокамеру, я спустился вниз. Айгуль сидела на лавочке и беззаботно качала ногами, закрыв обрамлённые тёмными, длинными ресницами глаза и подставив лицо утреннему солнцу. Я аж залюбовался, но вовремя себя одёрнул. Мне есть кем восхищаться до конца своих дней, если, конечно, судьба-злодейка не разлучит нас раньше. Вдруг однажды поймаю благоверную в постели с другим, понятно, ни о каких дальнейших отношениях между нами не будет идти и речи. Или, наоборот, Инга застукает меня… Хм, нужно держаться, бро, сказал я себе, а если уж приспичит нагадить, то не в своём доме. В смысле, не в Пене, чтобы никаких следов, чтобы знали только двое и ещё моя совесть, которая лишит меня сна.

— Привет!

Айгуль вывела меня из задумчивости и бодренько так вскочила, оправив гофрированную юбку. Сегодня на ней помимо тёмно-синей юбки тонкая белая блузка, сквозь которую заманчиво проглядывают лямочки бюстгальтера, на ногах сандалии на невысоком каблучке и белые гольфы с вязаными бубенчиками по бокам. Ансамбль дополняли две косички с белыми бантиками. Япошки в XXI веке от такого «аниме» писали бы кипятком, да и я как-то невольно представил прыгающую на мне Айгуль, косички которой вместе с бантами то воспаряют вверх, то падают вниз. Я даже потряс головой, настолько явственным было видение.

— Ну что, идём?

— Идём, — ещё шире улыбнулась она.

Если так будет всё время улыбаться, то к сорока годам обеспечит себе носогубные складки и морщинки в уголках глаз. Вслух я этого, конечно не сказал. Да и кто его знает, всё-таки восточный тип лица, азиаты почему-то до старости выглядят молодо.

Сфотографировал её на фоне драмтеатра, потом на площади Ленина, на фоне уходящей вверх Московской, которая в это время ещё не была пешеходной. Айгуль оказалась большой любительницей позировать, то одну позу примет, то другую… Иногда весьма соблазнительную — девочка явно без комплексов.

Потом мы добрели до Советской площади, низ которой украшал памятник Карлу Марксу, а выше располагался памятник Борцам революции, установленный ровно пятьдесят лет назад, в 1928 году. Изначально был бетонным, а после реставрации стал из чугуна и гранита. Рассказал Айгуль и о захвате Пензы белочехами, и маленьком кладбище позади памятника, где покоятся останки борцов за правое дело, и про то, что в постаменте памятника покоится урна с прахом губернского прокурора Андрея Андреевича Маршана.

Потом побродили по скверу Лермонтова я пофотал Айгуль у бюста поэту и на фоне маленького, ещё дореволюционного фонтана, установленного перед кафе «Парус». Там же и перекусили.

Когда вышли, нас — вернее, меня — ожидал сюрприз. Потому что буквально нос к носу мы столкнулись с Ингой в сопровождении двух её подруг — соседок по дому, Варей и Мариной.

— О, привет! — воскликнул я после секундного замешательства, натянув на лицо улыбку. — Инга, а я тебе звонил-звонил, у тебя дома никто трубку не брал… Знакомьтесь, девушки, это Айгуль. Я тебе о ней. Инга. Не рассказывал, мы мимолётно познакомились в Москве зимой на экскурсии… Она из своей Алма-Аты в Ленинград добирается, в Пензе проездом на пару дней, вот, решил показать ей город.

— Очень приятно, — процедила Инга, протягивая руку.

— И мне! — ещё шире расплылась в улыбке Айгуль.

— Варя! Марина! — представились подруги Инги.

— А мне зачем звонил? — спросила она с таким видом, словно встретила не любовника и потенциального жениха, а просто знакомого.

— Да вот, хотел предупредить, что поездка на Вядь пока откладывается, — вздохнул я. — Мотоцикл рассчитан на двоих, а бросать Айгуль одну как-то неприлично.

— Так съезди с ней, устройте пикник на двоих.

— Инга…

— Извините, — криво улыбнулась она Айгуль, — нам нужно идти, пойдёмте девочки.

И, так и не удостоив меня взглядом, задрав подбородок, направилась прочь, а подруги следом за ней. Ну вот, только этих детских обид мне не хватало! Видно, мои чувства были так ясно написаны на моей физиономии, что с лица Айгуль тут же сползла улыбка.

— Это твоя девушка? — спросила она, заглядывая мне в глаза. — Извини, я не знала, что так получится. Я догоню её, всё объясню…

— Стой!

Я схватил её за руку, предупреждая попытку сорваться с места.

— Ни я, ни ты перед ней ни в чём не виноваты. Значит, и каяться ни мне, ни тебе не в чем. Пошли.

Ишь ты, обиделась… Вот не буду ей звонить из принципа. Если хватит ума понять, что повела себя в этой ситуации неправильно — перезвонит сама. У русских собственная гордость!

На настроении Айгуль этот маленький инцидент отразился не лучшим образом. Гулять ей тут же расхотелось, пришлось вести её домой, где она с мрачным видом сидела до прихода мамы, даже есть отказывалась. Хм, впечатлительная натура, однако.

— А что это у нас случилось? Почему ты такая кислая? — спросила она, увидев гостью не в лучшем расположении духа. — Тебя Максим обидел?

Пришлось рассказывать о ситуации с Ингой. Мама слушала, сидя на стуле и сложив руки на коленях, как образцовая школьница.

— Ой как неудобно получилось, — покачала она головой. — И что же теперь делать?

— Я завтра же уеду, — решительно заявила Айгуль.

— Не говори глупостей, — осадил я её, — мы с тобой на эту тему уже разговаривали. Просто у некоторых самомнение зашкаливает. Поедешь в свой Ленинград как планировала.

Угомонили на пару с мамой девчонку. Вечером она почти совсем оттаяла, и обычная улыбка стала всё чаще возвращаться на её лицо. Я время решил не терять, занялся в ванной проявкой плёнки и печатью фотографий, благо что к началу июня успел закупить необходимым оборудованием и химикатами. Распечатав, повесил фотки сушиться ан бельевой верёвке. Не успел закончить, как раздался телефонный звонок.

— Я сам!

Кинулся в коридор и, стараясь угомонить сердцебиение (в конце концов, позвонить мог кто угодно, даже ошибиться номером), снял трубку. Но моё предчувствие меня не обмануло.

— Алло!

— Максим?

— Инга!

— Максим, ты извини, так неудобно получилось сегодня в сквере… В общем, повела себя как полная дура.

— Да ладно, — улыбнулся я, чувствуя, как отлегло от сердца, — на эмоциях чего только не скажешь. Главное — вовремя сделать правильные выводы.

— Спасибо!

За что?

— За то, что не обиделся.

— На обиженных воду возят, — хмыкнул я, хотя на самом деле всё-таки обида имела место быть. — Так что же нам с завтрашней поездкой на Вядь делать? В понедельник у нас в училище начинается отработка, едем на полдня в поля, и так до конца июня, кроме субботы и воскресенья.

— Тогда поехали завтра.

— Да я же говорил, на мотоцикле запрещено двух пассажиров возить…

— Так мы не на мотоцикле.

— А на чём же. На рейсовом автобусе? — немного сник я.

— А вот и нет! Я с папой говорила, он согласен нас всех троих с тобой и твоей… прости, просто с Айгуль, отвезти на Светлую поляну. Устроим там семейный пикник, если ты, конечно, не против. Они с мамой спереди, а мы втроём сзади, поместимся без проблем.

— Тогда это меняет дело! Я двумя руками «за». Ты побудь на проводе, я у нашей гостьи из Казахстана спрошу, как она, не против твоей идеи?

Айгуль была не против, более того, она буквально засияла, когда я объяснил, что моя девушка осознала свою ошибку и принесла извинения. Причём, что оказалось кстати, в чемодане у нашей гостьи лежал купальник, значит, завтра сможет и искупаться, и позагорать.

— Главное, чтобы дождя не было, — пробормотал я, положив трубку на место.

«Прогноз погоды» в программе «Время» обещал на Средней Волге переменную облачность и температуру 27–30 градусов тепла. Но нашим метеорологам верить — себя не уважать. Поэтому я был готовым к тому, что поездка может сорваться.

Однако, на наше счастье, в этот раз маги погоды не ошиблись, с раннего утра солнце безжалостно поливало землю ультрафиолетом. Пребывая в бодром расположении духа, мы с Айгуль легко позавтракали, тем временем мама собрала котомку с припасами и сунула нам пару покрывал. Вниз мы спустились чуть заранее. Через семь минут, ровно в девять утра, во двор въехали знакомые «Жигули». За рулём сидел Козырев, рядом с ним супруга. Инга расположилась на заднем сиденье, приветливо улыбаясь через проём окна с приспущенным стеклом.

— Здравствуйте, Михаил Борисович, Нина Андреевна… Привет Инга! — поприветствовал я всех, наклонившись к окошку. — Знакомьтесь, это Айгуль, она из Алма-Аты, заскочила на пару дней проездом.

— Да-да, Инга нам уже рассказала, — раздвинул губы в улыбке Михаил Борисович.

— Здравствуйте, Айгуль, — тоже сподобилась на улыбку Нина Андреевна.

Я посадил нашу казашку так, чтобы она оказалась с одного края сиденья, а я с другого, а Инга между нами. Таким образом оберегая себя от возможной порции ненужных подозрений и упрёков, мол, видишь, я даже отсадил её от себя на безопасное расстояние. Хотя, конечно, глупость: если бы нам приспичило заняться любовью, то мы спокойно могли бы проделать это вчера, пока мама была на работе.

Пока покрывали 10 километров от Пензы до Светлой поляны, Айгуль по просьбе Нины Андреевны с готовностью рассказала о себе, включая тот факт, что у неё в Алма-Ате есть молодой человек. Я покосился на Ингу. Если она что-то себе и вздумала накручивать, то этот факт должен был её окончательно успокоить.

Оказалось, мы не одни такие умные. Вдоль берега Вяди, где мы решили расположиться, стояли с десяток машин и мотоциклов, в том числе с колясками. Высились даже пара палаток, видно, кто-то сюда заехал ещё вчера, из одной из них доносилась песня в исполнении Антонова. Впрочем, нам удалось найти симпатичное местечко: мы расположились на песке, но в тени двух росших чуть сзади и по бокам сосен. И, несмотря на то, что через несколько часов солнце взберётся в зенит, тень от деревьев всё равно будет падать на нас. Впрочем, если приспичит позагорать, то можно поваляться прямо на песочке.

Женская часть нашего небольшого коллектива отправилась переодеваться в специальную кабинку, следом и мы с Михаилом Борисовичем. В воду я окунулся первым из наших, не такая уж она и тёплая оказалась, ещё не успела прогреться. За мной с разбегу, по-молодецки, нырнул Козырев. Инга с Айгуль входили в воду осторожно, а Нина Андреевна предпочла пока стоять на солнышке, уперев руки в бока и прикрывая голову широкополой, ажурной шляпой, периодически бросая взгляды на наше «стойбище», чтобы никто посторонний там не ошивался.

Я вообще всегда был любителем воды, недаром Рыба по гороскопу, поэтому в первый заход плескался от души. Совершил заплыв на другой берег (Михаил Борисович доплыл ленивым брассом до середины реки и повернул обратно), потом, вернувшись к нашему берегу, стал нырять и под водой хватать своих девчонок за ноги. Инга с Айгуль визжали как сумасшедшие, мне было даже слышно под водой. В общем, веселились, как могли.

Ещё выяснилось, что Айгуль не умеет плавать, и мы с Ингой, которая прошлой осенью сама едва не утонула, принялись её учить. С грехом пополам к концу нашего пребывания на пляже научили держаться на воде, гребя под себя «по-собачьи».

В перерывах между купанием, пару раз перекусив захваченными припасами, грелись на солнышке, ещё я успевал делать фото на захваченный из дома фотоаппарат. Инга с нескрываемым удовольствием — вот, мол, какой у меня парень — рассказала Айгуль о моих успехах на ниве творчества и спорта. Для нашей гостьи это стало откровением, так как, будучи скромным молодым человеком, я раньше себя перед ней не рекламировал.

— А мой — чемпион Казахстана по пулевой стрельбе из малокалиберной винтовки, — тоже не удержалась Айгуль. — Правда, по своему возрасту.

Зря радуешься, захотелось сказать мне, с такими данными твоего парня могут отправить снайпером в Афган. Хотя отправить могли любого, но у специалистов, владеющих стрелковым оружием, эта вероятность повышалась в разы.

Когда в четвёртом часу начали собираться домой, я даже слегка удивился, что со мной ничего не случилось. Ни утопающего ни спас, ни со шпаной не подрался, хотя одна компания отдыхающих вела себя достаточно вызывающе. Даже как-то грустно стало, так я привык постоянно влипать в какие-то истории, пусть даже не всегда требующие от меня героизма.

Впрочем, как оказалось, рано радовался. Когда уже оделись и грузились в машину, наше внимание привлекла какая-то суета на краю пляжа. Приглядевшись, я увидел, что там очень даже нехилые разборки как раз в той самой компании, разогревавшей себя спиртным. Похоже, доразогревались.

Такое ощущение, что это местные, из соседнего села, пришли «культурно» провести выходной. Единственная женщина из этой компании визжала, один мужик пытался разнять двух драчунов, но безрезультатно.

— Разберутся сами как-нибудь, — сказал Михаил Борисович, упаковывая вещи в багажник.

Но дело там, похоже, принимало нешуточный оборот. Один из драчунов схватил пустую бутылку и заехал сопернику по лбу. Тот хоть и пошатнулся, но на ногах устоял, а вот бутылка раскололась, и в руке у нападавшего осталась «розочка». Страшная вещь в умелых руках, а в неумелых тем более.

— Щас ведь порежет, — пробормотал я себе под нос, не отводя взгляда от буянов.

— На такой случай здесь должна дежурить милиция, я обязательно подниму этот вопрос на завтрашней планёрке у Ермина, — сказал Козырев. — Там как раз будет присутствовать начальник УВД, вот пусть и займётся наведением порядка на пляжах.

— Вопрос-то поднимете завтра, а человека зарежут сейчас. Эх…

И, не обращая внимания на крики своих спутников, рванул вперёд, взрыхляя песок кроссовками. Пока бежал, мужик успел своей «розочкой» полоснуть оппонента, прочертив на его обнажённой, покрытой курчавым волосом груди алую полосу.

Он был хоть и поддатым, но на ногах держался ещё вполне уверенно. Увидев новое действующее лицо, нападавший развернул «розочку» в мою сторону.

— Чё, бля, и тебя пырнуть?

— Мужик, — примиряюще выставил я ладони перед собой, — хорош хернёй страдать, сейчас дел наворотишь, и пойдёшь по этапу, оно тебе надо?

Тот на секунду задумался, и я уж было поверил, что мои уговоры возымели действие, но в следующее мгновение увидел, как «розочка» движется в сторону моего горла и инстинктивно, отбил её рукой. Сразу не понял, лишь секунды спустя до меня дошло, что острое стекло пропороло мою правую ладонь от её середины и до края, и сейчас крупные капли крови срывались вниз, моментально впитываясь в жёлтый песок.

— Чё, получил, сучёныш?!

Вот же сука!.. Не дожидаясь следующего выпада, я нагнулся, схватил левой рукой горсть песку и швырнул его в лицо пьяному подонку. Тот отвернулся, но несколько песчинок всё-таки попали по назначению.

— Падла, глаза…

Дальше я, не жалея сил, въехал гниде носком кроссовки в промежность. Фух, теперь эта воющая от боли туша нескоро сможет нанести ещё кому-нибудь увечье.

В этот момент я совершенно не ожидал нападения со спины. Только мгновение спустя понял, что меня кто-то оседлал и с мерзким криком вцепился пальцами в мои волосы. Когда кое-как скинул с себя эту мерзость, оказалось — подвыпившая бабёнка из их компании. И ведь никак не собиралась угомониться, снова кинулась на меня, теперь уже норовя вцепиться ногтями в лицо, а то и глаза выковырять.

Женщин я бить не приучен, но в данной ситуации выбирать не приходилось. Тем более что эта мерзкая, пьяная харя, мало что имеющая общего с женщиной, вызывала у меня совершеннейшую антипатию. Не мудрствуя лукаво, сделал нырок и снизу здоровой левой засадил в челюсть. Этого хватило, чтобы тётка свалилась на песок.

Но тут оставшиеся на ногах двое собутыльников, видимо, решив отомстить за подругу, одновременно кинулись на меня. Я начал было прикидывать, как половчее отступить, как неожиданно помощь пришла, откуда не ждали. Двое парней в ярких плавках налетели на алкашей и уложили их на песок мордой вниз, заломив руки за спину. А тут ещё и запыхавшийся Михаил Борисович прибежал, с какой-то корягой в руках и выпученными глазами. Не хватало только, чтобы он заорал:

— Держите меняю семеро!

Вокруг уже собирался народ, прибежали и Нина Андреевна с Айгуль и Ингой. Тех двоих парни тем временем так ловко связали их же ремнями, как будто только этим всю жизнь и занимались. И только сейчас я разглядел, что один из двух пришедших мне на помощь, не кто иной, как давешний курсант, которому я сам не так давно помог в парке Белинского.

— Юрген!

— О, Максим!

— Ты откуда здесь?!

— Ми приехать с Карлом и девушка отдохнуть, — он кивнул в сторону двух подошедших девиц в купальниках. — Смотреть, они тебья бить, ну ми и помогать. Как это русские говорить… Долг платежьом красьен.

— Так, что здесь происходит?

О, а вот и наша доблестная милиция появилась в лице рыжеусого старшего сержанта. Козырев ёмко и доходчиво обрисовал ситуацию, его слова тут же были подтверждены многочисленными свидетелями.

— Вы как пострадавшая сторона заявление писать будете? — поинтересовался у меня старший сержант. — Иначе я их просто отконвоирую за нарушение общественного порядка. Тем более что эта компания у меня давно на примете, пора уже им как следует вставить пистон.

Мне в этот момент Нина Андреевна достаточно профессионально делала перевязку с помощью захваченного из аптечки бинта. Я отмахнулся:

— Да ну их, алкашей, только время терять. Надо вон в травмпункт ехать, рану зашивать, так что вы уж сами с ними разберитесь.

На порез мне наложили восемь швов. Мама, увидев меня с перебинтованной рукой, чуть в обморок не упала, насилу её с Айгуль вдвоём успокоили. Меня же больше волновал вопрос, смогу ли я выступить на первенстве Европы, которое стартует в Греции 11 августа? Хирург в травматологии, зашивавший мне рану, объяснил, что если руку не тревожить и не совать под воду, то снять швы можно будет уже через неделю. Но и после этого заниматься боксом можно будет не раньше чем через месяц. В принципе, по времени укладываюсь, главное, чтобы не случилось каких-то осложнений. Жаль только, что гитару пока в руки не возьмёшь, неделю как минимум.

Был в этом, впрочем, и небольшой плюс — завтра иду в поликлинику за освобождением от полевых работ. Честно говоря, мне и так не особо хотелось две недели заготавливать сено или что они там заставят нас, студентов, делать, а тут вполне уважительная причина отлынить.

А если призадуматься, это ж просто карма какая-то! Неприятности словно бы сами находят меня и каждый раз испытывают на прочность. Конечно, бывают моменты, когда я могу самоустраниться, но в глубине души понимаю, что не смогу этого сделать, иначе сам себя прокляну. Неужели я не спас бы тонущую Ингу или тут малышку не вынес из горящего дома? На моём месте так поступило бы абсолютное большинство, просто почему-то именно меня преследуют всякого рода события, где я вынужден каждый раз идти вопреки, касается ли это спасение человеческой жизни или выступления на ринге с треснутым ребром. А может, это «ловец» меня так экзаменует, может, ему скучно следить за жизнью простого «пензюка», в которой не случается ничего примечательного. Потому что книги, музыка и спорт его вряд ли интересуют. А вот добавить в эту историю драматизма — это ж совсем другой коленкор!

Ладно, всё это из области предположений, нужно просто жить и не забивать голову всякой мистикой. Может, этого «ловца» и не существует, может, он не более чем плод моего воспалённого воображения, а я тут целую гипотезу выстроил.

Признаться, за минувший месяц я уже начал подзабывать о нашей встрече с Сергеем Борисовичем, когда два дня спустя он сам о себе напомнил. Вечерний звонок и просьба завтра к 10 утра подойти по уже известному мне адреса. Хотелось очень спросить, что ему ещё от меня надо, и так уже всё, что мог, рассказал… Но по телефону такие вопросы не задают, особенно когда на том конце провода подполковник КГБ, так что пришлось выполнять просьбу.

На «тайной» квартире меня ждал сюрприз в виде ещё одного человека, который представился ни много ни мало начальником областного управления Комитета государственной безопасности, генерал-майором Иваном Ильичом Лазаревым. Правда, сейчас он был не в форме, но внутренним чутьём в нём всё равно угадывался человек, с которым лучше дружить.

— М-да, — протянул он, окидывая меня взглядом с головы до ног, — в жизни бы не подумал, что этот юноша на самом деле — пожилой мужчина.

— Внешне юноша, — подсказал стоявший рядом Козырев, — а внутри старик.

— Не такой уж и старик, — обиделся я, — мне всего лишь 59 должно было бы исполниться, а у нас теперь по указу Президента на пенсию можно выйти в 65 лет.

— Это который Президент, Путин, что ли? Из Ленинградского управления КГБ?

— Он самый. Смотрю, вы неплохо осведомлены.

— Обижаете, Максим Борисович, мы очень скрупулезно изучаем предоставленную вами информацию… А что у вас с рукой?

Последняя фраза мне так живо напомнила аналогичное высказывание управдома в исполнении Мордюковой из фильма «Бриллиантовая рука», что я не выдержал и выдал:

— Упал, поскользнулся, очнулся — гипс.

— Это он так шутит, — прищурился в мою сторону Сергей Борисович. — Вчера на пляже алкашей утихомиривать кинулся, а у одного в руке была «розочка» от бутылки, вот он его и царапнул, пришлось восемь швов накладывать.

Гляди ты, всё-то он знает! Не иначе как брат наябедничал.

— Поаккуратнее надо, — покачал головой генерал-майор. — Осознавать должны, Максим Борисович, важность своей жизни. Может быть, к вам негласную охрану приставить?

— Вот уж нет, спасибо, как-нибудь сам.

— Ну ладно, я особо на ваше согласие и не рассчитывал.

Да и я, если честно, тоже не очень рассчитываю на то, что за мной уже не ходит «хвост». Я бы на месте этого генерала сразу же приставил «наружку» к столько ценному кадру. Впрочем, в чём сейчас заключалась моя ценность, я представлял довольно слабо. Вроде бы всё, что вспомнил, уже рассказал Козыреву, снова доить меня на получение дополнительной информации я смысла не видел.

Однако у Лазарева был свой взгляд на этот вопрос. Его заинтересовали некоторые моменты из конспекта Сергея Борисовича, которые он хотел бы прояснить более детально. В частности, подробности смерти Кулакова, Машерова и Косыгина.

— Иван Ильич, если бы я знал, что попаду в прошлое и здесь будут интересоваться такими деталями, то, уверяю вас, проштудировал бы весь Интернет от корки и до корки…

— Интернет? Ах да, в эссе и в вашем конспекте, Сергей Борисович, эта вещь упоминается. Правда, что на Западе эта сеть уже существует?

— С 1971 года в США уже отправляют друг другу по сети электронные письма, — подтвердил Козырев. — В этом плане мы прилично отстаём. Я сам не очень владею вопросом, может быть, Максим Борисович что-то подскажет?

— Я не слишком глубоко изучал, как с этим обстояло дело в 70-е годы, то есть сегодня, но в моём будущем Интернет — неотъемлемая часть жизни практически каждого человека, разве что за исключением глубоких стариков и дикарей Амазонки. И в этом плане Россия сильно отставала от всего цивилизованного, если можно так выразиться, мира, особенно в 80-е и 90-е годы.

— Угу, понятно… Я вот ещё что хотел бы от вас услышать, Максим Борисович… У вас уже, как я понял, есть собственное мнение по поводу того, что нужно сделать с ближайшее время, дабы предотвратить, например, тот же ввод советских войск в Афганистан.

Я посмотрел на собеседника исподлобья.

— То есть вот так вот, начистоту?

— Да, именно что начистоту, — подался вперёд генерал. — Если вы боитесь, что ваши слова могут стоить вам свободы или здоровья, то, уверяю вас, этот разговор останется между нами. И подслушивающих устройств здесь нет, если вы это имели в виду.

— Хорошо, — вздохнул я, — начистоту так начистоту… Моё мнение — нужно устранить Андропова. Какими угодно способами, хоть на почётную пенсию спровадить, но боюсь, по собственной воле он не уйдёт, а у Брежнева не хватит воли его убрать. Оптимальным выходом считаю прибегнуть к радикальным мерам.

— Каким именно?

— Ну, скажем, у Юрия Владимирович серьёзные проблемы с почками. Это я точно знаю… В итоге они его в начале 85-го доконают. Но этот процесс можно ускорить. Как — это уже работа специалистов. Что-то добавить в еду, напитки, следом обострение хронической почечной недостаточности, почечная кома и всё, финал. Смысл этой акции — вывести на главный пост в КГБ своего человека. У вас же есть свои люди или вы действуете по собственной инициативе, и кроме вас, никто относительно меня не в курсе?

— Хм… Максим Борисович, давайте мы лучше не будем углубляться в эти дебри, но в любом случае можете смело полагаться на меня и товарища Козырева. А кого вы видите на посту председателя Комитета?

— Ну это уже, наверное, вам виднее. Я знаю только что Андропов председатель, а Цвигун и Цинев — его заместители. Этих двоих тоже нужно убирать. Да и Брежневу пора на покой. На посту генерального секретаря партии лично я вижу Машерова. Он уже у себя в Белоруссии доказал, что может достойно управлять отдельно взятой республикой, думаю, уже дорос до того, чтобы ему можно было доверить целую страну.

Лазарев меня внимательно слушал, а Козырев тем временем сидел в сторонке и что-то чиркал себе в блокноте, видно, снова конспектировал мои мысли. Ладно, конспектируйте, Сергей Борисович, на то вы и поставлены.

— А вот Горбачёва, Ельцина, Яковлева и прочих «прорабов перестройки» — их всех лучше держать подальше от «кормила власти» как агентов влияния. А ещё лучше от греха подальше отправить послами в какие-нибудь «банановые» республики, там им самое место.

— Вот даже как?

Лазарев и Козырев переглянулись, и последний пождал плечами, как бы показывая, что вот такой я, со своим мнением. Я же тем временем продолжил:

— А вот кое-кому из руководства ГРУ можно подбросить информацию для размышления. Смысл — убрать Устинова, который будет ратовать за ввод советских войск в Афганистан. К тому же армии нужна реформа. В идеале комплектование Вооружённых сил должно осуществляться на добровольной основе. Воевать должны те, кто знает, как это делать, и понимает, за что он рискует своей жизнью, а не вчерашние мальчишки, получающие семь рублей в месяц. К тому же в контрактной армии практически невозможно такое уродливое явление, как «дедовщина». Ну это так, вкратце, заниматься подобными вещами должны профессионалы, а не писатель-дилетант из будущего.

— Считаете себя дилетантом? — усмехнулся Иван Ильич.

— Нет, с одной стороны, учитывая, что для своих книг, да и вообще ради расширения кругозора я часами, а то и сутками просиживал в интернете, забивая голову самыми разными фактами из истории стран и отдельно взятых личностей, то да, мои знания в какой-то мере могут пригодиться. Но профессионалом ни в военной сфере, ни тем более в разведывательно-диверсионной я себя не считаю. Как и в экономике с политикой. Разве что могу что-то посоветовать, и то я далеко не истина в последней инстанции.

— А вот интересно, чем живёт молодёжь будущего? Какие партии у вас там существуют помимо коммунистической, какая идеология господствует? В чём вообще смысл жизни людей?

— Молодёжь вряд ли сильно отличается от нынешней, но есть свои особенности. Одна из тенденций молодёжи 2020 года — стремление к здоровому образу жизни. Оно включает в себя как занятия физической активностью, так и особенные пищевые практики. За последние десять лет — я имею в виду моё время — заметно снизился процент молодых людей, употребляющих алкоголь и наркотики…

— Что, и наркотики употребляли?

— В «лихие» 90-е, да и в нулевые все подъезды были завалены одноразовыми шприцами. Утром выходишь из квартиры, а они трещат под ногами. Молодёжь массово подсаживалась на химический наркотик дезоморфин, или, как его ещё называют, «крокодил», так как ингредиенты было легко достать в обычной аптеке. За год человек сгнивал заживо. Это всё последствия развала страны и правления Ельцина.

Иван Ильич так громко скрипнул зубами, что я бы не удивился, увидев, ка кон выплёвывает изо рта белое крошево.

— Но с уровнем роста жизни населения у молодёжи появились другие приоритеты. Об одном из них я упоминал выше. Огромное влияние на подрастающее поколение оказывает интернет и социальные сети в частности.

— А что такое социальные сети?

— Это такая платформа в интернете, которая обеспечивает поддержание связи между людьми, даже когда они находятся далеко друг от друга. А можно с её помощью заводить новых друзей. Нередко в результате знакомств в социальных сетях молодых парней и девушек создаются новые семьи. А ещё через них можно влиять на умы, и не только молодёжи. Это мощнейший инструмент пропаганды, люди в 2020 году гораздо больше проводя времени в интернете, нежели перед телевизором или с газетой в руках. Тем более что бумажная газета, как и бумажная книга, уже была на последнем издыхании. К середине XXI века, мне кажется, печатная книга станет чуть ли не антикварной редкостью.

— Чёрт! — хлопнул ладонью по столу Лазарев. — Никак не могу привыкнуть, что передо мной не подросток, а взрослый мужик. Сергей Борисович, ты как, привык?

— А куда же деваться? — снова пожал тот плечами. — Ко всему привыкает человек, как писал Тургенев.

— Ну да, ты же у нас известный книгочей… Ладно, постараюсь и я как-нибудь привыкнуть. Я вас ещё ненадолго задержу, Максим Борисович, если вы ничего не имеете против?

Против я ничего не имел, таким людям не отказывают в их маленьких просьбах. Правда, «ненадолго» растянулось почти на час. Но на какие только жертвы не пойдёшь ради своей страны… и своего здоровья.

Майор КГБ Владимир Харитонович Копцев когда-то считал свою работу в этом засекреченном отделе Комитета госбезопасности весьма увлекательной. Семь лет назад он переступил порог отдела обработки первичной информации новоиспечённым капитаном, и с энтузиазмом взялся за изучение поступающих к нему материалов, на папках с которыми иногда стоял гриф «совершенно секретно». В его обязанности входило рассмотрение этих дел и перекладывание папок либо в левую стопку, либо в правую. В левую отправлялись дела, которые, на взгляд Копцева, представляли интерес, в правую — материалы, не содержащие, по мнению майора, никакой ценной информации. Папки из правой стопки направлялись в архив, из левой — на дальнейшее изучение более высокопоставленными сотрудниками отдела, чтобы в итоге в 99 процентах случаев тоже оказаться в архиве.

Именно от Копцева зависело, будет ли более пристально изучаться факт необъяснимого свечения в небе или слесаря, якобы силой мысли двигающего предметы, либо эти дела будут покрываться пылью в вотчине Лексеича — ныне заведующего архивом отставного подполковника.

Через пару лет, когда Владимир Харитонович дорос до майора, он начал понимать, что занимается какой-то хренью. Не о таком он мечтал, когда принял предложение работать. Хоть Копцев и не догадывался, что в Штатах в будущем снимут сериал о похождениях Малдера и Скалли — его коллег из ФБР, именно этим он и хотел заниматься. А на самом деле он завален бумажной работой, как канцелярская крыса. От лишнего веса хотя бы спасают проходящие три раза в неделю занятия в динамовском спортзале, но как бы через год-другой не заработать себе геморрой, как сидящий за стенкой подполковник Тимаков.

Сегодня Владимир Харитонович с утра был не в лучшем настроении. Накануне вечером поцапался с женой, а с утра она так и продолжала дуться, собирая сына в школу. Ещё и тут навалили кучу свежих папок, сиди, читай всякую ересь.

Верхней в стопке лежала папка с делом некоего Максима Борисовича Варченко из Пензы. Ого, земляк! Вернее, почти земляк, так как Копцев был родом из Пензенской области, из районного центра Городище. И службу в КГБ начал под руководством Лазарева, который вот уже почти пятнадцать лет возглавлял региональное управление. Иван Ильич стал тогда для лейтенанта Копцева чуть ли не вторым отцом, а впоследствии рекомендовал уже капитана Копцева на повышение в Москву, отметив аналитический склад ума своего подчинённого.

Так, одёрнул себя майор, воспоминаниям предаваться будем потом, нужно делом наконец заняться. Хм, а досье-то, кстати, спецпочтой поступившее от какого-то капитана Синицына из местного управления КГБ, Лазаревым не завизировано. В сопроводительной записке говорилось, что ввиду разосланного в конце прошлого года «по городам и весям» негласного указа товарища Андропова усилить наблюдение за гражданами, хоть как-то выбивающихся из общепринятых норм поведения, внимание гэбиста привлёк 16-летний подросток, и он, капитан Синицын, решил проявить инициативу. Вполне может статься, что Иван Ильич и не в курсе.

Так-с, и чем же этот Варченко вызвал интерес капитана Синицына? Ага, он, оказывается, ни с того ни с сего вдруг занялся музыкой, играя на гитаре почти профессионально, хотя до этого инструмент почти и не держал в руках. Неожиданно начал писать книги, чему свидетельством опубликованный в журнале «Юность» роман под названием «Остаться в живых». А кстати, он же, Копцев, кажется, читал этот роман, и как раз обратил внимание на юный возраст автора. И вещь понравилась, хорошо написана, ещё подумал, как подросток мог ТАКОЕ написать?!

Ну а помимо прочего, докладывал капитан, ещё и на ринге у Варченко вдруг пошли успехи, хотя прежде, по словам тренера, занимался ни шатко ни валко. В общем, удивил всех, родителей в том числе, которые не знали, как объяснить появление всех этих талантов.

На этом, собственно, информация и исчерпывалась. Если брать парня в разработку, то папка отправится налево. И тогда для 16-летнего Максима Варченко могут наступить тяжёлые времена. Шут их знает, его начальников, вдруг решат вытрясти из подростка всю душу, да ещё с применением каких-нибудь спецсредств. Хотя что он им сможет сказать? Согласно документу, пацан и сам не понял, с чего это вдруг у него открылись такие дарования. Нет, ну всякое случается, и что, из-за этого парню жизнь ломать? Кто его знает, каким он станет после того, как им займутся всерьёз. Если, конечно, займутся. Но могут и не заняться, однако это ещё, как говорится, бабушка надвое сказала. После приказа Андропова ретивость у многих служак повысилась, на этом фоне и так уже, насколько он слышал, после допросов с пристрастием у некоторых ни в чём неповинных граждан здоровье изрядно пошатнулось. Психическое, во всяком случае. Получается, если и Варченко попадёт в эти перемалывающие жизни шестерёнки, то он, Владимир Копцев, станет невольным соучастником этой истории.

— Вот уж хрен вам!

— Чего?

Сидящий за соседним столом капитан Кравцов недоумённо посмотрел в его сторону. Чёрт, надо же так, выразил свои мысли вслух. Не иначе ссора с женой довела его до такого состояния.

— Ничего, Вить, это я так, о своём, — через силу улыбнулся Копцев и решительно шлёпнул папку на правую сторону стола.

— Хорошо ли тебе, девица? Хорошо ли тебе, красная?

— Хорошо, дедушка… Делай, делай, не останавливайся.

Под такое нежное мурлыканье разве ж остановишься?! Это не то, о чём вы могли бы подумать, это я Инге массировал ступни ног. По прежней жизни знал, какой кайф ловят женщины, когда с ними такое проделывают, вот и решил тряхнуть стариной. Мужчины, наверное, тоже не отказались бы от подобной процедуры, только кто ж им будет массировать их мозолистые ступни?

Порез на ладони за минувший месяц прекрасно затянулся, о той драке на пляже напоминал разве что тонкий белесый шрамик, так что делать массаж и заодно разрабатывать ладонь мне ничто не мешало. Ну разве что детородный орган, который я вынужден был стиснуть бёдрами, чтобы не топорщился. И это при том, что не прошло и десяти минут, как мы с Ингой совершили ЭТО. Сейчас она лежала на моей кровати с закрытыми от наслаждения глазами, волосы разметались по подушке, и на её губах блуждала счастливая улыбка. А я сидел на другом краю кровати и под романтическую «Jealousy»[1] нежно массировал ступни её ног.

— М-м-м, так бы лежала и лежала, — простонала она, потягиваясь.

— А я бы массировал и массировал, — ответил я в тон.

— Как же не хочется в эту Ялту несчастную лететь… И попробуй скажи что-нибудь родителям, они ни за что в жизни меня одну не оставят на две недели.

— А я бы слетал… Правда, желательно вместе с тобой. Но вообще-то на твоём месте я бы не сильно переживал, меня-то тоже в Пензе не будет первую половину августа. Получается, ты 1-го августа улетаешь в Ялту, а я 2-го уезжаю в Москву на двухдневные сборы и потом летим в Грецию. Ха, я-то хоть в Средиземном море искупаюсь, а ты только в Чёрном.

— Ах ты…

Она предприняла попытку меня ущипнуть, но я ловко перехватил её руку и запечатал её уста своим поцелуем. Ну а дальше в течение следующих минут пятнадцати мы занимались одним весьма приятным делом.

Затем, приведя себя в порядок, Инга бросила взгляд на лежавшие на столе часы «Ракета», когда-то подаренные ею же мне на день рождения, и ойкнула:

— Ничего себе! Время без двадцати шесть!

— Может, не пойдёшь домой?

— Ага! Ты ещё не видел, как моя мама обижается. А уж если я опоздаю к началу застолья в честь её дня рождения… Полгода будет потом дуться.

— Ладно, так уж и быть, лети, птичка певчая.

Наши губы вновь, в который уже раз за сегодня сомкнулись, а когда длинный и жаркий поцелуй завершился, я встал и взял с полки коробочку духов «Сигнатюр». Специально в поисках какого-нибудь приличного подарка зашёл в наш ЦУМ, а там как раз «выбросили» болгарский парфюм. Не французский, конечно, но тем не менее.

— Держи, от меня подарок твоей маме.

— Ой, а как ты догадался, что она такими пользуется?

— В последний свой визит к вам видел такие же на трюмо, подумал, что ты ими вряд ли душишься, значит, мамины.

— Ну ты прям Шерлок Холмс!.. Обязательно передам. Всё, я побежала, иди провожай.

Закрыв за Ингой дверь, я задумчиво посмотрел на телефон. Позвонить, что ли, Полевому, спросить, как идёт подготовка к публикации «В предгорьях Карпат»? Хотя вроде бы созванивались на прошлой неделе, чего зря человека от работы отрывать… Бушманова набрать? Ну там и так вроде бы всё на мази.

А может, устроить вечернюю пробежку? Только не по Московской вверх, а по Володарского. Там подъём покруче будет, однако и народу с машинами меньше, дышится свободнее, нынешние машины, особенно автобусы и грузовики, чадят так, что мама не горюй! Сходил бы на тренировку, но она только завтра. Храбсков носится со мной, как курица с яйцами, всё грезит грядущим первенством Европы в Греции. Он со мной за границу снова не поедет, но моя очередная победа — если таковая случится — снова принесёт ему определённые бонусы. Что ж, Анатольич это заслужил, вложив силы и время в мою подготовку. Хотя три недели из-за заживавшего пореза мне и пришлось пропустить, но я за это время зато качал дыхалку, и теперь вынослив, почти как марафонец.

С репетициями пока пришлось сделать перерыв. И Валька, и Лена синхронно отправились родителями на курорты. Только одни в Палангу, а вторые в Пицунду, вернутся домой один через пять дней, вторая через неделю. До кучи Юрка свалил помогать бабушке в деревне с огородом на пару недель, так что один я в городе из всей группы остался, один как перст.

Трель телефона заставила меня вздрогнуть. Ну вот, всё думал, кому позвонить, а тут он сам зазвонил. Интересно, кому звонят — мне или маме? Которая сейчас, между прочим, впоте лица трудится машинисткой в «Пензгражданпроекте».

— Алло?

— Добрый день… Хотя, скорее, уже вечер, — раздался на том конце провода слегка искажённый междугородней связью строгий женский голос. — А я сейчас общаюсь, наверное, с Максимом Варченко?

— Да, так и есть, а вы кто, простите за любопытство?

— Меня зовут Ольга Васильевна Корн, я помощник режиссёра Станислава Иосифовича Ростоцкого. Он прочитал вашу повесть в журнале «Юность»…

— Роман, — на автомате поправил её я.

— Что? Ах да, роман, ну сути дела это не меняет… Так вот, Станислав Иосифович прочитал ваш роман и захотел его экранизировать. Устная договорённость с руководством киностудии имени Горького уже имеется. Теперь нам нужно получить официальное разрешение от вас. Естественное, заверенное кем-то из ваших родителей или бабушек-дедушек. Так как вы пока являетесь несовершеннолетним. Когда вы с кем-то из родственников сможете приехать в Москву?

Вот же ни хрена себе! Для меня публикация книги была пределом мечтаний, а тут, не успела она ещё в «Молодой гвардии» выйти, а её уже собираются экранизировать. И кто!!! Сам Ростоцкий! У меня даже мурашки по коже побежали. Однако я сумел справиться с эмоциями и с лёгкой иронией в голосе поинтересовался:

— А что же Ростоцкий сам не позвонил?

— Станислав Иосифович отбыл вчера в рабочую командировку, вернётся на следующей неделе.

— Кстати, если ничего не путаю, это киностудия детских и юношеских фильмов, а я не сказал бы, что мой роман рассчитан исключительно на молодёжную аудиторию.

— Картина «…А зори здесь тихие», снятая, между прочим, Станиславом Иосифовичем, тоже не очень-то молодёжная, но произведена на киностудии Горького, как и его прошлогодний фильм «Белый Бим Чёрное ухо», — парировала собеседница. — Итак, когда вас можно будет увидеть в Москве?

По идее мне ничего не мешало отправиться в столицу хоть… Нет, сегодня я уже вряд ли куплю билет на поезд, отходящий через час с небольшим. Могу завтра, например, но Ростоцкий всё равно пока в командировке.

— Давайте мы подъедем через неделю, когда Станислав Иосифович освободится.

— Вам с ним необязательно встречаться, требуется только ваша подпись под договором.

— Знаете что, Ольга Васильевна… Я, конечно, понимаю, что Станислав Иосифович уже легендарный режиссёр и всё такое, но если уж он берётся за экранизацию вещи ещё здравствующего автора, то должен хотя бы поделиться с ним своим видением картины, обсудить сценарий…

— А вы и сценарий хотите сами писать? — совершенно искренне удивилась Корн.

— Хм, а что вас так смущает?

— Ну вообще-то мы думали, что в силу юного возраста вы не сможете его написать, хотели отдать человеку, который давно набил руку на сценариях к чужим произведениям.

— То есть книгу, по которой Ростоцкий хочет ставить фильм, я написать в состоянии, а сценарий, видите ли, не потяну?! Вы хотя бы попробовать предложили, а уж затем делали выводы.

На том конце провода повисла пауза, которая нарушилась смешком:

— А вы юноша с характером, не думала, что вы такой упрямец… Но вы хотя бы представляете себе структуру сценария?

— Более чем, Ольга Васильевна. Спросите, откуда? Отвечу: случайно нашёл в нашей библиотеке пособие для начинающих сценаристов и изучил его от корки до корки.

Наверное, Остап Бендер мог бы позавидовать, с какой лёгкостью я вешаю сочинённую на ходу лапшу на уши этой тётке. Причём она мою ложь проглотила и не подавилась. На самом деле я ради интереса когда-то в будущем пробовал писать сценарий, размечтавшись, что мою книгу когда-нибудь экранизируют. Правда, он у меня так и остался лежать в шкафу среди старых газет.

— Надо же… Хорошо, я поговорю со Станиславом Иосифовичем на предмет вашей встречи. Вы пока будете у себя в Перми?

— В Пензе, — хмуро поправил я то ли случайно, то ли специально оговорившуюся Корн.

— Ах, извините, постоянно путаю Пермь с Пензой. Так, значит, вы никуда пока уезжать не собираетесь?

— В начале августа уезжаю на сборы с юношеской командой СССР по боксу, а потом мы летим в Грецию на первенство Европы.

— Вот как? И когда же вы собираетесь писать сценарий?

— Я его напишу до встречи с Ростоцким. Какой примерный хронометраж картины?

— Если бы не ваш голос, я бы подумала, что разговариваю с взрослым человеком… Вам точно 16 лет?

— Точно, — усмехнулся я.

— М-да, — задумчиво протянула она. — А что касается хронометража, то фильм планируется двухсерийным, продолжительность его, соответственно, составит около 180 минут.

— Спасибо, за неделю я успею написать сценарий.

— За неделю?! Вы уверены?

— Хотите пари?

— Вы ещё мне и пари предлагаете… Знаете, Максим, мне и самой уже хочется увидеть вас воочию. У вас есть ручка или карандаш под рукой? Запишите мой домашний номер… Как сценарий будет готов — сразу звоните. Я надеюсь, вы умеете держать свои обещания.

Положив трубку, я сходил в свою комнату за тетрадкой и переписал в неё телефон Корн, который изначально нацарапал лежащим всегда у телефона карандашом на дверном косяке ванной комнаты. Надо, что ли, сюда тетрадочку повесить, чтобы можно было записывать на бумаге, а не на косяках или — не дай бог мама увидит — на обоях.

Вернувшись в комнату, в который уже раз за последние дни взял в руки пластинку «Rock expansion», что в переводе означало «Рок-экспансия». Тот самый диск с молодыми венгерскими рокерами и моей, заимствованной у Кобейна песней «Heart-Shaped Box», о котором мне когда-то рассказывал Ковач. Полторы недели назад на почтамте я забрал пять авторских пластинок, одна из них с автографом была подарена Инга, одна — дяде Вите, три пока стояли на полке. Почти одновременно с пластинками на сберкнижку маме перечислили 435 рублей с уже вычтенными 13 процентами от изначальных пятисот. Вот так, по зёрнышку…

Что-то есть захотелось… Ещё ведь и не ужинал, с этими плотскими утехами было как-то не до еды. Да ещё этот звонок поднял настроение, а позитивные эмоции лично у меня способствуют здоровому аппетиту. Так что я прошёл на кухню, поставил на огонь чугунную, чёрную по бокам от окалины сковороду и прыснул на дно растительного масла. Порезал быстро головку репчатого лука, бросил в зашипевшее масло, чуть погодя туда же отправилась порезанная кружочками сарделька. Под занавес разбил два яйца, немного подумав, добавил третье. Чётные числа для покойников, а Бог — он Троицу любит.

Не успел выключить газ под сковородой, как мама подошла.

— Привет, а я тебе яичницу с лучком и сарделькой пожарил.

— Ой, спасибо, я как раз такая голодная! А сам-то ел что-нибудь? Да тебя накормлю и себе что-нибудь сооружу.

— Так ведь в холодильнике гороховая каша стоит…

— Я её, наверное, завтра поем, а сегодня вот такую же яичницу сделаю. Сейчас хлеб порежу.

Пока мама ела, я поделился с ней новостью про звонок из Москвы, что вполне ожидаемо вызвало у неё восторженные эмоции. Она тут же принялась вспоминать, как рыдала в кинотеатре над концовкой фильма «Белый Бим Чёрное ухо». А потом стала расхваливать моего «Сироту». В силу травмы одной рукой мне трудно было управляться с пишущей машинкой, и мама предложила набирать мою книгу у себя на работе, понадеявшись на то, что у меня более-менее разборчивый почерк. Подумав, я согласился, и вот теперь в моей комнате лежал результат её почти недельного труда, а мама пела дифирамбы, мол, она даже сама зачиталась. Впрочем, восторги эти я слышал с того первого дня, как она взялась перепечатывать мой роман.

— Мам, так сможешь отпроситься на пару дней? — прервал я её восторги.

— Не знаю, нужно хотя бы точно узнать, на какие числа.

— Ладно, как только уточню — сразу отпрашивайся.

Что-то в последние месяцы у меня столько связанных с Москвой дел появляется, что впору в столицу переселяться. Только вот где мы там жить будем? Мотаться по съёмным квартирам? Ну уж нет, мне как-то комфортнее в этой жить, да и Инга практически под боком. Да и за бабушкой приглядывать надо, она уже и так еле передвигается, впору к ней переселяться. А Москва никуда не убежит, какие наши годы! Вот когда заработаю на собственную квартиру в Первопрестольной, тогда и перееду туда. Кстати, каким макаром вообще можно приобрести провинциальному жителю своё жилье в столице? Мне кажется, наличие нужно суммы решает далеко не всё. А прописка? По идее можно было устроить фиктивный брак, в эти годы он обойдётся в несколько тысяч рубликов. Для меня не очень привлекательная идея, да и Инге она вряд ли придётся по вкусу.

Утром я её и позвонил, поинтересовался, как прошёл день рождения её мамы. Нина Андреевна просила передать большое спасибо за подарок, что Инга и делает. А я в свою очередь поделился новостью о вчерашнем звонке.

— Ты серьёзно?! Хотя что это я, вокруг тебя и с тобой так много всего происходит, что я уже ничему не удивляюсь. А если я замуж за тебя выйду, — добавила она, понизив голос почти до шёпота, — это же будет жизнь как на вулкане!

— Уж лучше на вулкане, чем в болоте, — хмыкнул я.

Далее я поделился с ней своими планами относительно написания сценария для киноленты и грядущей встречи с Ростоцким.

— Ой, как я тебе завидую, — вздохнула Инга. — Мне бы хоть одним глазком на него поглядеть.

— Да поехали, только вряд ли тебя родители опустят.

— Правда, возьмёшь? Как здорово… А если я их уговорю? Всё-таки и мама твоя едет.

— Тогда поедем вместе, я же пообещал.

Инга сумела сумела-таки уговорить родителей отпустить её со мной и моей мамой на пару дней в Москву. В следующий вторник, управившись всего за шесть дней, я дозвонился Корн и сказал, что сценарий готов.

— Прекрасно!

После чего сказала, что вскоре перезвонит, и действительно, телефон зазвонил минут через десять.

— Жду вас послезавтра в 14 часов на улице Эйзентштена-8, на проходной киностудии имени Максима Горького… Гм-м, ваш тёзка, кстати.

— Это символично, — хмыкнул я. — Ростоцкий будет?

— Будет, я только что с ним говорила.

Добираться до Москвы мы решили самолётом. Всяко лучше, чем всю ночь трястись в поезде. Да и тем же вечером будет возможность вернуться в Пензу.

Приземлились в «Быково» в 11 утра. Обратный рейс в семь вечера, так что спокойно успеваем заглянуть на киностудию и вернуться в аэропорт. Но перед этим я ещё хотел заскочить к Полевому.

Договорились с мамой и Ингой, что, пока я буду в редакции «Юности», они сидят неподалёку в кафетерии. Полевой, предупреждённый накануне звонком о моём приезде (вернее, прилёте), ждал меня в своём кабинете. Сразу же попросил секретаршу организовать чайку. Когда я одну папку положил ему на стол, он кивнул на вторую, торчавшую из моей сумки:

— А это кому? Не в «Молодую гвардию»?

— Нет, это сценарий для Ростоцкого.

— Ростоцкого?

Удивление Полевого было вполне объяснимо, так как по телефону я не стал рассказывать о звонке помощницы кинорежиссёра, решив донести до Бориса Николаевича информацию с глазу на глаз. И сейчас вкратце пересказал содержание разговора с Ольгой Васильевной Корн.

— Так что с собой у меня две рукописи, — закончил я свой небольшой монолог. — Эта — для вас, роман «Сирота», а вторая — сценарий для Ростоцкого.

— Вон оно как, — откидывая со лба прядь волос, улыбнулся Полевой. — Что ж, поздравляю, Максим, даже я не ожидал, что киношники решат экранизировать твой роман, да не кто-нибудь, а сам Ростоцкий. Жаль, молод ещё, а то бы мы с тобой такой поворот отметили.

Он подмигнул мне, но в следующее мгновение стал серьёзным.

— Тут вот какое дело, Максим… Этот твой роман я, конечно, почитаю и, возможно, мы его опубликуем. Но не в ближайшем будущем.

Увидев немой вопрос в моих глазах, пояснил:

— Видишь ли, наш журнал существует для того, чтобы публиковать преимущественно молодых, перспективных авторов. Ты в эту категорию входишь, но мы должны соблюдать некий паритет, то есть мы не может ставить одного и того же автора постоянно, как бы талантлив он ни был. Другим тоже надо дать шанс. А у тебя и так в следующих пяти номерах, как раз до Нового года, планируется выход романа «В предгорьях Карпат». Поэтому с выходом твоего «Сироты», если, конечно, возглавляемая мною редколлегия его утвердит, придётся немного повременить.

— А немного — это сколько?

— Ну, не меньше года точно. Только без обид, договорились?

— Да какие уж тут обиды, Борис Николаевич! Что я, маленький, не понимаю разве? То есть, по писательским меркам, пожалуй, что и маленький, но многие говорят, что рассуждаю я как взрослый.

И мы с Полевым синхронно рассмеялись, вот только мой смех носил оттенок лёгкой грусти. Эх, надо был ещё один экземпляр рукописи из дома прихватить, зашёл бы к Бушманову. Глядишь, и моё фэнтези в «Молодой гвардии» ко двору бы пришлось. Хотя там тоже в очереди «В предгорьях Карпат» стоят, и ждать пришлось бы, чего доброго, не год, а все два или три. Если бы ещё книгу утвердили.

— Борис Николаевич, я тут камеру с собой захватил, можно с вами на память сфотографироваться?

— Да бога ради!

Камеру я вообще-то захватил ради Инги, на моё вскользь сказанное ещё перед отъездом предложение сфотографироваться с Ростоцким она отреагировала выражением бурного восторга. Тогда-то я и подумал, а не пора ли и мне самому начинать вести фотохронику моих знаковых встреч, а начать можно с того же Полевого и Ростоцкого. Если, конечно, последний не будет против, кто его знает, что он вообще за человек. История знает немало примеров, когда гении в работе оказывались полным ничтожеством в жизни.

Полевой пригласил в кабинет секретаршу и попросил её поработать фотографом. Перед тем, как попрощаться, я спросил, как лучше добраться до студии имени Горького. Борис Николаевич объяснил, что нужно доехать до станции метро ВДНХ, а там десять минут пешком.

Покинув редакцию «Юности», я зашёл в кафетерий, где мама с Ингой уже допивали неизвестно какую по счёту чашку какао. Так как я сегодня ничего не ел, если не считать чаепития у Полевого, то им пришлось какое-то время ещё посидеть, пока я закидывал в себя салат, рис со шницелем и компот с сочником. Откинувшись на ажурную, сваренную из толстой проволоки спинку стула, я с трудом удержался от желания сыто рыгнуть. Всё-таки человек не так далеко ушёл от своих прыгавших по деревьям предков в плане удовлетворения своих физиологических потребностей.

У студии Горького мы были без четверти два. Пожилой мужчина на вахте смерил нашу гоп-компанию подозрительным взглядом.

— К Ольге Васильевне Корн? Хм… Сейчас позвоню, ждите.

Помощник режиссёра подошла минут через десять. Я почему-то представлял её себе прямой, подтянутой, со стянутыми на затылке волосами и морщинкой между бровей. Возможно, в очках, дополняя образ «строгой училки». На деле это оказалась невысокая женщина с пышной «химической» шевелюрой и мощным задом, делавшим её фигуру похожей на грушу. Очки, кстати, присутствовали, в мощной роговой оправе.

— Здравствуйте, товарищи! А вы, я так понимаю, Максим? — обратилась она ко мне.

— Всё верно, а это моя мама и… моя сестра. Двоюродная.

Инга с мамой удивлённо посмотрели в мою сторону, а я извиняюще пожал плечами, мол, ничего более правдоподобного не придумал.

— Ну, я надеюсь, сестра вас здесь подождёт?

— Ольга Васильевна, — со вздохом обратился я к помощнице режиссёра, — Инга очень мечтала увидеть живого Ростоцкого, сфотографироваться с ним.

— Что значит сфотографироваться? У нас сейчас, вообще-то, серьёзная встреча…

— Ольга Васильевна, она не помешает нашей серьёзной встрече, — сказал я с нажимом. — Думаю, сам Станислав Иосифович не будет против.

— Откуда же вам знать, будет или будет… Ладно, идёмте, но я всё равно сначала поинтересуюсь у него, согласится ли он принять сразу троих. А затем идём подписывать договор.

— Ой, а я могу в коридоре подождать, — заявила мама, — с меня-то что требуется — только подпись поставить. Мне к Ростоцкому можно и не идти.

Корн только покачала головой, потом махнула рукой:

— Как хотите. В конце коридора будет закуток, где обычно курильщики собираются, можете там нас подождать. Заодно журналы полистаете.

У Ростоцкого на студии имелся свой небольшой, я бы даже сказал, маленький кабинет, в который Инга с разрешения его хозяина всё-таки тоже получила разрешение пройти. Станислав Иосифович при нашем появлении поднялся из-за стола, где знакомился с какими-то бумагами и, чуть заметно прихрамывая, подошёл к нам.

— Ну здравствуй, Максим Варченко! — протянул он руку. — А выглядишь ты постарше своих шестнадцати. Спортом увлекаешься?

— Есть такое, — улыбнулся я, почувствовав исходящую от него волну позитива.

— Мне Ольга Васильевна рассказывал, что ты боксом занимаешься, теперь сам вижу — крепкий парень. Да ещё и мозговитый, если в таком возрасте написал целый роман, который я прочитал, не отрываясь, благо мне сразу все номера журнала принесли. А это твоя сестра, что хотела со мной сфотографироваться?

— Можно? — скромно поинтересовалась Инга.

— Отчего же нет? Давайте сфотографируемся, а после посидите вон на том стульчике, пока мы с вашим молодым человеком обсудим кое-какие дела.

Когда с короткой фотосессией разобрались, Инга, как ей и было предписано, заняла место у окошка, а Ольга Васильевна принесла на всех чаю и печенюшек. Я положил перед Ростоцким папку.

— Что это? Сценарий?

— Да, рассчитывал, как Ольга Васильевна сказала, примерно на 180 минут.

— Что ж, давай глянем, что ты там написал… Ну, оформлено вроде бы всё по канонам сценарного мастерства, посмотрим, каково содержание.

Он нацепил очки и углубился в чтение, изредка прерываемое «угуканьем» и «дадаканьем». Пролистав страниц десять, снял очки и, прищурившись, посмотрел мне в глаза:

— Так, говорите, читали пособие для начинающих сценаристов? А под чьей редакцией, не помните? Ну не суть важно, главное, что сценарий, судя по первым станицам, написан точно не дилетантом, хотя и не сказать, что рукой опытного мастера. Мне позволено будет в случае чего внести некоторые правки?

— Если они не сильно заденут основную сюжетную линию — то пожалуйста.

— Отлично! А за сценарий получите отдельный гонорар. М-м-м…

Ростоцкий поморщился, потерев ногу в районе колена. Потом, заметив мой настороженный взгляд, постучал по ноге уже ниже коленного сустава согнутым средним пальцем, и та отозвалась деревянным стуком.

— В феврале 44-го, под Дубно, на Украине, немецкий танк меня переехал. Нога сильнее всего пострадала. Потом было несколько операций, в Москве уже ампутировали ниже колена… С тех пор на протезе и бегаю. Правда, наши советские такие неудобные… А чтобы заграничный приобрести, это к ним надо ехать, мерки снимать, там же всё по индивидуальному заказу.

— Вы так спокойно ходите, даже без палочки, в жизни не подумал бы, что у вас протез, — честно признался я.

— Многие и не догадываются, — довольно усмехнулся Ростоцкий.

— А когда планируете начать съёмки? Кого хотите видеть в роли Фомина? — сменил я тему.

— Сначала нужно получить деньги на фильм, я уже с директором киностудии Василием Кузьмичом поговорил на эту тему, он сейчас ждёт от меня смету. Потом идёт набор съёмочной группы, ну тут у меня ребята проверенные. Дальше пробы с претендентами на главные и второстепенные роли. А что касается кандидатуры на роль Виктора Фомина, то у меня на примете есть один парень, в прошлом году, правда, проваливший экзамены в «Щуку», а сейчас он поступает в «Щепку». Ты о нём точно слышал, да и видел.

— Заинтриговали, — улыбнулся я.

— Фамилия его Харатьян, он сыграл главную роль в фильме «Розыгрыш».

— Дмитрий? Ну ещё бы, конечно, я видел этот фильм!

И ещё несколько, чуть было не ляпнул я, вспомнив обалденную киноленту «Зелёный фургон» и слишком уж пафосных «гардемаринов». Правда, их ещё только предстояло снять.

— Как тебе этот парень? Думаешь, справится? — хитро прищурился Ростоцкий.

— Почему бы и нет, в «Розыгрыше» он сыграл вполне даже прилично.

Хотя… Харатьян мне всё больше вспоминался как комедийный актёр, этакий балагур и весельчак, белокурый гусар с армянской фамилией, а в книге происходят события, где уж точно не смеха. Справится ли с такой драматической ролью? Ладно, война покажет… В буквальном смысле слова, в моём романе её хоть отбавляй.

— Сейчас он досдаёт экзамены, дёргать его пока нет смысла. Думаю, сам он будет не против, тут главное — с педагогами договориться. Студентов вообще на съёмки отпускают неохотно, а первокурсников тем более. Если к Царёву попадёт — вопрос решим, Михаил Иванович мой старый знакомый. А что по началу съёмок, то у тебя по книге действие начинается осенью, а переходит в раннюю зиму. Значит, и снимать начнём по осени. Хоят уже сейчас можно было бы отснять летние эпизоды, но всё тормозят экзамены Харатьяна.

— Логично, — поддакнул я. — А он сам-то согласился?

— Куда ж он денется? — хмыкнул режиссёр. — Ну, раз мы всё вроде бы обговорили, оставляй сценарий, и сейчас Ольга Васильевна вас с мамой проводит к Бобрикову, подписывать договор.

Ростоцкий встал, и мы с Ингой вскочили тоже.

— Приятно было познакомиться!

— Нам тоже, — ответил я за нас двоих. — Надеюсь на плодотворное сотрудничество… А можно и мне с вами сфотографироваться, Станислав Иосифович?

— Без вопросов.

— Только я предлагаю сделать художественное фото.

— Это как?

— Как будто мы с вами сидим и обсуждаем сценарий, а в этот момент камера нас словно бы невзначай и запечатлеет.

— Гляди-ка, а я бы и не догадался до такого, — хмыкнул Ростоцкий. — Ну давай, будем позировать.

Наконец-то мы распрощались с режиссёром и, захватив зачитавшуюся старым номером «Советского экрана» маму, направились в сторону кабинета директора, сидевшего этажом выше.

— Ой, это же Варлей! — дёрнув меня за низ рубашки, таким громким шёпотом воскликнула Инга, что, наверное, её слышно было в конце коридора.

И правда, Варлей. Идёт себе, задумчивая такая, сосредоточенная. Не иначе новую роль обдумывает.

— Макс, вот бы и с ней сфотографироваться! — продолжала шептать Инга.

— Щас решим.

Наглость — второе счастье! Я заступил Варлей дорогу и, не зная её отчества, обратился просо по имени:

— Наталья, здравствуйте!

Та на мгновение вынырнула из своих мыслей, сконцентрировав взгляд на моей физиономии.

— Здравствуйте!

И снова погрузилась было в собственные размышлизмы, но я был неумолим.

— Наталья, а можно вот эта девушка с вами сфотографируется на память?

— Какая? Эта? — снова вынырнула она на поверхность реальности. — Давайте, только быстро.

— И что, вы теперь ко всем встречным артистам будете приставать? — иронично поинтересовалась Корн, когда мы продолжили наш путь.

— А что, можно? — с невинным видом спросил я, на что Ольга Васильевна ответила возмущённым фырканьем.

Подписание договора много времени не заняло, хотя я предварительно и прочитал его дважды от первой до последней буквы. Согласно договору мама от моего имени передавала права на съёмку фильма по моей книге киностудии имени Горького за сумму в 1500 рублей без вычета налогов. Правда, деньги на её сберкнижку поступят не раньше, чем сидящий перед нами директор подпишет смету. Ну за этим, надеюсь, дело не станет. Будь моя воля, подписал бы сразу заодно договор и на сценарий, но его должен ещё прочитать режиссёр и утвердить директор киностудии, а это с кондачка, я так понял, не делается.

Время подбиралось к трём, торчать несколько часов в аэропорту не хотелось, и я предложил прогуляться в уже знакомый нам ГУМ. Здесь можно было приглядеть что-нибудь, чего в Пензе не купишь в принципе. Неудивительно, что, увидев очередь за итальянскими шарфиками, мама с Ингой тут же встали в очередь. Женщины, что с них взять…

С собой моей «двоюродной сестре» родители дали сто рублей на всякие непредвиденные расходы, и в случае чего мы бы с мамой могли её выручить, но Инга уложилась в восемьдесят пять. Помимо итальянского шарфика, мои спутницы обзавелись нижним бельём родом вроде как из Франции, польской косметикой и парфюмом. Были довольны как слонихи. Мне же пришлось поработать носильщиком.

На станции метрополитена нам попался скучающий, лузгавший семечки и складировавший шелуху в ладонь милиционер. Мазнул по нам и нашим сумкам острым взглядом, вроде мгновение, а такое ощущение, будто рентгеном просветил. И вроде бы с виду никакой не супермен — ремень под животиком свисает, под подмышками растеклись пятна пота, а глазки заплыли жирком — а всё равно как-то не по себе стало. Такое чувство, будто на тебя только что смотрел хищник, волк в овечьей шкуре. И даже садясь в вагон метро, мне казалось, я ещё ощущаю спиной этот взгляд.

Нам ехать до Комсомольской площади, потом с Казанского вокзала электричкой в Быково, ничего ближе к аэропорту пока не прорыли. В вагоне метропоезда от нечего делать уставился на карту метрополитена. Взгляд почему-то зацепился за название «Ждановская». В будущем эта станция, если ничего не путаю, станет «Выхино». Ну станет и станет, вот только мысли почему-то упрямо возвращались к «Ждановской». Словно с ней было связано что-то, причём не очень хорошее.

И тут меня словно обухом по голове пригрело! Ну ё-моё, это же именно на «Ждановской» в декабре 1980 года менты оприходуют майора госбезопасности! Я ведь даже фильм смотрел, снятый по этому делу, он так, кажется, и назывался «Убийство на „Ждановской“».

По итогам расследования вроде и Щёлокову перепало так, что он лишился своей должности, после чего застрелился. Да-а, распустил своих подчинённых Николай Анисимович.

А ведь всё это случится через два с половиной года. Но я более чем уверен, что уже сейчас сотрудники линейных отделений далеко не ангелы, и пусть, возможно, пока и не промышляют убийствами, но уже на пути к этому. По-любому уже уводят к себе в служебное помещение подвыпивших пассажиров и опустошают их сумки и кошельки. Сделал себе зарубку в памяти обязательно рассказать об этом Сергею Борисовичу.

Удивительно, но он сам напомнил о себе звонком на следующий день.

— Максим Борисович, как у вас со временем? Сегодня можете в пять вечера подойти по известному адресу? Прекрасно, буду ждать.

Что там опять стряслось? Надеюсь, ничего такого, что могло бы помешать моим планам как минимум слетать в Грецию. А то вдруг объявят меня невыездным, и всё, хана моим мечтам о международной боксёрской карьере. В сборную больше не пригласят, смысл приглашать спортсмена, который не может с командой улететь за рубеж?

Ровно в семнадцать ноль-ноль я нажал кнопку дверного звонка уже знакомой квартиры. Буквально через пять секунд щёлкнул замок и дверь распахнулась.

— Заходите. Чай будете? Ну всё равно я уже заварил, для антуражу посидим на кухне.

Кухонная форточка была приоткрыта, в воздухе витал запах сигарет, а в пепельнице, сооружённой из вычищенной до блеска консервной банки, лежал раздавленный окурок. До этого как-то не доводилось видеть, чтобы Козырев курил. Тот, поймав мой взгляд, немного виновато пожал плечами:

— Всё бросить хочу, месяца два не курил, а тут что-то захотелось так, что не выдержал, купил пачку «Примы».

— Да мне-то как-то… Дело ваше, Сергей Борисович. Так что стряслось-то? Меня в Грецию не отпускают?

— Нет, с этим всё в порядке, — успокоил меня подполковник, наливая заварку по стаканам. — Тут такое дело… В общем, недавно выяснилось, что один не в меру ретивый сотрудник в обход Лазарева собрал на тебя сведения и отправил их в Москву.

— Нормально, — пробормотал я. — И что теперь будет?

— Пока всё не так плохо. На наше счастье, досье попало в руки нашему бывшему сотруднику, и он не дал делу ход, а более того, отзвонился Ивану Ильичу. Сотруднику этому ретивому влетело за самодеятельность, но всё же я хочу вас предупредить, Максим Борисович, чтобы не переусердствовали со своими талантами. И так уже слишком много внимания к себе привлекаете.

— Так а что же мне делать? Завязать с музыкой, перестать писать книги и начать всем проигрывать в ринге?

— Зачем же так кардинально? Просто следите за собой, чтобы не прокалываться на разного рода мелочах. Тем более что скоро летите в Грецию, страна ещё не так давно была членом НАТО, и там вам нужно будет просчитывать каждый свой шаг.

— Сергей Борисович, да уж понимаю, не маленький, — хмыкнул я, и мой собеседник тоже невольно улыбнулся. — Спасибо за совет, постараюсь держать себя в рамках… хм… приличия. А у меня для вас, между прочим, тоже имеется важная информация.

— Ну-ка, ну-ка…

— Недавно были в Москве, и я там в метро вспомнил кое-что, что должно случиться, и что можно предупредить. Хотя, если мы с вами меняем историю, может и не случиться, но порядок в этом деле по-любому нужно навести.

Мой рассказ занял несколько минут, пока говорил — Сергей Борисович делал себе пометки в блокноте.

— Да, с этим безобразием нужно разбираться, — вздохнул он, когда я закончил. — Не по мне, конечно, шапка, но я поставлю своё руководство в известность, а оно в свою очередь… В общем, вопрос постараемся решить, хотя тут впору уже начинать коренную чистку всего персонала МВД.

— А я тут ещё кое-что вспомнил.

— Ещё? — приподнял брови Козырев. — Ну-ка, выкладывайте, Максим Борисович.

Я и выложил про танцора Александра Годунова, который следующим летом во время американских гастролей останется в США. Вспомнил-то я не только что, а пораньше, но всё думал, стоит ли об этом говорить Сергею Борисовичу. В конце концов, Годунов никому ничего плохого не сделал, кроме, наверное, ответственных лиц в делегации, он просто искал лучшей доли для себя. Но в итоге решил, что в Штатах кроме эпизодической роли в «Крепком орешке» Годунов ничем не отметился, тогда как в Союзе ему светили блестящие перспективы. Да и весь был открыт перед ним, облетел бы с гастролями всю планету. Всё это я и выложил собеседнику, который меня внимательно выслушал. И совсем уж напоследок рассказал про грядущую кончину Высоцкого 25 июля 1980 года.

— Негативное влияние на него оказывает его антрепренер, если можно так выразиться, он же администратор театра на Таганке Янклович. А реаниматолог Анатолий Федотов снабжает Высоцкого наркотическими препаратами. Мне-то, собственно говоря, творчество Высоцкого постольку-поскольку, но за роль Глеба Жеглова я его уважаю.

— Какого ещё Жеглова?

— Ах да, фильм-то ещё не вышел… Сейчас как раз режиссёр Говорухин снимает многосерийный фильм по повести братьев Вайнеров «Эра милосердия», называться будет «Место встречи изменить нельзя». Выйдет он на экраны в следующем году. Там Высоцкий сыграл харизматичного начальника отдела по борьбе с бандитизмом. Неплохой у них тандем в этом сериале получится с Владимиром Конкиным.

— А мне-то вот песни Высоцкого нравятся, — задумчиво сказал Козырев. — Ладно, сделаю себе пометочку, может, что придумаем.

По пути домой я подумал, а правильно ли делаю, что берусь перекраивать историю? Не будет ли от этого только хуже? Иногда, достигнув, как тебе казалось, дна, оказывается, что можно падать и ниже. Но если бы моё вмешательство отразилось в худшую сторону, думаю, «ловец» на это как минимум намекнул бы. Так что не стоит рефлексировать по поводу того, чего может и не случиться.

Добравшись до своей комнаты, я сел перед пишущей машинкой, вставил в неё чистый лист и задумался. Руки чесались уже начать писать что-то новое. Но что — насчёт этого в голове пока было пусто. Брать какое-то своё прошлое произведение не имело смысла, там сплошь попаданцы. А у меня тут и так роман уже один был с попаданцем. Не писать же третий том. Это в литературном портале я мог выкладывать хоть десять частей об одном и том же герое, а тут, в советском книгоиздании, такой номер не пройдёт. Может, и правда замутить что-нибудь про школу магов типа Хогвартса, только не с Гарри Поттером, а, скажем, с Игорем Портновым. И Хогвартс будет называться Залесском или Загорском, или что-нибудь в этом роде.

Нет, на фиг, слишком уж муторно. Надо придумать что-нибудь понятное и доступное для советского читателя. А не окунуться ли мне во времена давно минувших дней? В смысле, во времена викингов? Ведь у того же Ростоцкого в середине 80-х выйдет снятый совместно с норвежцами фильм о том, как словенский паренёк сумел стать своим среди викингов, а их конунг даже его усыновил. Я бы с удовольствием отправил в ту эпоху нашего современника, который, как у Мазина в его «Викинге», умел фехтовать на мечах, но не уверен, что стоит перебарщивать с попаданцами. С другой стороны, конечно, могу стать своего рода первооткрывателем жанра, хотя эти попаданцы уже давно описаны Марком Твеном и даже Лагиным, который кроме «Старика Хоттабыча» написал ещё и «Голубого человека».

В моей памяти отложилось примерное содержание всех восьми томов мазинской саги «Викинг», уж оттуда можно будет почерпнуть немало информации о тех временах, о жизни как славян (тут в помощь его же серия «Варяг»), так и викингов. И пока не забыл, нужно в отдельную тетрадочку вписать основные факты: даты, имена, прозвища, названия поселений… Так что подождёт машинка, пока вооружимся ручкой.

Нашего героя будут звать… будут звать… Ну, скажем, Задор. Оно его характеризует как парня задорного, в то время имена зачастую давали по каким-то признакам характера. А этот с пелёнок отличался задорным характером, вот и назвали Задором. Нормальное такое имя, без особых претензий, не Блудом же мне его назвать. А имена конунгов, всех этих Хрёреков и Рагнаров, можно позаимствовать у Мазина, он сам выписывал реальных исторических персонажей.

Эх, всё равно Интернет не помешал бы, сколько можно было бы найти дополнительной информации… Но придётся ещё лет пятнадцать точно ждать, а то и все двадцать, пока Сеть не станет общедоступной. Я отнюдь не был уверен, что моё вмешательство в историю поможет советским гражданам беспроблемно пользоваться интернетом уже лет через десять — на более ранний срок надеяться было просто наивно.

По идее, конечно, нужно перелопатить нашу Лермонтовскую библиотеку. Может быть, там что-то найдётся если уж не по викингам, то хотя бы по Древней Руси. Завтра и пойду, а пока будем конспектировать то, что застряло в голове.

Исписав двенадцать страниц, я отложил ручку в сторону и посмотрел в окно, за которым пылал закат. В этот момент раздался телефонный звонок. Оказалось, Катков.

— Здравствуй, Максим! Что-то ты совсем к нам не заходишь. Заглянул бы на чаёк, рассказал, над чем работаешь.

Что-то меня сегодня все норовят чаем угостить. Хотя Катков про сегодня не говорил, это он так, заманивает, может, ему что-то от меня надо?

— А то бы и нам чего-нибудь подкинул, не всё же в «Юность» писать.

— Почему бы и не подкинуть, Николай Иванович? Вот завтра к вам и забегу с одной рукописью.

— Конечно, забегай, всегда рад видеть тебя у нас, — сразу оживился редактор «Суры».

Так что на следующий день, поработав с утра над будущим романом о викингах, я отправился в местное Управление Союза писателей, попробовать вручить Каткову своего «Сироту», пусть пока хоть в «Суре» опубликуют. Если в «Юности» в этом году роман не выйдет, то можно его пока пристроить в местный журнал. Гонорары пусть и не такие тучные, как у Полевого, но лишними точно не будут.

Поздоровавшись с Катковым, я шлёпнул на его стол пухлую папку.

— Вот, Николай Иванович, мой новый роман. Это как бы сказка, только для взрослых. Вы почитайте на досуге, а потом поделитесь со мной своим мнением профессионала.

— Ну спасибо за комплимент, — негромко рассмеялся Катков. — А в Москву повезёшь?

— Уже.

— В «Юность» отдал?

— Ага. Только Полевой предупредил, что меня одного постоянно публиковать не очень прилично перед другими молодыми писателями, у меня и так выходит в «Юности» второй том о похождениях Виктора Фомина, так что придётся подождать как бы не год.

— Вон оно что… В общем-то, правильно сказал. Но зато у нас появляется право, так сказать, первой ночи, — довольно потёр ладони Катков. — А я, между прочим, пробиваю твоё членство в нашем Союзе писателей. Ты как, не против?

— Николай Иванович! И вы ещё спрашиваете? Большое вам спасибо!

— Рано благодарить, я только внёс предложение, утвердить должны там, — он ткнул пальцем в потолок, — в Москве. Таких молодых обычно не принимают, но у тебя опубликован роман, к выходу книга готовится, может, и сделают исключение. А что по этому роману — почитаю, не откладывая в долгий ящик. Как закончу — наберу, поделюсь мнением, твой домашний номер у меня есть.

После посещения местного отделения Союза писателей отправился в расположенную по соседству библиотеку. По Древней Руси, к моему глубокому разочарованию, в зале исторической книги нашёлся лишь один опус, в котором со всех сторон рассматривалась «Повесть временных лет».

— Это вам, молодой человек, нужно в Москву ехать, в Ленинскую библиотеку. Там-то точно что-нибудь найдёте, — посоветовала от доброты душевной библиотекарь.

И при этом, к моему несказанному удивлению, в этом же отделе я обнаружил книгу, которая мне весьма пригодится при работе над моим романом. Она называлась «Походы викингов» под авторством Арона Яковлевича Гуревича.

— С собой никак взять не получится? — жалостливо спросил я библиотекаршу.

Но та была неумолима, и мне пришлось, вооружившись захваченными из дома тетрадкой и ручкой, засесть за конспектирование интересующих меня моментов. Закончил я уже перед самым закрытием библиотеки, исписав полторы тетрадки.

Так, а что же делать с историей Древней Руси? Искать специалиста на истфаке пединститута? Или обойдусь своими силами? В общем-то, кое-какие знания, почерпнутые в том числе из книг того же Мазина, сидели ещё в моей голове, так что, пожалуй, постараюсь как-нибудь сам вывернуться. Тем более что основные действия будут происходить в Норвегии и Дании, а по ним благодаря товарищу Гуревичу и опять же засевшей в памяти информации из книг Мазина у меня уже кое-что есть.

К вечеру следующего дня позвонил Катков.

— Максим, я ознакомился с твоей книгой. Ничего подобного мы ещё не публиковали, да и, честно тебе скажу, не припомню, чтобы нечто похожее выходило в советских книжных издательствах. Это уже не Шарль Перро или Братья Гримм, это действительно сказка для взрослых. Причём очень увлекательно написанная. Материал на следующий номер у нас уже практически собран, а вот через номер можно попробовать поставить первые главы твоего романа. Я, конечно, соберу редсовет, дам всем почитать, но мой голос всё равно решающий.

Ну вот, не мытьём, так катаньем, в смысле Катковым. Не в «Юности», так в «Суре». А может, после публикации в нашем журнале мне смотаться в славный город Саратов, предложить в литературный альманах «Волга»? А заодно можно зайти в Приволжское книжное издательство, может, удастся договориться на издание отдельной книги. У них там многие пензенские авторы публикуются и будут публиковаться, насколько я помнил. Не «Молодая гвардия», конечно, и не другие ведущие издательства с их качественным переплётом, стотысячными тиражами и приличными гонорарами, но на безрыбье, как говорится, и рак рыба.

К тому моменту, как мне позвонил Катков, я успел в общей тетради наваять уже первую главу романа под рабочим названием «Ладожский викинг» и готовился перепечатывать её на машинке. Первое упоминание о Ладоге, если верить одному из лежащих сейчас передо мною исторических трудов, относится к середине VIII века, а у меня действо как раз начинается примерно век спустя.

По сюжету, Задор — парнишка тринадцати лет, сын сельского кузнеца, шустрый и смелый не по годам. Отряд данов во главе с конунгом Харальдом нападает на деревню на берегу озера Ильмень, убивает всех мужчин, включая отца Задора, убивает его мать, а нашего героя вместе с младшей сестрой Дарёной увозят на своих драккарах, чтобы сделать рабами — трэллями.

На середине пути, когда они проплывали недалеко от норегского берега, Задор прыгает в холодную воду балтийского моря. Будучи хорошим пловцом, он проплывает под водой метров пятьдесят, потом выныривает и, невзирая на посылаемые ему вслед проклятия и стрелы, стремительно плывёт к берегу. Даны развернули свой драккар, но догнать беглеца не успели — тот выбрался на берег и скрылся в лесу. Там он после двух дней блужданий забредает на полянку, посреди которой стоит древний дуб с необъятным стволом, а в середине его трещина, служащая входом в жилище отшельника. Это уже как у Мазина в «Варяге», если я ничего не путаю. Отшельник — бывший викинг по имени Трувор, который, оказывается, немного разумел по-словенски, так как когда-то ходил в те края под началом конунга Эйнара Волосатого, и считался одним из лучших его воинов, даже мог в одиночку противостоять берсеркам. В одном из походов ему отсекли топором правую ступню, и больше ходить в набеги он не мог. Так и не успев обзавестись семьёй, решился уйти в отшельничество, в итоге забрался в эту глушь, где и жил бобылём. Жил охотой, собирал коренья, грибы и ягоды, отбирал мёд у лесных пчёл, в общем, жил на склоне лет в своё удовольствие. А тут на его голову свалился малец, который к тому же после заплыва в ледяной воде подхватил простуду и еле держался на ногах. Будучи сведущим ещё и в разного рода зельях, Трувор выходил паренька своими отварами, а затем разрешил остаться у себя. Помимо того, что он использовал паренька как бесплатную рабочую силу (надо же расплачиваться за постой), бывший викинг по ходу дела стал обучать словенина высокому воинскому искусству, короче говоря, делать из Задора скандинавского ниндзя.

Несколько лет спустя подросший Задор, из которого Трувор сделал настоящую боевую машину, покидает своего учителя и отправляется на поиски сестры Дарёны. В пути его ждут разнообразные приключения, славные битвы, обретение невесты и сестры, а апофеозом становится поединок с датским конунгом, в котором, естественно, наш герой одерживает нелёгкую победу.

Такую вот сюжетную линию я планировал воплотить на страницах своего романа — на меньшее по объёму я размениваться не собирался. Ну а что, отдельной книгой повести за редким исключением не издают, разве что сборник повестей, а роман страниц на пятьсот — это уже солидная вещь, приятно в руках подержать.

Вообще такой жанр, как повесть, для меня всегда оставался чем-то типа второго сорта. Понятно, что многими замечательными писателями написано множество замечательных повестей, но по мне — это всё же либо рассказ-переросток, либо недороман. Когда читаешь рассказ, то заранее настаиваешь себя на то, что это яркий, но короткий литературный высер. А за роман берёшься в предвкушении долгих часов пусть и не пылающего нескончаемым экшном, но затягивающего чтива.

И за дело, признаться, я взялся с энтузиазмом. Да с таким, что целых три дня из своей комнаты выходил только чтобы перекусить да справить нужду, да ещё в шесть утра делал пробежки, без этого никак. А в один из вечеров посетил тренировку, и то выглядел таким задумчивым, что Храбсков мне попенял. Через неделю отъезд на двухдневные сборы в уже знакомый Новогорск, а следом летим в Афины, готовность должна быть 100 процентов, а я витаю в облаках. На кону как-никак звание Мастера спорта СССР.

Даже мама начала волноваться, не заработаюсь ли я до такой степени, что съеду по фазе и крыша поедет куда-то, не спеша. Ну это я утрирую, мама выразилась чуть мягче. На четвёртый день я всё же решил дать голове отдохнуть, и мы с Ингой на моём застоявшемся мотоцикле скатались позагорать на Узу, заодно посмотрели, как строится Сурское водохранилище, которое должно войти в строй вроде бы в конце этого года. Ради его создания затопили пару деревень с их погостами, потом не раз отдыхающие находили на берегу человеческие кости. Ходила легенда, что в числе зеков, работавших на стройке, был и знаменитый уже к тому времени телеведущий Александр Масляков, отбывающий срок за валютные махинации. Но сколько мы с Ингой ни вглядывались в лица строителей, никого, похожего на Маслякова, обнаружить не удалось.

31 июля мы с Ингой встретились последний раз перед её завтрашним отлётом в Ялту. Вернее, в Симферополь, так как из Пензы в Ялту прямых рейсов не было. Ну да там наймут извозчика, всего-то 50 км по прямой, а по трассе порядка 80 км. Это меня Инга просветила, они там чуть ли не каждый год отдыхают в каком-то привилегированном санатории. Прощание прошло с бурным выплеском не только эмоций, но на этот случай у меня всё ещё имелись резинотехнические изделия — докупал в последний свой самостоятельный визит в Москву. Надо бы, кстати, в Греции посмотреть, может, там дешевле купить получится.

— Что тебе привезти из страны эллинов? — спрашиваю у Инги, провожая её домой.

— Ой, а что там есть?

— В Греции есть всё! — отвечаю фразой грека-кондитера из чеховской «Свадьбы».

— Ну я честно, не знаю, что оттуда обычно привозят. Да и опять будешь тратиться, не надо…

— Нет уж, без подарка для тебя я не вернусь. Ты же не хочешь, чтобы я просил в капиталистической стране политическое убежище? В общем, что-нибудь выберу постараюсь тебя не разочаровать.

— А что же мне тогда тебе из Крыма привезти?

— Один-один, — рассмеялся я. — Я тоже совершенно не представляю, что обычно везут в подарок из Крыма. Разве что местные вина, но, думаю, родители вряд ли позволят купить тебе для меня бутылочку массандровского портвейна. Так что тоже — на твоё усмотрение.

А сам подумал, что не так уж и много времени осталось до того момента, когда по указу Горбачёва вырубят две трети крымских виноградников. Самым странным в этой антиалкогольной кампании было то, что больше всего от неё пострадали не дешёвая водка и незатейливая «плодово-выгодная» бормотуха, а элитные сухие вина и редкие селекционные сорта винограда, в основном произраставшие в Крыму. Гнида меченая… И ведь какой живучий, в 2020-м уже своё 89-летие отметил, хотя черти в аду уже давно сковородку по его душу греют. Надеюсь, у Козырева с Лазаревым, а также у тех, кто с ними в одной связке, всё получится. Иначе… Иначе всё напрасно. Не считая, естественно, моего личного благополучия и благополучия моих близких. Однако мне уже хотелось большего, я нутром чувствовал, что лично меня впереди ожидают очень серьёзные события.

2 августа в моём славном будущем страна отмечала день ВДВ. Купающиеся в фонтанах пьяные десантники, а в 90-е и погромы рынков, где торговали наши южные «братья» — всё это было мне знакомо. В это же время день воздушно-десантных войск никто и не думал отмечать. Даже в отрывном календаре он не был отмечен красной датой. Так что гулять по улицам или затариваться на Центральном рынке можно было без опаски. Впрочем, я весь день предпочёл провести за работой над книгой, надеясь написать до вечернего поезда в Москву как можно больше. Мои труды в середине дня неожиданно прервал звонок из Москвы. Звонила не кто иная, как Корн.

— Максим, хочу вас порадовать! — сразу взяла она быка за рога. — Руководство киностудии утвердило смету на съёмку фильма, так что авторские со дня на день будут перечислены на сберегательную книжку вашей мамы. Но это ещё не всё… Директор киностудии также утвердил ваш сценарий. Но вам нужно будет снова приехать с мамой в Москву, чтобы она поставила свою подпись.

А-а-а, да когда же я уже смогу сам ставить подпись под документами?!!

— Раньше чем недели через две не получится, — грустно сказал я. — Сегодня уезжаю на сборы, потом на первенство Европы, вернусь в Москву 14-го числа. Терпимо?

— Терпимо, — вздохнула Ольга Васильевна. — Договор на сценарий можно и задним числом составить. Только не затягивайте, а то могут и другого сценариста подыскать, и вы лишитесь очень серьёзного заработка.

Я чуть было не спросил — насколько серьёзного, но в последний момент успел прикусить язык. Когда-то давно в будущем попадалась мне на глаза в интернете статейка, в которой приводились слова Андрона Кончаловского, что сценаристы на своих «роялти» зарабатывали даже больше режиссёров, потому и режиссёры не брезговали браться за создание сценариев. Блин, прям заинтриговала меня Корн, теперь всю поездку буду думать, сколько же мне обломится.

А вечером я садился в ставшую мне уже родной «Суру» с неизменным исполнением по радиосети поезда «Гимна железнодорожников». Мама пришла со мной вместе, решила проводить, расцеловала в щёки на прощание, причём ей пришлось даже чуть привстать на цыпочки.

— Ну и вымахал ты у меня, Максим, весь в отца, — улыбалась она, глядя на меня влажными глазами.

— Надеюсь, дальше не сильно буду расти, а то тебе придётся пользоваться стремянкой, — пошутил я, памятуя, что во взрослой жизни мой рост остановился на 180 см. — И не забудь, 14-го мы прилетаем из Греции, и ты должна уже ждать меня в аэропорту.

Да-да, маме снова предстояло отпрашиваться, чтобы в понедельник, 14 августа, мы заехали на киностудию имени Горького, подписали договор на сценарий и получили причитающуюся нам денежку.

— Ох, не успела на новую работу устроиться, а уже снова отпрашиваюсь, — то ли притворно, то ли искренне вздохнула мама. — Эдак меня, чего доброго, ещё на выход попросят.

— Не попросят, за тебя сам Михаил Борисович просил.

А что, Козырев — это шишка, попробуй его протеже уволь, сразу можешь забыть об улучшении жилищных условий. Тем более мама всего-то второй раз отпрашивается.

В поезде ещё раз проверил спортивную сумку. Вроде всё на месте, включая мой талисман. Олимпийский мишка за все эти месяцы изрядно пообтёрся, но всё так же улыбался мне, словно говоря: «Не дрейфь, Макс, всё у нас с тобой будет нормально!» И как будто даже подмигивал одним своим блестящим, чёрным глазком. Я тоже ему подмигнул, мол, живы будем — не помрём, братишка.

После чего поймал на себе настороженный взгляд соседки по купе — женщины средних лет, ехавшей в Москву с мужем и сыном лет десяти. Смущённо улыбнулся ей, и убрал своего мишку обратно в сумку.

Москва встретила солнцем и подсыхающими лужами, похоже, ночью шёл дождь. Либо поливальные машины так постарались, но я больше склонялся к первому варианту. На вокзале в ларьке купил, как и в прошлый раз, два десятка значков с олимпийской символикой, буду раздавать на родине родоначальников Олимпийски игр.

Дальше всё то же самое, что и в прошлый раз: Комсомольская площадь, «Икарус», причём, похоже, тот же самый, и я снова занимаю место в конце салона с Васей и Саней Ягубкиным. Но уже по собственной инициативе, мест полно — сейчас нет вторых и третьих номеров, приехали все те же, кто ездил в Венгрию, за исключением Варданяна. Сан Саныч перед отправкой с Комсомольской площади в Новогорск объявляет, что Паруйр временно исключён из состава сборной после того, как в Будапеште был замечен чуть ли не в валютных махинациях и, если он кого-то за этим делом заметит — тот тоже вылетит из сборной. Надеюсь, это не следствие моего рассказа Сергею Борисовичу о поездке, тем более что фамилию Варданяна я не упоминал. По иронии судьбы вместо него в сборную приехал другой армянин — Манвел Аветисян, которому 13 августа, как раз во время финальных боёв первенства Европы, должно было исполниться 17 лет.

В общем, встреча старых друзей на волне позитива перед поездкой в почти настоящую капстрану. Знания о ней у большинства на уровне учебника 5-го класса, сдобренные мультфильмами по мотивам мифов Древней Греции. Впрочем, поскольку принимающая страна является капиталистической, перед отлётом с нами провели политинформацию минут на сорок. Проводил её руководитель федерации бокса СССР Георгий Иванович Свиридов, уже знакомый мне по Ташкенту. Он же возглавлял нашу делегацию.

Встретившись с ним в Новогорске после спарринга, услышал:

— Варченко, молодец, неплохо смотрелся. Как твоё ребро?

— Всё зажило как на собаке, Георгий Иванович. А как ваши успехи на литературном поприще? Ничего нового не написали?

— Ну как же, в «Политиздате» только что вышел документальный роман «В краю голубых алмазов». Рассказывает об открытии в Якутии алмазных месторождений.

М-да, вот это я уж точно читать не буду. Если только когда бессонница будет мучить, чтобы использовать роман вместо снотворного. Впрочем, судя по лицу Свиридова, он и не ждал от меня восторженной реакции.

— А ведь ты, я слышал, тоже пописываешь? И не то что слышал, даже читал, я же подписан на «Юность». Твоему же перу принадлежит роман «Остаться в живых»?

— Есть такое, — кивнул я, — а в следующем номере выходит продолжение, начало второй части под названием «В предгорьях Карпат».

— Ого, поздравляю! Обязательно прочитаю. И как ты всё успеваешь: и боксом заниматься, и книги писать?

— Да ещё и музыкант, — не сдержавшись, добавил я.

— Серьёзно?! Не перевелись на Руси самородки. А что за музыка у тебя?

— Да я при своём училище ансамбль организовал. Так, всякое-разное поём, в основном сами сочиняем, и в стиле советских ВИА, и что-то ро́ковое иногда.

— А где можно послушать?

— С собой записей нет, они уже по стране ходят, если честно, зачастую как песни безымянного ансамбля, в лучшем случае всё же мелькает название «GoodOk». По-русски «Гудок», а если по-английски — то составляющая из слов Good и Ok.

— Экий каламбур, — улыбнулся Свиридов. — Уже на Запад поглядываешь, судя по названию? И нашим и вашим?

— Почему бы и нет? Правда, пока у нас ещё нет англоязычных песен, но если приспичит — насочиняем, без проблем.

Про «Heart-Shaped Box» я упоминать не стал, это пока единичный случай. Да и на пластинке автором музыки и слов указан Maxim Varhcenko, ну и ансамбль «Дружба» упоминается.

— То есть мысль покорить западного слушателя всё-таки терзает немного? — продолжал допытываться Георгий Иванович.

— Если уж выходить на западного слушателя с англоязычными песнями, то с такими, чтобы сразу попасть на первые строчки журнала «Billboard».

— Какого журнала?

— Это американский еженедельник, освещающий современную музыку и регулярно составляющий рейтинг исполнителей, так называемый хит-парад. Попасть на его первые строчки считается большим успехом.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Да держал как-то в руках журнальчик, знакомому родственник привёз, он на торговом флоте служит, — на ходу сочинил я.

— Ну ладно, меня люди ждут, а тебе успехов в музыке и книгах! Но пока на первом месте у тебя первенство Европы, тебе нужно сосредоточиться исключительно на удачном выступлении.

От КГБ, что удивительно, к нам никого не прикрепили. То есть в составе делегации попросту не было лишних людей, тех, кого бы мы не знали и кто бы мог вызвать у нас подозрение. Не исключено, конечно, что тот же врач сборной Григорий Абрамович Биркин одновременно и «постукивал», но мне почему-то в это слабо верилось.

Загадка разрешилась уже по прилёту в Грецию, встретившую нас в час дня жарой +35 в тени. В аэропорту «Элиникон», названном так по месту своего базирования в пригороде Афин, нас встретил сотрудник советского посольства, представившийся Петром Петровичем Афониным. Ещё и пошутил, что фамилия его как раз к Греции подходит, так как на северо-западном побережье страны находится знаменитая гора Афон с её сотнями монастырей. А мы промеж себя тут же окрестили его Афоней. В том числе и по аналогии с героем одноимённого фильма Данелии.

Он заявил, что на время первенства Европы с утра до вечера будет сопровождать нашу команду, и по всем бытовым или иным вопросам, кроме тех, что входят в компетенцию Чеботарёва и Свиридова, к нему можно обращаться в любой момент. И так же по пути в отель прочитал небольшую лекцию относительно недавней принадлежности Греции к НАТО, а Североатлантический блок, как известно, противник стран Варшавского договора, и поэтому нам стоит опасаться разного рода провокаций.

— Что касается походов по магазинам, то на турнире перед полуфиналами будет выходной, и вместе прогуляемся по Афинам, — добавил Афоня. — Перед прогулкой я вас отдельно проинструктирую насчёт поведения.

Было бы что тратить! Я уже успел заглянуть в магазинчик сувениров при аэропорте «Элиникон» и поразился царящим здесь ценам. Понятно, что тут они на порядок завышены, оставалась надежда, что в Афинах есть места, где и сувениры, и американские штаны, ежели кому понадобятся, можно купить по более божеским ценам.

Пётр Петрович оказался полной противоположностью своему коллеге, катавшемуся с нами в Венгрию. Этот был чем-то похож на Евгения Леонова: невысок, кругл, лысоват и улыбчив. Так и не подумаешь, что чекист. Но меня, стреляного воробья, на мякине не проведёшь, поэтому ещё в автобусе шепнул соседям, чтобы при Петровиче держали язык за зубами.

В Афины мы так и не заехали, окружным путём нас повезли в другой пригород греческой столицы, Каламакион. Расположен он оказался между берегом залива Сароникос и подножием горы Имитос. Жить следующие семь дней нам предстояло чуть ли не в мазанке, однако официально именующейся отелем «Herodotos». Номера тут были двухместные и больше напоминали камеры в тюрьмах при царском режиме. До того тесные, что помимо пары кроватей и прикроватных тумбочек внутри по существу ничего уже больше поставить было нельзя. Мы с Васей бросили вещи на кровати, и тут же из-под них куда-то помчались какого-то странного вида насекомые, отдалённо напоминающие тараканов.

— Блин, это чё такое?!

— Вот так вот уснёшь, а какая-нибудь тварь тебе в ухо заползёт, — мрачно пошутил я.

Кто-то из наших тут же успел выяснить, что во времена режима «чёрных полковников» здесь и впрямь было что-то типа тюрьмы, а во дворе нынешнего отеля якобы расстреливали несогласных с существующим строем. Некоторые кинулись во двор, искать то ли пятна крови, то ли выщерблины от пуль или хотя бы позеленевшие от времени гильзы. Не нашли ни того, ни другого, ни третьего.

Заодно выяснилось, что помыться под душем можно только в маленьком здании на отшибе. Здесь даже бойлер стоял в отдельной будке рядом с помывочной. Впрочем, по такой жаре, наверное, вода и так тёплая из труб льётся.

Туалет, кстати, тоже находился во дворе, и это меня окончательно доконало. Не знаю, кому изначально принадлежала мысль поселить нас в этом бараке, наверное, какому-нибудь греческому чиновнику от спорта, ответственному за приём иностранных делегаций, который по какой-то причине не любил русских. Я искренне пожелал этому человеку самому пожить в таких условиях. Хотя чему тут удивляться, через пару лет на Олимпиаде в Лэйк-Плэсиде советских спортсменов поселят в будущей тюрьме для малолетних преступников. Не любят нас во всём мире, и это печально, в лицо улыбаются, а в спину плюют. Но хотя бы боятся наших ракет, хотя радоваться тут тоже особо нечему, насильно-то мил не будешь. А по мелочам вроде вот этого отеля всё равно стараются подгадить. Даром, что греки православные, как и мы. Хотя сейчас в СССР эпоха всеобщего атеизма, может, и за это тоже нам гадят? Правда, я сильно сомневаюсь, что если бы у нас на шеях висели крестики и мы первым делом помчались бы искать православный храм, чтобы помолиться, отношение к нам сильно бы изменилось.

— Товарищи, в таких условиях жить нельзя, — растерянно пробормотал Свиридов, выйдя из «отеля» на залитый солнцем двор и нахлобучивая на голову лёгкую фетровую шляпу.

— Полнейшая антисанитария, — поддержал его Григорий Абрамович. — Я там видел тараканов.

— Это просто гетто какое-то, — не унимался Свиридов. — Пётр Петрович! Вы-то что молчите?

— Действительно, — протёр носовым платком вспотевшую лысину Афоня, — на отель это мало похоже. Мне обещали, что команду поселят в приличных условиях, а это даже постоялым двором не назовёшь. Иду звонить в греческую федерацию бокса.

С этими словами он скрылся в здании, где в небольшом фойе за грязным оргстеклом, подставив обрюзгшее лицо под настольный вентилятор, потела толстая администраторша Мы с улицы видели, как Афоня взял трубку телефона и начал кому-то названивать. Причём, насколько мне, стоявшему под навесом на крыльце, было слышно, он довольно бойко общался на языке эллинов. Разговор занял пару минут, после чего Пётр Петрович, отдуваясь, вышел во двор и окинул взглядом собравшихся вокруг него спортсменов.

— Вроде бы пообещали решить вопрос, но только завтра, так что сегодня придётся ночевать здесь. Ну уж как-нибудь, не обессудьте. Кстати, — бросил он взгляд на часы, — время все перевели на час назад? Переводите, кто не перевёл, а то путаница возникнет.

— Так, выходит, по-местному сейчас уже почти шесть вечера, — раздался голос Лёхи Никифорова. — Ужинать будем?

— Ах да, забыл предупредить, — оживился Афоня. — Завтракают, обедают и ужинают здесь, да и вообще в Европе позднее, чем в Союзе. Не из-за разницы во времени, просто у них менталитет такой. Так что ещё целых два часа можете заниматься своими делами. А можно прогуляться к заливу, там красивый вид. Да и пляж есть небольшой, причём бесплатный, муниципальный, городские власти там за порядком следят.

— А что, есть и платные? — лицо Акопкохяна недоумённо вытянулось.

— Капитализм, — взмахнул руками Афоня. — Есть деньги — можешь купить пляж в частную собственность, а потом за деньги пускать на него людей. Но и должен следить за порядком на своём пляже, а то какая-нибудь санинспекция живо лавочку прикроет. Так что, идём? Если кто надумает искупаться, то захватите плавки, там есть где переодеться. Надеюсь, плавки-то у всех имеются?

И спустя несколько минут с плавками в руках мы всей командой, включая Свиридова и Чеботарёва, направились сторону залива. А весёлый у нас гэбист, душевный, такие втираются в доверие на раз-два. И симпатию к себе вызывал даже у меня, не говоря уже о менее искушённых товарищах по команде.

У уходящего в море пирса, к которому вела длинная пологая лестница, замерли лодки и яхты, ещё несколько яхт разных размеров мерно покачивались на волнах в разных частях залива. По пирсу неторопясь двигались маленькие фигурки людей, разглядели мы и парочку рыбаков с удочками. Дальше, левее, пролегла полоска белого песка, на которой расположились десятка два отдыхающих.

— Живут же люди, — вздохнул Саня Лебедев.

— Что, тоже яхту захотелось? Или собственный пляж? — хмыкнул Толя Микулин.

— А что, чем я хуже?

— У тебя папа с мамой кто? Слесарь и учительница? И сколько твоим родителям на яхту с пляжем зарабатывать придётся? То-то же… Да и где ты на яхте плавать будешь? По своей Волге?

— Чем же это тебе моя Волга не нравится? — нахмурился Лебедев.

Учитывая разницу в габаритах, Саня, выступающий в категории до 81 кг, мог уделать «муху» Микулина одной левой, однако Сан Саныч тут же загасил назревавший конфликт.

— Я не понял, вы чего тут мне распетушились? — заявил он, косясь в сторону вроде бы стоявших в сторонке и общавшихся о чём-то своём Свиридова и Петра Петровича. — В наказание за это каждому по пятьдесят отжиманий. Сейчас на пляж спустимся, там и отожмётесь.

— Сан Саныч! — хором взмолились малой и здоровяк.

— Я уже пятьдесят лет Сан Саныч. Сказано, отжиматься — значит, будете отжиматься. Иначе их по-другому дурь из вас не выбьешь. Это особенно тебя касается, Микулин, маленький, а вечно всех заводишь.

Так что наш пляжный отдых начался с бесплатного развлечения в виде наблюдения за отжиманиями товарищей по сборной. Местные загорающие тоже с интересом посматривали в нашу сторону, особенно когда мы разделись и в специальной кабинке облачились в плавки. Ну а что, парни как на подбор, тренеры тоже без лишнего жирка, разве что Афоня выделялся своей «леоновской» комплекцией, ну так он и не думал загорать, нашёл местечко в теньке и оттуда якобы скучающе приглядывал за нами. Там же расположился и Григорий Абрамович, а вот Чеботарёв и Свиридов разделись вместе с нами, но, в отличие от нас, предпочли сначала поваляться на кристально чистом песочке.

А мы, игнорируя возможность позагорать, всем скопом ломанулись в воду. Парное молоко! Нехило так за день нагрелась вода в заливе. Я даже немного разочаровался, так хотелось окунуться в прохладную водичку, а тут почти как в ванную плюхнулся. Впрочем, если нырнуть поглубже, то уже вроде как и посвежее становится. Жаль, что нет маски для подводного плавания, а ещё лучше в комплекте с дыхательной трубкой. Помню, как первый раз прилетел в Шарм-эль-Шейх, и почти весь отдых плавал вдоль берега в маске с трубкой, наблюдая за жизнью морских обитателей. Здесь хоть вода была и не такая солёная, как в Красном море, но всё равно при попытке открыть глаза их начинало пощипывать. Поэтому предпочёл за лучшее вынырнуть и лежать на поверхности воды в позе звезды с закрытыми глазами.

Минут через пять, чувствуя, что моё лицо уже горит, перевернулся на живот и медленно поплыл к берегу. Тут уже суетился покинувший находившуюся в тени «зону комфорта» доктор сборной.

— Ребята, загораем по десять минут максимум, иначе обгорите, и будет уже не до бокса. То, что солнце низко, никого не должно вводить в заблуждение. Не дай бог ещё кого-то тепловой удар хватит.

Да уж, сколько раз обгорал по дурости и на пензенских пляжах, и на турецко-египетских. Вроде лежишь, и не особо припекает, а к вечеру каждое движение доставляет жуткую боль. Нет уж, лучше прислушаюсь к рекомендациям доктора.

— Аветисян, хватит там барышням глазки строить! Давай собирайся, через пять минут уходим.

Это уже Сан Саныч прикрикнул на нашего Манвела, который приглядел парочку чернявых девиц и, усевшись с ними рядом, что-то горячо рассказывал на русском, подкрепляя свои слова азартной жестикуляцией. Девушки в ответ улыбались и кивали, хотя вряд ли поняли хоть слово из сказанного армянским боксёром. То, что его оторвали от беседы с загорелыми красотками, Аветисян перенёс стоически, хотя Толик Микулин и ткнул меня локтем в бок.

— Видал, как у Манвельчика в плавках холмик вырос? — прыснул он.

— Завидуешь? — хмыкнул я в свою очередь.

— Ой, да чему там завидовать! И вообще, моя девушка говорит, что в этом деле не всё зависит от размера.

Как-то даже не представлял, что у этого шпенделя может быть девушка, а вот гляди ж ты… Если, конечно, не сочиняет.

Ужинать команду повели в небольшой, оборудованный открытой террасой ресторанчик, расположенный также на берегу залива, но метрах в семистах от пляжа. К тому времени начинало смеркаться, а аппетит мы успели нагулять — и наплавать тоже — недетский. Молодые, крепкие организмы с ускоренным метаболизмом, только успевай в топку «уголька» подбрасывать.

Если в Венгрии нас пичкали мясом и овощами, то здесь предпочтение отдавали, что неудивительно, средиземноморской кухне. Для начала мы отведали «греческий салат» (по-местному «хориатики») с сыром «фета» и набор закусок «мезе», соус «скардалия», рыбный суп «какавья», в качестве основного блюда подали тушёную рыбу с помидорами, луком и чесноком. Причём во все блюда местные повара добавляли большое количество оливкового масла, трав и специй, что для многих из нас оказалось достаточно непривычным.

— Ешьте, это полезная еда, — подбадривал я товарищей. — Недаром жители средиземноморья реже страдают от сердечно-сосудистых заболеваний и ожирения.

— Ты-то откуда знаешь? — поинтересовался Вася Шишов, разглядывая подцепленный на вилку кусок тушёной рыбы.

— Читаю много, чего и вам советую.

— Кстати, писатель ты наш, когда книжку подаришь с автографом?

— Пока только в «Юности» публикуюсь, а отдельной книгой роман выйдет или в этом году, или в следующем. А ты что, читал мой роман в журнале?

— А то! У меня родители его уже лет десять выписывают. Ну и всякие другие газеты с журналами. Мне вообще-то больше «Вокруг света» нравится, там про путешествия всякие, фантастику печатают. А что ты в «Юности» печатаешься, я только недавно случайно узнал. От нечего делать листал журнал, и вижу — ба, знакомая физиономия. Сначала даже не поверил, думал, может однофамилец с похожим лицом. А потом вспомнил, ты что-то говорил про то, что книжки сочиняешь. Ну, думаю, наш Максим и даёт! Так что за тобой книжка с автографом.

Фруктов тут тоже было навалом, но Афоня предупредил, чтобы не вздумали ничего рассовывать по карманам, здесь так не принято, ещё и слухи потом пойдут, что советских спортсменов дома недокармливают.

Руководство делегации в составе Чеботарёва, Свиридова и Петра Петровича ужинало тут же, на террасе за отдельным столиком. Одновременно они что-то обсуждали, причём посольский чекист в этой беседе солировал. Но я заметил, что при этом он умудряется зорко приглядывать за происходящим вокруг, и в какой-то момент его цепкий взгляд задержался на мне, отчего я невольно смешался и уткнулся в свою тарелку.

— Интересно, на сколько каждый из нас наел? Хотя бы в пересчёте на их драхмы?

Это Юра Гладышев проявил заинтересованность.

— Не напрягай мозг, для боксёра это вредно, — пошутил я. — Питание и проживание оплачивает федерация или Госкомспорт, а наша забота — доказать на ринге, что государство не зря тратит на нас валюту.

— Варченко, да нам нужно было тебя выбрать комсоргом сборной, а не Ягубкина, — услышал я голос Сан Саныча. — Может, выступишь завтра на комсомольском собрании?

Вот ведь ушастый, или это я так громко говорил… Но я тут же поспешил отмазаться, заявив, что публичные доклады — не мой профиль, мне привычнее вдалбливать истину в чужие головы в индивидуальном порядке, так лучше до адресата доходит. Посмеялись, после чего перешли к десерту: каждому подали по огромному куску пахлавы и напиток на выбор. Кто-то попросил было кофе, но Афоня предупредил, что кофе здесь реально крепкий, он сам его не пьёт из-за боязни тахикардии, после чего Свиридов волевым решением приказал кофе не пить, а отдать предпочтение чаям, благо что выбрать можно было между чёрным, зелёным и каркаде. Впрочем, любителей натуральных соков оказалось больше, тем более что кувшины со свежевыжатым апельсиновым соком, в которых плавали кубики льда, стояли на каждом столике. И хоть Григорий Абрамович и предупредил, чтобы на прохладительные напитки сильно не налегали, так как на фоне ещё не улёгшейся жары можно подцепить ангину, дорвавшихся до сокового «all-inclusive» парней угроза заболеть не сильно сдерживала.

Ночь в «тюремном» отеле превратилась в настоящую пытку. Мало того, что я буквально слышал, как по простыне, которую нам выдали вместо одеяла (и правильно сделали, в такую-то жару) ползали какие-то насекомые, так ещё и не имелось никакой возможности открыть расположенное под потолком намертво законопаченное окошко, на котором не хватало только решётки. А вентиляция в «камерах», похоже, не была предусмотрена. Из-за этого даже под простынёй спать оказалось невозможно, я был весь покрыт липким по́том, и даже лёжа голым, не сильно почувствовал изменение ситуации. А учитывая всяких ползающих, невесть как проникших в номер существ — при законопаченном окошке-то — я предпочёл за лучшее снова натянуть на себя простыню. Открытая дверь тоже не сильно изменила ситуацию. Сейчас я просто мечтал о хоть маленьком сквознячке как о манне небесной.

Точно так же мучился и Вася Шишов. Не выдержав этой пытки, я в конце концов попросил его выйти на улицу типа по нужде, а самом встать под нашим окном и ждать, когда я начну его выбивать. Когда выбью — в задачу Васи входило поймать эту оконную конструкцию размером с 17-дюймовый экран монитора, чтобы ничего не грохнуло и не разбилось, и аккуратно положить где-нибудь в кустиках неподалёку, дабы утром мы могли раму найти и вставить обратно. Всё прошло как по маслу, и уже десять минут спустя мы наслаждались гуляющим по «камере» ветерком. Так и уснули под треск цикад.

Утром нас ждал неприятный сюрприз. Там, куда Вася, по его словам, спрятал оконную конструкцию, мы ничего похожего на неё не обнаружили. Парень божился, что спрятал окно именно в этих кустах, других поблизости просто не было. К тому же некоторые кустки были обломаны, и это свидетельствовало о том, что здесь кто-то шастал. Видно, и после Васи тоже, раз окно «сделало ноги». И кому оно могло понадобиться?

Это выяснилось очень скоро, когда в нашу сторону направился хмурый Свиридов, а рядом с ним семенил, как я понял, хозяин отеля, что-то лопотавший на ужасном английском и потрясавший не чем иным, как нашей оконной рамой.

— Варченко, Шишов… Вы зачем окно ночью выбили?

Мы с Васей переглянулись и поняли, что дела плохи. Окно нашего номера выходило на другую сторону здания, где между отелем и оградой оставался покрытый галькой промежуток метров пять в ширину. Мы надеялись, что до нашего отъезда, который вчера анонсировал Афоня, пропажу рамы никто не заметит. И вот сейчас наши надежды пошли прахом.

— Георгий Иванович, — начал я, — спать же в такой духоте невозможно, мы полночи ворочались вместе с ползающими по нам тараканами, а окно не откроешь, оно намертво заколочено. Думали, выставим раму без лишнего шума, а утром обратно поставим, вот только в кустах, где мы её спрятали, рамы утром не оказалось.

— Правильно, потому что он её нашёл раньше вас, — мотнул головой в сторону грека Свиридов. — Я не знаю, почему в вашем номере окно было заколочено, у меня оно открывается, да и в других номерах, думаю, тоже. Надо было постучать в комнату господина Феодоракиса и рассказать о проблеме. Может, он что-нибудь и придумал бы. А теперь нам выставят счёт за попорченное имущество.

— Да какой счёт, Георгий Иванович! — воскликнул Вася. — Это окно на место вставить — раз плюнуть!

— Может, оно и так, да вот только хозяин отеля требует 100 долларов США.

— Сколько?!! Да он чего, совсем сбрендил?

— Шишов, веди себя прилично, — поморщился Свиридов.

— А почему вообще в долларах, а не в своих драхмах? — поинтересовался я.

— Откуда мне знать? Сути дела это не меняет, не в долларах, так в драхмах выставит аналогичную сумму. Иначе угрожает заявить в полицию.

Вот же жирный сучонок! Я с ненавистью поглядел на Феодоракиса. И тот, поймав мой взгляд, как-то сразу съёжился и постарался спрятаться за руководителя нашей делегации. А когда я сделал к нему шаг, тот буквально присел, как будто собирался прямо здесь нагадить в свои шаровары.

— This window itself fell out at night. We were asleep and didn't see it happen[2].

Грек в ответ на мою фразу только захлопал глазами, а я, больше ничего не говоря, вырвал у него из рук раму и двинулся к входу в отель.

— Варченко! — услышал я встревоженно-удивлённый голос Свиридова.

— Одну минуту, Георгий Иванович, — сказал я, не оборачиваясь, и скрылся внутри здания.

На то, чтобы вставить раму на место, мне потребовалось не одна минута, а чуть больше, но окно теперь находилось там, где ему и положено было находиться. Вернувшись во двор, кивнул всё ещё пребывавшему в состоянии ступора Феодоракису:

— Go check that your window is in place[3].

Тот быстро-быстро засеменил внутрь, а Свиридов удивлённо посмотрел на меня.

— Варченко, ты откуда так хорошо знаешь английский?

Вот же блин, в запале как-то и забыл, что нужно маскироваться. А ведь Козырев меня об этом предупреждал.

— Спецшкола с английским уклоном, — сообщил я с невинным выражением лица.

В этот момент у ограды отеля остановился серый «Opel Ascona», из-за руля которого выбрался улыбающийся Афоня. Следом припарковался небольшой автобус.

— Ну как ночь прошла, товарищи спортсмены? Всё нормально, никого клопы не выпили досуха? Ха-ха! Давайте, собирайте вещи, переезжаем в другой отель. Я там уже был, убедился, что условия не в пример лучше.

Новый отель располагался всего в паре километров от «тюрьмы», он и в самом деле был на порядок лучше прежнего, в номерах даже стояли маленькие цветные телевизоры. Помимо нашей команды здесь уже успели обжиться боксёры ГДР и Швеции. При отеле даже был ресторан, правда, с виду больше похожий на столовую общепита или кафетерий, хотя меню в нём было не хуже, чем в том, где мы накануне ужинали. За нашей командой были забронированы несколько столиков, за которыми мы расселись, когда время подошло к обеду. После обеда я раздал зарубежным боксёрам значки с олимпийской символикой, а в ответ получил улыбки и несколько значков от восточных немцев и шведов. Так, глядишь, ещё и фалеристом заделаюсь.

На следующий день мы приехали к 8 утра на взвешивание во Дворец спорта «Олимпия», где будут проходить поединки континентального первенства. Оказалось, «Олимпия» не такое уж и большое здание, являющееся домашней ареной для баскетбольного клуба АЕК. У баскетболистов межсезонье, однако свято место, как известно, пусто не бывает.

Обычно на предварительных боях ставят два ринга, чтобы процесс шёл быстрее, однако не в этом случае. Посреди баскетбольной арены с трибунами на 10 тысяч зрителей был установлен лишь один ринг. Нам объяснили, что, по прикидкам организаторов, в первые два дня турнира должны уложиться все участники предварительных поединков. А дальше, когда количество боксёров уполовинится, будет уже значительно проще.

На взвешивании узнал и имя своего первого соперника — голландец Ян Эдегор. Хоть бы на разминке его посмотреть, да спросить не у кого, где искать этого парня. Понадеялся, что мой соперник не будущий Майк Тайсон, если бы этот Эдегор что-то из себя представлял, я бы о нём в своей первой жизни что-нибудь да услышал. Да и вообще, где Голландия — и где бокс? Вот футбол, конькобежный спорт — это да, они в первых рядах, а о голландских боксёрах я, если честно, до этого никогда не слышал.

Поединки начинаются в 14.00, а перед ними — торжественное открытие с парадом участников и речью министра спорта Греческой республики. Перед парадом дышать становится чуть легче, похоже, врубили вентиляцию. До этого мы тут все исходили липким по́том, особенно страдали тяжеловесы.

Я боксирую в седьмой паре, это примерно в половине четвёртого с учётом пауз между боями, если только не будет досрочных побед в первых или вторых раундах. На разминке я спокоен, даже слишком, за что получаю небольшой нагоняй от Саныча:

— Максим, не вижу в твоих глазах блеска. Ты должен копить злость, выходить на ринг заряженным на победу, как советский солдат на фашиста. Ну-ка соберись!

И правда, что-то я слишком расслабился, а такие штуки зачастую до добра не доводят. Сделал себе мысленную накачку, после чего взялся за дело с удвоенной энергией. На этот раз Санычу даже пришлось меня притормозить, чтобы не выплеснул всю энергию раньше времени.

— Ты уж вроде не новичок в боксе, КМС, должен знать, что тонус нужен, но и перегорать опасно, выйдешь в ринг выхолощенным ещё до боя. А теперь давай двоечку поработаем.

Перед выходом на ринг вручил Санычу своего олимпийского мишку, к которому тот начал понемногу привыкать, не задавая глупых вопросов. Чеботарёв мишку положил (вернее даже, прислонил) к основанию ринга. Пусть стоит там и колдует в пользу хозяина, мой потёртый плюшевый друг, хе-хе…

Голландец и впрямь особых проблем мне не доставил. Азарта хоть отбавляй, а вот с техникой беда. Ради интереса я два раунда поиграл с ним в кошки-мышки, а когда Саныч прикрикнул, чтобы я дурака не валял, а заканчивал уже с этим балаганом, я поймал подуставшего соперника на контратакующем выпаде излюбленным ударом в область печени. Из его раскрытого рта, пытавшегося втянуть воздух, свесилась капа, и я что есть дури заехал правым хуком в челюсть. Раздался хруст, от которого у меня по коже побежали мурашки, а секунду рефери уже оттаскивал меня от поверженного и воющего от боли противника.

— Ты зачем же ему челюсть, бедняге, сломал? — влёгкую корил меня Саныч, расшнуровывая перчатки. Мог бы и не добивать, он и так уже готов был.

— В запале… А на фига он рот раскрыл?

Я оправдывался, одновременно понимая, что и в самом деле мог бы при желании не доводить дело до подобного исхода. Теперь несчастному Яну Эдегору с месячишко предстоит питаться через трубочку. В конце концов, он знал, на что идёт, когда начал заниматься боксом, но все мы, конечно, верим, что уж с нами-то ничего настолько плохого не случится. Но иногда всё же случается.

Этот хруст у меня ещё долго стоял в ушах. Я посмотрел два оставшихся боя с участим наших ребят, после чего стало ясно, что первый день мы преодолели без потерь. Но и соперники, если уж говорить откровенно, были проходными. Разве что Саня Ягубкин в одном из моментов первого раунда зазевался и попал в лёгкий нокдаун, но после этого так завёлся, что ещё до гонга на перерыв закончил дело в свою пользу.

Шесть боёв — шесть побед. Завтра ещё наших пятеро выйдут в ринг. Руководство сборной вечером пребывало в хорошем настроении, позволив нам заниматься своими делами. Кто-то валялся у себя в номере на кровати, пялясь в телевизор, хотя греческий язык никто не знал, и только по картинке мог судить о происходящем на экране. Кто-то в комнате отдыха рубился в настольный футбол. Но к нему выстроилась очередь из желающих, в которую помимо наших затесались ещё и немцы со шведами. Я посмотрел на всё это и вернулся в свой номер. За неимением гитары, на которой в целях релаксации с удовольствием бы пробренчал, займусь полезным делом — продолжу работу над черновиком романа «Ладожский викинг», благо что из дома захватил пару общих и запас шариковых ручек.

Вернувшийся в номер после настольно-футбольных баталий Вася кивнул:

— Чё, новую книжку сочиняешь?

— Типа того.

— А про что?

— Про викингов.

— Ого! Это которые Америку раньше Колумба открыли?

— Ага, про них. Только в центре сюжета будет словенский паренёк, я его Задором назвал. В начале романа его селение разоряют датчане, тогда их просто звали данами, и среди них тоже викинги, кстати, были, не только среди норвежцев, которых опять же звали тогда норегами. В общем, отца и мать паренька убили, а его с младшей сестрой взяли в плен, хотели сделать рабами. В пути Задор прыгает с корабля в воду и прячется в лесу. Дальше рассказывать не стану, а то тебе потом читать будет неинтересно.

— А чё, классный сюжетец, я с удовольствием почитаю. Когда книжка выйдет?

— Ха, ну ты и торопыга! Писатели годами ждут публикации своих произведений, ради меня никто исключения делать не станет. Если, конечно, ещё возьмутся печатать. Да и в «Юности» подождать придётся, у меня там на очереди одна вещица, которую начнут печатать не раньше, наверное, чем через год. А уж об этом романе я вообще молчу.

— Гляди ты, как всё сложно, — покачал головой Вася. — Можно я телек включу?

— Включай, — махнул я рукой, — всё равно я уже заканчивал. Хоят по телику всё на греческом языке, ни фига не поймём.

— Это я как-то не подумал… Ну может мультики какие покажут, а то как-то скучно без телевизора.

Можно, конечно, попробовать пристроить его в наш областной литературный журнал, подумал я, устраиваясь поудобнее на кровати, но, честно говоря, если уж говорить о периодике, хочется, чтобы тебя публиковали в центральных журналах с миллионными тиражами. А что у нас имеется кроме «Юности»? «Новый мир», «Октябрь», «Знамя», «Нева», «Москва», «Наш современник»… Плюс менее известные, но тоже толстые «Сибирские огни», «Урал», «Волга»… Варианты есть и, если уж речь идёт о гонорарах, в столичных, наверное, они повыше, хотя о деньгах в данном случае я думал в последнюю очередь. Да ещё знать бы наверняка, в каком примут на рассмотрение рукопись, а где пошлют. Или уже пошлют вряд ли. после того, как мой первый роман вышел в «Юности».

Ну даже предположим, если в каком-то издании и возьмут мою рукопись, не будет ли это предательством по отношению к Полевому? В какой-то мере да, но, опять же, не всю же жизнь мне печататься только в «Юности», тем более я там и так на следующий год место себе застолбил. Думаю, и сам Полевой не будет против, если в кои-то веки я отдам рукопись его друзьям-конкурентам. В конце концов, у нас не капитализм с его хищным оскалом, где каждый бьётся за личную выгоду правдами и неправдами. Те же журналы финансируются из одного источника, имя которому — государство.

Под эти мысли и стрельбу в телевизоре — на каком-то местном канале Вася поймал спагетти-вестерн, я и уснул.

Утро началось с лёгкой пробежки для всех: и кто накануне отстрелялся, и кому предстояло ещё сегодня выйти на ринг. С физподготовкой Саныч не переусердствовал, понимал, что организм между боями должен отдыхать, поэтому всё ограничилось пробежкой вдоль берега залива, после чего мы спустились на пляж, похожий на тот, где мы купались позавчера почти как две капли воды. Там прошла стандартная, разогревающая мышцы разминка, затем бой с тенью, далее нам разрешили водные процедуры в виде купания в море. Плавки мы не брали, поэтому ринулись в воду прямо в трусах, на ком-то были даже семейные. Но так как в эти утренние часы на пляже кроме нас почти никого не было, то и стесняться оказалось некого.

Позавтракав, всей командой поехали в «Олимпию», кому-то предстояло выходить на ринг, а остальным — переживать за товарища на трибунах. В третьем по счёту бою Лёха Никифоров дрался с представителем Венгрии, причём против него вышел именно тот парень, с которым он боксировал на турнире в Будапеште, старый знакомый, так сказать. Лёха спокойно и уверенно победил по очкам. В оставшихся четырёх поединках с участием советских спортсменов мы понесли одну потерю — Саня Лебедев по итогам трёх раундов уступил крепкому румыну Луче Ионеску.

Настроение в команде стало не таким уж и радужным. Руководство сборной, подозреваю, рассчитывало на 100-процентный результат по итогам предварительных боёв, тем более что в соперниках вроде бы особо сильные боксёры не числились. Но спорт — штука порой непредсказуемая. И тем более судьи, которые в равном бою советскому боксёру предпочли румына.

Что день грядущий нам готовит? Таким вопросом наверняка задавались не только Сан Саныч и Свиридов, но и мы, те, кому предстояло завтра и в последующие дни выходить на ринг. Соперники с каждым разом будут всё сложнее, и наши потери будут расти, это к бабушке не ходи. Но всё же сборная СССР считалась главным претендентом на общекомандную победу.

Назавтра мне пришлось выходить на ринг против болгарина Димитрова. Ниже меня на полголовы, однако с выдающимся плечевым поясом и бугрящимися бицепсами и трицепсами, он производил угрожающее впечатление. Был к тому же на год старше меня, а внешне, как и все южане, выглядел ещё взрослее. Одна только обрамлявшая мощную челюсть щетина чего стоила.

Я видел, как он вчера бился, во втором раунде сломил-таки сопротивление соперника, кажется, ирландца, хотя тот тоже смотрелся крепышом. Так что оппонент в 1/8 мне достался более чем серьёзный.

Что он и продемонстрировал с первых секунд боя, обложив меня градом мощнейших ударов. Вот только его акцентированным ударам не доставало скорости — вот что значит перекачанные мускулы — и как следствие, я защищался без особого для себя урона. В большинстве случаев просто двигался от него и в сторону, не забывая посылать в соперника одиночные, а иногда спаренные джебы. И это приносило успех. Если у меня к концу первого раунда лицо было чистым, я не пропустил по сути ни одного серьёзного удара, то у Димитрова под правым глазам уже наливалась гематома.

— Молодец, почаще его левой прямой доставай, — поддержал меня в перерыве Чеботарёв.

Бой был остановлен в конце второго раунда. Рефери пригласил врача, и тот, осмотрев глаз болгарина, покачал головой — поединок продолжать нельзя. Димитров и его угол пытались было возмущаться, но врач своего решения менять не собирался. Не сказал бы, что победа была лёгкой, подвигаться мне пришлось изрядно, но дыхалка, к счастью, не подвела, да и ноги не успели забиться молочной кислотой.

В этот день выступила вся наша команда и, что приятно удивило даже руководство сборной, мы обошлись без единой потери. В 1/4 первенства Европы выступят сразу 10 боксёров от нашей страны — лучший результат среди всех сборных.

На следующем этапе меня поджидает шотландец Роберт МакДонах. Полная противоположность болгарину — худой и высокий, ноги-ходули, мне на ум даже пришло выражение «доходяга». Что он мне сможет предложить? Скорее всего бой на дальней дистанции, во всяком случае, иного, исходя из антропометрических данных соперника, я предположить не мог. Сан Саныч придерживался такого же мнения, поэтому мы заранее разработали тактику, сочетающую бой на средней и ближней дистанциях. В случае попыток бегства соперника я должен теснить его в угол, то есть автоматически выходило, что работать мне придётся «первым номером».

Наш план на бой удался на все сто процентов! При этом выяснилось, что шотландец технически весьма подкован, вот только ногами забывал двигать, отступая весьма неохотно. А когда перед тобой почти неподвижная мишень, которая на средней и особенно ближней дистанциях не доставляет тебе по существу никаких проблем, то боксировать одно удовольствие. Правда, соперник грамотно закрывался, прикрывая корпус локтями, а лицо перчатками, но я раз за разом умудрялся находить в его защите бреши, выигрывая раунд за раундом.

Вот только в нокаут или хотя бы нокдаун отправить его никак не получалось. В третьем раунде я уж начал было подумывать, может, хотя бы рефери остановит бой за явными преимуществом одного из боксёров? Но тот предпочёл дождаться гонга, чтобы после подсчёта судейских записок поднять мою руку вверх.

Дальше меня поджидал местный боксёр Янис Ксенакис. В своём четвертьфинале грек не произвёл на меня впечатления несокрушимой машины. Да, добротный боксёр, достаточно техничный, неплохо бьющий с обеих рук, но не более того. Надеюсь, он не станет для меня непреодолимой преградой.

До полуфинала из наших также добрались Толя Микулин, Лёха Никифоров, Юра Гладышев, Вася Шишов, Саня Ягубкин, Манвел Аветисян и Исраел Акопкохян. То есть потеряли еще двоих, тем не менее, по-прежнему имея наибольшее представительство на следующей стадии турнира. Аветисяну, правда, победа досталась большой кровью, в буквальном смысле слова. После зарубы с темнокожим англичанином его лицо напоминало светофор, особенно вокруг глаз, хоть тёмные очки покупай. Врач турнира мог вполне снять нашего спортсмена с полуфинала. Однако Биркин применил весь арсенал своих знаний, каким-то образом сумев к следующему утру снять отёки на лице Манвела, так что тот мог смотреть на окружающий его мир не через щёлочки, напоминая китайца, а более-менее открытыми глазами.

К тому же перед полуфинальными поединками у боксёров был день отдыха, значит, у Аветисяна оставалось время, чтобы ещё малость подлечиться. И все с нетерпением ожидали этот выходной, так как в этот день Афоней была обещана прогулка по Афинам с возможностью затариться «товарами первой необходимости». Пётр Петрович не обманул, с утра заехал на своём «Опеле», а для нас подогнали небольшой, уже знакомый автобус, способный вместить человек тридцать, не считая стоячих мест. На сотруднике посольства был белый костюм и такого же цвета панама. Правда, панама не та, что многие из нас носили в детстве, а в виде шляпы с мелкими отверстиями для циркуляции воздуха.

— Ну что, орлы, готовы к экскурсии по историческим местам греческой столицы? — с довольным видом вопросил нас Афоня, собрав после завтрака во дворе отеля.

— Лучше по магазинам, — подал голос Аветисян.

— Магазины тоже будут по ходу маршрута, но сначала я обязан показать вам древние развалины Парфенона и прочие достопримечательности Афин… Ну и лицо у тебя, парень, ты всех греков распугаешь. Есть солнцезащитные очки? Нет? Хм… Ладно, дам свои запасные, потом вернёшь. Итак, все валюту захватили? Тогда садимся в автобус.

Начали с центра города, где минут десять постояли у храма Зевса Олимпийского.

— Этот храм — самый большой в Греции. К сожалению, из 104 коринфских колонн сохранилось только полтора десятка. Время никого и ничего не щадит, — грустно вздохнул Афоня.

Затем мы отправились к холму Афинский акрополь, на вершине которого возвышался храма Парфенон. Вернее, то, что от него осталось — колонны без давно сгнившей деревянной крыши.

Спустившись с холма, мы пешим маршрутом прошли через район Плака, считающимся, по словам Афони, одним из самых популярных туристических маршрутов, так как позволяет ближе познакомиться с греческой культурой. Район напомнил деревню, этакий зелёный остров посреди города со старыми деревьями, зелеными навесами и каменными дорожками. Здесь нам попались первые магазинчики, куда разрешено было заглянуть и потратить часть валюты.

Продавались тут в основном сувениры, кое-что по мелочи мы прикупили, но основную часть своих драхм приберегли на потом. Далее мы заглянули на древнее кладбище Керамейкос и Агору с её храмом Гефеста и византийской церковью Святых Апостолов. Под занавес экскурсии забрались на гору Ликавит, со смотровой площадки которой открывался потрясающий вид на город. Афоня подъём одолел не без труда, не знаю уж, сколько он носовых платков извёл, вытирая вспотевшую лысину и короткую, толстую шею.

Я же только и успевал щёлкать затвором своего фотоаппарата. И виды снимал, и себя на фоне местных достопримечательностей. В какой-то момент случайно в объектив моей камеры попал Пётр Петрович, так он, заметив это, тут же с невинным видом отвернулся, ещё и как бы невзначай прикрыв лицо панамой. Теперь я уже окончательно удостоверился, что нашему провожатому есть что скрывать.

Наше путешествие завершилось у Варвакиоса — Центрального рынка Афин, расположенного у подножия Священной горы между площадями Монастираки и Омония.

— Здесь вы можете купить по вполне приемлемым ценам местные деликатесы, которых в Союзе днём с огнём не найдёте, — пообещал нам Афоня. — Следуйте за мной, я и здесь поработаю экскурсоводом, а заодно и переводчиком.

В проходах и закоулках рынка Пётр Петрович ориентировался как у себя дома, видно, являлся завсегдатаем этого места. Специи, орехи, мёд, морепродукты, заставлявшие впервые видевших такое изобилие парней возбуждённо галдеть. Афоня предупредил, что мы будем брать только те продукты, которые не являются скоропортящимися и нам по карману. Мёд и орехи как раз входили в эту категорию, так что по полулитровой баночке тимьянового мёда, считающегося в Греции самым популярным, мы прикупили. Положил я было глаз и на еловый мёд, который собирают только на Пелопонесе, но слишком уж кусалась цена. Хотя смуглый и носатый продавец всё же уговорил меня попробовать свой товар. Да-а, это действительно можно было назвать нектаром… Но, чёрт возьми, валюты нам разменяли как обычно с гулькин нос, а мне ещё маме и Инге нужно было купить сувениры. Останется ли после этого что-то для себя — большой вопрос.

Некоторые, включая Сан Саныча и Свиридова, прикупили и по литровой бутылке оливкового масла. Я тоже едва не решился на покупку, тем более что стоила такая «стекляшки» без этикетки не так уж и дорого. Помню, я впервые в жизни попробовал заправленный оливковым маслом салат лишь в начале 90-х, и только позже узнал, что, оказывается, всеми любимые шпроты всегда заправлялись именно оливковым маслом. Однако в последний момент мой взгляд упал на ряды с банками и пакетами кофе, который был представлен и в зёрнах, и в молотом виде. Подумал-подумал — и взял две баночки зернового — нам домой и родне Инги (не знаю, насколько она сама является большой его любительницей). Заодно потратился и на компактную кофемолку, которая сама по себе уже была произведением искусства. Мне как оптовику продавец даже сделал небольшую скидку, правда, не без участия Афони.

А уж жвачки все набрали как минимум по блоку — я сразу два прихватил. Вроде не сказать, что большой любитель жевательной резинки, и повыёживаться перед другими не охотник, мне просто нравилось методично двигать челюстями во время мыслительного процесса. Например, когда работаю над книгой. Так что лишними эти пара блоков у меня точно не будут.

Презервативы я бы тоже прикупил, а то дома штуки три осталось, но при Афоне лучше было не рисковать. Может, потом как-нибудь представится случай.

После продуктовых рядов моя сумка как-то сразу потяжелела, да и у моих товарищей по сборной тоже, включая руководство команды. Но нам ещё предстоял поход по вещевому рынку — Афоня заранее предупредил, что одежда на рынке на порядок дешевле, чем в специализированных магазинах, а по качеству ничем не уступает. Те же самые джинсы с лейблами известных фирм и почти неотличимые от оригинала в пересчёте на наши деньги здесь обойдутся всего в 40–50 рублей. Если же мы захотим приобрести настоящие американские джинсы — то это в магазин, но заплатить за «фирму́» придётся в несколько раз больше.

— Тогда уж лучше мы здесь затаримся, — выразил мнение коллектива Саня Лебедев. — Да, парни?

Ответом ему было дружное «Да!». Так что следующие полчаса шумные греческие торговцы одеждой наперебой втюхивали нам свой товар: джинсы, вельветовые костюмы, куртки, а один почему-то ещё и платья… У парней реально разбегались глаза, а Афоня пытался установить хоть какое-то подобие порядка.

— Ребята, не хватайте первый же попавшийся товар, лучше спросите у меня, я вам подскажу, да и поторгуюсь за вас.

Последний аргумент стал решающим, и в итоге практически каждая покупка была согласована с Петром Петровичем, а в итоге каждый сэкономил приличную сумму, если сравнивать с тем, что нам выдали изначально. Я ограничился покупкой только вельветового костюма, обошедшегося мне меньше чем в сто рублей, который к тому же сидел на мне, как влитой.

Наконец с изрядно распухшими спортивными баулами мы добрались до сувенирных рядов, где продавались выполненные в неповторимом национальном колорите украшения, шкатулки, в которые эти самые украшения можно было прятать, чеканка, посуда, парфюмерия, косметика… Ну просто глаза разбегались. Я прикинул оставшуюся наличность, почесал затылок и взял Инге красивую подвеску на серебряной цепочке, где также в серебро был оправлен крупный агат, на котором мастер с помощью тончайших линий изобразил крылатую богиню Нику. А маме купил набор ухаживающей косметики для лица на оливковом масле — как заверил Афоня, оказавшийся специалистом во всём, я совершаю неплохое вложение, так как в Союзе этот же набор косметических средств моя мама сможет продать в несколько раз дороже. Ещё и подмигнул, мол, плавали, знаем.

На это я ответил, что мама и сама попользуется, чай, не бедствуем, чтобы спекулировать.

В автобус загрузились, когда часы показывали почти два по местному времени. На то, как мы затаскиваем баулы, водитель-грек смотрел с плохо скрываемым сарказмом, а на его мясистых губах блуждала ироничная ухмылка. В этот момент мне так захотелось въехать по этой наглой морде, что, поймав мой взгляд, грек тут же смущённо отвернулся и больше в нашу сторону уже не смотрел, разве что через салонное зеркало.

По пути в отель вместо того, чтобы, как мои товарищи по команде, хвастаться друг перед другом покупками, я снова размышлял о том, возможно ли сделать так, чтобы простые люди, не имеющие возможности затовариваться в «двухсотой секции» и получать спецпайки, могли спокойно купить то, что им хочется? Не знаю, наверное, в Греции имеются всё же нищие и бездомные, хотя они мне пока ни разу не попадались. Но тот же водитель, представляющий так называемый средний класс, наверняка может спокойно купить то, чем мы сегодня набили свои спортивные сумки.

Ну да, может быть у них тут неимоверно дорогое жильё, коммуналка, медицина, а у нас в Союзе и лечат, и квартиры дают бесплатно. Если, конечно, при жизни дождёшься своей очереди, но большинство всё же умудряется дождаться, скорее, вопреки, а не благодаря. Но этот взгляд водилы так и стоял у меня перед глазами, и он был очень, очень красноречив. Понятно, что счастье не в джинсах, но ведь такая махина под название СССР неужели не может обеспечить своих граждан предметами широкого потребления в достаточном объёме?! Трактора делаем, танки, самолёты, а нормальные стенки и джинсы не можем. Потому что если это и делается, то на фабриках, где у подавляющей части рабочих нет особой заинтересованности в том, что выходит из-под его рук, главное — количество, а не качество.

— Выходим, ребята, — вывел меня из раздумий голос Свиридова. — Быстро вещи по номерам и строимся на приём пищи.

Вот так вот, мы тут в ресторан-столовую всё ещё ходим строем, как пионеры. Со стороны это, наверное, смотрится комично, особенно учитывая наличие в нашей команде таких амбалов, как Лебедев и Ягубкин. Да и я, если уж на то пошло, выгляжу взрослее своих сверстников, во всяком случае, физически. Другие постояльцы, включая соперников из Швеции и ГДР, смотрели на нас с недоумённым весельем. После обеда я не выдержал и подошёл к Свиридову.

— Георгий Иванович, может, перестанем уже строем ходить? Не хватает только за руки друг друга держать. Ну право слово, над нами уже все смеются.

— Кто смеётся?

— Да все! Вон, восточногерманские и шведские боксёры ходят сами по себе, а на нас смотрят, как на… Как на чудаков, — подобрал я наиболее мягкий эпитет.

— Что ж нам теперь, в угоду немцам и шведам тоже бродить кому как вздумается?

— Почему же сразу как вздумается? Мы ведь не дети, в конце концов, не носимся по отелю с воплями, не бьём стёкла и не переворачиваем мебель.

— Ещё бы вы мне стёкла били, — пробормотал Свиридов, — мне уже твоего окна в предыдущем отеле хватило. Ладно, больше не будете ходить строем, и правда, не пионерский лагерь. Но как только чего-нибудь учудите, я снова верну эту практику, будете вообще за руки друг друга держать. Понятно?

— Понятно, Георгий Иванович, — улыбнулся я и подмигнул прислушивавшимся к нашей беседе Васе и Сане Ягубкину.

Волновался ли я перед полуфиналом, где меня ожидал хозяин турнира Янис Ксенакис? Есть такое, но не сказать, чтобы очень уж сильно. Я не слишком переживал по поводу силы соперника, который, кстати, отнюдь не смотрелся несокрушимой машиной. Меня больше волновало, что это местный боксёр, и в «близком» бою судьи могут быть к нему более благосклонны. Поэтому и не хотелось доводить дело до подсчёта судейских записок.

С Санычем мы по традиции прикинули, в каком стиле нам можно постараться обыграть соперника, антропометрическими данными, кстати, напоминавшего меня самого. Защищается Ксенакис неплохо, бьёт резко, с обеих рук, предпочитая работать на средней дистанции, а это та самая дистанция, с которой «прилетает» наибольше количество нокдаунов и нокаутов. Однако назвать удары грека акцентированным можно было с натяжкой, в четвертьфинале он взял своё прежде всего за счёт активности и большего числа точных попаданий. Вроде бы в 1/8 он победил техническим нокаутом, но тот бой я не смотрел, и как там всё было — заколотил соперника в углу или у того случилось, к примеру, рассечение — можно было только предполагать.

Перед боем неожиданно возникла проблема с минеральной водой. Я разминался не в раздевалке, где было немного тесновато, а в небольшом спортзале, более, кстати, приспособленного для такого рода деятельности. Кроме меня так же посчитали ещё несколько полуфиналистов, разминавшихся поодиночке или под руководством тренеров. Это только у нас почему-то, наверное, в целях экономии, со сборной отправили единственного наставника. В других командах чуть ли не у каждого боксёра имелся личный коуч. Хотя, может, кто-то прилетел в Грецию и за личный счёт. Наши тренеры — тот же Храбсков — такого себе позволить не могли.

Так вот, о воде… С собой у меня имелись пара стеклянных полулитровых бутылочек минералки — нужно было поддерживать водно-солевой баланс. Это же мне советовали и Чеботарёв с Биркиным. Стояли бутылки на подоконнике, чуть позади и сбоку, пока я отрабатывал перед зеркальной стеной бой с тенью. Одна уже была початой, вторая целой. И в один отнюдь не прекрасный момент оказалось, что початая бутылочка куда-то исчезла.

Я недоумённо оглянулся в надежде увидеть, кто из разминающихся боксёров мог случайно или преднамеренно увести мою воду, но ни у кого своей бутылки не обнаружил. В этот момент я вспомнил, что в отражении зеркала вроде бы мелькала чья-то тень, какого-то человека в светлом спортивном костюме. Наверное, кто-то из тренеров внаглую позаимствовал водичку. Хм, странно… Ладно бы целую увели, я бы ещё понял, в початой воды оставалось всего ничего.

Посокрушавшись по поводу человеческой беспринципности, я взял новую бутылку, открутил удобно приспособленную для этого пробку и сделал большой глоток… Фу, что за горький привкус? Я повертел бутылку в руках, на вид она вроде бы ничем не отличалась от той, которую увели, а вкус, тем не менее, какой-то противный, аж слегка выворачивает. Может, мне просто показалось? Я сделал ещё глоток и снова поморщился. Да ну на фиг, отравишься ещё, может, она просроченная какая…. Поискал на этикетке дату — да вроде как всего месяц назад бутылка сошла с конвейера. Но всё равно пить из неё у меня не было больше никакого желания.

— Варченко, заканчивай, ты в следующей паре, — услышал я голос выскочившего, словно чёртик из табакерки, Саныча. — Ну-ка, дай проверю, как руки забинтовал… Сойдёт. Идём в раздевалку, перчатки помогу надеть.

Чисто на автомате я захватил с подоконника бутылку. Наверное, сказалась врождённая привычка не мусорить. В раздевалке вроде была мусорная корзина, туда и положу. Что и сделал после того, как мы переступили порог комнаты, на двери которой висела табличка «Russian team room». Вот так, кстати, и было написано, что эта комната именно русской команды. В первый день наше руководство было повозмущалось, но видно, недостаточно сильно, табличку так и не заменили.

Сегодня мне достался красный угол. Почему-то меня интуитивно всегда больше тянуло в синий, красный казался слишком уж агрессивным, да и каким-то спартаковским, тогда как синий цвет присутствует в эмблеме любимого московского «Динамо». Но в данном случае выбирать не приходилось.

На полуфиналах зал был заполнен до отказа, хотя суббота у греков, как я выяснил, считалась рабочим днём. Может, специально за своего пришли поболеть? Как-никак Ксенакис остался единственным представителем Греции и на этой стадии турнира. Ещё, кстати, и телевидение местное подтянулось, понятно, что главное внимание будет приковано к персоне моего противника.

Поднимаюсь на ринг — народ в зале кричит, свистит, топает ногами. Кажется, что даже вполне отчётливо слышу: «Русский, умри!» Ого, это кто там такой дерзкий, еще и знающий русский? Во всяком случае, выучивший как минимум эту фразу…

Но шарить глазами по трибунам некогда, рефери приглашает в центр ринга, мы жмём друг другу перчатки, и снова по углам. Удар гонга едва слышен на фоне шума трибун, но рефери из Чехословакии сводит ладони вместе почти до конца, и мы с Ксенакисом покидаем свои углы, начиная свой боевой танец к восторгу пяти тысяч зрителей.

Я первым выбросил джеб левой, который соперник легко принял на перчатки и тут же попытался ответить двойкой. Я просто уклонился и сделал шаг в сторону, однако трибуны так заревели, словно оба удара достигли цели. Нет, всё-таки желательно закончить бой досрочно, иначе, чего доброго, судьи под влиянием болельщиков и впрямь начнут приписывать греку несуществующие попадания.

Минуты две прошли в обоюдной разведке, и только в последней трети раунда я перешёл к активным действиям. Стал работать сериями, пытаясь нащупать слабое место в обороне противника. Тот, почувствовав, что раунд от него может уплыть, тоже стал проявлять активность, стараясь прижать меня к канатам или загнать в угол. Пару раз ему это удалось, но я в своей защите не оставил ему ни малейшей лазейки, а после его атак сам контратаковал и разрывал дистанцию.

— Всё было нормально, но если чувствуешь в себе силы — во втором раунде постарайся прибавить, — советовал в перерыве Саныч, обмахивая меня влажным полотенцем. — Сам видишь, как тут болельщики орут, а судьи, они ж живые люди, на них это тоже действует.

Вытащил из моего рта капу, брызнул в рот через трубочку водой из пластиковой ёмкости, я прополоскал рот и выплюнул жидкость в подставленное пластиковое ведёрко.

Во втором раунде грек снова работает в привычной уже для меня манере со средней дистанции, выбрасывая хоть и резкие, но не очень чувствительные удары. Так что его попадания если и достигали цели, то носили отнюдь не фатальный характер. А вот мои удары встряхивали Ксенакиса так, что даже неистовые греческие любители бокса в эти моменты снижали градус боления. А в середине раунда мне удалась комбинация, которую мы с Храбсковым отрабатывали на тренировках: двойка на дистанции, шаг вперёд с боковым слева, апперкот правой, и снова двойка, но уже на отходе с разрывом дистанции. Вот только боковой левой я провёл не в голову, а в печень, удачно в последнюю долю секунды заметив, что она у соперника приглашающе открыта. Апперкот правой хоть и пришёлся больше по перчаткам, но они у Ксенакиса самортизировали в его же подбородок с такой силой, что голова грека подпрыгнула, будто мячик.

Судя по тому, что соперник схватился, согнувшись пополам, схватился за правый бок, основной урон ему всё же нанёс именно удар в печень. Ну наконец-то, подумал я с облегчением, двигаясь по команде рефери в нейтральный угол. Соперник поплыл, может, до второго перерыва успею закончить дело досрочной победой.

В этот момент я и почувствовал, что со мной творится что-то неладное. В животе резануло так, словно по желудку изнутри провели острым осколком стекла, аж в глазах реально потемнело от боли. Твою мать, это ещё что за новости?

Я сделал глубокий вдох, вроде немного отпустило… Тем временем рефери закончил считать Ксенакису нокдаун и снова пригласил нас в центр ринга. И тут же мой желудок снова скрутила такой боль, что я едва не рухнул на колени. Чехословацкий рефери вновь остановил бой, который ещё не успел продолжиться, и с тревогой посмотрел мне в глаза.

— Are you all right?

Чего это он на английском-то? Ах да, это же международный язык общения… Не о том думаю, не о том.

— Yes, — выдавил я из себя.

Тот ещё раз с сомнением посмотрел мне в глаза, и всё же дал команду на продолжение боя. А у меня внутри будто две невидимые руки ухватили мой кишечник и начали его выкручивать, как прачки выжимает мокрую простыню. Соперник, глядя на мою бледную физиономию, похоже, начинал понимать, что со мной что-то не то. Может быть, решил, что я пропустил шальной удар и меня повело? Во всяком случае, это его явно воодушевило и, невзирая на только что случившийся нокдаун, он попёр вперёд словно бульдозер, нанося град очень даже серьёзных ударов. Или это мне в моём состоянии просто так казалось, на фоне того, что я сам едва держался на ногах.

Перед глазами мелькали то ли перчатки соперника, то ли какие-то мухи. В голове появилась мысль, что в таком состоянии я не то что не смогу выйти на третий раунд, я вообще в любое мгновение могу обделаться… Мать моя женщина, да что ж это такое?!!

Вопли болельщиков на трибунах сливались в один сплошной гул, словно бы надо мной парил огромный шмель. И сквозь этот гул каким-то чудом прорвался голос Саныча:

— Макс, встречай, встречай его!

Ну я и встретил выброшенной перед собой двойкой. Практически ничего не видя, чисто наудачу, на автомате, совсем не рассчитывая на то, что это принесёт хоть какой-то результат. Но, видно, в этот раз боксёрский бог, если он существует, оказался на моей стороне, так как мгновение спустя я услышал команду рефери:

— Stop! In corner!

Кому это он? Греку или мне? Судя по тому, что я всё ещё на ногах, а шмель над рингом почему-то затих, видимо, команда предназначалась мне. Я чуть ли не наощупь добрался до нейтрального угла, и там же едва не согнулся пополам, прижав перчатки к животу. Похоже, у меня отравление, может, какой-нибудь желудочный грипп? Но почему вдруг так неожиданно? Что я такого сегодня съел? Или всё же выпил?

— Out!

Я выиграл? В этот момент от осознания победы я не испытывал никаких эмоций, кроме желания как можно быстрее добежать до отхожего места. Почувствовал, как рефери взял меня за руку, потом под гул ожившего шмеля, начавшего не только обиженно гудеть, но и почему-то свистеть, поднял её вверх. Я чисто механически похлопал по предплечью соперника, кое-как ориентируясь сквозь летавшие в глазах мухи, добрёл до его секундантов, пожал им руки и направился в свой угол.

— Максим, что с тобой? — снова прорезался взволнованный голос Чеботарёва.

— Сан Саныч, потом! — простонал я, кое-как перелезая через канаты. — Моего мишку не забудьте.

И, даже не позволив тренеру стащить с меня перчатки, чуть ли не со всех ног припустил в направлении раздевалки, где, насколько я помнил, имелся туалет. Только бы раздевалка была открыта и в сортире никого не оказалось!

Мне повезло, в комнате под названием «Russian team room» готовились к своим поединкам Манвел Аветисян и Саня Ягубкин.

— Ну как, выиграл?

— Ага.

Ничего больше не говоря, я опрометью кинулся в туалет, где затянутыми в перчатки руками умудрился стянуть с себя одновременно боксёрские трусы и надетые под них плавки, а мгновение спустя сидел на унитазе, в который, пардон за натуралистизм, жидко гадил.

— Макс, что с тобой? — услышал я через дверь голос Ягубкина.

— Сру, — только и смог я выдавить из себя.

Тут подтягиваются Саныч и Биркин с аналогичными вопросами. Я говорю, что мне уже легче, а сам пытаюсь вспомнить, что же я такого сегодня съел, отчего едва не обделался прямо на ринге? Ведь вполне мог стать позором всего советского спорта, после такого хоть в петлю лезь. Вроде бы на завтрак ел всё то же самое, что и другие, несвежим ничего не отдавало.

И тут в памяти всплыло случившееся в середине 90-х отравление в Греции баскетбольной команды ЦСКА. Вернее, которое ещё должно будет случиться. Там почти всю команду армейцев отравили минеральной водой с подмешанным в неё галоперидолом. Почему такое не могло произойти и сейчас? Только это, наверное, не галоперидол, а что-то из разряда слабительных. И неспроста в зеркале мелькнул какой-то тип, он вполне мог незаметно взят початую бутылку, а целую попросту заменить такой же, но уже с подмешанной гадостью внутри.

Гадя и думая одновременно, я при помощи зубов разделался со шнуровкой на перчатках и стянул их с себя. Теперь хоть появилась возможность нормально подтереться. Наконец минут через пятнадцать покидаю туалет, передвигаясь почти по-крабьи — задница горит огнём. Биркин ещё здесь, хотя должен быть возле ринга. Добираюсь до мусорной корзины, и под недоумённым взглядом доктора достаю из неё бутылку.

— Григорий Абрамович, подозреваю, что в этой бутылке вода отравлена. То есть в воду подмешали какую-то гадость, отчего я на ринге едва не обо… обделался.

Дальше рассказываю всю подноготную, но Биркин не хочет верить, что какой-то тип, чьё отражение я мельком видел в зеркале, специально подменил бутылки.

— Максим, ты сейчас что, серьёзно? Может быть, ты что-то съел? Или это кишечная инфекция?

— Нет, Григорий Абрамович, точно говорю — вода отравлена. Её нужно отдать на экспертизу… Ой, б…

Я снова практически бегом рванул в туалет. Судя по всему, моему организму грозило тотальное обезвоживание. И как я завтра выйду на финал с… С кем, кстати? В следующем полуфинале должны были встречаться поляк и португалец. В общем-то, до лампочки, главное, оклематься к финальному поединку. Надеюсь, у нашего Айболита имеется что-нибудь укрепляющее желудок.

Когда я, наконец, во второй раз покинул уборную, увидел приходившего в себя после боя, раскрасневшегося Аветисяна, и Свиридова с Афоней, с задумчивым видом рассматривавших стоявшую на скамейке стеклянную ёмкость с водой, той самой, которой, подозреваю, я траванулся. Оба при моём появлении синхронно повернули в мою сторону головы.

— Максим, как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Георгий Иванович.

— Бывало и лучше, — пробормотал я, осторожно опускаясь на скамейку рядом с Аветисяном. — Манвел, как отбоксировал?

— Победил, — улыбнулся тот через силу. — А что там с водой, я чё-то не совсем понял…

В первую ночь после приезда мне приснился странный и реалистичный сон. Словно бы иду я по какому-то коридору, сверху на старых, витых проводах свешиваются едва освещающие путь лампочки накаливания, ещё почему-то и мигающие. Я понимал, что сплю, но, касаясь пальцами облупленной краски на стенах, чувствовал все эти шероховатости и холодок вполне реально.

Я не знаю, сколько я так шёл, конца этого уходящего в сумрак коридора не было видно, и непонятно, долго ли мне так ещё идти. И вдруг я вижу дверь. Осторожно обхватываю пальцами ручку и толкаю от себя. Дверь медленно отворяется, а я оказываюсь в комнате без окон. С потолка свешивается такая же дающая тусклый свет лампочка без абажура. Посреди комнаты на стуле спиной ко мне, сгорбившись, сидит парень, вернее, даже подросток. Медленно обхожу парня, вижу его лицо, и со смесью ужаса и недоверия понимаю, что это не кто иной, как я сам. Тот слегка пухлощёкий 15-летний мальчишка с фотографии из семейного альбома, каким я был до того, как сознание пожилого Максима Варченко вселилось в своё собственное, но на сорок с лишним лет моложе тело. Однако мне в этот момент стало не по себе. Может быть, мертвенная бледность этого парнишки была тому причиной, или взгляд, от которого в жилах стыла кровь. И в то же время он глядел на меня грустно и с какой-то детской обидой в глазах с большими, бездонно-чёрными зрачками.

Я чувствовал, что нужно что-то сказать, но не знал, с чего начать, да ещё и во рту пересохло. Однако сидевший передо мной я начал первым. Причем с вопроса в лоб:

— Зачем ты отнял у меня моё тело?

— Но ведь это же и моё тело тоже…

— Твоё старое тело умерло, а это принадлежит мне.

Я понимал всю абсурдность ситуации, как понимал и то, что это сон, который так еж реалистичен, как и те два сна с «ловцом». Может, это он всё и подстроил? Скучно ему, вот и страдает ерундой.

— Поверь, я в этом теле оказался не по своей воле.

— Я знаю, но ты можешь мне его вернуть.

— Каким образом? — спросил я, внутренне холодея от предчувствия ответа.

Парень вперил в меня свои чёрные глаза и медленно произнёс:

— Просто умри.

А мгновение спустя черты его лица вдруг начали оплывать, словно расплавленный воск. Глаза, нос, рот — всё это сначала стекало вниз, но затем начало стягиваться и по бокам, будто бы кто-то невидимый ухватил кожу в районе щёк и с неимоверной силой стал тянуть её назад. Вскоре передо мной сидело существо с целлулоидной поверхностью вместо лица, и только уши почему-то оставались на прежнем месте. И это зрелище было настолько жутким, что я не выдержал и завопил с такой силой, что, казалось, мои лёгкие сейчас вместе с этим криком лоскутами полетят наружу.

— Максим! Максим!

Я открыл глаза и увидел в свете настолько лампы склонившуюся надо мной маму в ночнушке. Сердце моё бешено колотилось, а подушка и простыня были влажными от пота.

— Господи, как ты меня перепугал, Максим! Ты так кричал … Что случилось? Кошмар приснился?

— Вроде того, — выдохнул я.

Перед моими глазами всё ещё стояла эта ужасная картина: я пятнадцатилетний с гладкой, матовой маской на месте лица.

Мама наклонилась и прикоснулась губами к моему лбу.

— Температуры, кажется, нет. Может, валерьянки накапать?

— Не надо, надеюсь, больше такая ерунда не приснится.

— А что хоть приснилось-то?

— Уже и не помню, — соврал я. — Какие-то монстры типа бабы Яги и Кощея Бессмертного.

Мама улыбнулась и присела на край кровати, укоризненно качая головой.

— Нельзя так перетруждаться. И книжки пишешь, и на соревнования ездишь, и музыкой успеваешь заниматься. А сейчас ещё учёба начнётся… Какой нормальный человек это выдержит?

— Нормальный не выдержит, — согласился я, — а такой гениальный, как я — уж как-нибудь справится.

— Ой, ну всё, гений ты мой!

Она с улыбкой взъерошила чуб на моей голове.

— Ладно, пойду досыпать, время только третий час. Ты тоже постарайся уснуть, сегодня тебе понадобится светлая голова.

Да уж, денёк сегодня предстоит напряжённый. Как-никак 1 сентября, а это значит — начинается новый учебный год. Фанфары по поводу моего триумфального дебюта на первенстве Европы уже отгремели, хотя, не исключаю, в училище тоже найдётся кому меня поздравить. А так по возвращении из Греции я успел дать интервью и «Пензенской правде», и «Молодому Ленинцу», на пензенском областном радио и даже сняться у Вишневского в программе «Парус». Заодно там же исполнил несколько песен под гитару. Получился своего рода небольшой творческий вечер минут на пятнадцать. Кстати, исполнял под аккомпанемент чехословацкой гитары «Cremona» с катавеем[10]. Откуда она у меня появилась? После визита на киностудию у нас с мамой оставалось ещё немного времени, и я предложил заглянуть в попавшийся на пути к станции метро комиссионный магазин. Там и обнаружилась эта подержанная, но находившаяся в отличном состоянии модель, причём не болгарского, а аутентичного чехословацкого производства. Стоил инструмент вместе с футляром всего 70 рублей, почему бы не взять? Не всю же жизнь заимствовать у Вальки его «ленинградку».

Кстати, мы наконец-то спустя долгое время, кое-кто даже отдохнувшие и посвежевшие, собрались нашим небольшим коллективом и провели пару репетиций в гараже. После чего на прошлой неделе погрузили инструменты и аппаратуру на бортовой «уазик» и доставили в альма-матер, то бишь в железнодорожное училище, спрятав всё до поры до времени в каптёрку при актовом зале. Теперь мотоциклу в гараже было где развернуться. Договорились, что с началом учебного года возобновим и постоянные репетиции. Тем более у меня наклёвывался новый материал, да и Валя без дела не сидел, тоже написал одну вещицу в каком-то экзистенциальном стиле. Не иначе, обслушался Боба Дилана. Однако песенка с виду хоть и незамысловатая, но чем-то цепляла, напоминая меланхоличную дилановскую «Knocking On Heavens Door», да ещё и с заумным текстом. Вишь ты, пробило нашего бас-гитариста на высокий штиль.

А позавчера я был приглашён в Комитет по физической культуре и спорту при обкоме партии по весьма приятному поводу. Председатель комитета Александр Петрович Филиппов вручил мне значок и удостоверение «Мастера спорта СССР», поблагодарил за то, что я прославляю Сурский край за его пределами и пожелал успехов в учёбе и спорте. Присутствовал и Храбсков, ему вручили грамоту за подготовку чемпиона Европы среди юниоров и, как он мне позже сказал, повысили категорию. Правда, какую надбавку он будет получать, не уточнил, а я не стал спрашивать.

Каким-то образом мне удалось ещё вздремнуть до того момента, как мама деликатно постучала в дверь моей комнаты, приглашая умываться и завтракать. Голова была немного чугунная, от пробежки я, естественно, после таких сновидений отказался. Лежал и размышлял, к чему этот сон, пока небо не тронула заря, отражаясь розовым на каёмках облаков. Это было третье подобного рода, столь реалистичное видение. Первые два были связаны с «ловцом», что значит мой сон на этот раз — оставалось только гадать. Какие-то ещё силы научились манипулировать моим сознанием или это проделки «ловца»? Он-то, вероятно, и мог ждать ответ, но призвать «ловца» не так-то просто, эта субстанция сама появляется, когда ей надо. Так что я постарался просто выбросить из головы этот жутковатый сон, решив, что мои умозаключения относительно него бездоказательны и нечего попусту ломать свой мозг.

На завтрак была яичница с поджаренными сосисками. Несмотря на плохой сон, аппетиту это не повредило, и вскоре дно сковороды блестело после того, как я вылизал его корочкой хлеба. Кружка какао с молоком и бутербродом вприкуску завершила завтрак. Далее меня ждал с вечера наглаженный костюм, белоснежная рубашка и начищенные ботинки. Сегодня, так и быть, буду при параде, торжественная линейка, как-никак. И не я один, весь личный состав училища сегодня будет в костюмах. Ну и будущие проводницы при параде, само собой. Это потом уже можно будет поменять форменные штаны и скромные юбки на унисексуальные джинсы и свитера.

— Макс, привет!

— Здорово, Макс!

— Слушай, а я тебя по телевизору видел! Ты молоток, конечно, чемпион Европы! И под гитару здорово пел.

В общем, так меня по плечам обхлопали, что они уже начали побаливать. Я был тоже рад видеть знакомые лица, многие из которых смотрели на меня с неподдельным восхищением. Приятно, чёрт возьми, когда тобой восторгаются! Не уверен, что во мне взыграл грех гордыни, но, в конце концов, никто из нас не чужд маленьким человеческим слабостям.

Потом было персональное поздравление от мастера и Николая Степановича. А торжественную линейку открыл транслируемый через магнитофон «Гимн железнодорожников». Далее Бузов отдельно высказался обо мне в том плане, что другим учащимся есть с кого брать пример. Мол, наш Максимка и швец, и жнец, и на дуде игрец. Здесь мне стало немного неудобно, но я всё же пережил этот трогательный момент, хотя многие из первокурсников разглядывали меня будто бы какой-то диковинный экспонат кунсткамеры.

И, конечно же, я не мог не заметить внимание к моей персоне Верочки. Пусть она делала вид, что я не очень-то её интересую, однако то и дело бросала в мою сторону взгляды, которые при желании можно было истолковать как угодно: от восторга и похотливости до лёгкого презрения. Хотя за что меня презирать… Убей, не пойму. Если за тот неудавшийся секс, то там нам батя помешал, а если за то, что вообще сделал попытку разделить с ней ложе… Тут я ничего с собой поделать не мог, да и она с готовностью пошла мне навстречу. Теперь-то я, конечно, ни-ни, как-никак мы с Ингой обменялись клятвами, что будем верны друг другу по гроб жизни.

После моего возвращения из Греции мы с ней занимались любовью чуть ли не ежедневно, благо мама во время визитов Инги к нам домой деликатно уходила в магазин или к соседке поговорить за жизнь. Кстати, с моря Инга привезла мне в качестве сувенира настольный письменный набор. Никогда бы не подумал, что такие вещи можно сделать не из камня, а из… ракушек. Это реально было круто, и наверняка стоило не один рубль, но задавать вопросы о деньгах я считал бестактным. Тем более что и сам привёз Инге из Греции сувениры, которым она обрадовалась, словно ребёнок. Хотя, в сущности, она ещё и была ребёнком, пусть даже в постели мы с ней уже вытворяли совсем не детские вещи.

Сегодня у них в школе тоже торжественная линейка и Ленинский урок. Договорились отметить 1 сентября походом в кафе, и то, что Верочка бросает в мою сторону двусмысленные взгляды, меня никоим образом не должно как-то волновать. Вот только физиологию не обманешь, «предатель» в штанах наливался соком и крепчал не по дням или часам, а по секундам, и я как манну небесную ждал окончания линейки. Чтобы как-то сбросить напряжение, отворачивался в сторону и думал об отстранённых вещах типа работы над книгой о викингах.

Она, к слову, продвигалась неплохо, по возвращении в перерывах между встречами с Ингой я всё свободное время посвящал истории Задора, и к 1 сентября успел написать, пожалуй, половину романа. Новые, отпечатанные на машинке главы я давал читать маме, умоляя высказывать непредвзятое нашим родством мнение. Я-то сам и так видел, что книга получается интересной, тем более о викингах в отечественной литературе в таком ключе наверняка никто не писал, но всё равно хотелось посмотреть на реакцию рядового, скажем так, читателя.

Мама хоть и не любительница такого рода жанров, ей бы что-нибудь типа любовного романа (может, и впрямь напишу когда-нибудь) почитать, но тут втянулась, и уже с нетерпением ждала каждую новую главу. Следом я стал со своей книгой знакомить Ингу, реакцию была ещё более восторженной. Удостоверившись, что иду в правильном направлении, я принялся писать дальше с удвоенной энергией. Таким вот образом к началу учебного года примерно половина романа была написана. Дальше, конечно, в связи с учёбой, репетициями и тренировками свободного времени будет поменьше, но хотя бы в ближайшей перспективе не ожидается сорванной — все эти поездки на турниры отнимают от нескольких дней до полутора недель. Это ещё хорошо, что сборы перед первенством Европы всего ничего были, а по идее нас вообще месяц должны были гонять. Если на чемпионат мира, который, по слухам, должен состояться в следующем году, я поеду, то вот там-то вряд ли удастся избежать предсоревновательных сборов. Но до них ещё надо дожить.

А что касается республиканских и всесоюзных соревнований, то ближайшее состоится в декабре. Москва примет первенство ВДСО «Трудовые резервы» среди учащихся системы начального и среднего профессионально-технического образования, куда я поеду защищать честь пензенских пэтэушников.

Но это ещё через три с лишним месяца, до этого времени я точно должен добить свой роман. А Катков тем временем вытребовал у меня моего «Сироту» и собрался опубликовать несколько первых глав в ближайшем номере «Суры». Естественно, Полевому я о таком «ходе конём» говорить не стал. Он со мной, к слову, созвонился где-то неделю спустя после моего возвращения из Греции. Сказал, что в редакцию потоком идут письма и звонки, касающиеся моей скромной персоны. Многие сомневаются, что это произведение написал такой молодой автор и жаждут увидеть самородка воочию. Заодно задать вопросы о творчестве. Вот Полевой и подумал, не устроить ли в редакции журнала мне встречу с прессой и читателями, типа пресс-конференции в свободном стиле. Редакция даже готова оплатить мой проезд в оба конца и, если понадобится, проживание в гостинице. На это я сказал, что я не против, вот только скоро начинается новый учебный год, и выкроить время будет нелегко. Борис Николаевич пообещал, чтобы на этот счёт я не волновался, вряд ли руководство училища откажется от лишнего упоминания своего воспитанника на страницах центрального издания. Так что надежды юношей, как говорится, питают.

А ещё на днях пришло письмо от бати. Пишет, что в начале августа на приисках вывихнул лодыжку, и посему ввиду вынужденного простоя лишился части заработка. Обещал сделать перевод на двести рублей, но только попозже, в сентябре. Мы с мамой, прочитав письмо, лишь понимающе друг другу улыбнулись, мол, у самих заработки покруче будут. Но в ответном письме мама не отказалась от перевода, чтобы батя там не расслаблялся. А относительно моих доходов не стала вдаваться в подробности, написав лишь, что в «Юности» выходит мой второй роман, а на киностудии Горького готовится к съёмкам фильм по моей книге «Остаться в живых». Ну и про победу на первенстве Европы упомянула, если батя вдруг ещё не в курсе. Хотя откуда бы ему быть в курсе, первенство континента среди юниоров — не такое уж и глобальное событие, чтобы греметь по всему Союзу. А до эпохи интернета — как от Пензы до Пекина в позе краба.

Второй курс шёл параллельно 10-му классу общеобразовательной школы, и у нас какие-то предметы добавились, а какие-то ушли. В числе «ушедших» был и русский язык, но литература оставалась. Так что с Верочкой мы ещё будем пересекаться на уроках.

«Ушли» география и физика, зато добавились астрономия и обществоведение. И что любопытно, в первые же дни нового учебного года я умудрился испортить отношения с преподавателем обществоведения Владленом Эдуардовичем Коромысло. Такая вот занятная фамилия, над которой потешались многие студенты. Правда, больше за спиной. Коромысло с виду был плюгавым, невзрачным мужичком, но яда в нём плескалось, как в чёрной мамбе. Да и указкой мог отходить по рукам или спине, а в ответ не двинешь — учитель.

Владлен Эдуардович, как ни странно, был сессионным преподавателем. То есть его основным местом работы считалась обычная средняя школа, а поскольку часов у него там было немного (обществоведение преподавалось лишь в выпускном классе), Коромысло сумел каким-то образом договориться в гороно и параллельно с Бузовым, чтобы появляться и в училище. И вот уже несколько лет он издевался над несчастными студентами. Раньше я слухами питался, а теперь судьба сама свела меня с ним.

Чего-то невзлюбил он меня. Может, ему не нравились физически развитые по сравнению с ним молодые люди, или он просто считал, что я не по годам успешен, и тупо мне завидовал? Не знаю, но его придирки порой настолько выводили меня из себя, что я чудом сдерживался, чтобы не нагрубить или вообще двинуть в ухо.

В целом-то я, конечно, на его уроках не усердствовал, да и вообще не сказать, чтобы по каким-то предметам был отличником. Учёба меня откровенно тяготила, отнимала массу времени, которое я мог бы потратить с пользой на что-то более важное. В первую очередь на книги, музыку и спорт… Но не бросать же училище! Не принято так в нашей стране, человек должен ходить в детский сад, школу, училище или техникум, в институт, наконец, если уж так приспичит получить высшее образование. Мне ничего из вышеперечисленного не было нужно. То есть детсад и школу я миновал, а ПТУ и ВУЗ меня совершенно не интересовали. Я хотел стать если не культовым, то известным советским писателем, причём исключительно на своих, а не ворованных книгах или сюжетах. Хотел заниматься музыкой, но это в охотку, постольку-поскольку, на заполненные до отказа стадионы и Дворцы спорта я не претендовал. Бокс — это пока здоровье позволяет, надеюсь, до того момента, как окончательно повешу перчатки ан гвоздь, успею создать в нашей с Ингой квартире небольшой музей спортивных достижений Максима Варченко. А почему бы и нет? Это я и насчёт нашей с Ингой квартиры, и насчёт домашнего музея. Если мы поженимся — а с этим, надеюсь, проблем не возникнет — то рано или поздно у нас появится собственная жилплощадь. Скорее рано, учитывая должность Михаила Борисовича и, думаю, не «хрущёвка». Ну и почему бы не устроить в нашей большой и светлой квартире с лоджией уголок моих достижений? Надо же будет куда-то складывать медали и грамоты, вот там им будет самое место.

Поймал себя на мысли, что думаю, как какой-то приспособленец. А если Козырев подарит нам квартиру, на которую десять, а то и двадцать лет стоял в очереди какой-нибудь заводчанин? Может, я и не узнаю об этом, да и скорее всего, не узнаю, но кто мне запретит строить такие предположения? И мучайся потом всю жизнь, представляя в видениях, как многодетная семья ютится в коммуналке с обваливающейся от сырости штукатуркой.

Можно, конечно, предположить, что я гордо взбрыкну и попробую сам заработать на собственную жилплощадь. Жилищно-строительные кооперативы ещё никто не отменял, а доходы попавшего «в струю» писателя позволят вложиться и в «двушку». Вот только тянуло меня в столицу, хоть убей. Там кипела, бурлила жизнь, там я смогу себя реализовать в полной мере, не тратя драгоценное время на переезды из одного города в другой. А с годами, глядишь — если в стране всё ещё будут строить коммунизм под чутким руководством партии — может, стану обладателем дачи в Переделкино. Правда, в XXI веке Переделкино станет практически частью Москвы, но до того времени ещё дожить нужно. Почему-то дачка в писательском посёлке, пропитанном духом литературных небожителей, периодически виделась мне в моих грёзах. К тому времени, чего доброго, ещё и сам стану в один с ними ряд. Хотя, может, и не встану, я не собирался тратить годы на сочинение скучных опусов, которые можно читать только под дулом пистолета. Я беллетрист, и этим всё сказано. И уж стихи точно не моя самая сильная сторона, дальше текстовок для песен я не заглядывал. А дачу, может, просто возьму и куплю. Ну или подмажу кого надо в самом крайнем случае.

С другой стороны, не лучше ли оставаться первым парнем на деревне? В Москве таких «звездунов» пруд пруди, а здесь я буду на виду, обласкан местной властью… Короче говоря, мечтать не вредно, а реальность тем временем расставляла свои приоритеты. Одним из них стал вечерний звонок от Полевого. Тот интересовался, смогу ли я подъехать в редакцию в субботу, 16 сентября. Если смогу, то он даёт в свежем номере «Вечерней Москвы» объявление о творческой встрече с молодым писателем Максимом Варченко. Я сказал, что придётся отпрашиваться, так как суббота у нас учебный день, на что Борис Николаевич просто попросил дать номер директора училища, пообещав созвониться с ним с утра. На следующий день Бузов сам меня вызвал к себе в кабинет.

— Варченко, я только что говорил с человеком, который представился главным редактором журнала «Юность» Борисом Полевым. Он сказал, ты ему дал номер моей приёмной.

— Ну да, — подтвердил я, — Борис Николаевич вчера вечером мне звонил, приглашал на встречу с читателями 16-го числа, а я сказал, что это учебный день, и нужно будет у вас отпрашиваться.

— Считай, что отпросился, — улыбнулся Николай Степанович и, прежде чем я начал его благодарить, немного заискивающе сказал. — Максим, тут такое дело… Дочь моя старшая, Ольга, 23-го сентября замуж выходит, не мог бы ваш ансамбль обеспечить музыкальное сопровождение?

— Ваша дочь Ольга Бузова?

Я едва не прыснул, но в последний момент сумел себя сдержать.

— Да, Ольга Николаевна Бузова. А что такого?

— Да нет, это я так… Когда, говорите, свадьба, 23-го? А где?

— В кафе «Ландыш». Знаешь, где это?

— Конечно!

— Ну так что, выручите?

— Само собой… Машиной обеспечите, чтобы туда-сюда инструменты и аппаратуру возить?

— Без вопросов! Давай только насчёт оплаты вашего выступления сразу договоримся…

— Нет-нет, денег я с вас не возьму, — запротестовал я, увидев моральные терзания директора. — И ребята меня в этом поддержат, не сомневайтесь. Разве что покормите где-нибудь в уголке, а то ещё слюной изойдём.

В общем, так и порешили, и товарищи по ансамблю меня действительно поддержали. Собственно, на их месте я бы тоже особо не выпендривался, учитывая, что мы второй год на халяву пользуемся репетиционной базой.

За три дня до поездки меня вызвонил Сергей Борисович, пригласив на очередное свидание на явочную квартиру. Когда мы сели пить традиционный чай, начал он издалека. Расспросил о моих делах, о поездке в Грецию, о конфликте с поляком. Поздравил с победой на чемпионате Европы.

Его постоянное «выканье» как-то давило мне на нервы, я привык, что все относятся ко мне, как к подростку, а тут всё на «вы» да на «вы». Так и заявил Козыреву. Тот улыбнулся и сказал, что и сам каждый раз устал себя контролировать, чтобы не перейти со мной на «ты», дабы не обидеть.

— Сергей Борисович, — протянул я, — да чем же вы меня обидите? Давайте я так и буду к вам на «вы» обращаться, а вы ко мне на «ты», так будет и мне, и вам привычнее.

На том и порешили. Когда я дошел до предстоящей в встречи с поклонниками и журналистами в редакции «Юности», Сергей Борисович стал серьёзен:

— А я, собственно, об этом и хочу с тобой поговорить. Ты понимаешь, тут вот какая штука получается… На пресс-конференции собирается появиться собкор в СССР американского издания «USA Today» Генри Стоун. По нашим данным, этот самый Стоун связан с ЦРУ. То есть, судя по всему, ты сумел каким-то образом заинтересовать американцев.

— Надо же, — покачал я головой. — Что же мне теперь, всё отменить?

— Не стоит, это ещё больше их насторожит. Просто старайся быть более осмотрительным в ответах. А некоторые из них можно подготовить заранее. Например, Стоун может спросить, откуда ты знаешь английский язык…

— А я разве на нём часто разговариваю?

— А песню «Heart-Shaped Box» кто написал? Ну или позаимствовал у какой-то там «Нирваны», не суть важно, журналист знает только то, что её автором являешься ты. И естественно, может спросить у тебя про такое хорошее знание английского. Отговорка с якобы оконченной спецшколой, которой ты попотчевал Свиридова, здесь не пройдёт, они наверняка про тебя уже кое-что нарыли, в том числе, что учился ты в обычной средней школе и прежде особого владения иностранными языками не демонстрировал.

— А откуда вы знаете о нашем разговоре со Свиридовым? Он что, тоже из… из ваших?

— Неважно, — хитро улыбнулся Козырев. — Моё дело — тебя предупредить и придумать легенду. Так вот, запомни имя, отчество и фамилию — Леонид Аркадьевич Фигельман. Это профессор, доцент кафедры иностранных языков пензенского педагогического института. По легенде, ты обратился к нему с просьбой перевести на английский язык текст песни, что он для тебя с удовольствием и сделал.

— Леонид Аркадьевич Фигельман, профессор, доцент кафедры иностранных языков пензенского педагогического института, — как попугай, повторил я. — Вроде запомнил.

— Если будут интересоваться, от куда ты знаешь профессора, скажешь, что познакомился с ним через одного из своих друзей-студентов. Думаю, дальше никто уточнять не станет, это будет уже походить на допрос. А теперь давай проработаем ещё некоторые из возможных вопросов.

Когда уже собирались прощаться, я осторожно закинул удочку, словно бы про себя пробормотав:

— Как же не хочется заниматься нелюбимым делом…

— Ты это о чём?

— Что? А, это у меня мысли вслух, — улыбнулся я немного смущённо. — Просто ведь знаю, что не буду работать помощником машиниста, но придётся ещё почти два года торчать в училище, осваивая ненужную мне профессию.

— А, вон ты о чём… Ну а куда деваться, каждый советский подросток обязан учиться. Со своей стороны, я прекрасно понимаю, что учёба у тебя лишь отнимает время, но что в этой ситуации можно придумать?

— Может быть, реально выхлопотать что-то типа перевода на заочное обучение?

— Я знаю, что в вузах есть заочное обучение, но про училища такого слышал.

— В виде исключения, — соорудил я жалостливую мину.

— Хм, эк тебе учёба поперёк горда встала. Я доложу руководству, может, у него какие-то мысли появятся. Но, опять же, став заочником, ты можешь привлечь к себе ненужное внимание. А мы, напротив, стараемся, чтобы ты как можно меньше выделялся из числа своих сверстников.

— Да уже выделился, — грустно хмыкнул я.

— Это да, — согласился Козырев, — трудно найти в Союзе, да и, пожалуй, во всём мире 16-летнего юношу, который мог бы похвастаться подобными достижениями. Но лучше всё же лишний раз не привлекать к себе внимания.

Вечером пятницы, 15-го сентября, я в который уже раз за последний год садился в спальный вагон фирменного поезда «Сура», по радиосвязи которого, едва мы тронулись, тут же включили «Гимн железнодорожников». Соседи мне достались спокойные, москвичи. Приезжали навестить пензенских родственников, хотя когда-то и сами были пензяками. Субботним утром я выгрузился из вагона и потопал к станции метро. Можно было, конечно, взять такси, но это нужно отстоять очередь, в метро быстрее. Билет на вечерний поезд я брать не стал, неизвестно ещё, на сколько затянется мероприятие.

Пресс-конференция назначена на 18.00. Я решил заглянуть в редакцию заранее, провести, так сказать, рекогносцировку на местности. Да и с Полевым не помешает предварительно побеседовать.

Борис Николаевич, как накануне и договаривались, ждал меня на рабочем месте. С его секретаршей я поздоровался как со старой знакомой и вручил купленную перед отъездом коробочку конфет «Птичье молоко» от пензенской кондитерской фабрики. Та приняла подношение с улыбкой и тут же спрятала коробку в ящик стола.

— А-а, Максим! Как добрался, нормально?

Полевой встал из-за стола и не то что пожал мне руку, а буквально заключил в свои медвежьи объятия. Силён старик, подумал я, есть ещё порох в пороховницах. Наконец разомкнул объятия и кивнул на стул:

— Садись, обсудим твою предстоящую пресс-конференцию. Сильно устал с дороги? Чайку выпьешь?

— Да устать-то не успел, ночью в поезде выспался, соседи спокойные попались. А от чая не откажусь, я сегодня, честно говоря, и позавтракать не успел.

— Полноценного завтрака не обещаю, а чай с печеньями и конфетами организуем.

Пять минут спустя на столе передо мной появилась фарфоровая чашка на блюдце и тарелочка с обещанной закуской. К тому времени мы успели обсудить некоторые моменты предстоящей пресс-конференции. Полевого, как и Козырева, интересовало, насколько я готов отвечать на любые, даже самые каверзные вопросы. О том, что на мероприятии будет присутствовать корреспондент газеты «USA Today», он знал, а вот насчёт его «двойного дна» если и догадывался, то не счёл необходимым меня со своими догадками познакомить.

Когда мы уже вроде бы всё обсудили, Полевой устроил мне экскурсию в актовый зал, служивший одновременно помещением для встречи с известными людьми и пресс-конференций. Уютный такой зальчик на 70-100 мест, тут даже при желании можно и камерный концерт провести. Только, думаю, артистов будет немного смущать большая чеканка на стене позади сцены в виде головы Ильича.

Когда Полевой стал поглядывать на часы (видимо, помимо меня у него были и другие дела), я понял, что пора прощаться. Пообещал прийти не позднее половины шестого.

— Давай, погуляй по Москве, погода хорошая, — поддержал меня главред. — И вот, это тебе компенсация за траты на проезд.

Он вытащил из кармана три десятирублёвых купюры и протянул мне.

— Борис Николаевич, да не надо…

— Надо, Максим, надо! Бери!

— Да тут ещё на один проезд туда и обратно хватит!

— Ничего, считай, это за амортизацию. Кстати, у тебя поезд во сколько?

— Около восьми вечера.

— М-м-м… А билет уже взял?

— Нет, кто знает, насколько долго эта пресс-конференция затянется.

— Да, можешь и не успеть. Тогда вот что — переночуешь у меня.

— Как-то неудобно, может…

— Неудобно-неудобно, — проворчал он. — Ты давай заканчивай ломаться, как барышня. Тем более супруга всегда рада гостям, а некоторые у нас остаются на ночь, так что тебе совершенно нечего стесняться.

Ну что ж, думаю, я и впрямь мог бы переночевать у Полевого, вряд ли главный редактор ведущего журнала страны и автор культовой «Повести о настоящем человеке» стеснён в жилищных условиях. Так что и впрямь ломаться не стал, дал своё согласие в случае чего расположиться на ночёвку у Бориса Николаевича и отправился тянуть время до пресс-конференции.

Чаепитие с печеньками мой растущий организм не сильно насытило, и я завалился в первую же попавшуюся на пути пельменную. Порции тут были такими мизерными, что я заказал сразу тройную, попросив повариху на раздаче не жалеть сметанки. К пельмешкам, на вкус, кстати, оказавшихся весьма недурными, я взял вазочку салата «Витаминный», а завершили дело два стакана компота с сочником.

Вот теперь жизнь кажется чуточку веселее. Захотелось присесть где-нибудь на лавочке, подставив лицо всё ещё тёплым лучам сентябрьского солнышка. Что я и сделал, обнаружив скамейку у подъезда одного из находившихся поблизости домов. Скамейка была даже со спинкой и, что удивительно, чистая, а то ведь молодёжь во все времена любила усесться повыше на спинку, а ноги в грязной обуви поставить на то место, куда нормальные люди опускают свой зад. Так что я откинулся на спинку, закинул ногу на ногу и закрыл глаза. И так мне стало хорошо, что я не заметил, как задремал.

И практически тут же очнулся… Однако обнаружил себя не на московской скамейке, а на уже знакомом мне, поросшим травой берегу. Лёгкий бриз с моря обдувал моё лицо и, пока я приходил в себя, услышал голос «ловца», без приветствия сразу перешедшего к сути дела:

— Можешь считать это внеплановой встречей. Своим вмешательством в ход истории ты успел вызвать кое-какие сдвиги во временных пластах, что было замечено некоторыми силами и очень им не понравилось.

— Некоторые силы? — переспросил я. — А более конкретно нельзя?

— Говоря доступным тебе языком, я с этими силами нахожусь в одной структуре, и им не нравится, что я не только позволил тебе задержаться в своём молодом теле, но и затеять игру, в результате которой появилась ещё одна ветка реальности.

— В смысле ещё одна? А их что, несколько?

— Пока было всего три, включая основную. Представь себе ствол дерева, от которого на определённой высоте начинают расти в стороны ветви. В нашем случае это ствол и две ветви — основная и две отделившихся от этого ствола на разных этапах временного промежутка. Первая отделилась две тысячи лет назад в реальности, где Мессию не распнули, а провозгласили царём, и под его руководством Иудея смогла избавиться от протектората Рима и сделаться независимым государством. Там вообще довольно интересно история развивалась, может быть, расскажу как-нибудь в другой раз.

— А вторая ветвь?

— Вторая — Карибский кризис, завершившийся ядерным апокалипсисом. Этой ветви повезло меньше, чем твоей. Собственно, ты жил на «стволе», а теперь вот и третья ветвь появилась благодаря нашему с тобой вмешательству. И некоторым, как я уже говорил, очередное ответвление не пришлось по вкусу.

— А как же та девушка из викторианской Англии?

— Так я практически сразу отправил её в «котёл», так что её ветвь каких-то изменений не претерпела.

— Но сделать ваши конкуренты ведь всё равно уже ничего не смогут? Я изменил историю, время вспять не повернуть. Даже если опять заслать кого-то в прошлое, то может получиться лишь ещё одна ветвь.

— В этом ты прав, я всегда считал тебя достаточно смышлёным, и не зря. Но есть один нюанс… Они хотят выполнить предначертанное, отправив твою душу в «котёл». Это их обязанность перед, если так можно выразиться, вселенским разумом, или перед Богом, если тебе такое сравнение комфортнее. И они уже начинают понемногу реализовывать свой план. Но воздействовать на тебя они могут только, как и я, через нейросети третьего уровня, говоря проще, пока ты спишь. В последнее время тебе ничего необычного, кстати, не снилось?

— Как же, очень даже снилось.

И я рассказал о своём сне, в котором встретился с самим собой 15-летним.

— Что ж, теперь хотя бы ясно, чего они о тебя хотят. Не исключаю, что подобного рода видения будут тебя посещать до тех пор, пока ты не сделаешь то, что им от тебя нужно.

— Пока не умру, что ли?

— Можно и так сказать. А если точнее, пока твоя душа не отправится в «энергетический котёл». Что станет с телесной оболочкой — их не волнует.

— А не может в это тело снова заселиться душа её настоящего обладателя?

— Увы, душа того Максима Варченко уже успела побывать в «котле» и возродиться сразу в нескольких ипостасях, причём по всем ныне существующим ветвям. Так что за него не переживайте, душа, как правильно говорят ваши церковнослужители, в каком-то смысле бессмертна.

— Получается, ваш «котёл» существует в каждой из ветвей реальности?

— Скорее ваш, чем наш, это вы туда попадаете после физической смерти, а мы всего лишь контролируем процесс. И не в каждой из ветвей, а он един во всех реальностях, как… ну, скажем, как Бог, если брать привычные тебе сравнения.

— Понятно… И как же они хотят меня убить?

— У ловцов единственная возможность выдернуть душу из тела — только когда объект пребывает в бессознательном состоянии, например, спит. Но пока им это недоступно, так как ты находишься, скажем так, под моим протекторатом. Если говорить понятным тебе языком, у нас, ловцов, существует своего рода иерархия согласно мощности обмена энергетических потоков, и я, благодаря накопленной за миллиарды лет силе, занимаю в ней далеко не последнее место.

М-да, ну очень понятный мне язык… Хотя, пожалуй. в целом я понял, о чём идёт речь.

— То есть им нужно как-то освободить меня из-под вашего, как вы говорите, протектората, и после этого они смогут во сне меня прихлопнуть?

— Ну это у них вряд ли получится, — мне показалось, что я услышал смешок. — Но они по крайне мере могут прибегнуть к другим способам. В частности, давить на тебя психологически и витоге заставить совершить акт самоубийства. Каждую ночь устраивать тебе кошмары у них силёнок не хватает, но периодически они могут их накапливать, питаясь от «энергетического котла», и тратить приобретённую энергию на то, чтобы воздействовать на твоё сознание во сне.

— С какой хотя бы примерной периодичностью мне ждать этих кошмаров? — грустно спросил я.

— Если брать за образец ваш календарь, то где-то раз в месяц подобное может повторяться.

— Да я ж с ума сойду!

— Я постараюсь поставить блок на работу мозга во сне, чтобы тебе вообще ничего не снилось. Но этим проблема не исчерпывается.

— Умеете вы поднять настроение… Говорите уж, какой пакости ещё можно ждать?

— Дело в том, что они могут воздействовать на мозг любого индивидуума, внушая ему, что он должен лишить жизни молодого писателя Максима Варченко. И в итоге у них это может получиться. Человек просто подойдёт к вам на улице и ткнёт в вас ножом. И далеко не факт, что это будет крепкий мужчина с лицом уголовника, это может оказаться и хрупкая барышня вроде твоей Инги.

— Ну уж Инга на подобное никогда не пойдёт! — возмутился было я.

— Я же в качестве примера, — снова послышался смешок и тут же голос снова стал серьёзным. — Так что будь осторожен.

Вот же блин, ходи теперь и оглядывайся. Может, рассказать наконец-то о «ловцах» Сергею Борисовичу и попросить обеспечить мне круглосуточную охрану? Бред какой-то…

— Молодой человек! Молодой человек!

Я открыл глаза, обнаружив себя всё на той же лавочке, а надо мной склонялась бабуля в кургузом пальтишке, больше подходящем для октябрьской погоды.

— Молодой человек, вы не пьяны?

— С чего бы? — пробормотал я, потирая пальцами глаза.

— А у нас тут часто пьяницы собираются, устала уже их гонять. Смотрю, вы спите вроде как, подумала, может, выпимши. Хотя с виду такой молодой, и одет вроде прилично.

Вот ещё и за малолетнего алкоголика меня чуть не приняли. Я поднялся и медленно побрёл со двора, а в голове всё звучали слова «ловца», предупреждавшего, что убийцей может оказаться любой. Ну или почти любой, мои близкие люди сто процентов, даже под воздействием «мотивирующих» сновидений, не поднимут на меня руку. Да ещё и расскажут мне первому об этом бреде.

Всё-таки, я так думаю, если кому-то антагонисты моего «ловца» и будут капать на мозги, то, скорее всего, человеку, которому убить человека — что муху тапком прибить. От таких уголовных морд точно нужно держаться подальше.

А дальше в моём воображении нарисовалась картинка, как я лежу в гробу, а над моим телом рыдают мама и Инга. Ужас-то какой… Нет, нужно беречь своё драгоценное тело, тем более что оно и самому мне в данный момент времени очень нравится. Не то что бы ни капли жира, он всё-таки присутствует в разумных кондициях, но глядеть на своё отражение в большом зеркале в ванной довольно приятно. Да, есть во мне капелька нарциссизма, ну а в ком нет?

Так вот, размышляя, потащился почему-то в сторону Проспекта Мира и уткнулся взглядом в здание кинотеатр «Космос». Солидное здание, чем-то похожее на ещё не выстроенный в Пензе кинотеатра «Салют». А что, может, фильмец посмотреть, пока время есть? Афиша предлагала только что вышедший на экраны фильм «Мой ласковый и нежный зверь», киноальманах «По улицам комод водили», а для детей уже не совсем свежий «Три орешка для Золушки» совместного производства ЧССР и ГДР. Причём сеанс с картиной Лотяну начинался через пятнадцать минут.

Взял в кассе билет за 25 копеек и просидел в полупустом зале полтора часа, наблюдая за перипетиями жизни несчастной дочери лесника, страстно мечтавшей выгодно выйти замуж, а в итоге погибшей от удара ножа. После киносеанса до пресс-конференции оставалось ещё почти два часа и, купив у входа в кинотеатр вафельный стаканчик с пломбиром, я побрёл медленно в сторону редакции.

Дотащился за час, ещё полчаса простоял у входа, наблюдая, как туда-сюда курсирует народ. Кто-то выходил из редакции, кто-то входил. Неожиданно один из входивших — это был лысоватый мужик с брюшком и портфелем в руках — притормозил и кинулся ко мне.

— Максим Варченко?

— Да, а с кем имею честь?

— Роман Емельянов, корреспондент газеты «Гудок». Иду как раз на вашу пресс-конференцию. А тут смотрю — вы сами стоите. Я ведь, честно сказать, собирался уже к вам в Пензу ехать. Мне редакция дала задание материал о вас сделать, о таком разносторонне развитом, необыкновенном юноше из обыкновенного железнодорожного училища, а я вторую неделю никак до Пензы не доеду. И тут узнаю из «Вечерки» о вашей пресс-конференции. Вот, думаю, как кстати!

Думал, он от меня не отвяжется, но тут он увидел на горизонте своего коллегу, как он сказал, корреспондента «Труда», и кинулся уже к нему. Надо же, подумал я, и впрямь центральные издания про меня напишут. Однако не успел вздохнуть, как из череды тянущихся в здание людей отделились две девушки и нерешительно двинулись в мою сторону.

Я отвернулся, делая вид, что просто мимо проходил, но девицы, одна из которых тёмненькая, была вполне ничего, всё же набрались смелости задать животрепещущий вопрос. Задала его подруга тёмненькой — пухленькая обладательница русой косы:

— Ой, а вы ведь Максим Варченко… Мы вас по фото узнали, ну, которое фото в журнале публикуется. Только там вы немного моложе выглядите.

— А у меня есть магнитофонная запись с вашими песнями, — сказала тёмненькая. — Это ведь ваш ансамбль называется «Гудок»?

— Если точнее, то название состоит из двух английских выражений Good и Ok, — добавил я. — Такая вот игра слов. А как вы узнали, что я и «GoodOk» — одно целое?

— Мне Лена сказала, — посмотрела тёмненькая на подругу.

— А мне парень с нашего курса, — пожала та плечами. — А он откуда — понятия не имею. Мы с Таней, кстати, в Химико-технологическом учимся.

— Будущие химики? — улыбнулся я. — Так я вас больше привлекаю как музыкант или писатель? Или, может, как боксёр?

Девчонки смущённо переглянулись, после чего обладательница русой косы, потупив глаза, выдавила из себя, что как писателя они меня тоже любят, но больше как музыканта. А про бокс, к своему стыду, вообще ничего не слышали. И, протянув вместе с шариковой ручкой номер «Юности» за июнь, попросила расписаться на странице, где начиналась одна из глав романа «Остаться в живых». Надо было видеть счастливые глаза девчонок, когда я пожелал им в письменном виде всегда оставаться такими же красивыми и никогда не терять оптимизма.

После раздачи автографов я решил, что пора уже и пробираться к Полевому. Договаривались, что сначала я зайду к нему, а потом мы вместе спустимся в актовый зал. Бориса Николаевича я встретил на полпути, он как раз двигался в сторону выхода.

— А я уж волноваться начал, думаю, что-то наше дарование всё не появляется. Ладно, идём, — сказал он, беря меня под локоток, — там зал уже почти битком.

Действительно, народу набилось практически полный зал, человек сто, пожалуй, точно пришли. Пока шли с Полевым к сцене, кто-то даже зааплодировал. Мы с Борисом Николаевичем расположились на обычных стульях за небольшим столом, на котором на подносе стояли графин с водой и пара стаканов тонкого стекла, а также микрофон, передающий звук через усилители на висевшие в углах помещения колонки.

В первых рядах сидели журналисты, начиная со второго ряда — рядовые поклонники, причём самого разного возраста, я разглядел даже седовласого ветерана войны с клюшечкой и вереницами медалей на груди. Разве что телевизионщиков не хватало.

Интересно, кто из журналисткой братии Генри Стоун? Наверное, вон тот, одетый с иголочки тип в первом ряду почти посередине. Вытянутое, породистое лицо хранило печать высокомерия, а на коленях он держал что-то типа маленького магнитофончика с микрофоном на телескопической трубке. Не иначе, прародитель диктофонов моего времени.

Между тем Полевой откашлялся и постучал тяжёлой перьевой авторучкой по графину, призывая к тишине.

— Добрый вечер, товарищи! Мы начинаем нашу пресс-конференцию, которую я, пожалуй, назвал бы встречей с читателями, но тут присутствует и пресса, так что формат пресс-конференции всё же, пожалуй, этому мероприятию ближе. Итак, позвольте представить нашего молодого автора Максима Варченко.

Под бурные аплодисменты я встал и изобразил полупоклон, после чего с пунцовыми щёками сел на место. Всё-таки не привык я ещё находиться в центре внимания такого количества людей. Одно дело бокс, когда ты выходишь на ринг и для тебя, кроме соперника, которого ты должен уничтожить, ничего не существует. И даже во время нашего выступления в ДК имени Дзержинского было проще — там мы стали участниками сборного концерта. И немного другое — когда все эти люди собрались ради тебя одного, и ещё неизвестно, насколько каверзными будут вопросы.

— Максим ворвался в число авторов нашего журнала, как метеор, — продолжал между тем вещать Полевой. — Принёс рукопись в один прекрасный день, и я сразу понял, что мне посчастливилось познакомиться с самородком. Сколько тебе лет, Максим? Шестнадцать уже исполнилось? Вот видите, а роман он написал в пятнадцать лет. История знает немало примеров, когда подросток, а иногда даже и ребёнок, писали стихи, рассказы, кто-то даже замахивался на повести. Но чтобы в пятнадцать лет создать такое масштабное произведение на столь серьёзную тему… Поправьте меня кто-нибудь, если я ошибаюсь.

Дальше Борис Николаевич предложил зрителям задавать вопросы, предварительно подняв руку. Он сразу предупредил, что постарается сохранять равноправие, не отдавая предпочтения коллегам из СМИ. Но первый вопрос последовал всё же от журналистов, яростнее всех тянул руку мой недавний знакомый из газеты «Гудок».

— Мой первый вопрос не совсем о литературе, даже, я бы сказал, совсем не о ней, — начал Емельянов. — Максим, скажите, почему вы выбрали для себя профессию железнодорожника? Чем она вас так привлекла?

Ну не буду же я ему правду говорить, что подался в «железку», купившись на посулы о престижности профессии и большого заработка. Хотя, соглашусь, быть машинистом (куда с годами ведёт дорога от помощника машиниста) достаточно престижно, и доходы у них чуть ли не на уровне шахтёров. Это потом я понял, что мотаться сутками по железной дороге — явно не моя история. Сейчас же придётся немного приукрасить ситуацию.

— Почему я выбрал профессию помощника машиниста? Наверное, потому, что в душе я романтик и люблю путешествовать. Поезда, дороги, новые впечатления и новые люди — всё это как нельзя кстати соответствует моему жизненному кредо. А если ещё за это хорошо платят — это вообще сказка, — широко улыбнулся я.

По залу прокатился смех, и когда он стих, после чего Емельянов продолжил:

— А как вы собираетесь совмещать работу на железной дороге и писательскую деятельность?

— Я не думаю, что здесь одно другому мешает. В пути я могу, например, обдумывать сюжеты своих произведений, а вернувшись домой, начать воплощать их на бумаге. Может быть, со временем я стану профессиональным писателем, но всё равно память о годах на железной дороге останется самым светлым пятном в моей жизни.

Я заранее захваченным ещё из дома носовым платком вытер выступившую на лбу испарину. Фух, до чего же противно врать! Знаю же, что если доживу до получения диплома, то ни дня не проработаю по профессии. Но пока об этом знают лишь единицы, собственно говоря, я да Сергей Борисович.

— А как у вас появилась идея написать «Гимн железнодорожников»? — никак не желал угомониться корреспондент «Гудка».

— Как только я переступил порог железнодорожного училища, — снова соврал я. — Переступил и подумал: «А почему, собственно, у железнодорожников нет своего гимна?» Ну а дальше как-то так само собой получилось.

Дальше возможность задать вопрос получила тёмненькая Татьяна, сидевшая в третьем ряду рядом с подружкой.

— Максим, скажите, а что вас побудило заняться музыкой? И как вам удаётся сочинять такие хорошие песни?

— Спасибо за комплимент, — снова улыбнулся я, — хотя мне самому кажется, что в профессиональном плане мне ещё расти и расти. Если, конечно, я продолжу заниматься музыкой. А что побудило… Наверное, это потребность организма. Например, наш организм хочет есть, пить, любить, в конце концов, — в зале послышались смешки. — А музыка для меня такая же потребность, только духовная. Да что там я, чуть ли не в каждом дворе нашей огромной советской Родины вы можете увидеть бренчащих на гитарах парней в окружении таких же юных слушательниц. Это же ведь тоже своего рода тяга к прекрасному. Просто у меня появилась возможность заниматься этим на чуть более профессиональном уровне.

Краем глаза я видел, как Стоун внимательно слушал мои ответы, до отказа вытянут руку с микрофоном в сторону сцены. Пусть пишет, пока ничего такого, способного вызвать у янки подозрения, я не сказал.

— А вы не планируете отправиться на гастроли?

Это уже, пока никто не успел поднять руку, крикнула с места Лена.

— Хм, ну, вообще-то, я сейчас учусь на втором курсе железнодорожного училища, и ни о каких гастролях не думаю. Да и мои товарищи по коллективу тоже, они все студенты культпросветучилища. Давайте, кстати, я назову их имена, думаю, они заслуживают этого.

После того, как я перечислил Вальку, Юрца и Лену, заодно расхвалив их музыкальные и человеческие способности, право задать вопрос было предоставлено женщине предпенсионного возраста с «химией» на голове. Она представилась членом московского отделения Союза писателей СССР Ядвигой Арвидовной Мартусевич.

— Максим, я с интересом прочитала ваш роман на страницах «Юности», и в целом он мне понравился. Но я не могу отделаться от ощущения, что произведение написано рукой взрослого человека. Простите за нескромный вопрос, а это действительно вы сами написали?

Кто-то неодобрительно зашушукал в сторону Мартусевич, кто-то, напротив, поддержал её, даже послышался выкрик: «Да-да, объясните нам, как-то подозрительно всё это». Видно, многие в зале были уверены, что автор на самом деле кто-то другой, взрослый человек, по какой-то неизвестной никому причине — может быть, решив зачем-то просто всех разыграть — подставивший вместо себя этого мальчонку. Собственно, мальчонкой я уже не выглядел, вполне себе такой крепкий мужичок, разве что с немного всё ещё детскими чертами лица.

— Понимаю ваш скепсис, — сказал я, — окажись я на вашем месте, тоже, наверное, задался бы подобным вопросом. Но, смею вас заверить, от первой и до последней строчки книга написана вашим покорной слугой. В качестве свидетелей могу привести имена тех, кто помогал мне в работе над книгой, делился воспоминаниями, консультировал. Да вы сами могли прочитать их в публикации первой части в мартовском номере журнала.

— А что же вас подвигло взяться за столь серьёзную тему?

— Что подвигло… Во-первых, эту книгу я посвятил тем, кто сложил свою голову за Родину, что, кстати, указано также в предисловии, если вы внимательно читали. В том числе она посвящена и моему деду по отцу, который погиб под Кенигсбергом в апреле 45-го. Но мне хотелось написать о войне без прикрас, не осветляя и не сгущая красок, так, как её видели те, кому пришлось воевать на передовой и выживать в концентрационном лагере. В первую очередь именно их воспоминая легли в основу книги, которую можно считать в чём-то даже документальной. Но, конечно же, это художественное произведение.

— А во-вторых?

— Во-вторых, глядя на некоторых представителей современной молодёжи, и прежде всего так называемой «золотой молодёжи», я задумался… А попади кто-нибудь из них в осень 41-го, как бы они себя повели? Смог бы кто-то из них вытащить из себя мужское начало, понять, что он прежде всего гражданин великой страны, которая его вскормила, дала ему всё, и встать на её защиту? И я уверен, что таких ребят немало, просто пока они не попадали в такие обстоятельства, где им пришлось бы проявить свои лучшие качества.

Жуть как неудобно, никогда ещё я так пафосно не выражался, но нутром чуял, что ситуация того требовала. Да и в зале одобрительно загудели, даже послышались отдельные хлопки.

— А с кого вы писали главного героя вашего повествования? — не унималась член Союза. — Или это образ из головы?

— Пожалуй, что да, некий собирательный образ, хотя многие из читателей с лёгкостью узнали себя в Викторе Фомине. И я буду только рад, если после прочтения моей опубликованной в журнале книги они сумели взглянуть на себя под немного другим углом, поняли, что в жизни есть другие приоритеты, кроме погони за импортными шмотками и бесцельного прожигания жизни в барах с симпатичными девушками. И ладно бы на свои гуляли, честно заработанные! Так ведь ничего ещё в жизни не успели сделать, ведут паразитический образ жизни за счёт своих родителей, которые, родив одного дитятку, холят и лелеют его до тех пор, пока не пристроят на какую-нибудь приличную, по их мнению, должность. Только чтобы их чадо, так ничему толком в институте или университете не научившееся, всю жизнь не знало проблем.

На этот раз аплодировал весь зал, даже мистер Стоун соизволил на время отложить в сторону микрофон и сделать несколько вежливых хлопков. Сидевший рядом Полевой не аплодировал, но посмотрел на меня с одобрительной улыбкой, уверен, окажись мы наедине, он бы хлопнул меня по плечу и сказал бы, как я молодец.

Следующим слово взял представитель газеты «Советский спорт». Его интересовали мои впечатления от поездки в Грецию.

— Прекрасные впечатления! Страна очень красивая и интересная, турнир был организован на достойном уровне. Случались, конечно, разного рода события, которые не очень приятно вспоминать…

— Например?

— Например, первую ночь мы провели в отеле, больше похожем на тюрьму. Мало того, что в тесных, смахивающих на камеры номерах, повсюду бегали тараканы, так ещё в моём номере наглухо было заколочено окно. Учитывая отсутствие вентиляции, мы с моим другом по сборной и соседом по номеру Васей Шишовым в такую духоту просто не могли уснуть. Даже открытая в коридор дверь не помогла. Пришлось нам на ночь с Василием выставить окно, а утром мы его вернули на место.

— Собственный корреспондент ежедневной газеты «USA Today» Генри Стоун! Мистер Варченко, а что вы скажете о вашем отравлении перед полуфинальным боем с греческим боксёром?

О, а вот и засланный казачок наконец-то оживился. Вишь ты, бодро как по-русски чешет! Акцент, конечно, присутствует, но говорит правильно и весьма резво. И вопрос какой провокационный с ходу подобрал. Хотя, наверное, готовил его заранее.

— Да, я тоже слышал об этом инциденте, — добавил товарищ из «Советского спорта», — но подробностей узнать не удалось. И спрашивать о нём я не планировал, однако раз уж мой коллега из американского издания интересуется, может быть, приоткроете завесу тайны?

И этот туда же… Все вы, журналисты, одним миром мазаны.

— Что ж, не буду скрывать, такое происшествие имело место быть, — твёрдо глядя в глаза американцу, подтвердил я. — На разминке перед боем кто-то подменил мою бутылку с минеральной водой. Я увидел в отражении зеркала, перед которым проводил бой с тенью, чью-то фигуру в спортивном костюме, но не придал этому значения, мало ли кто сзади меня ходит. А затем, сделав из бутылки несколько глотков, понял, что у неё какой-то странный горьковатый привкус. Но тоже не придал тогда этому особого значения. И только когда по ходу второго раунда полуфинального боя меня скрутило, до меня начало доходить, что странный привкус воды и неожиданно начавшиеся проблемы с кишечником как-то связаны. В общем, хорошо, что поединок завершился моей досрочной победой, иначе весь третий раунд я провёл бы в туалете, и мне засчитали бы поражение. Наверное, такая провокация была кому-то выгодна, но я не хотел бы делать сейчас огульных выводов. Тем более что ситуацию спустили на тормозах, не желая международного скандала.

По залу прокатился возмущённый гул, а Стоун задал напрашивающийся вопрос:

— Но вы наверняка уверены, что ваше отравление было организовано греческой стороной?

— Повторяю, я не хочу кого-то обвинять огульно, не имея на руках железных доказательств. Давайте перейдём к следующему вопросу.

— Но в финале имел место быть ещё один инцидент, — не унимался янки. — Что вы не поделили с польским боксёром?

Ответ на этот возможный вопрос мы с Козыревым обсуждали и так, и этак, но в итоге решили, что лучше не юлить и сказать правду, которая, к слову, на моей стороне.

— Мой соперник, видно, был так огорчён поражением, что не смог сдержать эмоций, и оскорбил меня вслух.

— Что же именно он вам сказал?

— Назвал меня русской свиньёй. Согласитесь, любому было бы неприятно слышать подобное, будь ты русским, французом или американцем. В смысле, если француза назовут французской свиньёй, а американца — американской. Хорошо ещё, что я не претворил в жизнь желание дать ему в морду, ограничился тем, что схватил его за грудки.

И снова возмущённый гул прокатился по залу. Да, здесь присутствующие узнали для себя немало интересного, а благодаря газетчикам, похоже, это узнают ещё больше людей. В том числе и американцев, если Стоун, конечно, не вырежет из отчёта с пресс-конференции этот кусок.

Далее инициативу снова перехватил «Советский спорт».

— Максим, а как у вас получается совмещать серьёзные занятия спортом с не менее серьёзными занятиями музыкой и сочинением книг?

— Честно скажу, с трудом, — покаялся я. — Каждый мой день расписан чуть ли не по минутам: утренняя пробежка, зарядка, холодный душ, завтрак, училище, после занятий либо репетиция, либо вечерняя тренировка… Остаток вечера посвящаю работе над книгой. На личную жизнь времени почти не остаётся, разве что в воскресенье могу позволить себе немного расслабиться и встретиться с друзьями. Хотя воскресенье как раз самый плодотворный день в плане сочинения книги. В каникулы, конечно, было легче, по полдня на занятия тратить не приходилось. Но не подумайте, это не попытка кинуть камень в огород моей будущей профессии. Я прекрасно понимаю, что если не буду усердно осваивать свою специальность, то из меня получится плохой помощник машиниста.

— А над чем вы сейчас работаете?

Это уже, даже не озаботившись поднять руку, выкрикнул с места мужчина из середины зала.

— Сейчас я работаю над книгой о викингах. Могу немного приоткрыть завесу тайны относительно сюжета. Действо разворачивается в середине IX века, а начинается на берегу Ладожского озера, где тогда уже обитали словене. В центре повествования тринадцатилетний сын сельского кузнеца по имени Задор. На их селение неожиданно нападет отряд данов, убивает всех мужчин, включая отца Задора, а заодно и его мать, кинувшуюся с вилами на убийц мужа. Ну а нашего героя вместе с младшей сестрой увозят на своих драккарах, чтобы сделать своими рабами. Однако Задор не так прост, и, когдао они проплывали мимо от свейского — то есть шведского — берега, он прыгает в воду Балтийского моря.

В общем, за пару минут пересказал содержание первой трети книги. Народ в зале внимал мне в полной тишине, чуть ли не пооткрывав рты. А когда я закончил, всё тот же товарищ заявил:

— Не знаю, как остальные, а лично я, хотя и не являюсь большим любителем произведений на историческую тему, с нетерпением буду ждать публикации вашего романа. Надеюсь, журнал «Юность» не упустит возможности опубликовать на своих страницах книгу со столь увлекательным сюжетом?

Вопрос адресовался уже Полевому, и тот не преминул заверить, что, как только роман будет закончен, они всей редколлегией его прочитают и, если посчитают книгу удачной, то обязательно опубликуют. Это вызвало одобрение у присутствующих в зале, ну и у меня, соответственно. Правда, как Полевой тогда поступит с моим «Сиротой»? Отложит «на потом»? Или в порядке очереди «Ладожскому викингу» придётся ещё полгода, а то и год проваляться в столе главреда? Ладно, это мы с ним потом обсудим, в частном порядке.

— Мистер Варченко, я хотел бы поговорить о вашей музыке.

Снова в игру вступает Генри Стоун. Что ж, послушаем, чем его так заинтересовало моё музыкальное творчество. Хотя в целом я догадывался о чём именно пойдёт речь.

— Я слышал, что до того, как стать студентом училища, никогда никому не демонстрировали своё умение играть на гитаре. Как это у вас получилось так быстро её освоить?

— Благодаря моей девушке, — изобразил я как можно более искреннюю улыбку. — Вот ведь что, оказывается, любовь с людьми делает! Влюбился и решил научиться играть на гитаре, так как моей девушке нравятся парни, владеющие этим инструментом. А я ещё и пою, и это приводит её в совершенный восторг.

— О, это весьма романтичная история! Может быть, вы расскажете нам и о своей музе?

— Как-нибудь в другой раз, не хочу, чтобы её имя начали муссировать в печатных изданиях. Личная жизнь на то и личная, чтобы быть скрытой от посторонних глаз.

— Что ж, я вас прекрасно понимаю… Но у меня имеется ещё один вопрос. Не так давно в Венгрии вышла пластинка, на которой есть и ваша песня «Heart-Shaped Box». Написана она на английском языке. Я успел выяснить, что вы учились в обычной школе и, хотя и изучали именно английский, особыми знаниями в нём не блистали. Как удалось написать такой грамотный текст для песни при вашем уровне владения английским языком?

— Действительно, английским я владею не очень, хотя в целом смогу на нём изъясниться, — подтвердил я. — Дело в том, что, когда у меня созрел замысел этой песни, и я понял, что на этот мотив лучше ложится англоязычный текст, передо мной встала проблема как, собственно говоря, этот текст создать. В итоге я отправился в наш педагогический институт, где на кафедре иностранных языков познакомился с доцентом, профессором Леонидом Аркадьевичем Фигельманом. Большое ему спасибо за то, что помог так хорошо перевести написанный изначально на русском языке текст на язык Шекспира.

Похоже, судя по его постной физиономии, мой ответ не очень удовлетворил господина из США, но ему не оставалось ничего другого, как поверить мне на слово. Впрочем, он тут же изобразил на своём лице лучезарную улыбку:

— Кстати, вы, вероятно, ещё не в курсе, но ваша песня проникла на музыкальный рынок Соединённых Штатов, активно ротируется на радио, и по результатам последних двух недель удерживает третье место в хит-параде журнала «Billboard». Это серьёзный успех. Мои искренние поздравления!

Ого, вот это новость! Едва сдержался, чтобы не расплыться в счастливой улыбке. Нет, так-то я понимал, что нетленка Кобейна достойна самых высоких мест в том числе и в «биллбордовском» хит-параде, но что это случится на самом деле и что так быстро… Единственное, что меня угнетало в данный момент — то, что это всё же не моя вещь. Как я ни противился воровству чужой интеллектуальной собственности, однако судьба распорядилась таким образом, что благодаря настойчивости Имре Ковача пришлось снова приписать себе чужую славу.

Захотелось задать вопрос, получу ли я какие-то дивиденды с ротации моей (куда уж теперь деваться, моей же!) песни по американским радиостанциям, однако я сумел себя сдержать. Не хотелось выглядеть в глазах присутствующих таким корыстолюбцем.

— Это ещё не все приятные новости, — между тем продолжил Стоун. — Сейчас я включу на несколько секунд одну инструментальную композицию, а вы скажет, ваша это вещь или нет.

Он вытащил из диктофона кассету и вставил другую, а вскоре в зале зазвучало не что иное, как «Crazy Frog», только уже исполненная не нашим ансамблем, а кем-то другим, но не менее виртуозно. Когда Стоун вытащил кассету и воткнул на её место прежнюю, я вынужден был признаться в авторстве ещё одной не принадлежащей мне вещи.

— А ведь она тоже часто звучит на наших радиостанциях, вот только проходит как написанная неким загадочным композитором. Её даже почему-то Уэбберу приписывали, но тот от неё открестился. И я очень рад, что мне выпала честь первому для широкой общественности раскрыть имя настоящего автора композиции.

Но, видно, в планы американца не входило уйти отсюда без ещё одной капли дёгтя, и следом я услышал провокационный вопрос:

— Мистер Варченко, я заметил, что на вас американские джинсы. Почему вы носите одежду, произведённую в стане идеологического противника, а не, скажем, костюм фирмы «Большевичка»?

Ответ на этот вопрос мы с Сергеем Борисовичем не репетировали, так как просто не предполагали, что он будет задан, так что пришлось импровизировать.

— Действительно, на мне джинсы, — согласился я. — Вот только они сделаны не в США, а в Индонезии. И джинсы сегодня не только на мне, но и на многих присутствующих в зале тоже. Но объясните мне, почему я должен отказываться от удобной повседневной одежды? Если бы я присутствовал на торжественном приёме, то обязательно надел бы костюм от «Большевички» или другого отечественного производителя. Хотя у меня, к сведению, есть ещё и вельветовый, купленный в Греции. А в джинсах мне просто удобно. Я в них добирался из своего города до Москвы, а если бы был в костюме, то где бы я его отгладил перед встречей с вами? Мне нравится демократичный стиль в одежде, и в первую очередь своим удобством. И тут для меня не играет никакой роли, в какой стране была произведена данная одежда.

— Почему же в СССР до сих пор не поставят на поток производство качественных джинсов?

— Это вопрос не ко мне, а к министру нашей лёгкой промышленности. К сожалению, у нас много чего пока не выпускают. Лично меня не радует тот факт, что в Соединённых Штатах умеют делать качественные гитары, а в СССР на поток поставлено производство инструментов, которые уважающие себя музыканты и в руки не возьмут. Кстати, здравая критика в нашей стране приветствуется, — многозначительно посмотрел я на Стоуна. — Так вот, приличную гитару, и электрогитару в том числе, у нас может создать какой-нибудь кустарь-одиночка, и зачастую она звучит не хуже «Гибсона» или «Фендера», но это, сами понимаете, капля в море. Но я уверен, что рано или поздно в Советском Союзе появится и качественные джинсы, и качественные музыкальные инструменты.

А главное, подумал я, что мы первые запустили в космос искусственный спутник Земли и человека. А помимо космических у нас есть у нас есть и другие ракеты, например, на Кубе, так что не надо, как говорится, ля-ля. У нас быстро чем найдётся прищемить вам хвост, господа капиталисты.

По ходу дела я решил над американцем приколоться.

— Мистер Стоун, вы же патриот своей страны?

— Несомненно! — гордо выпятил он свой «аристократический» подбородок.

— А вас не смущает тот факт, что под известной маркой джинсов стоит индонезийский производитель?

— А почему меня это должно смущать? Обычная практика, международная интеграция…

— Это понятно. Но как вы отнесетесь к тому, что какая-то третья страна, изменив в названии джинсов всего одну букву, начнет их штамповать в немыслимом количестве и по цене в разы дешевле, чем ваша продукция? Качество может будет и похуже, но спрос на ваш товар все же снизится.

Ага, удалось мне смутить Стоуна, вон как заёрзал.

— Мне очень интересно, молодой человек, где вы успели получить подобные знания?

— У нас предмет в училище есть, обществоведение называется. Там подобные темы как раз и разбирают. Но вы не ответили на мой вопрос. Ваша страна Тихоокеанский флот пошлет на урегулирования проблемы?

— Ну что вы! Наша страна мирная и подобные вопросы привыкла решать на уровне переговоров. Из-за каких-то джинсов начинать Третью мировую войну уж точно не станет…

— Спасибо, мистер Стоун! Я запомню ваши слова про джинсы и про Третью мировую.

— Скажите, мистер Варченко, а вы бы не хотели жить в Соединенных Штатах? У нас в стране умеют по достоинству оценивать молодых авторов. Тем более что фантастика является одним из востребованных жанров литературы…

— Знаете, мистер Стоун, одно то, что мое произведение напечатал самый на сегодня популярный журнал в СССР, говорит о том, что в нашей стране не с меньшим вниманием относятся к творчеству молодежи. Это во-первых. А во-вторых, я, как и вы, являюсь патриотом свей страны. Понимаете, я без русской березки жить не могу…

— Но в США тоже березы растут!

— Нет. Это у нас березы, а вас просто деревья. Мне тут недавно стихи на ум пришли. Возможно я их потом оформлю в песню. Послушайте. Может вам и станет понятен мой ответ.

И я на экспромте выдал «Березы» от «Любэ». Без припева, понятно. Когда закончил читать, в зале, как принято было тогда говорить, раздались бурные продолжительные аплодисменты, переходящие в овации.

Затем прозвучало ещё несколько вопросов от наших журналистов и просто моих поклонников, после чего Полевой решил, что пора заканчивать пресс-конференцию, о чём и объявил во всеуслышание. И совершенно неожиданным для меня было то, что присутствующие встали и стали мне аплодировать. Приятно, конечно, но мои щёки снова стали пунцовыми, как и в начале мероприятия. Похоже, придётся привыкать к повышенному вниманию к моей персоне, особенно после этой пресс-конференции. Интересно будет почитать отзывы в периодике. Эх, кто бы мне ещё номерочек «USA Today» с отчётом Стоуна подогнал…

Когда мы вернулись в кабинет Полевого, тот выдохнул:

— Да-а, ну ты и выдал! Этот американец теперь уж не знаю, что напишет в своей газетёнке.

— Надеюсь, этот тип не переврёт всё в свойственной американской прессе манере.

— Эти да, могут. Будем надеяться, что если и переврёт, то не сильно… А в целом пресс-конференция, считаю, вполне удалась. Давай сейчас чайку на дорожку выпьем и поедем домой. Юлия Осиповна — это супруга моя — сегодня обещала вареников с картошкой наварить.

Генри Малькольм Стоун прекрасно знал свою родословную. Его предки перебрались с берегов Англии в Новый свет в конце XVIII века. Прапрапрадед собкора «USA Today» Джон Стоун был простым бондарем, а его жена — примерной матерью четверых детей и убеждённой протестанткой, каждое воскресенье посещавшей церковь. Подрабатывала она стиркой белья, отчего уже несколько лет спустя её пальцы скрючил артрит. Обосновались они в небольшом городке Саванна на восточном побережье только что образовавшихся Соединённых Штатов Америки.

Один из сыновей бондаря и прачки Найджелл Стоун, в отличие от своих двух братьев и сестры, решил выбиться в люди и поступить учиться на адвоката. Правда, денег на обучение не было. Где он их достал — эта история канула в Лету. Просто, пропав в какой-то момент из города, однажды два года спустя молодой человек вернулся в Саванну прилично одетым, купил небольшой домик и на первом этаже открыл адвокатскую контору. К тому времени в Саванне уже действовали две подобные конторы, но по стечению обстоятельств их владельцы ушли из жизни один за другим в течение полугода. Одного нашли утонувшим в пруду, второй неизвестно по какой причине повесился на ветке раскидистого дуба. Таким образом, конкурентов у Стоуна не осталось, и вскоре он превратился в преуспевающего, единственного на всю округу адвоката. Что касается его потомков по мужской линии, можно отметить деда Генри Стоуна — Ирвинга Фитцджеральда Стоуна. Тот пошёл по военной части, топил на Тихом океане японские корабли и подлодки. А когда в 1947-м появилось ЦРУ, был принят в Отдел специальных операций. Его сын также служил в Центральном разведывательном управлении, причём в том же Отделе. А вот внук решил пойти в журналистику. Однако зов предков оказался силён, и когда отец предложил ему совмещать работу журналиста и разведчика, Генри, немного подумав, согласился.

Так что теперь он получал зарплату сразу из двух «кормушек», при этом не сильно себя утруждая разведывательной деятельностью, а зачастую совмещая её с журналистской практикой. Как в данном конкретном случае с этим мальчишкой из провинциального русского городка Максимом Варченко.

На следующий день после пресс-конференции он шёл по коридору посольства США в СССР, расположенного на улице Чайковского. Путь его пролегал к одному из неприметных закоулков, где обитал третий секретарь посольства, кадровый разведчик Джеффри Спенсер.

Тот уже ждал посетителя. Предложил кофе, и гость не отказался, по-хозяйски расположившись в удобном, глубоком кресле. Стоун работал в Москве уже седьмой год, а Спенсер лишь третий, и прекрасно знал, что русские осведомлены о его настоящей профессии. А это значит, что его в любой момент, как только случится очередной шпионский скандал, могут в числе прочих попавших в «чёрный список» попросить на выход. В этом плане позиция Стоуна была крепче, он тоже знал, что за ним ведётся наблюдение, но в отношении себя был спокоен, так как журналистов почти не трогали — в ответ из Штатов могли также выслать советского собкора, также наверняка служившего и на КГБ.

— Что нового, Джеффри? — первым спросил Стоун, потягивая горячий кофе без сахара.

— Всё то же самое, скука неимоверная. Единственное развлечение — пятидесятники[11]. Мы их специально поселили в комнате, под окнами которой гуляют русские милиционеры, так они стучат нашим затворникам в окно и кричат: «Вставайте и молитесь, собаки!»

— Смешно, — без намёка на улыбку прокомментировал Стоун.

— Ну а ты как сходил на пресс-конференцию к этому вундеркинду?

— Хорошо сходил, узнал немало интересного для себя и, поверь мне, этот парень ещё необычнее, чем кажется.

Спенсер молча смотрел на собеседника, явно ожидая от него продолжения, и оно не заставило себя ждать.

— Поверь, Джефри, этот юноша в свои шестнадцать ведёт себя как взрослый мужчина. Ты удостоверишься в этом, когда прослушаешь диктофонную запись. Но сейчас можешь просто поверить мне на слово. И при этом он действительно талантлив. Раньше я сомневался, что он сам сочиняет песни и пишет книги, но, пообщавшись с ним, понял, что он действительно чертовски талантлив. О боксе и говорить не приходится, здесь всё на виду. Хм, интересно было бы посмотреть на него лет через пять, окажись он в профессионалах. Жаль, что в СССР профессиональный бокс находится под запретом. Эти русские упрямо ограничивают себя во многих удовольствиях.

— Особенно в рестлинге.

— Твой рестлинг — полное дерьмо, — отмахнулся Стоун, закурив сигару. — Не представляю, как можно любить эту клоунаду. Бокс — вот воплощение боевого искусства в чистом виде.

— Ладно, ладно, не кипятись, — примирительно улыбнулся Спенсер. — Надеюсь, ты отчёт для меня подготовил?

Вместо ответа Генри молча вытащил из портфеля тонкую папку и положил её перед собеседником. Тот, не открывая папку, тут же убрал её в ящик стола.

— Там помимо отчёта и копия диктофонной записи, оригинал я оставил себе. Я запись расшифровал, осталось написать заметку и переслать её в Вашингтон. Там на записи есть его слова про Индонезию и контрафакт. Я не слишком понял, но что-то в этом есть, пусть наверху попробуют разобраться.

— Ок, может, я и сам во время ознакомления с записью что-нибудь соображу… Мой бог, как же хочется домой! Как мне надоела эта Москва, как я скучаю по родной Филадельфии!

— Хм, а мне в России нравится, — пожал плечами Стоун. — Хотя, признаюсь честно, нет ничего глупее, чем держать за рубежом собкора газеты, которая описывает почти исключительно происходящие в США события. Но у других изданий уже имелись свои собкоры в СССР, поэтому меня пристегнули к «USA Today». В итоге мне приходится ограничиваться маленькими заметками, лишь иногда руководство предоставляет мне бо́льшую площадь, в случае, если в СССР происходят глобальные события вроде встречи Никсона и Брежнева в Москве. Но такие события происходят раз в насколько лет, так что всё остальное время я мучаюсь от скуки. У меня даже появилась мысль проехать Советский Союз от Москвы до Владивостока на поезде, и по пути посылать в Вашингтон свои путевые заметки.

— Во-первых, Владивосток закрытый город, а во-вторых, где ты возьмёшь телетайп в какой-нибудь Сибири?

— Джеффри, не держи русских совсем уж за варваров, у них телетайп имеется в каждом более-менее крупном городе, я уже узнавал. Но всё равно, конечно, напрямую в Вашингтон я ничего не смогу отправить, придётся посылать заметки сначала в посольство, а уж отсюда тебе, мой друг, переправлять их в Соединённые Штаты. А что касается Владивостока, это я так, для примера, можно ограничиться каким-нибудь Хабаровском.

— По этому Максиму Варченко будешь ещё что-нибудь делать или ограничишься одним материалом?

— Знаешь, я вот тут, пока добирался до тебя, подумал, а не прокатиться ли мне в эту самую Пензу, где живёт парень? Хочу познакомиться ним поближе, какой-то он непростой, хочу понять, в чём там соль, как говорят русские.

— Что, серьёзно?

— Почему бы и нет? После того, как его песня оказалась в лидерах хит-парада «Billboard», в редакцию нашей газеты приходят письма от американских читателей с просьбой рассказать об её авторе как можно больше. Отчёт с пресс-конференции уже кое-что, но этого явно недостаточно. Так что вполне может быть, что и сорвусь, в Москве меня особо ничего не держит.

— А я всё хотел спросить, почему не перевезёшь сюда семью?

— Дочь уже взрослая, учится в университете, а жена её опекает, боится одну оставлять, без присмотра. В общем-то, моих наездов в Александрию[12] раз в год хватает, чтобы не забыть, как они выглядят… Ладно, спасибо за кофе, Джеффри, приятно было поболтать. Нужно ещё заметку писать, я обещал отправить её к завтрашнему вечеру, а вечер в Вашингтоне, как ты помнишь, начинается, когда здесь наступает утро. Так что мне предстоит, возможно, бессонная ночь.

Полевой не обманул, его пожилая, но вполне миловидная супруга потчевала сегодня мужа и гостя варениками с картошкой. Перед нами поставили полные, с горкой миски вареников и блюдце с жирной сметаной. Тут же стояли мисочки с маринованными огурчиками, помидорами и грибками в сметане. Посреди стоял возвышался графинчик с прозрачной жидкостью, из которого Полевой наполнил рюмку.

— Традиция у меня такая — в качестве аперитива перед ужином рюмку водки опрокидывать, — пояснил он. — Тебе как, лимонаду?

— Да уж не маленький, одна рюмка, думаю, режиму сильно не повредит.

— Вона как… Ну ладно.

Он грузно поднялся и взял из буфета ещё одну рюмку. Наполнив, подвинул мне.

— За продолжение нашего успешного сотрудничества!

Мы чокнулись и синхронно влили в себя горючую жидкость. Борис Николаевич крякнул и нацепил на вилку дымящийся вареник. Макнув его в сметану, отправил в рот, зажмурившись от удовольствия. Жуя, подмигнул мне, закусившему маринованным огурчиком:

— Ты варениками закусывай, у моей Юлии Осиповны они получаются — пальчики оближешь!

Я, в общем-то, вареники не очень уважаю, то ли дело пельмени, особенно домашней лепки, но, глядя, как смачно жуёт Полевой, сглотнул слюну и последовал его примеру.

— Ну как? — спросил он, когда я расправился с первым вареником.

— Тают во рту.

Вареники и впрямь таяли, помимо картошки Юлия Осиповна добавила в начинку ещё чего-то непонятного, но вкусного. Чувствовался привкус топлёного масла. Сама хозяйка, обслужив нас, предпочла удалиться, чтобы не мешать мужчинам ужинать и общаться на свои темы.

— Честно скажу, опасался, а ну как не сдюжишь, растеряешься, — говорил Полевой, отправляя в рот очередной вареник. — Выходит, зря опасался. А как ты этого Стоуна приложил… Обещаю, Максим, что у себя в «Юности» я обязательно упомяну об этом, когда буду готовить материал по пресс-конференции.

— Буду польщён, Борис Николаевич, — сказал я, улыбнувшись, не зная, что ещё тут можно сказать, так как ничего не ответить показалось бы, пожалуй, неприличным.

— А тот товарищ, что из зала спрашивал про твои творческие планы — сотрудник «Вечерней Москвы», — добавил он. — Мог бы и представиться Палыч… Ещё в зале я увидел журналистов из «Вечерней Москвы», «Труда» и журнала «Работница», они почему-то обошлись без вопросов. Либо посчитали, что их вопросы за них уже и так задали.

Он поддел вилкой грибочек, затем похрустел огурчиком и следом целиком отправил в рот маринованную помидорку.

— Ты ешь, ешь, — кивнул он мне, — тебе в твоём возрасте нужно хорошо питаться. Когда мне было столько же, сколько сейчас тебе, я как раз заканчивал школу в Твери, а воспитывал меня дед, и не всегда поесть было досыта. С тех пор всегда всё сметаю со стола, про запас. А первая книга у меня вышла, когда мне исполнилось… 19 лет, — поднял вилку вверх Полевой. — В 1927 году, представляешь, полвека назад! Называлась «Вшивые люди», сам Горький её отметил.

Какой же он старый, подумалось мне, человек ещё помнит революцию, Горький его книги читал, и до сих пор на боевом, так сказать, посту. Да-а, были люди в наше время…

— Но тут ты меня, конечно, переплюнул. Пусть и в журнальном варианте, но опубликовался раньше, да и «Молодая гвардия», думаю, не в этом году, так в следующем издаст тебя отдельным романом.

— А о чём была ваша первая книга?

Полевой приосанился, даже зачем-то отодвинул тарелку с десятком ещё недоеденных вареников.

— О, Максим, это интересная история, и её ноги растут из моей газетной практики. Я ж с шестого класса в газету заметки приносил. А тут по заданию редактора «Тверской правды» внедрился в криминальный мир Твери под видом московского вора и сумел раскопать неопровержимые доказательства связей криминальных воротил Твери с коррумпированным руководством. После публикации серии моих очерков был дикий скандал, полетели головы, несколько отцов города надолго присело, а у меня вышла первая книжка.

— Да-а, протянул я, умели раньше репортёры работать. Что Гиляровский, что вот вы… Сейчас уже таких и нет.

— Это точно, — улыбнулся польщённый Полевой. — Хороший репортёр — штучный товар… Слушай, так ты что, серьёзно собрался на паровозе всю жизнь ездить?

Неожиданная перемена темы меня немного смутила, к тому же работа на железной дороге отнюдь не входила в мои планы. А я буквально только что распинался перед аудиторией, как мечтаю трудиться помощником машиниста.

— Да как вам сказать, Борис Николаевич…

— Ты уж говори, как есть, с трибуны-то мы все мастера елей в уши лить, — хмыкнул он.

— Ну тогда, если честно, проводить полжизни в дороге меня не слишком прельщает. Чувствую, что могу потратить это время с большей для себя и других пользой.

— Например, на книги.

— И на них тоже. Но кроме того, в числе моих приоритетов бокс и музыка. Бокс, конечно, не навсегда, если задержусь в этом виде спорта всерьёз, то всё равно перчатки на гвоздь придётся вешать уже лет в тридцать. А ещё музыка. На лавры «Битлз» я не претендую, хотя с нашими вокально-инструментальными ансамблями можно посоревноваться. Но всё же музыка, скорее, для души, а книги — серьёзный труд, благодаря которому я планирую обеспечивать будущее своё и своих близких.

— То есть собираешься стать серьёзным литератором? — скорее с утвердительной интонацией и как бы со скрытым удовлетворением сказал Полевой. — Как писатель писателя я тебя понимаю. Главное, чтобы потом никто тебе не ткнул в нос газетой, где ты распинаешься о своей любви к железной дороге.

После ужина мне постелили в отдельной комнате, когда-то принадлежавшей сыновьям. У Полевых были два сына и дочь, но все уже давно упорхнули из родительского гнезда. О своих детях Борис Николаевич особо за ужином не распространялся, упомянул лишь вскользь. Может быть, стыдился чего-то? Жаль, что я в своё время не догадался как следует порыться в биографии известного писателя[13]. Хотя, узнай я что-то непристойное, наверное, смотрел на Полевого уже немного по-другому. Уж лучше так, да и не производил Борис Николаевич впечатления человека, которому есть чего стыдиться.

Перед сном с разрешения хозяина позвонил маме, предупредил, что ещё на день задерживаюсь. Попросил маму перезвонить Козыревым и донести до Ингу эту же информацию.

В Пензу я добрался лишь утром воскресенья. В поезд купил свежую прессу, вышедшую в субботу, и нашёл о себе лишь заметку в «Советском спорте». Видно. Остальные издания если и отчитаются, то позже, всё-таки пресс-конференция закончилась в восьмом часу вечера, в это время, наверное, завтрашние номера газет уже были свёрстаны и отправлены в печать. Так что «Советскому спорту» респект за оперативность.

В остальных газетах заметки обо мне синхронно вышли во вторник. Наиболее полно написал «Гудок», ну так оно и понятно, я ж «их человек», который к тому же так разрекламировал работу на железной дороге. Мама всю эту охапку газет отнесла на работу, показать коллегам. В училище в стенгазету вклеили вырезанную из «Гудка» статью целиком, теперь на меня с восхищением смотрели все — от первого до третьего курса. Парни из моей группы не являлись исключением, хотя не обходилось и без дружеских подколок.

Инга также была в курсе моей поездки, я ей сам ещё по приезду в воскресенье рассказал, как съездил и как прошла пресс-конференция. Погода к этому времени успела испортиться, налетел затяжной циклон и куда-то идти не хотелось. Так что с чистой совестью провели полдня в моей комнатушке, слушая музыку и занимаясь… Ну, в общем, тем самым, чем любят заниматься взрослые два разнополых существа в полном расцвете сил. Есть, конечно, и однополые любители этого дела, но в нашей стране пока, к счастью, ЛГБТ-движение ещё не приняло такой размах, чтобы внаглую требовать от московских властей провести в столице парад единомышленников.

А на неделе Сергей Борисович снова пригласил меня на явочную квартиру «попить чайку». О пресс-конференции, похоже, он знал, кажется, всё в подробностях, даже то, что не опубликовала периодика. Не иначе там же присутствовал их человек. Вот, кстати, любопытно, наблюдение за мной с чьей санкции ведётся? В Пензе, понятно, начальник местного УКГБ в нашей банде, а в Москве? Или туда следом за мной отправился из Пензы сотрудник? И вообще интересно, кто из больших дядей входит в круг посвящённых? Почему-то мне казалось, что Андропов вряд ли, на это наводила и та история с моим «затерявшимся» делом в отделе обработки первичной информации наводила. Кто-то из его заместителей? Это уже более вероятно. Но лучше мне в эти дебри не влезать. Как говорится, меньше знаешь — крепче спишь.

— В целом неплохо держался, — вывел меня из задумчивости голос Козырева, — однако к чему было устраивать эту самодеятельность с третьими странами?

Это он про Индонезию что ли? Хм, что ж ему ответить-то… Хотя есть же, на кого сослаться.

— Сергей Борисович, помните, я вам рассказывал про экономическую революцию в Китае, где будут сочетаться планово-распределительная и рыночная экономическая системы? Так вот, именно благодаря контрафакту КНР станет третьей по могуществу державой в мире. Да, качество их продукции будет хромать, но все окупится дешевизной. А затем западные страны начнут размещать там свои производства ввиду дешевой рабочей силы и кропотливости на генном уровне китайских рабочих. Так что здесь можно неплохо сыграть, не забывая, правда, что сейчас Китай у нас в союзниках, а через тридцать лет начнёт уже всерьёз на наш Дальний восток и Сибирь заглядываться.

— Да, что-то такое ты говорил, припоминаю. Как раз в декабре в Пекине пройдёт пленум ЦК компартии Китая, посмотрим, насколько ты точен в своих предсказаниях.

— Нужно идти с ними нога в ногу, не отпускать далеко от себя, — настаивал я. — Конечно, их экономическое чудо во многом строится и на использовании практически бесплатной рабочей силы, чего мы позволить себе не сможем, да и не захотим, наверное, но помимо этого есть и другие факторы, о которых я вам говорил в одну из наших первых встреч.

В общем и целом, как принято выражаться в официальных протоколах, стороны пришли к консенсусу.

А в субботу к 12 часам дня ВИА «GoodOk» в полном составе заявилось в кафе «Ландыш». Накануне вечером после тренировки я побывал там вместе с Бузовым, провёл небольшую рекогносцировку, заодно выяснив, что всё музыкальное сопровождение небольшого кафе ограничивается слабеньким усилителем, парой маленьких колонок, стереомагнитолой и катушечным магнитофоном. То есть помимо инструментов нам придётся везти сюда всю нашу аппаратуру, включая колонки. Ну да не впервой, как-нибудь справимся, тем более что Николай Степанович заранее распорядился насчёт машины.

Гостей было порядка пятидесяти человек. Из училища помимо самого Бузова присутствовала только завуч Галина Анатольевна, вырядившаяся в какое-то нелепое фиолетовое платье с блёстками. Тугое платье выставляло напоказ все «прелести» дородного тела завуча, но её саму это обстоятельство, кажется, ничуть не смущало.

Дочка Бузова оказалась полной противоположностью своей тёзки из моего будущего. Студентка III курса политеха обладала упитанной фигурой, полным отсутствием талии и грудями как минимум пятого размера, так и норовившими выпрыгнуть из лифа свадебного платья. Лицом она была чрезвычайно похожа на своего папеньку: такой же нос картошкой, оттопыренная нижняя губа и маленькие глазки, которые из-за подпиравших их щёк казались поросячьими. На фоне крупной и деятельной невесты жених казался серой мышью. Учитывая, что и супруга нашего директора Антонина Ильинична, подобно главнокомандующему на поле битвы, раздавала указания направо и налево, похоже, и в семье её дочери будет царить матриархат.

Но наше дело маленькое — создавать музыкальное сопровождение. Во мы и играем наш свадебный репертуар. Давненько, правда, на таких мероприятиях выступать не доводилось, последний раз дело было, кажется, весной, ещё с подачи Виолетты Фёдоровны. После этого она к нам ещё пару раз подкатывала, но по разным причинам нам приходилось отказывать, так что в итоге Виолетта бросила это занятие, видно, нашла других, более покладистых музыкантов. Возможно, в паре гармониста и диджея.

Родителям новобрачных мы, как водится, посвятили песню «Родительский дом», заставившую Антонину Ильиничну прослезиться. Не обошлось без магомаевской «Свадьбы», нашлось место для «Клёна» и «Птицы счастья». Но фишкой вечера стало исполнение вещи «Потому что нельзя» из репертуара группы «Белый орёл», которую я во всеуслышание посвятил невесте.

Эту песню я, плюнув на предрассудки и понимая, что для свадьбы она «самое то», нагло объявил своим творением, и мы её репетировали весь вечер четверга. У Лены очень даже неплохо получалось подпевать на припевах, хотя, чтобы просто тянуть «а-а-а», особого таланта не нужно. В общем, объявил, что наша новая песня посвящается новобрачной, и запел:

— Облетела листва, у природы свое обновленье…

В зале сразу воцарилась тишина, песня проняла присутствующих с первых аккордов. Теперь уже по ходу исполнения, особенно после первого же припева, прослезилась невеста, так её тронула посвящённая ей песня. А нам-то что, поём и поём, разве что янатягиваю на свою физиономию умильное выражение, полуприкрыв глаза, чтобы более точно соответствовать моменту. Хорошо, что ни у кого нет видеокамеры, со стороны выгляжу, наверное, полным придурком.

Не скажу, что мы совсем не покидали маленький пятачок на возвышении, гордо именуемый сценой. Делали несколько перерывов, во время одного из них мама невесты усадила нас в уголке за накрытый столик, и мы с аппетитом принялись уминать предложенные яства, запивая их охлаждённой «Крем-содой» из полулитровых бутылок. Как несовершеннолетним, спиртное нам предложить не рискнули. Хотя я, может быть, от бокала хорошего вина и не отказался бы.

Денег, как я и обещал Бузову, мы с него не взяли, но тот прилично загрузил нас продуктами, включая по паре бутылок водки и бутылке шампанского.

— Это не вам, а вашим родителям, — погрозил нам пальцем подвыпивший Николай Степанович и обратился лично ко мне. — Варченко, хоть раз унюхаю от тебя — как дам!

И в доказательство своих слов покрутил перед моим носом кулаком.

В общем, не деньгами, так натурой взяли. Домой каждый из нас заявился с полными сумками еды и выпивки, надеюсь, родители моих музыкантов не пожалели, что отпустили их на это мероприятие.

А тем временем с учёбой — а именно с «Обществоведением» — у меня возникли кое-какие проблемы, к которым я поначалу отнёсся несерьёзно. Как выяснилось, напрасно. В один не совсем прекрасный и дождливый день в последних числах сентября урок шёл как обычно, Коромысло в своей манере прохаживался по проходам между парт, поигрывая указкой и бубня неизбежном светлом будущем, когда мы, оболтусы, наконец построим коммунизм.

— Наша с вами Родина первой прокладывает человечеству путь в коммунизм. А что значит строить коммунизм? А это, товарищи студенты, значит сооружать новые заводы и электростанции, выращивать урожаи, с тем, чтобы создать изобилие необходимых для жизни промышленных и сельскохозяйственных продуктов, возводить благоустроенные жилые дома, санатории, Дворцы культуры, стадионы. Строить коммунизм — это утверждать новые общественные отношения между людьми — отношения равенства, товарищеской взаимопомощи, солидарности, интернационализма. Это значит растить и воспитывать коммунистического человека — творца новой жизни, всесторонне развитую личность, сочетающую духовное богатство, моральную чистоту и физическое совершенство.

Под его речь очень хотелось заснуть, и не только мне. Но сокурсники героически терпели, знали уже по первым урокам, что с Коромысло лучше не шутить — у Чарыкова после прошлого раза, как препод двинул указкой ему по пальцам, с пальца всё ещё слезал посиневший ноготь.

Я же в этот момент, не особо прислушиваясь к лекции о светлом будущем, сидя у окна, конспектировал — пока не забыл — в специальную тетрадку пришедшую в голову мысль относительно одного эпизода в своём почти законченном романе «Ладожский викинг». Тут-то я и услышал над своим ухом шипение:

— Варченко, я тебе не помешал?

Вот блин, чёрт глазастый, вроде только что шёл по соседнему ряду, а теперь уже оказался возле меня. Ему надо было родиться лет на пятьдесят пораньше, хороший из него, невзирая на неказистую внешность, разведчик получился бы в Великую Отечественную. Или партизан. Подкрадываться незаметно умеет, и указкой работает не хуже, чем самурай катаной.

— Учитывая, что у тебя «хвосты» по моему предмету, ты должен мне в рот глядеть, а не писать свои никому ненужные рассказики. Дай-ка сюда свою тетрадь.

Он протянул в направлении тетради узкую ладошку, однако я понимал, что, отдав Коромысло свои записи, скорее всего, никогда их уже не увижу. А в тетрадке содержались весьма важные пометки к моей книге, в том числе только что пришедшие в голову.

— Извините, Владлен Эдуардович, не могу, она для меня очень важна, — виновато вздохнув, сказал я, отодвигая тетрадь подальше от его загребущей ручонки.

— Что значит не можешь? — прошипел он. — Немедленно. Дай. Сюда. Тетрадь!

— Не отдам, — глядя в его маленькие, злые глазки, заявил я под воцарившуюся в классе тишину.

— Ах так!

Я сумел всё-таки перехватить указку, прежде чем она опустилась на моё плечо. Взбешенный Коромысло попытался её вырвать, но я держал крепко. В итоге всё же отпустил, когда внутренним чутьём понял, что он не рискнёт меня ударить.

— Вон! Вон из класса! — взвизгнул он, показывая указкой в сторону двери.

Я неторопясь засунул учебник и тетрадки в сумку, забросил е ё на плечо и так же неторопливо покинул кабинет. В душе моей бушевали эмоции, причём достаточно противоречивые. С одной стороны, я понимал, что Коромысло по-своему прав, застукав меня занимающимся на своём уроке посторонней деятельностью. А с другой — с какого перепуга этот сморчок на меня повышает голос и вообще собирается отходить указкой?

Как я и подозревал, «общественник» это дело так просто не оставил. На следующем уроке дверь кабинета распахнулась и показавшийся в проёме Николай Степанович, извинившись перед преподавателем геометрии, попросил выйти меня из класса. Мучимый нехорошими предчувствиями, я понуро поплёлся за ним в «директорскую».

— Ты что же это, Варченко, довёл преподавателя «Обществоведения» до такого состояния, что коллегам пришлось на перемене его валерьянкой отпаивать?

— Да недоразумение вышло, Николай Степанович, — скорчил я жалобную мину.

После чего за пару минут уложился с рассказом о происшествии на уроке «Обществоведения», умудрившись как бы и правду рассказать, и в то же время хоть немного себя оправдать.

— И это ты называешь недоразумением? — вопросил Бузов, когда я закончил. — Жаль, что я не твой отец, всыпать бы тебе ремня! А вот Владлен Эдуардович требует, чтобы не только вопрос о твоём соответствии высокому званию комсомольца был поставлен на внеочередном собрании комсомольского актива, но и будет ходатайствовать о твоём исключении из числа обучающихся.

Ничего себе! Из-за какой-то тетрадки! Да кто ж в своём уме решится на такое? То есть на то, чтобы удовлетворить желания этого полоумного препода.

— Так он вам уже тоже рассказал, как было дело?

— Ну, предположим, рассказал, — немного сник Бузов, — но мне захотелось и тебя тоже выслушать, как ты подашь эту историю. Для себя я нарисовал картину произошедшего, и не скажу, что у тебя, Варченко, выигрышная позиция. В общем, пока ступай на урок, а мы с коллективом будем думать, что с тобой делать.

Вот же млять… Тудыть его в качель, едрёно Коромысло! Есть же на свете люди, хуже змеюк, и сами толком не живут, и другим существование портят. Чем, интересно, вся эта история закончится. Надеюсь, в училище и комсомоле я всё-таки останусь, и всё обойдётся выговором. Хотя… Покинуть стены училища — это же моя розовая мечта. И в общем-то, я не против, вот только не при таких обстоятельствах. Зачем мне на моей биографии такое пятно? Понятно, что невозможно прожить всю жизнь, не совершая ошибок и на смертном одре сиять от собственной святости. Но в данном случае обидно, товарищи. Хотя, повторюсь, в этой ситуации есть и доля моей вины, как бы это ни печально было сознавать.

Остаток среды и половину четверга я провёл в томительном ожидании. В конце учебного дня на последней перемене ко мне подошли секретарь комитета комсомола училища Елена Фролова, ещё не перешедшая в райком комсомола (случится это, кажется, после Нового года), и наш комсорг Серёга Стрючков. Грозно насупившись, комсорг училища железобетонным голосом выдала:

— Варченко, ввиду скандального происшествия, учинённого тобой на уроке «Обществоведения», завтра собирается педсовет с участием комсомольского актива нашего училища. Будем решать, что с тобой делать. Собрание состоится сразу после уроков в актовом зале. И не вздумай исчезнуть.

Смерив меня уничижительным взглядом, она повернулась и пошла, покачивая целлюлитным задом. Мы с Серёгой переглянулись, тот пожал плечами:

— Велела с ней идти, я и пошёл. Даже не понял, что это насчёт того случая с Коромысло. Если заставят выступать на собрании, я либо хорошо тебя охарактеризую, либо возьму самоотвод.

— О мёртвых или хорошо, или ничего, — грустно пошутил я и, увидев, как Серёга страдальчески поморщился, хлопнул его по плечу. — Ничего, Серый, прорвёмся.

Не знаю, утешил его мой показной оптимизм или нет, но Стрючков улыбнулся и заметно повеселел. А вот у меня на душе, что называется, кошки скребли. Слишком всё хорошо и гладко шло, и вечно так продолжаться не могло. Правда, всего этого я добивался по́том и иногда кровью, а иногда и расстройством желудка, вызванным, как известно, не по моей вине, но всё равно я небезосновательно считал, что устроился в этом времени вполне неплохо и в своей первой жизни о подобном не мог и мечтать.

Теперь же, похоже, наступает час расплаты. И что я могу завтра возразить? Что «хвосты» у меня есть не только по «Обществоведению»? Смешно. Ладно, будет день — будет пища, но, тем не менее, нужно будет как-то продумать свою линию защиты. Жаль, я в прежней жизни не пошёл в адвокаты, сейчас, глядишь, был бы хоть как-то подкован.

Ночью я спал плохо, снилась всякая хрень, хорошо хоть мальчики кровавые не приходили, в смысле тот Я, которым меня не так давно другие «ловцы» во сне перепугали. Утром встал разбитым, с гудящей головой, такого у меня, пожалуй, не было с моей прошлой жизни, когда мучило давление и остеохондроз. Пробежку решил отменить, ограничился пятьюдесятью отжиманиями и стоянием под ледяным душем. Надо ли говорить, в каком состоянии я брёл этим утром в училище, так же, наверное, когда-то шли на эшафот народовольцы. Хотя такое сравнение, пожалуй, неуместно, они шли с гордо поднятой головой, а я, наоборот, поникнувший и подавленный.

Учебный день прошёл как в тумане, даже на уроке литературы меня не смогла заинтересовать Верочка в своей обтягивающей тугую попку юбочке. А когда она вызвала меня к доске с предложением рассказать о теории Раскольникова, я сумел выдавить из себя лишь несколько фраз про «Тварь ли я дрожащая или право имею» и что-то о мотивах его преступления.

— Максим, что с тобой?

Верочка извернулась на своём стуле, внимательно заглядывая мне в глаза. Казалось, сейчас встанет и приложит к моему лбу свою ладошку.

— Так у него сегодня педсовет, — громко сказал с места Воронов.

— Ах да, я и забыла…

Она приложила ладонь ко лбу, только уже к своему, и немного виновато произнесла:

— Очень жаль, что такое вообще имело место быть. Садись, оценку пока ставить не буду, учитывая твоё состояние.

Вот так я и дотянул до педсовета. В актовый зал я пришёл не сразу после четвёртой пары, а чуть погодя — в сортире стоял напротив зеркала с отслоенной эмалью по краям и пялился на своё отражение. Представлял, как я буду выглядеть на аутодафе, выпячивал грудь, вскидывал подбородок, и всё это казалось мне глупым и смешным. В итоге просто умылся холодной водой, приводя себя в тонус, подождал, пока немного обсохну, и направился в актовый зал. По пути рядом с комсомольским нацепил значок Мастера спорта СССР. Не ахти какая индульгенция, но всё же показатель моих достижений, которыми я прославляю наше училище в том числе.

— А вот и Варченко! Проходи, нечего в дверях стоять, ты же у нас сегодня звезда. Сказавшая это с изрядной долей сарказма Фролова сегодня была одета как никогда консервативно — юбка и пиджак с белоснежной сорочкой, хотя наличие короткого галстука почему-то заставило меня подумать о БДСМ-вечеринке, на которую так тоже вполне можно было бы одеться.

Сидевший в «президиуме» вместе с Фроловой и завучем Бузов смущённо кашлянул. Пока я шёл по проходу в сторону сцены, ловил на себе в основном сочувствующие взгляды. Здесь собрались преподаватели в полном составе, включая Верочку, и комсорги всех групп с трёх курсов. Эх, привык я на сцене стоять с гитарой перед микрофоном, а теперь придётся отдуваться за свои «хвосты» и, так сказать, хамство в адрес учителя.

Коромысло был здесь же, сидел в первом ряду и поглядывал на меня с плохо скрываемой радостью. Как же мне в этот момент хотелось взять его за шиворот и выбросить в окно… Видно, он прочитал в моём взгляде то, о чём я подумал, и кривая ухмылка медленно сползла с его лица.

— Товарищи!

Галина Анатольевна, в отличие от недавней свадьбы одетая в строгий юбочный костюм тёмного цвета, встала и обвела присутствующих суровым взглядом. Я увидел, как сидевший во втором ряду Серёга Стрючков съёжился, стараясь словно бы слиться со своим креслом.

— Товарищи, сегодня на заседании педагогического совета и комсомольского актива училища одна повестка: учёба и поведение студента II курса Варченко Максима. Все мы знаем его как незаурядную и разностороннюю личность. Варченко помимо учёбы успевает заниматься музыкой, достаточно сказать, что его «Гимн железнодорожников» стал официальным гимном Министерства путей сообщения. Успевает наш студент и побеждать на ринге, только недавно мы его поздравляли с победой на чемпионате Европы.

Первенстве Европы, мысленно поправил я завуча, до чемпионата мне ещё года три расти.

— И самое главное, — продолжала та, — Варченко успевает писать книги. Наверное, из присутствующих в этом зале нет человека, который не читал бы опубликованную в журнале «Юность» повесть нашего ученика под названием «Остаться в живых».

Блин, роман! Роман, а не повесть! Хотя в данный момент это не играет никакой роли.

— А вот что касается учёбы и поведения, тут у Варченко, оказывается, имеются серьезные недостатки. Особенно это касается такого предмета, как «Обществоведение». Предлагаю дать слово товарищу Коромысло.

«Общественник» поднялся и бодро просеменил на сцену, встав метрах в полутора от меня. Соблюдает социальную дистанцию, хмыкнул я про себя, вспомнив, что в момент моей смерти в мире бушевала коронавирусная пандемия.

Коромысло натянул на свою физиономию скорбное выражение, будто ему самому было крайне неприятно меня обличать. Вот только хищный блеск в глазах выдавал, что стоявший рядом человек жаждет крови.

— Товарищи, мне трудно это говорить, но на этой неделе случилось событие, которое не лезет ни в какие рамки. На уроке «Обществоведения» я заметил, что, в то время, как все слушают преподавателя, Варченко занимается какими-то своими делами. А именно что-то записывает в общую тетрадь. И ладно бы конспектировал мои тезисы, учитывая, что по моему предмету он далеко не отличник. Последний раз, будучи вызванным к доске, он с огромным трудом выдавил из себя общую информацию о «Апрельских тезисах». Но этот молодой человек писал что-то для себя. Подойдя к нему, я попросил эту тетрадь, на что Варченко ответил мне грубым отказом. А после этого выхватил у меня указку и… Мне больно это вспоминать — он замахнулся на меня!

— Постойте, постойте…

— Варченко, тебе слова не давали, — всколыхнулась за столом завуч.

— Вы извините, Галина Анатольевна, но я просто обязан внести ясность в контексте изложения товарищем Коромысло произошедшего на его уроке, — твёрдо заявил я. — Да, Владлен Эдуардович попросил у меня тетрадь, но разве фраза «Извините, эта тетрадь для меня очень важна, я вам её не отдам» звучит как грубый отказ? И только после того, как товарищ Коромысло замахнулся на меня своей указкой с явным намерением ударить, я всего лишь выхватил её у него из рук. Да и то вернул спустя насколько секунд, когда понял, что педагог вряд ли после этого снова попробует меня ударить. А что мне оставалось делать? Подставлять спину? Вон у Чарыкова до сих пор ноготь слазит после того, как товарищ Коромысло врезал ему указкой. Вообще, кто ему позволил применять рукоприкладство? Это не только непедагогично, это противозаконно, в конце концов.

В зале повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь шарканьем метлы за окном: наверное, это завхоз сметал опавшую листву в кучу, чтобы после студенты набили ею мешки и загрузили их в машину.

— Хм, — откашлялась завуч, — Варченко, кто может подтвердить ваши слова?

— Так весь класс видел. Вон, Сергей Стрючков, например.

Серёга съёжился ещё больше, однако нашёл в себе силы подняться.

— Да, Галина Анатольевна, так всё и было, как говорит Максим.

— Да они сговорились, — прошипел Коромысло. — Решили поквитаться со мной.

— Поквитаться с вами многие хотели бы, — сказал я, — особенно те, кого вы отходили указкой и называли дебилами и олигофренами. А в своих словах я могу поклясться хоть на Библии, хоть на красном знамени с ликом Вождя, — пожал я плечами.

— Так, ну ты это, не перебарщивай, — подал голос Степаныч.

— Ну а как мне ещё доказать мою правоту?

— Варченко, а что это за тетрадка? Что ты там вообще писал? — спросила Галина Анатольевна.

— Да я её всё время с собой ношу, записываю разные пришедшие в голову мысли относительно своих книг. Вот и тогда на уроке «Обществоведения» со мной случилось откровение, и я тут же, пока не забыл, решил это законспектировать.

— То есть перемены дождаться было нельзя?

— Говорю же, боялся забыть.

Тут я слегка преувеличил, если уж мне в голову что-то засело, его оттуда вилами не выковырять. Просто решил воспользоваться моментом, по-быстрому записать мыслишку, а оно вон как получилось.

— Однако это тебя не оправдывает, — продолжала завуч. — На уроке надо заниматься предметом, а не посторонними делами… Может, кто-то из педагогов захочет выступить?

Преподаватели стали переглядываться, потом руку поднял физрук.

— Да, Игорь Владимирович, что-то скажете?

— Только можно я с места? И кратко? Кгхм… В общем, Варченко у меня на хорошем счету, а уж учитывая его спортивные достижения… Короче говоря, я бы его оставил.

— Мы вас поняли, Игорь Владимирович… Вера Васильевна, вы хотите что-то добавить?

— Я хочу сказать, что Максим Варченко и по моему предмету на хорошем счету. Если уж говорить честно, его знания литературы на уровне высшего учебного заведения, и даже не первого курса. А то, что у Максима «хвосты» по «Обществоведению», я думаю, он их исправит.

— Спасибо, Вера Васильевна, — с видимым облечением выдохнула завуч, и я мысленно расцеловал Верочке руки. — Николай Степанович, я думаю, вопрос с исключением Варченко из числа студентов училища мы пока не будем ставить? Дадим, так сказать, ещё один шанс?

— Да, Галина Анатольевна, дадим, — с готовностью кивнул Бузов.

Ну хоть на этом спасибо. Только, кажется, этим дело не закончится.

— Елена Викторовна, у вас, кажется, тоже было что сказать?

— Да-да, — поднялась Фирсова. — Я хотела бы коснуться поведения Варченко в целом. С тех пор, как он почувствовал себя знаменитостью, в его поведении появились нотки заносчивости. Например, Варченко стал с прохладцей относиться к заданиям по комсомольской линии, каждый раз придумывая причину, чтобы самоустраниться. А посмотрите, во что он одет!

Я невольно опустил взгляд, упёршийся в джинсы «Montana». И что тут не так?

— Он постоянно ходит в джинсах, тем самым как бы демонстрируя презрение к нашей лёгкой промышленности. Да что там говорить, вот!

Она развернула перед собой «Гудок» с моими ответами на пресс-конференции, держа газету перед собой, словно бабуля икону во время Крестного хода.

— Вот, пожалуйста! Здесь Варченко открытым текстом заявляет, что импортные джинсы ему нравятся больше, чем пошитые на советских фабриках костюмы. Гордо сообщает, что и из Греции привёз вельветовый костюм, кстати, он в нём уже несколько раз появлялся в стенах нашего с вами училища. И не только одежда, музыкальные инструменты отечественного производства его тоже не устраивают, он прямо говорит американскому корреспонденту, что у них гитары, видите ли, лучше наших. И вообще. Как можно ехать в капстрану, не уяснив основы марксизма ленинизма?! Может он вообще там в следующий раз останется? Я уж не говорю о том, что он песни поёт на языке потенциального противника.

Мне было что на это ответить, но я вдруг ощутил такую апатию, что захотелось просто закрыть глаза и превратиться в птицу, улетев куда-нибудь далеко-далеко на юг, где нет ни Коромысло с его «Обществоведением», ни Фроловой, но этого училища, а есть только пальмы и море…

— Варченко! — вывел меня их задумчивости голос Фроловой.

— Что?

— Ты о чём думаешь? Мы вообще-то тебя разбираем.

Мне захотелось спросить, что я, конструктор что ли, разбирать меня, но счёл за лучшее сказать другое:

— Думаю я о том, что чем успешнее человек, тем больше у него недоброжелателей. Это, наверное, естественное явление, когда кому-то не по душе, что кто-то более удачлив и талантливее его, и это чувство вызывает желание хоть как-то ему навредить. А уж если подвернётся повод, пусть даже малейший, пусть даже притянутый за уши — так это вообще праздник!

И снова в зале воцарилась гробовая тишина, уже и шарканья метлы не было слышно, будто бы Петрович, проникнувшись важностью момента, стоял и прислушивался к тому, что обсуждали в актовом зале. Наконец пришедшая в себя Фролова, ослабив на своей плотной шее узел галстука, выдохнула:

— Однако… Товарищи, вы слышали? Варченко только что практически назвал нас неполноценными!

— Я этого не говорил…

— Не нужно отпираться, все всё прекрасно поняли! Товарищи! Я считаю, что таким личностям, как Варченко, не место в комсомоле! Предлагаю немедленно исключить его из рядов Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодёжи! — А не положено сначала провести собрание в группе, в первичной организации? — спросила Верочка с места. — Насколько я знаю, только после этого вопрос выносится на бюро училища, а затем решается на уровне райкома и горкома ВЛКСМ.

Но Фролова, похоже, была настроена по-боевому. Видно, сильно я её разозлил.

— А мы задним числом проинформируем и райком, и горком, если понадобится. Прошуприсутствующих в зале комсоргов проголосовать. Кто за то, чтобы Варченко исключить из комсомола?

Она первая взметнула вверх руку. С небольшой заминкой её примеру последовала комсорг группы проводниц с третьего курса. Следом поднялась ещё одна рука, ещё…

— Стрючков, а ты что, считаешь поведение Варченко достойным высокого звания комсомольца?

Серёга сначала покраснел, затем побледнел, и медленно, словно она была налита свинцом, поднял руку. Так Костя Иночкин потерял ещё одного друга, если выражаться крылатой фразой из кинокартины «Добро пожаловать или посторонним вход воспрещён». Я его, впрочем, прекрасно понимал, но от этого на душе было не легче.

— Нет, я воздержусь!

Ого, а у Серого, оказывается, есть характер. Пусть и не «против», но и не «за». Респект, как говорится, и уважуха!

— Стрючков, ты хорошо подумал? — с угрожающей интонацией в голосе спросила Фролова.

— Да, — дрожащим от волнения голосом ответил он, — я хорошо подумал.

— Что ж, как бы там ни было, в протоколе голосования у нас девять проголосовало «за» при одном воздержавшемся. Варченко, прошу положить на стол комсомольский билет на стол. И значок не забудь снять.

Вот так меня разжаловали из комсомольцев. Что я испытывал в этот момент? Понятно, ничего хорошего, но больше всего переживал по поводу того, как я преподнесу эту новость маме.

— Макс, извини, что я не проголосовал против твоего исключения, эта же грымза меня и так со свету сживёт.

Я и не заметил, как рядом со мной, медленно бредущим по коридору, оказался Серёга.

— Не переживай, — успокоил я его, — на твоём месте я бы тоже, может, не полез в бутылку, ты и так воздержался, а это уже само по себе немало значит.

На самом-то деле я бы, конечно, полез в бутылку, да ещё как полез. Но Серёга и в самом деле показал характер, зная, что злопамятная Фролова ему это так просто не оставит.

Дома я ничего не сказал. Вот просто не смог из себя выдавить. А чтобы мама не ужаснулась отсутствию на лацкане моего пиджака комсомольского значка, я его попросту купил в киоске «Союзпечать». По дороге домой будут цеплять, а утром по пути в училище снимать. Рано или поздно мама, конечно, узнает, что меня исключили из ВЛКСМ, и моя задумка казалась глупостью, однако я не мог себя пересилить.

В этот вечер даже прогулка с Ингой после тренировки не могла поднять мне настроения. В итоге она заметила, что со мной что-то не то, и так насела, что я не выдержал и всё ей рассказал. И как только излил душу — мне сразу же стало легче.

— Господи, какая чушь, — прошептала Инга. — Это прост суд Линча какой-то! И это в то время, как благодаря тебе одному училище гремит на весь Союз!

— Ну ты преувеличиваешь…

— Да ничего не преувеличиваю! Так и есть. Кто слышал о твоём, как его там… ТУ-9 до того, как ты появился в его стенах? То-то же… Нет, я этого так просто не оставлю!

— И что же ты сделаешь? — грустно улыбнулся я.

— Узнаешь, — прищурилась Инга, и я понял, что она и впрямь этого так просто не оставит.

Уже в понедельник ближе к концу занятий Фролова с видом оскорблённой невинности вручила мне обратно мой комсомольский билет и значок. Я малость офигел, поинтересовавшись, чем вызвана такая щедрость.

— Нашлись у тебя… защитнички, — процедила она, удостоив меня гневно-презрительным взглядом.

Как я уже узнал позже, Инга тем же вечером передала мой рассказ своему отцу, а Михаил Борисович вызвонил секретаря райкома ВЛКСМ и устроил ему головомойку. Тот, в свою очередь, позвонил Фроловой и тоже морально поимел на тему: «Думать надо, дура, на кого бочку катишь. И вообще, кто тебе дал право принимать такие решения самостоятельно?!». М-да, вот теперь я далеко не уверен, что девица в скором времени перейдёт на работу в райком комсомола, как это случилось в прежней реальности.

А между делом на фоне осеннего пейзажа у меня сочинилась вещица, как мне показалось, с более-менее приятно ложащимся на слух мотивом, такой облегчённый вариант ранних «Чайфа» или ДДТ. Над «intro», то бишь инструментальным вступлением, которое в итоге стало ещё и «outro», немного побился, в конце концов, не мудрствуя лукаво, решил позаимствовать табы у Басты из его «Сансары» — единственной вещи, которая мне нравится у будущего ростовского рэпера. Назвал получившееся произведение «Старый дом».

На ближайшей репетиции только этой песней и занимались. Народ поначалу офигел от такого, по их мнению, «взрослого» текста. Я предложил вокальную партию Валентину, и у него вполне неплохо получилось. Уже на следующую репетицию я принёс свой магнитофон (не всё же Вальке таскать из-под бдительного ока родителя), и мы записали композицию на плёнку[14]. До кучи и «Потому что нельзя» записали, я уже обречённо относился к тому, что её все считали моей.

И вроде бы всё вкатывалось в привычную колею, пока в один из первых дней октября Инга взволнованным голосом по телефону не назначила мне встречу. Я сразу понял, что случилось что-то серьёзное. Мы встретились в «Снежке». Я заказал какао и бутерброды, но моя девушка к ним даже не притронулась, лишь сделав маленький глоток из гранёного стакана. Она всё больше смотрела в стол и кусала губы.

— Инга, не томи уже, что случилось? — не выдержал я.

Она подняла взгляд, и в её глазах блестели слёзы. Наконец с трудом из себя выдавила:

— Максим, я не знаю, что делать… У меня задержка месячных.

Сказать, что её слова стали для меня шоком — значит, не сказать ничего. Наверное, от удара битой по голове потрясение было бы меньше.

— В смысле задержка? — кое-как выдавил я из своего в миг пересохшего горла.

— Господи, Макс, ну неужели непонятно? Задержка месячных, по-твоему, что это может значить?

В её глазах стояли слёзы и, наверное, я должен был как-то её успокоить. Вот только кто бы меня самого, мужика в теле подростка, успокоил? Тем не менее, я сделал неуклюжую попытку — легонько сжал пальцами запястье Инги и выдавил из себя:

— Может быть, это всего-навсего задержка, мало ли…

— Макс, у меня такого никогда не было! Ладно бы на день-два, но уже неделя прошла… Давай будем смотреть правде в глаза.

— Но как такое могло произойти? Мы же… хм… предохраняемся.

— Не знаю, во всяком случае, у меня, кроме тебя, никого не было.

Ну хоть это радует… Однако ситуация складывается неприглядная. Беременность Инги может больно ударить не только по её будущему, но и по моему. Хана учёбе, проблемы начнутся везде, где только можно, социалистический образ жизни не предполагает несовершеннолетних родителей, если только у цыган. Опять же, что сказать родителям? Моя-то мама, наверное, это как-то переживёт без истерик, а вот как отреагируют мама и папа Инги?

— Кстати, ты родителям уже сказала?

— Пока нет. Боюсь представить, что тогда начнётся.

— А к этой своей, к гинекологу ещё не ходила?

— Вот думаю… Так она ведь сразу маме позвонит всё равно, если окажется, что я и впрямь беременна. А я в этом уже практически не сомневаюсь… Мамочки, что же делать-то?! Куда я с ребёнком? Я же ещё ничего в жизни не видела!

На нас стали оборачиваться сидевшие за соседними столиками, и я снова сжал её тонкое и хрупкое запястье. На этот раз мой голос звучал более уверенно.

— Послушай, любимая моя девочка! Если ты каким-то чудом забеременела, то и давай считать это чудом. Значит, ребёнок ниспослан нам свыше.

— И что, ты меня не бросишь?

В её глазах читалась такая надежда, что я не выдержал и улыбнулся:

— Конечно же, нет, глупыш. Как я могу бросить мать моего ребёнка?

Вот честно скажу, в этот момент я испытывал ни с чем доселе несравнимые чувства. В прежней жизни побывать отцом мне так и не довелось, и только сейчас, ещё наверняка и не зная, будет у нас с Ингой ребёнок или нет, я впервые испытал так называемый отцовский инстинкт. Есть материнский, а есть, наверное, и отцовский, в чём-то, безусловно, схожий с материнским.

— Сомневаюсь только, что нам позволят жить отдельно, — продолжил я. — ак бы твои родители не взяли опеку над ребёнком, а меня, чего доброго, и на пушечный выстрел к мальчику не подпустят… Или к девочке, — поправился тут же я, увидев, что Инга уже готова что-то возразить. — Я вообще не считаю, что произошло что-то страшное. Просто мы чуть раньше повзрослели. К твоему сведению, в средние века рожали уже с 14 лет, и это считалось нормой. Тут некоторые, кстати, разбирали «Ромео и Джульетту» Шекспира, так вот, они выяснили, что синьора Капулетти родила Джульетту в 12 лет, представляешь? А самой Джульетте на момент смерти было 13 лет, и мамаша уже сватала дочурку за какого-то там графа. А тебе вот-вот 17 исполнится, по меркам средневековья ты должна бы уже тройню принести.

Инга захлопала глазами, видно, полученная информация стала для неё откровением.

— Ничего себе! Ты это серьёзно или только сейчас сочинил?

— Вполне серьёзно. И что касается Шекспира, тоже не вру, там в каком-то из диалогов мелькают эти цифры. По-моему, как раз когда синьора Капулетти уговаривает Джульетту выйти за графа. А у девочки к тому времени уже были, так сказать, совсем не детские отношения с Ромео.

Ну вроде как немного отошла. Хотя расслабляться рано, и мне в первую очередь. Кто, как не я, тыкал в её лоно своим отростком? Значит, ответственность за произошедшее в первую очередь лежит на мне. Если Михаил Борисович окажется не в настроении, чего доброго, ещё возьмёт и выхлопочет мне место на зоне. Того же самого я опасался, и когда он узнал, что мы с Ингой успели переспать, в результате чего она лишилась девственности. Но тогда пронесло, а вот как будет на этот раз — можно только догадываться.

— Так что ты решила с гинекологом? Когда идёшь?

— Ой, как я её боюсь…

— Пойми, в данной ситуации откладывать не имеет смысла. Ну хочешь, я с тобой схожу?

— Тебе-то там что делать? — страдальчески посмотрела на меня Инга.

— Как что, буду оказывать моральную поддержку.

— Нет уж, спасибо.

Ну нет так нет, настаивать я не собирался. Она упрямо поджала губы и упорно отводила взгляд в сторону, видимо, желая показать, что вообще на меня в обиде. Детский сад какой-то, честное слово.

В общем, дома мне стоило огромных усилий не показать маме, насколько я расстроен. Я вообще предпочёл за лучшее наскоро перекусить и закрыться в своей комнате. Якобы углубившись в работу над книгой. А и в самом деле, сев за машинку, я незаметно для самого себя втянулся в рабочий процесс и как-то даже неожиданно до половины второго ночи добил оставшиеся полторы главы романа «Ладожский викинг». Завтра после училища на свежую голову перечитаю и дам почитать маме.

Название, кстати, мне нравилось, я решил его оставить. Вон у преподобного Мазина вообще всё просто: «Викинг», «Варяг», «Варвары», «Инквизитор», «Император»… Человек не заморачивался, вернее, не станет заморачиваться над названиями, может быть и правильно.

Меня весь день подмывало позвонить Инге, но я, неоднократно протягивая руку к телефонной трубке, в последний момент её отдёргивал. Что я ей скажу? То же самое, что и вчера? Такие слова, особенно по телефону…

— Максим, я дочитала!

Это мама добила последние две главы, которые я давал почитать. По прежним частям книги у неё были только восторги, надеюсь, искренние, поскольку тема Древней Руси и тем более каких-то викингов, по её же словам, маму никогда особенно не интересовали. Но я уж постарался добавить в сюжет и любовной интриги, хотя и без неё, лично на мой взгляд, в романе было что почитать даже дамам.

Инге я так и не позвонил. Зато утром подкараулил у подъезда. В школу она ходила самостоятельно, папа на своих «Жигулях» её не подвозил. Инга сама мне рассказывала, что отказалась от таких папиных «подвозов» ещё перейдя в седьмой класс, чтобы не выделяться среди одноклассников. Поэтому я подождал, когда она поднимется до перекрёстка Московской и Карла Маркса, и нагнал возле пирамиды-постамента, на которой наши предки так и не установили памятник основателю Пензы царю Алексею Михайловичу.

— Макс? Ты что, следишь за мной?

— Привет! Не то что слежу… В общем, вчера так и не набрался смелости тебе позвонить, решил, что лучше будет поговорить с глазу на глаз.

— И о чём же?

— Так… У нас вроде одна животрепещущая тема.

Инга была со мной несколько холодна. Чем это объяснить — ума не приложу, неужели возможная беременность так на неё влияет? По идее она должна наоборот искать у меня поддержку, плакаться в жилетку, а не гасить меня холодным взглядом.

— А, ты об этом… Можешь расслабиться.

— В смысле?

— В том смысле, что месячные вчера пришли.

Фух, у меня с души словно камень свалился! Надо же, все волнения оказались напрасными. А я весь извёлся за эти два дня, места себе не находил.

— Так значит ты не беременна? — зачем-то спросил я, хотя это и так было понятно.

— Как это ты догадался?

Вот же язва… Но даже её сарказм сейчас мною воспринимался как какая-то ерунда, главное, что…

— Вчера вечером месячные пришли, — соизволила объяснить Инга. — Я сразу позвонила Инессе Леонидовне, нашему семейному гинекологу, объяснила ситуацию, она меня успокоила, сказала, что в моём возрасте это нормально, когда на фоне гормональной перестройки организма случаются задержки месячных.

— А почему же мне не позвонила? Я же себе места не находил!

— Ну извини, — криво улыбнулась она, — мне показалось, что ты как-то не слишком переживал по этому поводу.

Я аж задохнулся от возмущения и не сразу нашёлся что ответить.

— Я не сильно переживал?! Инга, да ты что говоришь-то?

Видно, мой оскорблённый вид всё-таки задел Ингу, она смущённо улыбнулась и взяла меня за руку.

— Максим, прости, я после этого случая всё ещё в себя прийти не могу. Дома на всех срываюсь, они не поймут в чём дело… Теперь-то уже, наверное, поймут, вряд ли Инесса Леонидовна удержится от того, чтобы не позвонить маме, странно, что вчера вечером ещё не перезвонила, видимо, боялась, что я подниму трубку. Думаю, на работу ей сегодня и позвонит, поболтают кумушки… В общем, прости ты меня, Макс.

И поцеловала меня… Правда, хоть я и подставлял губы, чмокнула в щёку. И всё равно мне показалось, что она извинялась как-то наигранно, а потому в ненавистное училище я поплёлся (вернее, поехал на автобусе № 8, чтобы не опоздать к началу занятий) не в самом радужном настроении. С одной-то стороны, конечно, слава богу, что месячные вернулись. А с другой — что-то в Инге в последнее время изменилось. Может, другого себе нашла и боится в этом признаться? Я бы понял, что уж тут, хотя эта новость стала бы для меня ударом похлеще возможно беременности. А как же в таком случае наша клятва?

Надо было её прямо об этом спросить, по глазам бы, может, и определил, юлит Инга или говорит правду, если бы начала всё отрицать. Не догадался даже встречу назначить, балда, сели бы где-нибудь и спокойно поговорили на фоне остывших эмоций несостоявшейся беременности. А сейчас даже и звонить как-то не по себе, пусть даже всё благополучно разрешилось, встал какой-то внутренний барьер, который я был не в силах преодолеть.

Ладно, как говорится, время лечит. А диалог как-нибудь наладится, просто, если Инга сама не позвонит, надо будет придумать какой-нибудь повод для встречи.

Вот кто бы знал, что повод вскоре появится. В общем, где-то я подхватил самый настоящий грипп. То есть я сначала подумал, что это просто простуда, но когда мне стало совсем хреново, резко подскочила температура, я вынужден был сказать об этом маме и проигнорировать занятия в училище. Мама тут же вызвала из поликлиники врача. Полненькая невысокая женщина с грустными глазами пришла после обеда. Нацепив на лицо марлевую повязку, зашла в мою комнатушку и сразу попеняла, что окно плотно закрыто.

— Проветривать нужно помещение, тем более что на улице ещё достаточно тепло… Ну-ка, что у вас, молодой человек, на что жалуемся?

— Температура до 39,5 поднималась, сбивали аспирином, — опередила меня мама, — жалуется на ломоту в мышцах и суставах, на головную боль.

— Ещё и связки прихватило, — просипел я я.

— Прекрасно, прекрасно…

Не пойму, что в этом было прекрасного, но через пять минут, посмотрев показания градусника и послушав моё дыхание через стетоскоп, терапевт заявила:

— По симптоматике похоже на грипп. Так, мамочка, я вам выпишу рецепт, закажете в аптеке на Московской-74 аскорбиновую кислоту в чистом виде. От отёка в горле используйте «Фарингосепт», а от кашля, если появится — а он непременно появится — лучше всего из доступного «Пектусин». Но не стоит пренебрегать и народными методами. Я видела у вас на подоконнике алоэ, можно из его листьев сок выдавливать и закапывать в нос, когда гной начнёт забивать гайморовы пазухи. «Нафтизин» тоже можете купить. И больше горячего питья, того же чая, желательно с мёдом и лимоном. Через три дня зайду, проверю, как дела у нашего больного.

Завалив маму инструкциями и предложив в случае чего, не церемонясь, звонить в «скорую», врачиха с чувством выполненного долга нас покинула, отказавшись попить чайку, так какей до конца дня предстояло пробежаться ещё по семи адресам. Оказывается, эпидемия гриппа началась без объявления войны. Но я не собирался выбрасывать белый флаг и надеялся, что мой молодой, крепкий организм в коалиции с выписанными терапевтом препаратами и народной медициной позволят в итоге отпраздновать викторию.

Отпускать меня начало на третий день. За это время навестить болезного рвались товарищи по вокально-инструментальному ансамблю и делегация из училища во главе с Ладой Касаткиной, но мама всех отшивала. Звонил и Николай Иванович Катков, порадовал новостью о том, что, начиная с январского номера, начнут в «Суре» публиковать моего «Сироту». Честно говоря, я рассчитывал, что процесс начнётся уже в сентябре, но, как выяснилось, редколлегия, состоявшая в основном из старпёров, которые в этом же журнале и издавались, упёрлась в том плане, что пусть роман и неплох, и по-своему оригинален, но ради юного писателя негоже сдвигать очередь маститых литераторов. А в один прекрасный день позвонила Инга. Мама принесла мне телефон с уже снятой трубкой из прихожей в мою комнатушку, чтобы я не утруждал себя лишними перемещениями. После того, как мастер-телефонист удлинил нам шнур метров на двадцать, с аппаратом можно было гулять по всей квартире.

— Привет! — услышал я на том конце провода голос любимого человека.

— Привет! — просипел я.

— А что у тебя с голосом.

— Приболел. Лежу вот дома, лечусь.

— Что-то серьёзное?

Ага, в голосе Инги проскочило беспокойство. На фоне наших с ней последних диалогов это уже был прорыв.

— Ерунда, всего лишь грипп. Первые дня три было фигово, сейчас более-менее оклемался, хотя во всём теле ещё жуткая слабость. И фарингит вдобавок.

— Ох, Максим, что ты как маленький! С гриппом не шутят, от него и умереть можно. Надо было сразу позвонить мне или папе, у него есть знакомый завотделением в областной больнице. Доехал бы до тебя, он на машине, сам бы осмотрел.

— Да ладно, что я, шишка что ли какая…

— Ну, когда я в том году сильно простудилась, он не поленился к нам заехать.

Знаю я, почему заехал, не у каждого больного папа заведует распределением жилплощади.

— В общем, жди меня в гости, буду через полчаса максимум.

— Какие гости, Инга?! — дал я «петуха». — Ты что? Я же гриппом болею, ещё не хватало, чтобы ты заразилась.

— Я прошлой весной с гриппом лежала, и могу тебе заявить, что на этих сроках вирус уже не так опасен. И только попробуй не открыть мне дверь!

Открывала дверь мама, заранее предупреждённая о визите моей девушки. Конечно, поохала тоже на тему «А ну вдруг заразу подцепишь?», но к больному пустила.

Инга пришла не с пустыми руками, с собой у неё была полулитровая банка малинового варенья и вполовину меньше баночка липового мёда. К её приходу я успел облачиться в костюм сборной СССР, в нём и улёгся поверх застеленной кровати. В гостевых тапочках она прошлёпала в мою комнату (мама деликатно закрыла за ней дверь), села на краешек кровати и с жалостливым лицом покачала головой:

— Как же тебя так угораздило, а? Вот совсем нельзя тебя без контроля оставить.

Надо же, в ней прямо-таки проснулся материнский инстинкт. Главное, что вроде бы отошла, в голосе уже нет и намёка на обиду, безосновательную причём обиду.

— Да вот так вот, — сиплю я, — от всего пережитого не иначе стресс случился, подорвавший иммунную систему организма.

И слабо так, наигранно улыбаюсь, мол, чуть ли не из последних сил. Вроде прокатывает, и дальше Инга начинает хлопотать надо мной ну точно как наседка над своими цыплятами. Побежала по-хозяйски на кухню, навела мне в мою большую кружку чай, намешала туда сразу и варенья, и мёда, после чего проследила, чтобы я выпил всю эту жутко приторную консистенцию на её глазах. По ходу дела рассказывала последние новости из своей жизни. Оказалось, насчёт гинеколога как в воду глядела, та на следующий же день позвонила матери, та, в свою очередь, рассказала Михаилу Борисовичу, в итоге оба родителя прочитали дочери целую лекцию о том, как трудно жить девушке, в 17 лет родившей первенца. Как-никак скоро у неё день рождения, семнадцать исполнится, и она меня приглашает на праздник опять к ним домой, как и год назад. Хотя, как сама добавила, ещё один день рождения подарил ей я, когда вытащил тонущую Ингу из пруда в Тарханах. И в этот момент в её повлажневших глазах промелькнула такая искренняя благодарность, что я и сам едва не прослезился. Взял её за руку, хотел было привлечь к себе, но в последний момент одумался — а вдруг я ещё заразный? О чём и проинформировал Ингу, когда она уже сама решила удостоить меня поцелуя в губы.

— Ничего, мы с тобой ещё нацелуемся, — просипел я с многообещающей улыбкой. — Кстати, не хочешь почитать две последние главы «Викинга»?

Инга очень хотела, и прочитала их сидя прямо у моей постели. А я исподволь наблюдал за выражением её лица и понимал, что девочке нравится то, что она читает. Что она и подтвердила чуть позже, сказав, что давно не читала ничего более увлекательного и с радостью прочитала бы рукопись ещё раз, теперь уже полностью от начала и до конца. Я от щедрот своих разрешил взять рукопись на несколько дней. У меня на этот момент уже имелись ещё две копии, отпечатанные мамой на работе.

А на следующий день пришла телеграмма от отца, в которой он сообщал, что 12 октября, то есть вчера, выехал из Сковородино, и через шесть дней будет в Пензе. Что ж, грядёт очередное воссоединение семьи, а я даже как-то и не успел толком соскучиться от отцу. В прежней моей жизни он появлялся эпизодически, и даже на похороны матери прилетел самолётом в последний момент, а через неделю снова уехал на свой Дальний Восток. Мама сама просила не говорить ему, что умирает, она делала вид, что всё будет хорошо, что она обязательно поправится. Так что о её смерти он прочитал только в моей телеграмме, а о неизлечимой болезни узнал лишь по прилёту в Пензу. Надеюсь, в данной реальности подобного не случится, впрочем, батя и в этой жизни при любых раскладах так и будет с чистой совестью по полгода пропадать на своей малой родине. Вольнолюбивый человек, живущий в своё удовольствие, не обременяющий себя тяготами семейного быта. Может быть, в этом что-то и есть, какие-то отголоски хипповского наследия 60-х, и я, может быть, не отказался бы так же жить в своё удовольствие. Но, боюсь, чувство ответственности перед своими близкими не позволит такому случиться. Особенно если я обзаведусь женой и детьми, а этот вариант более чем правдоподобен.

А между тем меня живо интересовал вопрос, как там продвигается дело со съёмками фильма по моему роману. В сентябре мы с Ольгой Васильевной созванивались, она говорила, что Харатьян дал согласие и запускается съёмочный процесс. И с тех пор от неё ни слуху, ни духу. Так что через пару дней после визита Инги, когда с голосом стало получше, я набрал домашний номер Корн. Трубку подняла, судя по голосу, пожилая женщина.

— Здравствуйте, а могу я услышать Ольгу Васильевну?

— Добрый день! А Ольги Васильевны нет.

— А когда она появится?

— Боюсь, не так скоро, не на этой неделе точно.

— Просите, а с кем я имею часть?

— Это её мама, Тамара Владимировна.

— Тамара Владимировна, это вас из Пензы беспокоит Максим Варченко, по роману которого «Остаться в живых» товарищ Ростоцкий должен вроде бы уже снимать фильм. Я хотел узнать, как обстоит дело со съёмками. У меня есть только домашний номер Ольги Васильевны, который она мне дала. Думал, позвоню, узнаю, но, видимо, придётся перезванивать через неделю.

— Так я вам могу сказать, хоть и в общих чертах, как идёт процесс, — неожиданно заявила бабуля. — В данный момент съёмочная группа находится в Черустинском заказнике в Шатурском районе Подмосковья, где снимаются натурные сцены партизанского движения. До этого они две недели работали в павильонах студии Горького. Это в общих чертах.

— Ого, спасибо, не ожидал, что вы в курсе происходящего… Спасибо вам большое, Тамара Владимировна!

Что ж, приятно сознавать, что процесс идёт и, надеюсь, никто не вставляет киношникам палки в колёса. Вот ведь жизнь наша какая полосатая, словно зебра, то светлая полоса, то тёмная. И этих полос поровну, просто одна может тянуться дольше второй, и желательно, чтобы это была именно светлая полоса. А чёрной полосы вроде разбора на педсовете и едва не «залетевшей» Инги мне до конца этого года будет достаточно.

Батя приехал в среду днём, 18 октября, когда я, уже поправившийся, был в училище, а мама ещё не вернулась с работы. Ключа от квартиры у отца не было, поэтому в ожидании родственников он расположился прямо на лестничной площадке. Но тут его выглядела в «глазок» Варвара Петровна из 33-й квартиры и пригласила к себе в гости, мол, нечего, как беспризорнику, на лестнице сидеть. В качестве ответного жеста батя презентовал бабуле баночку варенья из кедровых орешков.

Когда же я пришёл домой, мама и папа сидят на кухне чаёвничали под уже другую банку варенья — из кедровых шишек.

— Ого, как отпрыск вымахал!

Батя похлопал меня по плечам с такой силой, словно старался вбить в паркетный пол как минимум по колено. И тут же получил шлепок ладонью по спине от мамы на предмет того, что ребёнок только что выздоровел, но ещё слаб и негоже лупить по его хрупким плечам с такой силой.

Батя привёз с собой заработанные за лето и сентябрь полтысячи, ну и без традиционных подарков не обошлось, аналогичных тем, что он привозил в прошлом году. Разве что высланных по почте японских кроссовок не хватало. Ну да у меня сейчас со спортивной обувью как у члена сборной СССР, имеющего к тому же возможность периодически затаривать за рубежом, проблем вроде бы не было. Хотя, как говорится, хорошего много не бывает, я бы не отказался от ещё нескольких пар фирменных кроссовок, тем более что деньги у нас имелись. От одной только исполняемой чуть ли не по всем советским ресторанам песни «Две звезды» на мамину сберегательную книжку практически еженедельно «капало» по паре сотен рублей. Мало того, ещё и из Штатов готовы перевести набежавший транш за «Heart-Shaped Box». Оказывается, её там не только по радио крутят, но также исполняют в питейных заведениях всякие самодеятельные коллективы, в том числе ставят в музыкальных автоматах напечатанный, похоже, пиратским способом миньон. И все готовы перечислять денежку на валютный счёт «Внешторгбанка». Нужно только подъехать туда и оформить этот самый счёт, по которому мы будем получать не советские рубли, а чеки «Внешпосылторга».

Снова маму везти? Ну не батю же, тот вон хоть и бездельничает пока, но на него рассчитывать чревато. Пусть уж лучше чеки на маму переводят, так надёжнее.

Батя, кстати, ещё только думает, куда бы ему на работу пристроиться. Вроде говорил что-то про вакансию в военизированной охране на моей почти родной железной дороге. Даже револьвер обещали выдать, ещё бы он из него стрелять умел, а то ведь, не ровен час, себе ногу прострелит. В прошлой жизни, кстати, тоже был эпизод, когда батя работал в ВОХРе, и я даже запомнил, как он дома показывал мне какой-то доисторический револьвер и даже разрешил подержать его в руках.

А какая-то неизвестная мне группа «Ram Jam», как выяснилось, желает исполнять кавер на эту вещь и, в отличие от «лабухов» из баров и пивных просит на это официального разрешения от автора.

Насчёт «Ram Jam» мне сообщил не кто иной, как Генри Стоун, приехавший в Пензу написать обо мне якобы расширенный материал. А для чего на самом деле — мне сообщил Сергей Борисович на явочной квартире сразу после того, как по своим каналам получил информацию о готовящемся в Пензу визите собкора «USA Today».

— Судя по всему, Стоун получил задание от своих боссов прощупать тебя на предмет твоей сверходарённости. Запрещать ему приезжать — значит вызвать лишние подозрения. Думаю, вряд ли он догадается, что ты человек из будущего, ты, главное, не слишком при нём умничай и поменьше вставляй не присущие нашему времени словечки.

— Я уж вроде бы и так их практически нигде не вставляю, за год после переноса успел отвыкнуть.

— Это хорошо, но всё же старайся себя контролировать.

На том и порешили. И 19-го числа, буквально следом за отцом, заявился мистер Стоун. Поселился он в гостинице «Россия», в паре сотен метров от моего дома, и в тот же день по моему возвращению из училища в кабинете второго секретаря обкома Георга Васильевича Мясникова состоялась наша встреча. Меня о ней предупредили звонком ещё накануне, так что после занятий в училище я сразу же направился в «жёлтый дом». Стоун, как я понял, собирался следовать за мною повсюду в течение следующих трёх дней, а в понедельник, 23-го октября, имея на руках богатый материал для очерка, на самолёте свалить обратно в Москву. Видно, в правительстве области оценили уровень иностранца и решили натравить на него второго секретаря обкома. Ну то есть не натравить, конечно, а взять, так сказать, на контроль, а для начала провести беседу, выяснив, что именно нужно зарубежному корреспонденту от скромного пензенского студента железнодорожного училища.

Это я, конечно, слегка утрирую насчёт скромного студента, я в своём роде единственный и неповторимый. И подозреваю, что не только в рамках полумиллионного провинциального города.

Там-то, на встрече пред светлыми очами Георга Васильевича, товарищ из Америки и рассказал о просьбе музыкантов из средней руки группы исполнять «Heart-Shaped Box». А для этого требовалось разрешение моего совершеннолетнего представителя и адвокат. Ну это у них в америках такие дела документируют адвокаты, а у нас в Союзе имеются нотариусы. И Пенза не исключение, подчеркнул продвинутый Мясников.

— А что с этого будет иметь автор? — потупив глазки, спросил я.

Георг Васильевич кашлянул, но нас такими кашлями не проймёшь, в своём праве, как-никак. Советский человек, конечно, бескорыстен, но сам-то Мясников, небось, живёт не в коммуналке, и на работу и обратно его возит «Волга» с личным водителем. Или он намекает, что доход от песни должен пойти в казну области? Ну уж дудки, область как-нибудь и без моих гонораров проживёт.

В ожидании появления мамы и нотариуса гость распинался, какое неизгладимое впечатление на него произвела пресс-конференция с моим участием, и с каким трудом ему удалось выбить у начальства путешествие в Пензу.

— А всё ж таки, объясните, мистер Стоун, чем наш парень так заинтересовал столь серьёзное издание? — настаивал Мясников. — Неужто в Соединённых Штатах нет своих вундеркиндов?

— Почему же, в США много талантливых подростков, но о них пишут те, кто работает в Штатах. А я собственный корреспондент «USA Today» в СССР, и ищу интересные темы на территории вашей страны. Согласитесь, Максим Варченко достаточно уникальная личность, лично я не знаю примеров того, чтобы молодой человек в такие годы не только сочинял музыку и прекрасно боксировал, но и писал книги, по уровню не уступающие произведениям маститых писателей. Это заинтересовало моих боссов, и я получил «добро» на очерк о вашем земляке.

Наконец подтянулись и нотариус, и моя мама, которой в какой уже раз пришлось ставить роспись под документом, где фигурировала моя фамилия. А Стоун предъявил доверенность от группы «Ram Jam» и поставил подпись как их представитель. Когда с формальностями было покончено, Мясников предложил всей нашей гоп-компании отужинать в трактире «Золотой петушок». Польщённый американец был не против, а мама тут же заявила, что для ресторана ей нужно переодеться. Учитывая, что мы жили чуть ли напротив обкома, она управилась за двадцать минут, успев по ходу дела ещё и накраситься.

— Ой, отец меня замучил расспросами, с кем это я собралась в ресторан, — шепнула она мне на ухо, когда мы сели на заднее сиденье чёрной «Волги».

Генри Стоун расположился рядом с мамой справа, как раз позади сидевшего на переднем пассажирском сиденье Мясникова. По пути гость из-за океана с интересом разглядывал в окно окружающий пейзаж, а второй секретарь обкома партии, с трудом поворачиваю голову на толстой, короткой шее, знакомил того с историей города. Когда притормозили у «Золотого петушка», успел дойти до оккупации Пензы белочехами.

Стоун, покидая «Волгу», галантно предложил маме руку, та с благодарной улыбкой воспользовалась предложенной помощью. Журналист тут же отметил красоту ресторана, выстроенного из дерева в форме русского терема.

— О, это настоящий медведь!

Стоун широко распахнутыми глазами смотрел на маленький загон, в котором бурый мишка сосредоточенно грыз морковку.

— Ага, цирковой, — усмехнулся Мясников. — Гастролировала у нас труппа, а медведь лапу сломал. Дирекция программы собиралась пристрелить косолапого, а я уговорил оставить его нам. Вот теперь народ завлекает.

— А трактир построен по задумке как раз Георга Васильевича, — желая сделать Мясникову приятно, встрял я со своей информацией. — Так сказать, памятник деревянного зодчества.

Тот мне благодарно улыбнулся, ему, похоже, тоже хотелось похвалиться, но из его уст это выглядело бы не слишком скромно. А я с грустью подумал, что летом 2009 года огонь уничтожит уникальное строение, превратив его в пепелище. И затем на этом месте выстроят другое заведение под тем же названием. Но это уже будет здание из стекла и бетона, на которое и смотреть-то не захочется. Может быть, благодаря моему вмешательству и удастся предотвратить трагедию, которая должна произойти только спустя три десятилетия.

Башенку трактира украшала фигурка Золотого петушка. При входе висела доска, из которой следовало, что это здание срубили и украсили народные умельцы из села Русский Камешкир — три брата Сорокиных и их двоюродный брат Строкин — все фамилии сопровождались инициалами. Встречать нас вышла директор заведения, дородная женщина с неестественно широкой улыбкой на лице. Внутри нас встретила массивная деревянная мебель: большие столы, лавки, тяжёлые табуретки. Из трубы старинного граммофона доносился голос Руслановой, поющей про валенки.

Для Мясникова и его гостей был зарезервирован небольшой зал, она же горница, в которой обнаружилась клетка с попугаем. Не успели занять места за столом с белоснежной скатертью — официантка, одетая чуть ли не в сарафан, положила перед нами меню.

— Извините, здесь вам вряд ли предложат стейк с кровью, — улыбнулся Георг Васильевич.

— Бога ради, не беспокойтесь, я давно привык к русской еде, хотя, признаюсь, иногда скучаю по кухне своей родины. Даже на пиццу согласился бы, но, к сожалению, в России нет пиццерий.

— А можно было бы открыть хоть одну для эксперимента, — сболтнул я. — Не отказался бы сейчас от куска «Пепперони» или «Баварской».

— О, вы разбираетесь в видах пиццы? — с прищуром глянул на меня Стоун.

— Э-э-э… Да так, довелось в Греции попробовать, пара названий запомнилась, — вывернулся я, едва не покраснев как рак.

— Ну, насчёт пиццы не обещаю, — взял бразды правления в свои руки Мясников, — а вот можем отведать, например, капусту кочанную квашенную, огурцы соленые, похлёбку в горшочках, мясо по-деревенски с грибами, цыпленка по-купечески…

— У меня уже от одного перечисления блюд началось слюноотделение, — улыбнулся американец. — Я готов съесть всё!

— Ну смотрите, мистер Стоун, я вас за язык не тянул, — хохотнул Мясников и повернулся к замершей рядом официантке. — Милочка, несите всё, что я сейчас перечислили. И не забудьте кувшинчик квасу.

— С медом, тмином, мятой или хреном? — как ни в чём ни бывало поинтересовалась та.

— Давайте всё, пусть наш заокеанский гость попробует, что такой настоящий пензенский квас.

— А «Золотой петушок» подавать?

— Самой собой, даже можно было и не спрашивать! И ещё бутылочку в подарок для гостя.

А что будем мы, он даже не соизволил поинтересоваться. Лишь бы иностранцу угодить. Я даже немного обиделся. Покосился на маму, та пребывала в каком-то восторженном состоянии. Понятно, раньше бывать ей в этом трактире ещё не доводилось, да и вообще в силу уважительных обстоятельств в нашей семье не особо было принято разгуливать по питейным заведениям.

Держа в руках бутылку с коричневато-золотистой жидкостью, Георг Васильевич объяснил Стоуну:

— Побывать здесь и не отведать «Золотой петушок» — преступление. Эту горькую настойку на 38 травах выпускают только на Нижнеломовском ликёро-водочном заводе, который до революции был поставщиком Двора Его Императорского Величества, и только для этого трактира, ограниченной партией. Может быть, вы из убеждённых трезвенников, ни капли в рот не берёте?

— Нет-нет, — мотнул головой тот, — я хоть и не пьяница, но в спиртных напитках разбираюсь, и мне будет очень интересно распробовать вашу фирменную водку. Вернее, горькую настойку.

В этот момент из клетки с попугаем донеслось хриплое:

— Пей, сука, не задерживай!

На несколько секунд в горнице воцарилась гробовая тишина, только из основного зала доносился голос Петра Лещенко, певшего о чёрных глазах, которые его пленили и погубили.

— Не понял! А что это такое милочка, сейчас было? — голосом, не предвещавшим ничего хорошего, поинтересовался Мясников у замершей по стойке «смирно» официантки.

Та, сглотнув застрявший в горле ком, кое-как из себя выдавила:

— Георг Васильевич, это у нас тут в прошлом месяце глава Городищенского района заезжал, с друзьями чей-то день рождения отмечали, вот кто-то из гостей от большого ума и научил Гришу этим словам.

— Городищенский район, говоришь? — с плохо скрытой угрозой в голосе повторил Мясников. — Он и так у нас по урожайности в хвосте плетётся… Разберёмся. А попугая, пожалуй, лучше убрать от греха подальше.

Он покосился на Стоуна, который с трудом сдерживал ухмылку, глядя, как перепуганная официантка чуть ли не бегом уносит клетку с пернатым провокатором.

— Ишь ты, развели тут… Да что с глупой птицы взять, попугай же, попка, — с деланной улыбкой объяснял американцу Мясников. — Ну что, первый тост за советско-американскую дружбу?

— Согласен, — кивнул Стоун.

Мясников сразу в себя опрокинул содержимое рюмки, а янки предпочёл употреблять водку маленькими глотками. Георг Васильевич, глядя на это, сказал, что так пить нельзя, после чего с энтузиазмом принялся учиться янки мастерству пития. Мне же, как несовершеннолетнему, пришлось довольствоваться квасом. Кстати, довольно неплохим. По ходу дела мы дегустировали все четыре вида из разных кувшинов, и каждый получил наше одобрение. Хотя лично мне больше остальных понравился квас с хреном, настолько ядрёный, что на глазах выступили слёзы.

Блюда подавали в таганчиках, под каждым тлела маленькая жаровня с тлеющими древесными углями. Всё оказалось изумительно вкусно, со мной были согласны и остальные присутствующие, чьи опустевшие горшочки были вылизаны чуть ли не до блеска.

— Что, мистер Стоун, не сравнить с вашими пиццами и гамбургерами, а? — подмигнул тому повеселевший после нескольких рюмок и хорошей закуски Мясников.

— О да, это нечто! — закатил глаза янки. — К сожалению, американские домохозяйки не утруждают себя кухонными заботами, люди привыкли питаться в ресторанах и фаст-фудах.

— Однако идея с пиццерией многим пришлась бы по вкусу, — не удержался я. — Представляете, если бы в Пензе появилась первая в СССР пиццерия? Да к нам туристы ехали бы только что бы отведать пензенской пиццы! А какой доход в городскую казну!

— Идея, конечно, заманчивая, — неожиданно согласился Георг Васильевич. — Помню, нас в Италии угощали настоящей пиццей, мне понравилось. Хотя всё равно наши расстегаи в сто раз лучше!

В финале ужина Стоуну была вручена бутылка эксклюзивного напитка, и тот, уже распробовавший, что это такое, принял её с благодарностью. Провожать нас вышла давешний директор заведения, американец, пользуясь случаем, вручил ей свою «Минолту» и попросил сфотографировать нашу маленькую компанию на фоне трактира.

Ехать нам всем предстояло обратно в центр. По пути Георг Васильевич предложил журналисту устроить экскурсию в «Тарханы», но Генри открестился от этого мероприятия, заявив, что он приехал делать большой репортаж, и в его распоряжении всего три дня.

— Так вы что, действительно будет ходить за ним по пятам? — спросил Мясников.

— Практически так и есть. И, госпожа Варченко, вы не будете против, если я сейчас на несколько минут зайду к вам в гости и сделаю десяток-другой снимков о том, в каких условиях живёт ваш сын?

Мясников в это мгновение реально напрягся, но не чувствовавшая подвоха мама, к тому расслабившаяся после «Золотого петушка», с улыбкой махнула рукой:

— Да пожалуйста, что нам, жалко что ли.

Я же мысленно стал прикидывать, чем может быть чреват визит американца в наши пенаты. Вроде бы ничего криминально не вспоминалось за исключением присутствовавшего дома отца, который к этому времени вполне мог от скуки лупануть стакан кедровой настойки. Надеюсь, даже в подпитии он сохранит адекватность, иначе можем так опозориться — что мама не горюй.

На наше счастье, батя был абсолютно трезв, а появление американца воспринял чуть ли не как визит старого друга. После чего и предложил пропустить по рюмашке за знакомство. Однако мистер Стоун объяснил, что недавно уже выпил русской водки, а он свою норму знает. После чего занялся делом, изучая нашу квартиру и в частности мою комнату. Что-то записывал в блокнот, периодически щёлкая затвором «Минолты» и освещая квартиру фотовспышкой. Заставил меня позировать за пишущей машинкой, сфотографировал меня с медалью чемпиона Европы на шее, вместе с родителями на кухне как бы за чаепитием… В общем, парой десятков снимков дело не ограничилось, надеюсь, на плёнку не попало ничего порочащего светлое имя вундеркинда Максима Варченко.

Назавтра Стоун обещал заявиться в училище, сделать и там несколько снимков о том, как проходят мои учебные будни. А вечером посетить тренировку в клубе «Ринг», я должен буду его проводить туда, так как американец не знал дороги. Как и в училище утром, мы договорились встретиться на площади Ленина в половине восьмого утра.

Храбскову я тут же на домашний и позвонил, спровадив Стоуна, мол, ждите завтра иностранных гостей. Надеюсь, сам догадается, нужно ли будет прибраться или ещё какой-то марафет навести, чтобы к приходу зарубежного корреспондента в клубе всё блестело, особливо в туалете — а вдруг ему приспичит?

Следом набрал Бузова. Того, оказывается, уже успел предупредить лично Мясников, но Николай Степанович всё равно похвалил меня за предусмотрительность.

Назавтра ровно в половине восьмого утра Стоун топотался на площади, от нечего делать фотографируя памятник вождю мирового пролетариата на фоне здания обкома партии. До училища дошли пешком, по ходу движения Стоун спрашивал, что это вон за строение? А, драматический театр! А это кому памятник? А, Белинскому… Что-то слышал о нём. Приходилось объяснять, что к чему.

Так, болтая, добрались до училища. Бузов и завуч уже мялись на крыльце, при нашем появлении он натянул на своё лицо такую широкую улыбку, что, казалось, физиономия директора сейчас треснет пополам. Я бы не удивился, увидев Галину Анатольевну в сарафане и кокошнике, с караваем в руках и солонкой сверху.

— Хэллоу! Гуд морнинг! — старательно выговаривая чуждые для своего слуха слова, громко произнёс Бузов.

— О, не стоит мучить себя иностранными выражениями, я прекрасно понимаю и говорю на русском, — тоже расплылся в добродушной улыбке гость и протянул руку. — Генри Стоун, собственный корреспондент в СССР американской ежедневной газеты «USA Today».

— Бузов, Николай Степанович, директор, так сказать, железнодорожного училища.

— Очень приятно! А кто эта очаровательная дама, можете нас представить друг другу?

Завуч смущённо захлопала густо-накрашенными ресницами, пролепетав:

— Галина Анатольевна Мещерякова, заведующая учебной частью технического училища номер девять.

Далее наш путь лежал на первый урок — литературу. Педагогический состав училища уже был в курсе визита иностранного гостя, как и мои одногруппники, и особого ажиотажа его появление не вызвало. То есть, понятно, исподволь его разглядывали, как какую-то диковинку, я слышал перешёптывания во время урока, мол, почему это американец не в джинсах, что у него за фотоаппарат и так далее, но в целом все вели себя достаточно сдержанно.

Верочка, наверное, преднамеренно вызвала меня к доске, отвечать по теме «Отношение Толстого к войне в романе „Война и мир“». Слава богу, я успел в начале урока кое-то прочитать, да и до этого что-то читал, а на память вроде никогда не жаловался, так что вкупе со своими импровизациями выдал вполне жизнеспособную версию ответа.

Следующим уроком было… «Обществоведение». Я наделся, что Стоун удовлетворится одним занятием, но тот потащился и на предмет, который преподавал ненавидящий меня Коромысло. Впрочем, похоже, присутствие иностранца, да ещё гражданина США, подействовало на Владлена Эдуардовича, как какой-нибудь Тенотел или Афобазол. За весь урок он н разу не назвал мою фамилию, и даже избегал смотреть в мою сторону. Сидевший за последней партой иностранный гость, выслушивая тезисы преподавателя о том, насколько хорош коммунистический строй по сравнению с капиталистическим, откровенно посмеивался, но вслух так ничего и не сказал. Хотя я бы с интересом понаблюдал, развернись между Стоуном и Коромысло жаркая дискуссия на тему политического мироустройства.

На физкультуре собкор «USA Today» тоже меня поснимал, после чего сказал, что вынужден откланяться, но вечером на тренировку обязательно будет меня сопровождать. Договорились встретиться снова на главной площади города за полчаса до начала занятий в клубе.

На этот раз в отличие от визита в училище Стоун оказался одет более демократично, во всяком случае, на одет он был в джинсы и кроссовки, хотя плащ и шляпа остались прежние.

Валерий Анатольевич такой бурной радости, как Бузов, не выразил, всячески демонстрировал, что здесь на первом месте работа, а гости, пусть даже из-за океана, постольку-поскольку. Правда, не запретил тому фотографировать в зале и во время спарринга. Под прицелом объектива фотокамеры я чувствовал себя на эмоциональном подъёме, работал так, что даже Храбсков вынужден был меня окорачивать, особенно во время спарринга, где Димке Мамину, который после полугодовой паузы вновь решил заняться боксом, досталось по первое число.

Стоун в разговоре с Анатольичем заявил, что в юности тоже занимался боксом, и даже, сняв джинсовый пиджак, затянутыми в шингарки кулаками постучал по боксёрскому мешку. Кое-какой техникой он обладал, и я даже подумал, что в его возрасте некоторые профи ещё выступают. Хотя белых боксёров в Америке становится всё меньше, лет через десять, наверное, из числа чемпионом в разных весах и по множеству версий вообще будут властвовать негры и латиносы. Пока из развалившегося СССР не понаедут голодные до побед на профессиональном ринге русские и украинские боксёры. Часть поясов у них получится отвоевать, достаточно вспомнить Костю Цзю, братьев Кличко, Дениса Лебедева, да того же Ромку Кармазина.

А если Союз не развалится? Профессиональный бокс так и будет оставаться под запретом? Нет, конечно, победы на чемпионатах мира и Олимпиадах тоже престижны, но во всём мире, а в Штатах особенно, профи считаются сливками боксёрского общества. И там в том числе и нужно доказывать, что наши боксёры ничуть не уступают разрекламированным заокеанским коллегам.

Но пока всё это в далёкой перспективе. А сейчас Стоун вцепился в меня бульдожьей хваткой, чуть ли не в сортир меня сопровождает. Я, конечно, готов терпеть ради дела, но реально напрягало.

В субботу он снова заявился в училище, но уже после уроков, поприсутствовать на нашей репетиции. Своих музыкантов я предупредил заранее, однако они, тем не менее, поначалу держались перед американцем несколько стеснённо. Особенно Валентин, которому я в связи со своим ещё не до конца восстановившимся после фарингита голосом предложил исполнить вокальные партии в наших песнях. Правда, Стоун всё же уговорил меня для фотосессии изобразить, как будто я тоже что-то пою в микрофон, пришлось, как дураку, открывать рот.

После репетиции, когда мы шли в сторону моего дома и находившейся чуть дальше гостиницы, в которой остановился иностранный гость, тот поинтересовался моими планами на воскресенье. Узнав, что я собираюсь идти на день рождения к своей подруге, Стоун тут же загорелся идеей тоже заявиться к ней домой.

— Простите, но это, скажем так, частная вечеринка, — немного смущённо объяснил я. — Там будут присутствовать только близкие люди.

Однако янки оказался таким настойчивым, что мне пришлось позвонить Инге и объяснить ситуацию.

— Ничего себе, настоящий американец? — переспросила та. — Ой, как интересно! Слушай, ну давай я с родителями поговорю, может быть, они и не будут против.

Десять минут спустя она мне перезвонила и сообщила, что папа с мамой после бурного обсуждения и консультации с дядей Серёжей дали согласие на визит иностранного журналиста, так что завтра могу прихватить Стоуна с собой.

Признаться, я рассчитывал на другое решение родственников Инги, но раз уж согласились, то делать нечего. Я тут же перезвонил Стоуну в гостиницу, и мы договорились встретиться… правильно, на площади Ленина, и опять же за полчаса до того времени, как должны переступить порог квартиры Козыревых. Про подарок я Стоуну ничего говорить не стал, если не дурак — догадается сам. Он догадался, озаботился покупкой букета из георгинов, роз и альстромерий, а также приобрёл в ЦУМе настоящий пуховый платок, который больше подошёл бы Нине Андреевне, но здесь я тактично промолчал. Стоун ещё пожаловался, что если в Москве с подарками ещё более-менее, то в нашем славном городке приходится ломать голову, что подарить из того скромного ассортимента, который предлагают наши магазины. Я же помимо букета алых роз расщедрился на золотое колечко с голубым камушком. Деньги на подарок со сберкнижки сняла мама, заявив, что это всё заработано мною, и я могу тратить их по своему разумению. Тем более что Инга без пяти минут член нашей семьи — а значит, достойна хорошего подарка на своё 17-летие.

Правда, приобрести золотые украшения в наше время было не так уж просто. Если в ювелирном магазине в продажу выбрасывалось что-то более-менее симпатичное — в отдел тут же выстраивалась очередь. В свободной продаже оставался только какой-то отстой. Мне же хотелось приобрети для любимой девушки что-нибудь эксклюзивное. В комиссионку идти не хотелось, там я мог что-нибудь обнаружить, но уже кем-то ношеное.

Заглянув в «Жемчуг», практически единственный ювелирный магазин Пензы, я обнаружил под стеклами витрин скудный выбор золотых изделий. Поделился своей проблемой с молодой продавщицей, и та, войдя в моё положение, дождавшись, когда поблизости никого не окажется, шепнула телефончик одного ювелира, с которым сотрудничал магазин. Вы удивитесь, но звали его не Абрам Моисеевич и не Семён Израилевич, а просто — Владимир Владимирович. Только фамилия была не Путин, а Носков. В тот же день я оказался у него в скромной на вид мастерской при Доме быта, и он выудил из маленького сейфа то самое колечко с маленьким топазом, обошедшееся мне в триста пятьдесят рубликов. Но на любимых, как и на здоровье, не экономят.

Дверь знакомой квартиры открыла сама именинница. Целоваться со мной на глазах у иностранца не решилась, с благодарностью приняла от нас букеты, пригласила проходить, раздеваться, переобуваться — тапочек за минувший год прибавилось, стало чуть ли не десять пар в расчёте на как раз такие посиделки.

— В Соединённых Штатах, кстати, не принято разуваться, — как бы между делом пояснил Стоун, — там на улицах почти так же чисто, как в доме. Но ваша страна — другое дело. Более холодный и сырой климат, здесь действительно можно натаскать грязи в дом.

— А где вы живёте в США, в каком городе? — тут же поинтересовалась Инга.

— В пригороде Вашингтона. Небольшой городок под названием Александрия, у вас бы он назывался посёлком городского типа.

Далее состоялось знакомство с родителями Инги и её роднёй в лице Сергея Борисовича, его небольшого семейства и Козыревым-старшим, который меня встретил как старого боевого друга, а американца достаточно настороженно. Когда гостю предложили перед застольем помыть руки в ванной, и он исчез в заданном направлении, дядя Инги незаметно отозвал меня в сторонку и спросил, как прошли эти два дня в компании журналиста-разведчика.

— Ходит за мной как тень, даже на день рождения вашей племянницы напросился, как сам видите, — вздохнул я. — Пока, правда, я вроде бы ничем себя не выдал, поведением стараюсь ничем не выделяться на фоне своих ровесников.

— Вот и ладно, — довольно кивнул Сергей Борисович.

А у меня почему-то закралась мысль, что его люди тоже зря время не теряли. Во всяком случае, за эти дни я несколько раз ловил на нас с американцем взгляды, бросаемые мужчинами средних лет неприметной внешности, одетыми в одинакового серого цвета плащи, костюмы и шляпы.

Между тем подтягивались и другие гости. Из класса Инги на этот раз пришла только одна девочка, Светлана. Я бы очень удивился, появись здесь запуганный мною когда-то в подворотне Артём. Пришли две подруги по дому, Варя и Марина, с которыми я уже был знаком. Будучи к этому времени достаточно известным не только в Пензе, но и далеко за её пределами человеком, я тут же оказался в центре их внимания. Отвязаться от настырных девчонок стоило немалого труда.

Тут весьма кстати пригласили за стол, и пошли тосты. Девушкам и мне было разрешено только шампанское, женщины тоже баловались игристым, а мужчины, за исключением Сергея Борисовича, употребляли напитки покрепче. Тот на вопрос Стоуна объяснил, что сегодня за рулём, поэтому приходится изображать трезвенника. Сам же Генри тоже поначалу отнекивался, надеясь ограничиться шампанским, но Борис Никанорович строго на него зыркнул и погрозил пальцем:

— Так, товарищ империалист, ты вот эти свои замашки оставь для Америки! За здоровье мужики у нас пьют водку, а шампанское пусть вон женщины употребляют. Ты меня уважаешь? Если уважаешь — то пей.

От Козырева-старшего был тост за встречу на Одере, Стоун, в свою очередь, вспомнил, что его тесть ходил в северных конвоях, в общем, в этом плане они нашли взаимопонимание. Меня же, вручив позаимствованную заранее у соседей простенькую гитару Борисовского производства, попросили спеть песню «С Днём рождения». Мы её с моими музыкантами давно уже записали на плёнку, но практически не исполняли. А сейчас снова нашёлся повод. Я было заикнулся, что связки ещё не до конца восстановились после фарингита, но народ требовал, и вроде бы обошлось, не дал «петуха».

Когда американец вручал Инге пуховый платок, та всем своим видом (а заодно и словами) выразила глубочайшую признательность, хотя в её глазах плясали смешинки. Понятно, что в этом платке будет щеголять мама именинницы. А то, может, даже и жившая в Каменке бабушка.

Мой же подарок был принят поистине восторженно. И хотя до этого родители подарили дочери золотую цепочку с её знаком зодиака, главные эмоции достались всё же мне. Правда, Козырев-старший пробурчал, что, мол, задарили девку золотом, в его годы всё было скромнее, на что Нина Андреевна легкомысленно заметила:

— В ваши годы, Борис Никанорович, отрезу на платье радовались. Слава богу, мы живём в другое время, когда имеется возможность как зарабатывать, так и тратить заработанные деньги на то, что тебе хочется.

И тут же улыбнулась в объектив фотокамеры Стоуна. Однако Борис Никанорович не собирался так просто сдаваться.

— Ты, Нина, глупость говоришь. Не в том радость, что дарить, а в отношении. Вы вон вручили своё золотишко, и сидите довольные, а в глазах внучки я не вижу особого счастья. Ну разве что когда Максимка ей колечко подарил. Ну так, я думаю, она бы любому подарку от него радовалась, даже вон какому-то пуховому платку.

Стоун на эти слова отреагировал удивлённым взглядом, и Козырев-старший, видимо, сообразив, что сболтнул лишнего, тут же налил гостю рюмку и предложил выпить в очередной раз за здоровье именинницы. Козырь у ветерана снова был железный: «Ты меня уважаешь?!»

Как итог, ближе к концу застолья заокеанский гость не то что лыка не вязал, но дошёл до такой кондиции, что на пару с Борисом Никаноровичем горланил срочно выученную «Но от тайги до британских морей…» Я ещё подумал, что было бы неплохо запечатлеть эту картину на видеокамеру. Но это ещё лет тридцать минимум ждать, пока у каждого появится мобильник со встроенной фото и видеокамерой. Уже после Сергей Борисович поведал мне, что под шумок записал исполнение дуэта на магнитофон, а затем до кучи ещё и разговор отца с американцем, в котором подвыпивший заокеанский гость под давлением Козырева-старшего и присоединившегося к беседе Михаила Борисовича вынужден был признать, что в его родных Штатах процветают жажда наживы, классовое неравенство, расизм и наркомания.

Мы же молодёжной компанией, как и год назад, уединились в комнате Инги, и снова слушали музыку. В девчачьих разговорах я участия не принимал, зато когда Инга, не устававшая любоваться пришедшимся впору колечком, поставила песни нашего ансамбля, я снова оказался в эпицентре самых разных вопросов. Они касались не только моего музыкального творчества, но и поездок за границу, и писательских успехов, даже интересовались моими достижениями на ринге.

А потом мне пришлось сажать нетвёрдо стоявшего на ногах Стоуна в такси и ехать с ним до гостиницы. По пути янки заявил, что у меня красивая гёрлфренд, чем-то похожая на его жену в молодости. Только попрощавшись с ним в холле гостиницы, и предупредив администратора, чтобы разбудили американца в шесть утра, иначе он опоздает на самолёт, я смог спокойно вернуться домой.

Где меня ждало сообщение от мамы, что звонила сама Пугачёва и, не застав меня дома, обещала перезвонить позже. Примадонна не обманула, перезвонила ровно в 11 часов, когда меня уже клонило в сон.

— Максим, добрый вечер, надеюсь, ты ещё не собирался спать?

— Здравствуйте, Алла Борисовна! Пока не ложусь, ждал вашего звонка.

— А я хотела тебе сообщить приятную новость, — в голосе Пугачёвой прорезалась нотка самодовольства. — «Две звезды» выбраны для исполнения на конкурсе «Песня года». И ты, как автор, должен подъехать на съёмки, занять место в зале и получить награду от ведущих.

— Здорово! — восклицаю я совершенно искренне. — Постараюсь приехать. А когда съёмки?

— В конце декабря, я тебе ещё позвоню дополнительно… Максим, — голос её стал слегка заискивающим, — а ты случайно ничего нового не сочинил?

Вот же приставучие… То муж её, то она сама клянчат новенькое. Может, и правда ей чего-нибудь подкинуть? Ну, например, например… Блин, в голову ничего что-то не приходит.

— Кое-что имеется, Алла Борисовна, вот только сегодня на ноты переложил. Давайте я как-нибудь вырвусь в Москву, и вы сами оцените новую вещь. А там и договор, если что, подпишем. Может быть даже с мамой на всякий случай приеду, — намекнул я на серьёзность намерений.

На том и порешили. Пугачёва прощалась со мной довольным голосом, а я терзал свою память на предмет того, чем же порадовать певицу. Надеюсь, с утра в голове прояснится, а то сейчас то ли ещё шумело в мозгах шампанское, то ли просто хотелось на боковую.

Начальник КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов сквозь линзы очков смотрел на собравшихся в его кабинете строгим взглядом, как учитель смотрит на нерадивых учеников. Его заместители, руководитель отдела сбора первичной информации, начальники республиканских, краевых и областных управлений госбезопасности — все сидели, стыдливо уткнувшись в свои раскрытые папки, с которыми явились на совещание в его кабинет на площади Дзержинского. На совещании обсуждалось сразу несколько животрепещущих тем, а под занавес Андропов напомнил о ходе выполнения директивы за собственной подписью, разосланной по городам и весям почти год назад. В ней говорилось о необходимости обращать внимание на людей, как-либо выбивающихся из общей массы, преимущественно мужчин от тридцати лет и старше. И информацию о таких людях отправлять в отдел обработки первичной информации.

Он выслушал всех по очереди, после чего устроил подчинённым небольшой нагоняй. Год прошёл, а его приказы выполняются настолько вяло, что отдачи практически не ощущается. Ему подсовывают либо каких-то фокусников, либо мошенников, и он вынужден тратить людские и материальные ресурсы на отработку тупиковых версий. Складывается ощущение, что поиски человека, сдавшего КГБ и ГРУ предателей, обречены на провал. За это время разыскиваемый мог несколько раз объехать весь Советский Союз, отрастить или наоборот сбрить бороду, ещё как-то изменить внешность, а мог даже покинуть пределы страны — вдруг он выездной?

— Юрий Владимирович, можно?

Его заместитель Семён Цвигун, словно школьник за партой, поднял руку.

— Что у вас, Семён Кузьмич? Говорите, не стесняйтесь.

— Тут, если кто не в курсе, не так давно в редакции журнала «Юность» состоялась пресс-конференция с молодым, 16-летним автором Максимом Варченко.

— Я что-то слышал о нём, — кивнул Андропов, краем глаза заметив, как дёрнул уголком губ начальник Пензенского областного управления КГБ Иван Ильич Лазарев. — По-моему, он что-то о войне как раз в «Юности» и написал.

— Так точно, Юрий Владимирович! Только там начало сюжета необычное. Наш с вами современник, юноша, представитель, так сказать, «золотой молодёжи», заблудился в лесу и в результате хронопарадокса вышел из него в ноябре 1941 года. То есть провалился в прошлое. А дальше, может, и сам того не желая, оказался втянут в реалии Великой Отечественной, даже в концлагере успел побывать. В общем, роман о перековке вчерашнего трутня в настоящего Человека с большой буквы. И кстати, по этой книге на киностудии Горького уже начали снимать фильм.

— Надо почитать, — задумчиво произнёс Андропов. — Принесите мне завтра номера журнала с этим произведением. А пресс-конференция по какому поводу собралась? Неужели из-за одного этого романа?

— Не только… Во-первых, интерес читателей был вызван, прежде всего, личностью самого автора, как практически подросток сумел написать настолько серьёзную книгу? Оказалось, рукопись действительно вышла из-под пера этого вундеркинда, а то ходили слухи, что он то ли украл, то ли выкупил её у какого-то маститого литератора. А кроме того, молодой человек активно занимается боксом и недавно выиграл первенство Европы среди юниоров. Но и это ещё не всё! Максим Варченко создал на базе железнодорожного училища, в котором проходит обучение по специальности «помощник машиниста электровоза», вокально-инструментальный ансамбль, и их песни, многократно переписанные на магнитную ленту, уже гуляют по всей стране. И не только по стране. Одна из композиций на английском языке была выпущена на пластинке в Венгрии, а затем стала очень популярной за океаном, в Соединённых Штатах Америки. Кстати, ещё одна его песня называется «Две звезды», и так называемый видеоклип уже появлялся в телепрограмме «Утренняя почта». В общем, наш юноша и швец, и жнец, и на дуде игрец.

В помещении повисла тишина, было слышно лишь движение маятника в старых напольных часах. Андропов, не размыкая сплетённых пальцев, снова обвёл собравшихся взглядом, в котором уже сквозил вопрос.

— А откуда этот парень? Москвич?

— Нет, Юрий Владимирович, он из Пензы.

Взгляд главы ведомства устремился в сторону Лазарева. Тот обречённо выдохнул, но, тем не менее, прямо посмотрел в глаза Андропову.

— Иван Ильич, а почему от вас не было доклада по этому самому Варченко?

Тихий голос главного чекиста страны был прекрасно слышен в гробовой тишине кабинета, и от этой интонации у многих из присутствующих по спине пробежал холодок. Однако Лазарев ответил недрогнувшим голосом:

— Юрий Владимирович, мы в курсе относительно талантов Максима Варченко. И, само собой, мы его проверили, можно сказать, вдоль и поперёк. Но никаких паранормальных особенностей у него не выявлено. Учится как все, с девчонкой гуляет, порой дерется… В общем, обычный подросток с необыкновенной усидчивостью и старательностью, доводящий до конца любое задуманное дело. На хорошем счету у партийных и комсомольских руководителей региона. Думаю, можно только порадоваться, что у нас растёт такая смена.

Снова в помещении уже в который раз за последние четверть часа повисла тишина. И вновь её нарушил негромкий голос Андропова:

— Шестнадцатилетний подросток, конечно, вряд ли может нас заинтересовать в том плане, в котором мы ведём поиски, тем более что год назад ему и вовсе было пятнадцать. Но я вас всё же, Иван Ильич, попрошу подготовить мне полный отчёт об этом, как его, Варченко. И о каждом его более-менее серьёзном шаге попрошу докладывать мне лично.

— Понял, Юрий Владимирович, — как показалось, с облегчением отрапортовал Лазарев.

— Что ж, тогда не смею вас, товарищи, больше задерживать. Попрошу лишь более серьёзно отнестись к моим словам и удвоить силы по поиску… хм… необычного человека. Этим вы окажете неоценимую услугу своей Родине.

Только покинув кабинет с тяжёлой дубовой мебелью и портретом Дзержинского на стене и его же литым бюстом на столе, Иван Ильич Лазарев понял, что уже и забыл, когда последний раз так волновался. Конечно, сильный шок он испытал, знакомясь с рассказом путешественника во времени о предстоящих в стране и мире событиях. Но всё это виделось каким-то расплывчатым, скрытым в дымке завтрашнего дня. А сегодня он был буквально, как говорится, в шаге от провала. Если бы Варченко занялись люди Андропова, ещё неизвестно, чем бы всё закончилось. Могла полететь не только его голова, но и головы тех, кто знает о попаданце, как сам себя называет парень, и кто согласился ввязаться в игру против всесильного главы Комитета госбезопасности СССР. Но даже сейчас расслабляться рано, Андропов — тот ещё лис, может и организовать параллельное наблюдение за мальчишкой. Вернее, за взрослым мужчиной в теле парня. Эх, вот бы и ему так повезло вернуться в своё собственное 15-летнее тело. Стал бы он, Иван Ильич Лазарев, что-то менять в своей судьбе или просто прожил бы её по второму разу, наслаждаясь молодым, здоровым телом? Увы, вряд ли такие чудеса случаются на регулярной основе. С другой стороны, оно и правильно, а то каждый «попаданец», чего доброго, стал бы менять историю на свой собственный лад. История не книга, чтобы каждый раз её переписывать, так что пусть лучше всё остаётся по-прежнему. Вот изменят они её в этот раз — и хватит. Если, конечно, получится изменить.

Звонок от Бушманова случился 1 ноября.

— Максим, поздравляю! — радостно крикнул в трубку ответсек издательства. — Твой роман вышел тиражом 50 тысяч экземпляров. Конечно, у нас не миллионные тиражи, как в «Юности», но, согласись, приятно подержать в руках своё сочинение отдельно изданной книгой.

И не менее приятно, как выяснилось, получить за него гонорар. 4500 рублей на дороге не валяются, на такие деньги можно было приобрести «Запорожец». Но, во-первых, он был нам на фиг не нужен, особенно мне, обладателю мотоцикла, а во-вторых, даже на это четырёхколёсное недоразумение надо было вставать в очередь. Нет уж, если и брать — то ВАЗ-2106, лучшее, что может предложить сегодня отечественный автопарк. «Волга» — разговор отдельный, лично меня эта жрущая десятками литров бензин «баржа» не прельщала. Пусть бензин сейчас и дешёвый, но мороки с этим монстром не оберёшься, то ли дело «Жигули».

Авторские экземпляры обещали прислать почтой в течение двух недель. От Бушманова я также узнал, что «В предгорьях Карпат» поставили в план на весну следующего года. И тоже запланирован тираж в 50 тысяч. Причём Валерий Николаевич выразил уверенность, что первый тираж «Остаться в живых» уж точно не залежится на полках книжных магазинов, и придётся печатать дополнительный. Та же судьба, по его мнению, могла ждать и вторую книгу, так что в плане материальной обеспеченности, похоже, в ближайшие годы можно было не волноваться.

В подтверждение тезиса, что жизнь полосатая, в тот же день мне принесли повестку, из которой следовало, что в сопровождении кого-то из родителей я должен послезавтра, 3-го ноября, явиться в ОБХСС Ленинского РОВД, к капитану Лещенко С. Н. в кабинет № 47.

Тут я впал в недоумение, если можно так выразиться. С какого перепуга я понадобился этой специфической структуре? Вроде бы в спекуляциях и хищении социалистической собственности замечен не был. Или меня в качестве свидетеля, может быть, вызывают? Как Пуговкина в киноальманахе «Не может быть!» Тот тоже поначалу перепугался, а потом оказалось, что его пригласили в качестве свидетеля. Правда, позже его всё равно посадили, но это уже другая история.

Я заявил родителям, что совершенно не представляю, по какой причине понадобился ОБХСС. Заволновавшаяся мама сказала, что пойдёт со мной. Пришлось звонит Бузову, объяснять, что завтра на занятия припоздаю, а может, и вообще не приду, если арестуют. Шутка не удалась, Николай Степанович явно нервничал.

— Ты как сходишь — позвони, расскажешь, если можно будет, чего тебя туда вызывали, — попросил он меня на прощание.

В общем, пришли, я показал повестку дежурному, тот окинул меня любопытным взглядом, наморщив лоб, видимо, пытаясь вспомнить, где слышал фамилию Варченко, потом кивнул в сторону лестницы:

— Второй этаж, направо по коридору.

Поддержка перил лестницы являла собой образчик дореволюционного чугунного литья. Ступени представляли более современный стальной, ребристый прокат, но уже были продавлены посередине и вытерты до блеска. Сколько по ним за эти десятилетия поднималось и спускалось милиционеров и задержанных ими преступников… А также таких, как я, не подозревающих, зачем их вызвали повесткой в отдел БХСС.

Я старался держаться невозмутимо, а мама по-прежнему не могла скрыть своего волнения. Ещё и пришлось посидеть на ободранных стульях в воняющем смесью табака и какой-то бомжатины коридоре, пол которого был застелен ободранным линолеумом. Какое-то время спустя мимо нас провели мужика в наручниках. На украшенной парой шрамов физиономии задержанного было написано, что у него за спиной как минимум пара сроков и вот уже корячится очередной. Тьфу-тьфу, да минует меня чаша сия…

Наконец из кабинета вышли милицейский лейтенант с каким-то понурым гражданским и, постучав в дверь, мы услышали приглашение войти.

Средних лет мужчина, чем-то похожий на актёра Юматова, курил, изучая какие-то лежавшие перед ним бумажки. Одет он был в гражданский костюм, пиджак расстёгнут. Кинул на нас взгляд, прищурился:

— Варченко? С матерью пришли? Садитесь.

И снова углубился в изучение материалов. Минуты две спустя соизволили всё же отложить документы в сторону, задавил в пепельнице окурок, встал, закрыл форточку и достал из сейфа тонкую картонную папку.

— Вот это, — он с усталым видом ткнул увенчанным желтоватым ногтём указательного пальца в папку, — не что иное, как ваш, Максим Борисович, срок в колонии для малолетних преступников, из которой вы через пару лет перейдёте на взрослую зону. Там и будете досиживать оставшийся срок.

Мама тихо охнула, а мне стало как-то не по себе. Невероятным усилием воли справившись с эмоциями, я как можно более спокойным голосом поинтересовался:

— Может быть, товарищ капитан, вы для начала всё же представитесь, а заодно объясните, в чём я обвиняюсь? А то как-то странно получается, ни с того ни с сего тычете мне в нос этой папкой, грозите сроком… А я и понятия не имею, что вы мне пытаетесь инкриминировать.

— Надо же, какой грамотный клиент попался, — прищурился Лещенко. — Ничего, мы и грамотных до суда доводили. Капитан Лещенко Сергей Николаевич, начальник ОБХСС Ленинского района. А зачем вас сюда пригласил — сейчас и объясню.

Он достал из папки один из листков и показал его мне, впрочем, не соизволив дать в руки.

— Вот здесь показания свидетелей, из которых следует, что вы, гражданин Варченко, вместе со своим вокально-инструментальным ансамблем под названием «Гудок» неоднократно осуществляли музыкальное сопровождение свадебных торжеств, получая за это денежное вознаграждение. В частности, в прошлом году, осенью, в селе Кучки вы выступили на свадьбе Кривко и Селихметьевой, за что получили сто рублей. У меня мать на фабрике Клары Цеткин столько в месяц зарабатывает.

Он поджал губы, продолжая сверлить меня взглядом, словно я эти сто рублей у его матери отжал в подворотне.

— Мало того, там же на свадьбе вы заодно сломали руку гражданину Кукину Василию Ивановичу, а это нанесение тяжких телесных повреждений, опасных для здоровья.

Что было, то было, но Вася тогда поделом получил, нечего было женщин бить и с ножом на людей кидаться. Что я и сообщил Лещенко, добавив, что гражданин Кукин ещё и рецидивист. А затем нагло заявил, что денег я и мои музыканты не брали, отработали по дружбе за еду, и попросил предъявить имена свидетелей.

— Ну и молодёжь пошла, — вздохнул Лещенко, качнув головой. — Нет что бы покаяться, дать обещание больше такого не делать…

В этот момент раздался стук в дверь, и тут же, не дожидаясь ответа, в кабинет протиснулась маленькая и толстая женщина в едва ли не трещавшей на ней по швам форме. Тоже капитан, механически отметил я про себя.

— Простите, Сергей Николаевич, что задержалась, совещание начальников ПДН в УВД затянулось, — прочирикала она неожиданно тонким голоском, по-хозяйски усаживаясь на свободный стул. — Это, я так понимаю, и есть Варченко?

— Здравствуйте, Алевтина Андреевна, — кивнул ей Лещенко. — Да, это и есть тот самый Варченко. Знакомьтесь, — это уже с иронией нам, — начальник комиссии по делам несовершеннолетних Ленинского РОВД Алевтина Андреевна Тарасова. А я вот тут, — это уже снова ей, — знакомлю маму нашего музыканта с нетрудовыми доходами её сына.

— Да уж, мамочке полезно будет узнать, чем занимается её сынок, — произнесла Тарасова не предвещавшим ничего хорошего голосом.

— Простите, вы что, правда хотите посадить моего сына за то, что он с ребятами играл на свадьбах?

В голосе маме прорезались истерические нотки, и я успокаивающе сжал её руку.

— Это уже как суд решит, если до него дойдёт, — пожал плечами Лещенко. — Кстати, ребята, как вы выразились, тоже своё получат, только позже.

Он взял из папки следующий лист и снова показал его мне на расстоянии.

— Та же осень 1977 года, свадьба в ресторане «Тернополь», и вновь гражданин Варченко кладёт себе в карман сто рублей, делая вид, что не догадывается о том, что в нашей стране любой доход облагается налогом. Идём дальше…

— Я извиняюсь, — тут я уже не выдержал, — а кто вообще свидетели? Кто присутствовал при факте передачи мне денежных средств? И какими купюрами? Знаете, и наговорить, и написать можно всякого, бумага всё стерпит. Я так думаю, кто-то решил меня оболгать из чувства личной неприязни, либо, я не знаю, по какой-то ещё причине.

— Почему же сразу оболгать? Я вот уверен, что у людей повышенное чувство гражданской ответственности, и их за это нужно не осуждать, а, напротив, благодарить. А что касается имён свидетелей, то они вам вряд ли что-то скажут, не думаю, что с кем-то из них вы лично знакомы. Достаточно того, что они знают вас. А я более чем уверен, что ваши подельники, все эти Гольцманы, Скопцевы и Кутузовы в обмен на сотрудничество сдадут вас с потрохами.

— Это мы ещё посмотрим, — пробормотал я без особой уверенности.

— Посмотрит он, — передразнила меня капитанша.

— Но, Максим Борисович, — не обращая на подельницу внимания, заговорщицким тоном добавил Лещенко, — у вас есть возможность пойти нам навстречу и тем значительно облегчить свою участь.

Мы встретились с ним взглядами, и я уловил в его глазах иезуитское выражение, которое мне очень не понравилось. Понятно, что хорошего в такой ситуации ждать не приходилось, и почему-то мне казалось, что сейчас будет предложено сдать кого-то из тех, кого я знал. Как в воду глядел!

— Максим Борисович, вам знаком этот человек?

И протягивает мне чёрно-белую фотокарточку, на которой я вижу не кого иного, как нашу тамаду.

— Узнаёте? — переспрашивает обэхээсэсник.

— Узнаю, это Виолетта Фёдоровна, фамилии её не помню, она тамадой на свадьбах работает.

— Виолетта Фёдоровна Добрякова, 47 лет, основное место деятельности — организатор массовых мероприятий при ДК имени 40 лет Октября. Официальная зарплата — 110 рублей. А в свободное время, как вы верно заметили, подрабатывает тамадой на свадьбах и юбилеях, и доход с этого имеет в несколько раз больше. А вы, молодой человек, и ваши музыканты являетесь её подельниками, так как принимаете непосредственное участие в получении нетрудовых доходов. Нетрудовых — это значит, не облагаемых налогом. Так вот, я могу вам помочь избежать серьёзной ответственности, если вы дадите письменные показания, что Добрякова получала за свои услуги деньги и часть их отдавала вам.

Похоже, собирал этот капитан на Виолетту компромат, ему нужно было во что бы то ни стало её посадить или как минимум довести дело до суда, то ли ради очередной звёздочки, то просто ради повышения раскрываемости к Новому году, до которого оставалось почти два месяца. Уверен, 99 из 100 моих ровесников, окажись в подобной ситуации, без зазрения совести, только с перепугу сдали бы эту Добрякову с потрохами. Но я-то только с виду 16-летний подросток, а потому решил — была не была, прикрою своим телом тётку.

— Ну, во-первых, я не видел, чтобы Виолетта Фёдоровна получала от кого-то деньги, а во-вторых, я от неё тоже ничего не получал. Мы работали за еду, разве что нам ещё с собой давали.

Капитан смерил меня тяжёлым взглядом, а Тарасова поджала и без того тонкие губы и прищурилась, отчего её поросячьи глазки почти окончательно скрылись за пухлыми валиками щёк.

— Значит, так? — негромко, но с угрозой в голосе произнёс Лещенко. — Это ваш окончательный ответ? Вы хорошо подумали? Или решили, что, появившись на страницах «Юности», имеете право плевать на всех и вся?

В этот момент дверь без всякого предупредительного стука распахнулась, и в кабинет ввалился товарищ лет пятидесяти, с погонами полковника. Лещенко тут же вскочил, Тарасова последовала его примеру, даже мама дёрнулась было встать, но я придержал её за руку. Мол, нечего, это не наше начальство, а о том, что это местный начальник, можно было судить по поведению обэхээсесника и толстухи из ПДН.

— А что это тут у нас происходит? — прогудел новоприбывший.

— Так вот, допрос веду, товарищ полковник, — кивнул в мою сторону капитан. — Играют на свадьбах, имеют, так сказать, нетрудовые доходы, налоги не платят. Покрывают главную преступницу, организатора всех этих мероприятий.

— Максим Варченко, если не ошибаюсь? — спросил у меня полковник, словно бы игнорируя Лещенко и тем более тётку из ПДН.

— Да, Максим Варченко, — сказал я с вызовом в голосе. — И ещё раз повторюсь, что ни на кого поклёп возводить не собираюсь. При передаче денег не присутствовал, сам денег не получал, играли за еду и… Ну и с собой кое-что давали. Не верите — спросите у директора моего училища, недавно на свадьбе у его дочери мы отыграли бесплатно.

— Но это…

— Лещенко, помолчи, — одёрнул его полковник, даже не соизволив обернуться в сторону капитана. — А я-то случайно от дежурного узнал, что у нас в РОВД гостит какой-то Максим Варченко, говорит, похож на того Максима Варченко, что на фотографии в «Юности», и журнал мне показывает. Решил сам посмотреть — и точно, похож.

Сказал, и даже улыбнулся, вполне так дружелюбно. А затем представился:

— Начальник Ленинского РОВД полковник Любушкин Александр Викторович. Я так понимаю, с мамой пришли? Вы вот что, подождите меня в коридоре, мне тут с товарищем капитаном надо парой слов перекинуться.

Мы с мамой вышли в коридор и снова сели на уже знакомые стулья. О чём точно говорили полковник и капитан, дословно было не разобрать, но то, что Любушкин говорил с подчинённым на повышенных тонах — это безусловно. И меня данный факт весьма радовал, то, что полковник покрикивает на подчинённого, значило, что он недоволен его действиями. Может быть, и не придётся звонить Сергею Борисовичу, отвлекать его от своих дел.

Наконец дверь распахнулась, и нашим глазам предстал раскрасневшийся, как после бани, Любушкин. Вытирая толстую шею носовым платком, выдохнул:

— Поговорили мы с товарищем капитаном, он понял, что перегнул палку. Мало ли музыкантов на свадьбах играют… В общем, у него к вам больше претензий не имеется. Кстати, вы сильно торопитесь?

— Да не то что бы очень?

— Может, зайдём ко мне в кабинет на чаёк? Когда ещё представится случай пообщаться с настоящим писателем!

— Вы мне льстите, — скромно улыбнулся я, — я ещё не настоящий писатель, только учусь. Но от чая мы, пожалуй, не откажемся, да, мама?

— Да-да, — кивая, пролепетала та, всё ещё, видимо, не веря, что нам удалось так легко отделаться.

Кабинет полковника был раза в два побольше, нежели у капитана Лещенко. И выглядел поприличнее. На стене позади кресла начальника РОВД красовались портреты Брежнева и Дзержинского, массивный, светлой полировки стол, стулья с мягкой обивкой… Чай нам заваривал сам Любушкин. С лимоном, как я и люблю. Маме было всё равно, она до сих пор не могла отойти от пережитого. Да и меня, если честно, ещё потряхивало.

— Вижу, всё никак в себя не придёте, — обращаясь в основном к маме, сказал полковник. — Может, валерьянки накапать?

— Что вы, не стоит!

— Тогда будем пить чай. Сахар кладите, не стесняйтесь…. Печенье вот берите… А я ведь подписан на журнал «Юность», а дома жена бурчит, что всё своими газетами и журналами заполонил, вот я их и приношу на работу. Сам прочитаю — отдаю сотрудникам, журнал многим нравится, — отхлёбывая из стакана горячий чай, сообщил полковник. — Кстати, надо посмотреть, может, как раз с вашей повестью номер завалялся.

Он выдвинул ящик стола и выудил из него несколько номеров «Юности».

— Вот! Как знал!

Он шлёпнул перед нами на стол тот самый номер, в котором вышла первая часть моего романа. Раскрыл, добрался до нужной страницы, посмотрел на маленькое фото, на меня, довольно улыбнулся.

— На фотографии-то помоложе чутка. А давайте-ка, молодой человек, автограф что ли, оставьте, когда ещё возможность представится.

Мне что, трудно, тем более для начальника РОВД? Я даже пожелание написал, мол, желаю дорасти до начальника УВД, а в перспективе до министра МВД. Будет у человека теперь стимул служить ещё более добросовестно.

— Я вот знаю, вы ещё и песни сочиняете, Максим?

— Есть немного, — скромничаю я.

— Вот бы сочинили что-нибудь про милицию! Есть, конечно, неплохая песня из кинофильма «Следствие ведут ЗнаТоКи», помните? «Наша служба и опасна и труда…» Но у нас её на всех праздниках исполняют, а народу хочется чего-то нового.

— А у вас ведь скоро, если не ошибаюсь, профессиональный праздник? — закинул я удочку. уже предполагая, чем закончится разговор.

— Да, День милиции 10 ноября, в следующую пятницу, — подтвердил Любушкин. — Собираемся, как обычно, в Доме культуры Дзержинского на торжественный вечер, наградят лучших, потом будет праздничный концерт. Обещают даже кого-то из Москвы привезти.

— Товарищ полковник…

— Можно просто Александр Викторович.

— Хорошо… Александр Викторович, есть у меня песня про милицию, хорошая песня, уверен, вам понравится. И не только вам, всем сотрудникам органам правопорядка.

— Что, серьёзно? — оживился он.

Я изобразил мину, соответствующую выражению: «Да ты чё, начальник, зуб даю!»

— Так вы что, хотите на вечере выступить?

— А почему бы и нет? Для родной-то милиции!

Вот именно, почему бы и нет, когда есть шанс заиметь такие привлекательные связи? В местном КГБ уже есть знакомцы, свои люди в милиции тоже не помешают.

Короче говоря, договорились, что в следующий вторник (понедельник у полковника, как выяснилось, напряжённый день, планёрки в УВД и так далее) я заношу Любушкину аудиокассету с записью этой самой песни.

По возвращении домой я сразу набрал Бузова, в двух словах объяснил причину визита в РОВД, добавив, что волноваться ему не стоит. На следующий день, собравшись на репетицию, я объяснил своим ситуацию, напомнив, что мы все ещё находимся под ударом с этими свадьбами, а теперь придётся завоёвывать доверие у местного милицейского руководства через песни.

— А может, что-нибудь про ОБХСС ещё сочиним, для подстраховки? — предложил напрягшийся оборотом событий Валя.

— Не надо, обойдёмся милицией.

Тем более что песен про ОБХСС я не помнил, и вообще, наверное, вряд ли кто-то посвящал им песни. Разве что совсем уж малоизвестные исполнители. Так что всю репетицию мы посвятили одной песне, прозвучавшей когда-то в моём будущем в сериале «Улицы разбитых фонарей». У Вали голос был побрутальнее моего, хотя тоже не Расторгуев, его и я заставил солировать. Главным же было добиться от Валентина экспрессивного исполнения песни. Не то что бы носиться по сцене, размахивая бас-гитарой, но хотя бы вложить в неё какие-то эмоции. В конце концов решили, что на припеве я буду Вальке помогать, не только выступая в роли бэк-вокалиста, но и добавляя экспрессии.

В тот же день записали на плёнку наиболее идеальный вариант исполнения, и во вторник я принёс аудиокассету полковнику Любушкину. Чтобы я мог беспрепятственно пройти, он мне ещё в прошлый раз выписал повестку. Я и в училище ей козырнул, объясняя, почему завтра с утра меня не будет. Правда, всё равно пришлось подождать, пока у Любушкина закончится совещание с заместителями и начальниками отделов.

— Заходи, не стесняйся, — сразу перейдя на «ты», пригласил меня Александр Викторович. — Ну что там с песней, принёс?

— А есть на чём послушать? Или я могу вам отдать кассету, дома послушаете.

— Хм… Идём к заму, у него, кажется, стоял в кабинете магнитофон.

Майора Левова визит начальника с каким-то юнцом удивил, правда, узнав причину, без проблем согласился предоставить в прокат «Электронику-302». Я торжественно — хотя на самом деле меня ещё как колбасило — вставил кассету в кассетоприёмник и нажал клавишу воспроизведения записи. И понеслась…

Я покосился на слушателей, их лица изображали заинтересованность и как бы одобрение. Посмотрим, как примут припев.

Я больше всего волновался насчёт слова «опера́», а ну как посчитают слишком уж панибратским по отношению к сотрудникам органов внутренних дел. Но ничего, прокатило вроде бы. А фразу «сейчас бы просто по сто грамм» пришлось заменить на «сейчас бы к жёнам, матерям». Ничего более подходящего я к субботней репетиции придумать не смог.

Когда на следующем припеве полковник даже начал дирижировать сжатой в кулак рукой, я понял, что песня, что называется, зашла, и потому вердикт выслушивал с лёгким сердцем.

— Ну брат, удружил!

Любушкин долго тряс мне руку, я уже начал опасаться, что он выдернет мне плечевой сустав, но наконец грозящее инвалидностью рукопожатие закончилось, и дальше я выслушивал только устные поздравления с тем, какой я гениальный не только писатель, но и автор песен.

— Если что, мы можем в пятницу выступить с этой песней на Дне милиции, — прервал я этот поток славословий.

— Отличная идея! Грех упускать такую возможность, верно, Иван Андреевич? — обратился он к майору.

— Полностью согласен, Александр Викторович, — подскочил тот со стула. — Песня замечательная, аж прямо за живое берёт.

Спасибо Игорю Матвиенко за мелодию и какому-то поэту, увы, не помню его имени, за текст[15]. Ну и мне за то, что когда-то чисто для себя выучил слова и аккорды. Хорошо ещё, что память не подвела, в эти свои 16 лет я на неё пока не жаловался.

61-я годовщина Великого Октября отмечалась традиционной демонстрацией, в которой мне вновь пришлось поучаствовать. На этот раз нёс портрет Брежнева. Когда проходил мимо трибуны, где выстроились руководители города и области, встретился взглядом с Мясниковым, и тот неожиданно мне подмигнул. Я в ответ улыбнулся, не подмигивать же второму секретарю обкома партии.

Потом были посиделки за праздничным столом. Среди прочего стол украшали «Оливье» и любимая мамина «Рыба под шубой». А вечером — просмотр по телевизору вечернего концерта, посвящённого очередной годовщине революции. Либо октябрьского переворота, это уж кому как больше нравится. Но это уже без меня, я в это время гулял с Ингой.

С мамой в Москву мы поехали ставшим уже родным поездом вечером 8-го ноября. Нас даже проводница узнала, задержавшись в нашем купе на «поболтать». Интересовалась, чего это нас вновь в Москву потянуло, когда я сказал, что везу Пугачёвой новую песню, та вцепилась в меня, словно клещ, всё выспрашивала, что за песня, насилу отделался.

По прибытии в столицу первым мы с мамой делом направили наши стопы во «Внешторгбанк», создавать валютный счёт. Потратив на это дело почти полтора часа, покинули здание на улице Чернышевского, которой в моём времени после распада СССР вернули название Покровка.

Теперь я планировал навестить «Молодую гвардию» и Пугачёву, с которой созвонились накануне днём. Маме явно не хотелось мотаться со мной просто так, однако я предполагал, что визит к Пугачёвой может закончиться последующей поездкой к нотариусу, и ей всё же пришлось покататься со мной по Москве.

В Вешняки к Пугачёвой я решил ехать после того, как Бушманов, с которым мы так же заранее созвонились, пребывал на низком старте — сказавшийся приболевшим главред издательства неожиданно отправил его вместо себя на совещание в Госкомитет по делам издательств, полиграфии и книжной торговли СССР. Хорошо хоть успел из рук в руки вручить ему рукопись «Ладожского викинга», которой тот пообещал по возвращении в редакцию сразу же заняться. Успел спросить про авторские экземпляры, тот сказал, что я могу их забрать прямо сейчас, но охота ли мне таскать с собой эту связку? Я согласился, что неохота, и решил потерпеть, пока книги придут почтой.

Далее наш путь пролегал на улицу Вешняковскую-11. Здесь в двенадцатиэтажном блочном доме, в 1-м корпусе в однокомнатной квартире обитали Пугачёва и Стефанович. Вот не думал, что Стефанович переберётся в скромную однушку новоиспечённой жены, почему-то предполагал, что у него должна быть и своя неплохая квартира. Но это, в конце концов, их личные проблемы, которые меня мало касаются.

Пугачёва нас ждала. Но и Александр Борисович случайно либо преднамеренно оказался дома. Может, боялся, что мы тут с Алкой в его отсутствие… того… это самое? Хе, вот уж напрасно, Примадонна явно не в моём вкусе. Вот Ротару… С той бы я, пожалуй, замутил… Если бы, конечно, появилась такая возможность, и если бы я ещё не давал клятву Инге. Блин, приходится держать слово.

Рояля ввиду стеснённости жилищных условий не наблюдалось, зато имелось фортепиано. И гитара акустическая оказалась весьма кстати, так как с клавишными я, честно говоря, всю жизнь был на «вы».

Нам с мамой для начала было предложено по чашечке кофе, пока пили, я поинтересовался, что там с музыкальным фильмом, в котором Алла играет главную роль. Оказалось, он уже смонтирован, идёт озвучка, а премьера намечена ориентировочно на февраль следующего года.

Я видел, что Алле не терпится услышать, что же я ей привёз. Решив долго её не мучить, взял гитару и начал петь, уже не опасаясь, что после фарингита могу сфальшивить — связки вроде бы пришли в норму.

Ну а что, песенка вполне себе нейтральная, без какой-то пошлости. Авторов её не помню, а Пугачёва впервые исполнила эту вещь в конце 80-х, так что, надеюсь, каких-то претензий от настоящих авторов не последует. Приходится ходить по тонкому льду, но я сам сделал этот выбор, и нечего теперь нюни пускать.

— А что, вполне неплохо, — высказал первым своё мнение Стефанович.

— Неплохо-то неплохо, но эта песня больше подходит исполнительнице в возрасте, когда, как говорится, баба ягодка опять. А мне, извините, только тридцать в следующем году исполнится.

Вот же вредина! Да и я балда, мог бы и сам догадаться, какую реакцию может вызвать эта песня у Алки. Выглядит она, кстати, явно постарше своих лет, на пяток годков минимум, но это меня не прощает. Может, стоит просо что-то поменять в тексте?

— Я, конечно, готова взять эту вещь, но про запас, — сказала будущая Примадонна. — И договор мы можем подписать прямо сегодня. Вот исполнится лет тридцать пять, думаю, уже можно будет её петь. Максим, может быть, ещё что-то есть?

И смотрит на меня взглядом хищницы. В моей памяти стали лихорадочно мелькать песни, которые она исполняла, и я не придумал ничего лучше, как предложить «Позови меня с собой». Хотя бы текст помнил и музыку когда-то к ней подбирал в конце 90-х, когда Пугачёва её только начала исполнять. В общем, что-то напел под бренчание гитары, исподволь наблюдая за реакцией Пугачёвой. А ведь ей понравилось, и ещё как, тут не нужно быть большим физиономистом. Однако, когда я закончил, певица лишь благосклонно кивнула:

— Вот это уже интереснее.

Ха, я же вижу, что ты с трудом сдерживаешь радость, дорогая моя, но играешь тут своей невозмутимостью на публику. Стефанович вон аж чуть не приплясывает в своём кресле от возбуждения, но тоже держит марку.

— Надеюсь, текст и ноты у тебя с собой?

— Пока только в голове, я вроде не собирался её отдавать…

— А для кого же берёг? — с подозрением спросила Алла.

— Ну-у-у… Думал, может наша клавишница её петь будет, вот, хотели на плёнку записать.

— Максим, — мягко сказала поп-звезда, — не в обиду будь сказано, но, поверь, будет лучше, если эту вещь буду исполнять я, а не какая-то никому не известная клавишница из Пензы. Короче говоря, я сажусь за фортепиано и мы прямо сейчас записываем текст и ноты. И первой песни тоже, пусть будет.

А я подумал, что, возможно, тем самым избавил настоящего автора от больших проблем. Видел когда-то передачу с Малаховым, на которую была приглашена жительница Новосибирска Ирина Орешко. По её словам выходило, что настоящий автор песни «Позови меня с собой» именно она, а не трагически погибшая в ДТП Татьяна Снежина. Мол, эту песню она написала еще в 1990-м году и посвятила своей первой школьной любви. Снежину она лично не знала, а вот с её продюсером, вместе с которым та разбилась в аварии, была знакома более чем близко, жила у него в новосибирской квартире довольно продолжительное время. Там Ирина якобы и забыла свою тетрадь со словами и нотами песен, которая, как она уверяет, через этого продюсера и попала впоследствии к Снежиной.

Когда песня «всплыла» в исполнении Пугачёвой, Снежина уже два года как пребывала в лучшем из миров. Ирина ввязалась в борьбу за настоящее авторство, и попала, можно сказать, под каток, не учтя, что папа Снежиной занимал пост замдиректора ФСБ России. А помимо прочего дружил с Дерипаской, но это уже другая история. В адрес новосибирской певицы начали поступать предупреждения, что ей лучше отказаться от своих претензий. Но она не унималась, пытаясь отстоять истину. Вскоре убивают мать Ирины, которая вышла из дома в её лыжном костюме и вообще была похожа на дочь. Убийцу, конечно, не нашли. А через некоторое время на саму Ирину было совершено нападение. Это произошло в узком тёмном коридоре на квартире её знакомой. Орешко схватили за волосы, потащили в кухню, стали наносить удары руками и ногами. Защищаясь, она схватила со стола нож и нанесла одному из нападавших смертельную рану. На суде ей дали 8 лет строгого режима «за умышленное убийство». Пока отбывала срок — лишили родительских прав, сына ей так и не вернули. В общем, доказать своё авторство Орешко так и не удалось, а неприятностей нажила выше крыши. Благодаря же моему вмешательству в эту историю с песней и в историю вообще Орешко удастся избежать будущих страданий, да и судьба Снежиной сложится по-другому. Вряд ли она теперь погибнет со своим женихом-продюсером в страшной автокатастрофе. Жизнь дороже одной песни, которая, очень может быть, написана и впрямь другим человеком.

На запись нот и текста обеих песен у нас ушло около часа, Пугачёва тщательно перепроверяла каждую ноту, в итоге всё перенесла на чистовик в нотную тетрадь. На часах было уже без четверти пять. Стефанович при нас позвонил сначала в ВААП, затем своему нотариусу и велел всем нам быстро одеваться и садиться в его «Волгу».

Хорошо, конечно, иметь связи, а Стефанович, как я уже знал, был ещё тем пронырой. В ВААП, где мне предстояло зарегистрировать песню на себя, мы задержались не более чем на сорок минут, оттуда сразу же поехали уже знакомой дорогой к нотариусу. И вновь, как и в прошлый раз, я дотошно прочитал документ, прежде чем мама поставила свою подпись. Не зря я её вытащил в Москву, благодаря этой подписи на мамину сберкнижку будут капать проценты от исполнения Пугачёвой двух песен. Да-да, договор составили на две песни, но «Пригласите танцевать» Алка снова пообещала исполнять не раньше, чем ей исполнится тридцать пять. Застолбила, так сказать. А до того времени я не имею права отдавать песню кому-либо ещё.

На Казанский вокзал нас отвёз Стефанович, благо что от нотариальной конторы ехать было не так далеко. В поезде я поделился с мамой мыслями относительно своего будущего. Сказал, что после училища хочу поступать в литературный институт. Хоть и считал, что вся эта показуха с дипломом литинститута и членством в Союзе писателей выглядит смешно, но на сегодняшний день реалии были таковы, что в эпоху советского бюрократизма лишние корочки с печатью не помешают.

На следующий день из дома позвонил Полевому, решив у него выяснить, что нужно для поступления в литературный институт.

— А ты знаешь, что в литинститут попасть труднее, чем на журфак МГУ? — спросил он. — Ты парень смышлёный, думаю, догадываешься, чьим отпрыском надо быть, чтобы поступить без проблем. Или быть представителем малой народности, но ты у нас вроде на чукчу или бурята похож мало. Однако сдаваться раньше времени мы не будем! У тебя хотя бы за плечами уже имеются публикации, а это, поверь мне, солидный плюс, не говоря уже о том, что по твоей книге снимают фильм. Да и я за тебя, если что, словечко замолвлю.

Дальше выяснилось, что при поступлении придётся пройти творческий конкурс, но работу почтой можно отправить, а после уже, получив одобрение, приехать в Москву для сдачи экзаменов. А среди экзаменационных билетов может попасться что угодно: лирика Некрасова (хотя, казалось бы, откуда у него лирика, у этого обличителя царского режима), воспевание революционных завоеваний в творчестве Маяковского, образ Григория Мелехова в романе Шолохова «Тихий Дон» и так далее по списку. Затем предстоит письменный экзамен по литературе. После чего придётся сдавать историю и иностранный язык. А на десерт придётся выдержать собеседование с комиссией.

— Так что какой-нибудь рассказ на конкурс можешь садиться писать хоть сейчас, — подытожил Полевой. — А что касается остальных предметов — это уже придётся читать, запоминать, прикидывать, как формулировать свои ответы… Ну, до этого ещё дожить надо. Да даже если и не поступишь в институт, думаю, немного потеряешь. Уверен, что уж членом СП ты к этому моменту станешь точно и сможешь спокойно продолжать публиковаться в журналах и отдельными изданиями. Главное — не опускать заданную планку. Ты меня понял?

— Понял, Борис Николаевич, как не понять, — с наигранным оптимизмом сказал я.

А ближе к вечеру пятницы мы с моими ребятами отправились в ДК имени Дзержинского, чтобы исполнить одну-единственную песню. Об этом меня предупредили заранее, я особо и не протестовал. Одна так одна, меньше геморроя. Инструменты от училища сами донесли, включая синтезатор, а местная ударная установка на сцене уже стояла. Юрец успел перед началом концерта по-быстрому кое-что настроить под себя.

Заезжей знаменитостью оказался Юрий Богатиков. Что он пел — я совершенно не помнил, а если честно, и не знал, хотя фамилию исполнителя слышал. Выступать с тремя песнями он должен был на закрытии праздничного вечера, а мы — через одного перед ним. Больше всего я волновался за Валю, что он вдруг забудет слова, хотя там текст всего ничего — два коротких куплета и такой же короткий припев, который после инструментального проигрыша в финале повторяется ещё раз. Басовая партия у Вальки тоже была серьёзная, она держала всю композицию, но на репетиции он вроде бы справился. Надеюсь, справится и сейчас.

За торжественной частью я немного понаблюдал из-за кулис. Любушкин, с которым мы пересеклись в фойе перед началом торжеств, тоже получил почётную грамоту из рук начальника УВД Пензенского облисполкома. Как было озвучено, за успешные показатели райотдела в деле раскрываемости преступлений.

Когда всем сёстрам раздали по серьгам, а начальник УВД Уланов занял место в зале, сцена оказалась в распоряжении творческих коллективов. С кем-то мы уже пересекались здесь же год с лишним назад на юбилее Пензенского отделения Куйбышевской железной дороги, кого-то увидел впервые. Октябрь Васильевич Гришин был очень рад меня увидеть, живо интересовался успехами, мы с ним проболтали минут пятнадцать, пока его коллектив вместе с руководителем не пригласили на сцену.

Ведущими вечера были актёры пензенского драмтеатра Виктор Смирнов и Лидия Шапоренко. Шапоренко в прошлое десятилетие успела сняться в нескольких фильмах, сыграв даже главную роль в какой-то картине с молодым Юматовым, правда, после переезда в Пензу её кинокарьера как-то сошла на нет. Я помнил, что Лидия Фёдоровна любила приложиться к бутылке, по причине чего была уволена из театра в 90-е годы. Пока же она выглядела вполне ничего. А кино в жизнь Смирнова придёт после его переезда через несколько лет в Ленинград. Мне он больше запомнился по ролям начальника шахты из фильма «Зеркало для героя» и ещё одного начальника — одесского УГРО в сериале «Ликвидация».

Наконец и до нас дошёл черёд. Ведущие объявили нас как молодой, но уже известный в Пензе коллектив, который исполнит песню «Прорвёмся!». Глядя на Вальку, я всё ещё переживал, не дрогнет ли парень в такой ответственный момент? Может, стило ему для расслабона налить соточку? Но теперь уже поздно об этом думать.

Наше появление на сцене было встречено настороженно. Если бы объявили меня одного, наверняка случилось бы оживление, всё-таки я успел стать в Пензе местной знаменитостью. Впрочем, не успели мы воткнуть в гитарные разъёмы «джеки», как кто-то довольно громко заявил:

— А ведь это Максим Варченко! Тот самый, писатель и музыкант, его по нашему телевидению показывали, а потом интервью с ним в центральных газетах было. Ну вон он, с красной гитарой, в джинсах.

Тут же по залу пошли перешёптывания, и пресечь их удалось, только сказав в микрофон слова приветствия и поздравив сотрудников органов правопорядка с их профессиональным праздником. Дальше пошёл играть бодрый проигрыш. Через три минуты по итогам нашего выступления можно было смело сказать, что мы произвели фурор. Честно сказать, я не ожидал, что люди в погонах будут нам аплодировать стоя. Больше всех старался счастливый донельзя полковник Любушкин, не забывая коситься на непосредственное руководство. Генерал-майор Иван Дмитриевич Уланов тоже аплодировал стоя, не жалея ладоней. Кто-то закричал: «Ещё!», следом раздалось: «Бис! Бис!», и стало понятно, что народ требует от нас повторить песню. Я посмотрел на ведущих, те мне с улыбками одобрительно закивали, и я объявил, что, идя навстречу пожеланиям собравшихся, мы сейчас ещё раз исполним песню «Прорвёмся!» Что мы и сделали, заработав очередную порцию аплодисментов. Ну всё, пора валить, подумал я и, закончив с поклонами, первым отправился за кулисы, а мои музыканты, будто цыплята за курицей, заковыляли следом. Правда, Юрцу пришлось потом возвращаться за синтезатором, так как Лене утащить такую бандуру было не под силу. Он и в ДК его корячил на себе, и обратно потащит. Ну а что, ему же не пришлось нести ударную установку, а у нас с Валькой в руках были гитары.

— Молодец, Валентин, не подкачал, — похвалил я нашего басиста-вокалиста. — А уж на повторном исполнении ты вообще зажигал покруче меня.

На самом деле, конечно, круче меня на сцене никого не было, а Валька как стоял столбом, так и стоял, расщедрившись лишь на притопывание в такт песне. Хотя ему, конечно, было сложнее других, как я уже упоминал, там и партия басовая ведёт, а ещё и петь приходилось.

Тем временем на сцену прошествовал Юрий Богатиков, который был тепло встречен публикой. Ему предстояло исполнить три песни, это я подсмотрел в висевшем на стене за кулисами распечатанном на машинке листочке. Первая — «На безымянной высоте», затем «С чего начинается Родина», и под занавес — любимую милицейскую «Наша служба и опасна, и трудна…». Её тоже принимали неплохо, но наше исполнение, уверен, встречали более горячо.

Итогом нашего выступления стала полученная на следующей неделе благодарность лично из рук Уланова. Для этого весь наш коллектив пригласили в УВД, и мне как неофициальному руководителю ансамбля Иван Дмитриевич вручил оформленную в золотистую рамочку «Благодарность». Лучше бы, конечно, денег дали, я-то ладно, не бедствую, а вот ребятам премия пришлась бы кстати, особенно Юрке, но и на этом спасибо. Такая грамотка из рук самого начальника УВД по-своему бесценна в плане появления связей в руководстве пензенской милиции.

День спустя пришлось идти на почту — прибыли авторские экземпляры «Остаться в живых». Распаковывал книги с каким-то священным трепетом. В той жизни я тоже, помнится, вот так же брал в руки свою первую книгу чуть ли не как святой образ, да прости мне матушка-церковь такое сравнение. Следующий день посвятил дарению книг людям, которым не мог не подарить, естественно, с дарственной надписью. Инга, само собой, тоже стала обладательницей экземпляра романа, написал ей, мол, моя муза, если бы не ты и т. д. и т. п. В общем, сделал девчонке приятно.

В тот же день раздался звонок от Бушманова. Тот с ходу, даже ещё не дав мне рассказать, что я получил от его издательства книги, выдал про то, как на ночь глядя взялся читать мою рукопись о похождениях Задора и так и не смог оторваться до самого утра, пока не отложил в сторону последнюю страницу. Он уже успел сходить с моей рукописью к главреду, и так расписать роман, что тот решил тоже с ним ознакомиться. И он, Бушманов, очень надеется, что следом за книгой «В предгорьях Карпат» свет увидит и «Ладожский викинг», причём он будет хлопотать сразу о 100-тысячном тираже, не меньше. Я в этот момент, довольно ухмыляясь, подумал, что и 100 тысяч будет мало.

Назавтра позвонила Корн. Напомнила, что я звонил, когда трубку брала её мама, а теперь она готова отчитаться, что на следующей неделе они переезжают в Можайский район снимать сцены из первых двух глав романа. Там уже выпал снежок, который в лесу и на полях таял не очень охотно, таким образом, сцена выхода Виктора Фомина из леса на боевые позиции Красной армии уже готова к съёмкам.

Распоряжением Генерального штаба Вооруженных сил СССР для съёмок картины сформирован сводный полк, в который входят рота пехоты, танковая и саперная части, а также взвод артиллерии. Привлечены лучшие пиротехники киностудии Горького. В общем, Ростоцкий к съёмкам относился очень серьёзно, и меня этот факт только радовал. Эх, как хотелось хоть одним глазком поглядеть, как идёт процесс, но я не был уверен, что после недавнего скандала с Коромысло моей просьбе отпустить на недельку будут рады.

Пенза находится восточнее и малость южнее Москвы, и снег у нас в этом году лёг в конце ноября. Глядя как-то в окно на тихо падающие снежинки, под настроение у меня родилась вещица, которую я назвал «Моя любовь»[16]. Нашим зашла, особенно Лене, но я сразу заявил, что песня посвящена моей девушке. И когда мы записали на мой кассетник демоверсию, тут же кассету с надписью «Посвящаю моей И…» отнёс Инге. Вручил вечером на свидании, а через час после того, как мы расстались, Инга перезвонила с криком, что она по возвращении домой тут же прослушала запись и пребывает в полном восторге. Песня проняла её до глубины души, и она, если я не против, сейчас же поставит её родителям. Я, усмехнувшись про себя, заверил, что не против. Любопытно, что на следующий день наше свидание завершилось таким страстным с её стороны сексом, что я реально чувствовал себя загнанной лошадью. Вот что значит посвящённая своей девушке песня!

Тут ещё заказное письмо пришло из Москвы. Почтальонша позвонила в дверь и торжественно вручила маме. Оказалось, в большом конверте лежала посылка от мистера Стоуна — номер «USA Today» за 27 ноября с очерком обо мне любимом. Конечно, набранного за три дня материала хватило бы и на разворот, но газетчики ограничились отданным мне подвалом на 1/3 полосы. В материал вошли три фотографии: я с родителями на кухне чаёвничаю, сижу за пишущей машинкой и основная фотография — на репетиции изображаю поющую звезду с электрогитарой. С английским я не то что на «ты», но в целом понимаю, о чём речь, и в окружении отца и матери мне пришлось заняться переводом.

Стоун преподносил меня прежде всего как вундеркинда от музыки, автора покорившей американские хит-парады песни «Heart-Shaped Box». К чести «акулы пера», особо в своём тесте он ничего не приврал, разве что с юмором описал встречу со вторым секретарём обкома партии, застолье в трактире «Золотой петушок», не забыв упомянуть инцидент с попугаем. К газете прилагалось письмо на русском от Стоуна, в котором тот вкратце обрисовал суть очерка и выразил надежду, что статья мне понравится. Ответное письмо, что ли, написать? Почему бы и нет, тем более что адрес отправителя на конверте указан. Взял конверт и написал, мол, благодарю за публикацию, очень понравилось, в том числе и маме с папой.

Батя, кстати, всё-таки устроился в ВОХР, и в начале декабря, посидев с нами 3-го числа мамин день рождения, отправился в свой первый рейс с товарняком. И вот как раз за время его отсутствия и случилось событие, в результате которого я почувствовал себя немного Володей Шараповым. Лучше бы, конечно, обошлось без этого, но кто же знал, что у возвращавшейся вечером с работы мамы какой-то подонок вырвет сумочку, в которой находились паспорт и восемьдесят с чем-то рублей денег — как специально полученная в этот день зарплата.

Потерю денег мы бы, пожалуй, пережили, но паспорт… Это ж мороки сколько — новый получать. А вот сумочку действительно жалко. Я её в предпоследнюю поездку в Москву купил, удачно попав на «выброс» в ЦУМе и отстояв чуть ли не часовую очередь. А позавчера вот подарил маме на день рождения. Для неё итальянская сумочка ценна не сама по себе — а как подарок от сына. Да ещё и руку ушибла, падая, когда грабитель, вырывая сумочку, её сильно оттолкнул.

Понятно, что первым делом, даже не заходя домой, мама рванула в Ленинский РОВД, находившийся практически по пути её движения к дому. Я же о случившемся с ней узнал только по возвращении с тренировки.

Меня сразу насторожили мамины покрасневшие глаза, я спросил, что случилось, и услышал сбивчивый рассказ о том, как её ограбили, после чего она побежала в РОВД, написала у дежурного заявление, тот передал кому-то по телефону описание преступника, которого мама толком и не запомнила, составил опись похищенного и отправил восвояси, предварительно записав данные пострадавшей, включая адрес и домашний телефон.

К моему приходу мама успела принять успокоительное, правда, вместо валерьянки предпочла налить сто граммов из початой бутылки коньяка, стоявшей в холодильнике чуть ли не с весны и каким-то чудом ещё не опустошённой батей.

— Та-а-ак, — протянул я, наморщив лоб, когда выслушал эту печальную историю.

Что мне в этой ситуации предпринять, я не имел ни малейшего понятия. В общем-то, разве что напроситься лично на приём к Любушкину — не к Уланову же идти — и попросить подойти к вопросу поиска гопника более ответственно. Но это будет выглядеть не очень этично, со стороны можно подумать, будто наша милиция работает из рук вон плохо, и только по блату может проявить рвение.

Нет, это не вариант. Тут-то я и вспомнил про моего поездного попутчика — Лёню Резаного. Тот что-то говорил про Заводской район… Точно, если, мол, какие-то проблемы будет, понадобится помощь — в Заводском районе все знают Лёню Резаного. Может быть, попробовать его поискать? Тут, конечно, не его вотчина, тут центровые рулят, но всё же, не исключено, по своим каналам ему удастся выяснить, кто гоп-стопнул мою маму.

Но сразу кидаться на его поиски я н стал, решив подождать пару дней, может быть, милиции всё же удастся выловить негодяя. Не удалось… На следующий день маму вызвал к себе следователь, который взял её дело, показал фотографии каких-то уголовников, но она, естественно, никого не опознала.

— Может и залётные какие, будем искать дальше, — без особого энтузиазма в голосе сообщил следователь.

Когда мама передала мне разговор со следаком, я понял, что это «висяк», и мне всё же придётся наведаться в Заводской район. Честно сказать, не очень-то хотелось это делать, ведь мог влипнуть в какую-нибудь неприятную историю, но тут уж вроде сам себе дал слово сделать всё возможное по возращению маме хотя бы сумочки. Прежний Максим Варченко никогда бы в жизни не решился на подобную авантюру, а нынешний почти и не раздумывал.

Так что на следующий день после репетиции я направил свои стопы в Заводской район.

Для поисков старого знакомца решил одеться попроще, словно предчувствуя, что придётся побывать в местах, где парни в лётных куртках и джинсах могут привлечь ненужное внимание. Где именно искать концы Лёни Резаного — я не имел ни малейшего понятия, однако, побродив в районе между ЗиФом и часовым заводом, выяснил, где находится самая популярная пивная, и вскоре уже переступал порог прокуренного помещения под игривым названием «Василёк».

Высокие круглые столики на неустойчивых ножках и прилавок у дальней стены, за которым дородная тётка в давно нестиранном халате разливала из краника «Жигулёвское» в толстостенные полулитровые кружки. На улице около нуля градусов, но всё равно, на мой взгляд, употреблять пенное зимой, да ещё и в таких не совсем комфортных условиях — реально моветон.

У каждого столика стояли по трое-четверо мужиков, по виду простые работяги, лет от тридцати и старше, видно, зашли после смены пропустить по кружечке-другой. Из закуси — классическая сушёная вобла. Под потолком — клубы сизого дыма, и мерный гул от множества прокуренных голосов.

И к кому из них ткнуться с вопросом про Лёню Резаного? М-да, дилемма…

Хотя… Приглядевшись, я разглядел за самым дальним столиком троих мужичков лет от тридцати до сорока, они по виду не очень напоминали рабочих. Развязные манеры, у одного во рту блестит золотая фикса, пальцы с наколотыми перстнями… Можно попытать счастья, всё равно ничем не рискую.

Натянув шапку на самые глаза, утопив нижнюю часть лица в мохеровом шарфе, я подошёл к стойке и, дождавшись, когда от неё отчалит мужик сразу стремя кружками в руках, нарочито сиплым голом небрежно бросил тётке в халате:

— Барышня, ливани-ка пару кружечек, чтобы пены поменьше, и четыре воблы мне там выбери посимпатичнее.

Та смерила меня оценивающим взглядом, и в этот момент я малость струхнул. Вроде габаритами иного мужика превосхожу, и держаться стараюсь уверенно, но, может, отсутствие намёка на морщинки вокруг глаз или ещё что-то всё же выдаёт во мне подростка?

— Всем вам пены поменьше и воблу побольше, — проворчала она, подставляя кружку под жёлтую струю. — Рупь шестьдесят с тебя.

Сунув рыбу в карман старой куртки, подхватив кружки, я неторопясь, старясь не расплескать, двинулся в сторону дальнего столика.

— Народ, можно к вам? — уже нормальным голосом спрашиваю я.

При этом как бы ненавязчиво поглядывая на мужика с наколотыми перстнями, его интуитивно я выбрал старшим в этой компании.

— Не рано тебе пиво-то пить? — спрашивает тот, сверкнув фиксой.

— В охоточку можно, — говорю я.

И сам по-хозяйски выставляю кружки на освободившийся для меня на столе пятачок, рядом шлёпаю четыре воблы.

— Угощайтесь, — киваю на рыбу.

Мужики не заставляют себя просить дважды, без всяких «спасибо», словно бы и ждали чего-то подобного, начинают чистить воблу, сдирая чешуйчатую шкурку. Я тем временем делаю небольшой глоток, едва сдержавшись, чтобы не сморщиться. Никогда не любил пиво, чисто по вкусовым ощущениям, да и опьянеть с него — нужно сильно постараться. Но ради дела на какие только жертвы не пойдёшь.

— Ты кто по жизни-то? — интересуется старшой.

— Учусь в железнодорожном училище, — отвечаю я без лишних подробностей.

— Рогач, значит?

— Угу.

— Что-то я тебя раньше в этой тошниловке не встречал.

— Да я, если честно, и не большой любитель. Нужда заставила.

— Что за нужда? — явно заинтересованно спрашивает средний по возрасту.

— Человечка одного ищу, Лёней Резаным зовут. Может, слыхали?

Мужики исподволь обмениваются взглядами, а я внутренне замираю. Похоже, Лёню Резаного они знают, как минимум слышали. Клюнут?

— Не, не слыхали, — говорит старшой, с равнодушными видом отщипывая от воблы кусочек просоленной плоти.

Вот те раз… А я уж было настроился на продуктивный разговор.

— Жаль, — говорю и натурально так вздыхаю. — Мы с ним в поезде познакомились, когда он с отсидки откинулся и в Пензу возвращался. Заварушка там случилась у него в вагоне с одной пьяной компанией, а я ему малость помог отмахаться. Когда на перроне прощались, сказал, мол, если что — в Заводском районе Лёню Резаного все знают. Похоже, что не все.

Тут во взгляде старшого что-то изменилось, и он посмотрел на меня с выражением, с каким смотрят на встреченного через двадцать лет одноклассника.

— Погодь-погодь… Так ты этот… Максим, что ли?

— Ну да, Максим, — кивая я, сдерживая готовую появиться на лице улыбку.

— Так чего же сразу не сказал?! — шлёпнул тот недоеденной воблой по столешнице, аж кружки подпрыгнули. — Резаный про тебя рассказывал, когда отмечали его откидку.

И тут же, понизив голос, добавил:

— Очень надо или как?

— Вообще-то, дело срочное.

— Понял… Короче, давай завтра здесь в это же время. Сможешь подойти?

— Думаю, смогу.

Мы ещё немного поболтали, я допил кружку, вторую оставил мужикам, а остатки своей воблы решил догрызть по пути — рыбка оказалась на удивление вкусной. Что ж, лёд тронулся, господа присяжные заседатели. Надеюсь, тронулся в нужном направлении.

Наша встреча состоялась следующим вечером в частном доме на задворках улицы Гагарина, куда меня привёл тот самый «старшой», назначивший встречу в той же пивнухе. Весь день валил снег, и ведущую к дому тропинку порядком занесло. Такое ощущение, что тут вообще никто не жил, да ещё и окна были тёмными. Оказалось, одно светилось, но с той стороны, оно выходило на утопшие в сугробе лысые заросли то ли смородины, то ли малины, за которыми метрах в ста виднелась здоровенная водокачка. На фоне серого, подсвечиваемого отражённым светом неба она смотрелась грозным исполином, готовым размозжить голову любому, кто посмеет к нему приблизиться.

На условленный стук дверь открыл сам Леонид. Со времени нашей последней встречи Резаный чисто внешне немного, но изменился в лучшую сторону. Одет был цивильнее, чем в поезде, ну это понятно, приоделся на свободе, и лицо его казалось каким-то другим, более упитанным, что ли, и тщательно выбритым. А глаза те же: две иглы, пронзающие тебя насквозь.

— Здорово, Максим! — протянул он мне руку. — Думал, не доведётся нам с тобой больше свидеться, ан вон как судьба повернулась. Проходи… Не разувайся, полы холодные.

А сам во вполне себе домашних тапочках, правда, ещё и в шерстяных носках. Миновали сени со слабой лампочкой ватт на сорок, небольшую комнатушку с древней плитой, оказались в другой комнатушке, с печкой, переоборудованной на работу от природного газа. В горниле стоял древний чайник с вмятиной на боку. Не исключено, что им кого-то когда-то приласкали. Лёня прикрыл дверь, здесь было на порядок теплее, чем в первой, неотапливаемой комнате. Лампочка тут была под зелёным, гофрированным абажуров, конус света сходился на квадратном, накрытым клетчатой, местами порезанной клеёнкой столе. И что удивительно, я увидел на клеёнке свежий номер журнала «Человек и закон» и лежавшие рядом очки. А что, правильно делает, изучает специфический журнал.

— Чайник только что вскипел, садись, наведу, — сказал Лёня.

Он бросил в чистую эмалированную кружку щепоть заварки и заливая её кипятком. Со второй кружкой проделал ту же процедуру, только заварки кинул уже три щепотки. Подвинул початую пачку рафинада, мол, кидай, сколько надо. Больше никаких разносолов не предложил, ну я особо и не настаивал.

Как всякий культурный человек, не торопил с расспросами, видимо, считая, что гость сам выскажется, когда посчитает нужным. А я и не знал, с чего начать разговор. С такими людьми нужно фильтровать каждое слово, не будешь же спрашивать: это типа твоя берлога? А чего, бобылём живёшь? А на что живёшь, всё воруешь?

Уловив мою заминку, Резаный чуть заметно усмехнулся, спросил сам:

— Как жизнь-то? Учишься?

— Да а куда ж я денусь? Учусь… Книжки пишу, музыку сочиняю, боксом занимаюсь, готовлюсь к первенству ВДСО «Трудовые резервы», — неожиданно для самого себя разоткровенничался я.

— Ого, книжки пишешь?

— Ну да, вот только первый роман в «Молодой гвардии» вышел. Один экземпляр тебе принёс в подарок, может, почитаешь на досуге. Правда, пока не подписывал, подумал, как-то не очень, если напишу пожелание Лёне Резаному. Может, по имени отчеству?..

— Да какое там имя-отчество, — хмыкнул Леонид. — Но можешь подписать — Леониду Филимонову. На добрую память или как там у вас, писателей, принято? А про что книга-то?

— Про Великую Отечественную. Но вначале присутствует элемент фантастики, когда наш с тобой современник, студент, проваливается во времени в осень 1941 года. Дальше уже никакой фантастки, только становление героя, превращение из сыночка состоятельных родителей, привыкшего жить на всём готовеньком, в настоящего воина.

— Надо же, как закрутил… Ладно, почитаем на досуге. А что ещё происходит в твоей жизни? Неприятности, может, какие?

Так вот, тактично намекнул, мол, зачем пришёл? Что ж, видимо, пора переходить к сути дела. Её я изложил Лёне буквально за пару минут, в деталях описав, как выглядела сумочка. Тот, выслушав меня, задумался, прихлёбывая из кружки, потом кивнул на мой остывающий чай:

— Пей, а то холодный кто ж пьёт… Помочь хорошему человеку можно, отчего не помочь… При мне такая сумка не всплывала, я поспрошаю знакомых, может, кто из них чего знает или слышал. Но могут быть и залётные, правда, всё равно они должны получить разрешение на «работу». Ты вот что, у тебя телефон дома есть? Запиши вон на газетке, вот тебе карандашик… Короче, как что-то выясню — позвоню.

Засим, как я понял, аудиенцию можно было считать законченной. Для приличия я сказал, что мне ещё нужно в одно место успеть, тем самым как бы оправдывая свой уход, Лёня не протестовал, и мы распрощались. Только выйдя за ограду дома, и накинув на калитку, как просил Резаный, щеколду, я понял, что для моей то ли взрослой, то ли юношеской психики эта встреча стала серьёзным испытанием. Вроде и знакомый, бились друг за дружку, но его принадлежность к воровскому обществу, в котором он, я так понял, занимал не последнее место, серьёзно напрягала. Кто его знает, чем мог закончиться мой визит к этому урке, поставили бы на перо, сняли с мёртвого вещички — сегодня я прикинулся вполне нормально — и выбросили бы моё тельце в сугроб за кустами. По весне нашёлся бы «подснежник». Может даже опознали бы на радость или горе матери. Всё же, мне кажется, думать, что твой сын пропал без вести и, быть может, всё ещё жив, чуть легче, чем знать, что его не стало. Аж сердце защемило от таких мыслей.

Два дня прошли в томительном ожидании и, наконец, вечером 9 декабря раздался телефонный звонок. Словно зная, что это меня, я первым подскочил к телефону.

— Максим? Это Леонид. Звоню по твоему вопросу, — без предисловий начал Резаный. — Завтра в 6 вечера сможешь подойти на угол Московской и Горького?

— Думаю, что да…

— Лады, там и встретимся, потом пойдём — перетрём кое с кем.

После чего повесил трубку. Вот и весь разговор… Хотя правильные воры, наверное, и должны быть людьми серьёзными, немногословными, а Лёня, как мне казалось, был как раз из таких.

На встречу я снова оделся попроще, кто знает, что и кто меня ожидает. Успел после часовой репетиции дома переодеться и хлебнуть чайку с бутербродом. Есть вообще не хотелось из-за охватившего меня волнения, хотя мама и настаивала, чтобы я как следует поужинал. Сказал ей, что идём с Ингой в кино, может, в кафетерий ещё заскочим.

На условленное место подошёл без пяти шесть. Погода, что называется, шептала. Падал лёгкий снежок, слабый морозец пощипывал нос и щёки. Провёл рукой по подбородку, где после недельной давности бритвы пробился жестковатый пушок. Почему-то в этой жизни я взял бритву в руки раньше, чем в прежней, может, это с щетинкой вместе моя настоящая душа пробивается наружу? Хм, не забыть спросить у «ловца», если он соизволит меня посетить в ближайшее время.

— Здоро́во!

Блин, задумался о своём, даже не заметил, как сзади подошёл Лёня. Пожали друг другу руки, и Резаный велел идти за ним. Шли минут двадцать, наше путешествие завершилось во дворе двухэтажного барака довоенной постройки на набережной Суры. Над дощатым, окружённым палисадником зданием витал дух запустения. Похоже, последние жильцы отсюда давно переехали в безликие новостройки, маленькие, но современные квартиры со всеми удобствами. Покосившийся влево дом смотрел на меня тёмными провалами окон, отчего мне стало совсем уж не по себе, и тоскливо, словно я видел нескончаемый дурной сон. Разве что протоптанная к единственному подъезду дорожка наводила на размышления.

— Здесь уже с полгода никто не живёт, — подтвердил Лёня, оглядывая цепким взглядом окрестности. — Но из одной квартиры ещё не съехали. Там доживает свой век одна, скажем так, уважаемая старушка. Чалилась пару раз… Бывает, у неё на хате собирается народ, как сегодня. Сразу предупреждаю — держись вежливо, но уверенно, и базар фильтруй. За одно неверное слово могут на «перо» поставить, не посмотрят, что пацан ещё. Главный здесь — Витя Орех. Кто таков — знать тебе не надо, меньше знаешь — крепче спишь. Обращайся на «ты», воры не любят, когда выкают, даже если к ним обращается пацан типа тебя. Ну всё, заходим.

Как-то мне от этих слов оптимизма не прибавилось. Всю жизнь старался держаться от криминалитета подальше, кто бы мог подумать, что, вернувшись в своё далёкое прошлое, столкнусь с ворами, которые, как заверил Лёня, могут и прирезать.

Лестничная площадка первого этажа погружена вот тьму, Резаному приходится зажигать спичку, чтобы не споткнуться на трёхступенчатой лестнице перед коридорной дверью. За нею обнаруживаем тянущийся в обе стороны коридор, но только его левая часть освещена слабенькой лампочкой. Туда и двигаемся, шагая по предательски скрипящим половицам. Доходим да крайней у коридорного окна (стекло, что удивительно, на месте) двери, обитой ободранным дерматином, и Лёня трижды с паузой согнутым пальцем стучит по деревянному косяку.

Нам открывают только с полминуты спустя. На пороге стоит щуплый мужичок неопределённого возраста в телогрейке без рукавов. Большая залысина с зализанными назад редкими волосиками, нос бугрится красными прожилками, слезящиеся глаза подозрительно ощупывают меня с головы до ног. В зубах зажата почти докуренная сигаретка без фильтра.

— Кто это с тобой, Резаный? — наконец негромко спрашивает он. — Тот самый фраер малолетний?

— Он самый.

— Заходьте.

Он отходит в сторону, уступая гостям дорогу, а Лёня меня пропускает вперёд, сам заходит следом и тут же приветствует собрание:

— Мир в хату!

— Добрый вечер! — выдавливаю и я.

А сам укоряю себя за то, что не догадался заранее спросить, как мне здороваться с уголовниками. Читал, конечно, как новенькие входят в камеру, и там общее «здравствуйте» может привести к проблемам, но тут вроде не камера, все друг друга знают, «зашкваренных» оказаться не должно. Но я всё же ограничился, как мне показалось, нейтральным приветствием, почему-то не захотелось, не будучи вором, повторять за Лёней: «Мир в хату!».

— Кому добрый, а кому верблюд двугорбый.

Это изволил пошутить сидевший за большим, овальным столом товарищ лет сорока на вид, хотя, судя по количеству морщин на лице и мешков под глазами, может быть, и больше. Одет в клетчатую рубашку, сверху — стёганая безрукавка. Худощавый, среднего роста, залысина присутствует, но чуть поменьше, чем у того, что открыл нам дверь. Руки, что меня удивило, чистые, без татуировок. Тонкие, практически невидимые губы по-змеиному сжаты, да и физиономия напоминаем морду змеи. Глаза… Это были глаза хищника, как бы ни старался он напустить на себя скучающий вид, словно бы с ленцой разглядывая меня из-под полуприкрытых век.

Тут же, за столом, сидели ещё двое, и тоже как бы ненавязчиво меня разглядывали. Один, с болезненным румянцем на впалых щеках, был такой худой, что казалось удивительным, как в этом теле ещё душа держится. Да ещё и в кашле вдруг зашёлся. Блин, только туберкулёзника тут не хватало. Примечательной особенностью второго были оттопыренные уши. Вся троица держала в руках карты, ещё несколько карт лежали замасленной «рубашкой» вверх, видно, принадлежали четвёртому, впустившему нас в комнату. Нашлось на столе место и початой бутылке водки, а также хлебу, салу, маринованным помидорам и огурчикам.

Помещение, в котором мы оказались, было средних размеров, примерно 16 «квадратов». С виду вполне себе «бабушкина» комнатушка, обставленная явно не новой мебелью, однако с претензией на мещанство. Над столом висела лампа под большим оранжевым абажуром, в конусе света плавали клубы сизого дыма, медленно двигаясь в сторону приоткрытой форточки — дымили все присутствующие. Большая же часть комнаты оказалась погружена в полусумрак. Честна́я компания предпочитала сидеть на венских стульях, точно такие же были у моей бабушки. Кстати, чуть ли не месяц к ней не заглядывал, не к месту мелькнула мысль, надо перед Новым годом обязательно зайти, поздравить.

Подоконник украшала кадка с фикусом, на стене висела семиструнная гитара с алым бантом на головке грифа. Над продавленным диваном с валиками, обтянутыми треснувшей кожей — копия картины Айвазовского «Девятый вал». Телевизора нет, зато на тумбочке стоит радиола «Муромец», а рядом стопка пластинок. Насколько я мог отсюда разглядеть сквозь полусумрак — верхняя пластинка с песнями Утёсова. А на старомодном комоде тёмного дерева выстроились в ряд слоники, словно бы здесь жила не бывшая воровка, а бабушка — божий одуванчик.

Слева имелся дверной проём без двери, видимо, там располагалась ещё одна комнатушка, скорее всего, спаленка. Отсюда я видел часть кровати и тумбочку, на которой стояла забранная в рамочку фотография какого-то мужчины. Из спаленки как раз в этот момент выползла бабуля в накинутом на плечи пуховом платке. Хотя, скорее, не выползла, а шагнула. Держалась она для своих лет удивительно прямо, с прямо-таки королевской осанкой, а поблескивавшие глаза могли принадлежать женщине максимум лет сорока. Вот только скрюченные артритом пальцы, а также морщины на шее и лице выдавали её истинный возраст — где-то под семьдесят. Ещё лет двадцать-тридцать назад, думаю, бабёнка была вполне ничего.

— Никак гости к нам пожаловали? — произнесла она глубоким грудным голосом, вперившись в меня взглядом. — Вижу, Лёнька Резаный, а с ним что за молодой человек?

— Дама интересуется, — хмыкнул автор шутки про верблюда.

— А этот тот самый Максим, про которого тебе, Орех, должны были передать весточку, — сказал Резаный и подтолкнул меня на середину комнаты.

— Гостям — место, — сказал Орех, кивая на свободные стулья. — Зипуны можете снять: отопление, свет и воду Верке ещё не отключили.

Ага, Веркой её, значит, зовут… Я заметил, что Лёня хоть внешне и держался уверенно, но внутренне был слегка напряжён. Что это за фрукт такой — Орех? Хм, каламбурчик… Не иначе законник, а может, и смотрящий по городу, одно другое не исключает. В своё время в будущем почитывал что-то про пензенских смотрящих, но там всё больше про 90-е, те же Шнопак, Калимула, Хохлёнок… Знал бы, что судьба сведёт — поискал бы инфу и про Ореха.

— По чарочке за встречу? — предложил Орех.

— Святое дело, — кивнул, садясь за стол, Лёня. — Ты как?

Это он уже мне. Я пожал плечами:

— Одну можно за знакомство.

— А две? — хмыкнул Орех, прищурившись.

— Витя, побойся бога, парня спаиваешь, — подала голос Вера. — Одной ему хватит.

Правильно бабушка говорит. Режим у меня, товарищи, мне на следующей неделе на первенстве ВДСО «Трудовые резервы» выступать. Причём первенство начнётся на следующий день после записи «Песни года» в Останкино, так вот удачно совпало, что и из Москвы возвращаться не придётся. Точную дату мне Стефанович сообщил, позвонив буквально на днях. Я напросился с мамой и Ингой, на что Александр Борисович ответил, что постарается достать на них билеты, но сидеть им придётся даже и не факт, что в партере, тогда как мне, автору, уготовано место в первых рядах.

Между тем остатки водки были разлиты по стопочкам. Нам с Лёней «с горкой», остальным на две трети, как раз хватило на всех. Выпили, не чокаясь, как на поминках, закусили… Я тоже решил не отставать, вкусив сала с кусочком чёрного хлеба и хрустящим маринованным огурчиком. Тут Вера подсуетилась, на столе появилась новая бутылка «Столичной», которую один из картёжников тут же откупорил. Сама же бывшая щипачка встала в дверном проёме, ведущем во вторую комнату, облокотившись о косяк и скрестив руки на груди. Оттуда она и наблюдала за нашими посиделками.

— Ну, ты уже понял, что я Орех, — тем временем преставился главарь. — Это Червонец, это Вова Чебурашка, ну а это Лёва Скоморох.

Чебурашкой, что неудивительно, был тот самый кент с оттопыренными ушами. Лёва Скоморох открывал нам дверь, а Червонец — тот самый худой, болезненного вида мужик. Происхождение прозвищ этих двоих для меня оставалось загадкой, равно как и прозвище Ореха, хотя, может быть, там замешаны производные от фамилии. Я решил не особо париться по этому поводу.

— Вера Ювелир, — кивнул он на бабулю-аристократку.

— Ювелир?

— Когда-то ювелирно лопатники подрезала, потому и Ювелир, — объяснил со смешком Чебурашка. — Пока пальцы подводить не стали.

Точно, пальчики-то у бабули скрюченные, артритные. Но видно, слова подвыпившего Чебурашки ей не очень понравились, зло сжала губы и спрятали руки под платок. И Орех метнул на подельника взгляд, не предвещавший ничего хорошего. Не уверен, что ворёнку сойдёт с рук его «базар», ну да это их дела, меня не касаются.

— Ты вот что, Максим, — перешёл, наконец, к делу Орех. — Расскажи обществу честно́му, в чём беда твоя, может, и сподобимся чем-то помочь.

Ха, как будто «общество» ещё не в курсе. Ну да ладно, видно, так принято у них, а с меня не убудет лишний раз языком потрепать. На всё про всё ушло не больше пяти минут, рассказал то же самое, что и парой дней раньше Резаному. Акцентировал внимание гоп-компании на том, что во время ограбления мама неудачно упала и ушибла руку, так что потом запястье распухло. Тут я малость преувеличил, но кто ж проверять будет.

Общество выслушало меня внимательно, не перебивая, и только когда я закончил рассказ, Орех, чуть пригнувшись к столу и оттого слегка снизу вверх глядя мне в глаза, медленно и негромко произнёс:

— А с чего ты решил, фраерок, что вор должен вернуть тебе украденное? Вор тем и живёт, что ворует.

— Хочешь смачно пить, смолить и жрать — много нужно воровать. Пока мужики работают, вор крадет…

— Никшни, Чебурашка! — не сводя с меня змеиного взгляда и не повышая голоса, произнёс Орех, но говоривший тут же заткнулся. — Вор не только себя кормит, но и в общак скидывает, людям на зоне тоже грев нужен. Так что, малой, хочешь отнять у вора украденное?

По-моему, это тупо наезд, попытка взять на понт. И хоть внутри меня всё захолодело, я отвечаю недрогнувшим, даже слегка равнодушным голосом:

— Не отнять, а попросить, и не всё, а только документы и сумку. Сами… сам знаешь, какой геморрой с оформлением нового паспорта. А сумку я маме на день рождения дарил, она для неё дорога как память. Деньги, так уж и быть, вор может оставить себе.

Хотя уже наверняка их прогулял, добавляю про себя. Это обычный человек на 80 рублей может месяц жить, не особо голодая, а гопнику на пару раз в ресторан тёлку сводить. И то в лучшем случае.

— То есть всё-таки разрешаешь деньги оставить? Одолжение делаешь?

Орех хищно оскалился, а следом заулыбались и остальные. Вот же, мол, дурилка картонная, варежку распахнул, ещё условия ставит. Только Резаный хранил на своём лице непроницаемое выражение.

— Одолжение не одолжение, — говорю я с угрюмым выражением лица, — я за маму я кому угодно глотку перегрызу.

— Эге, а парень-то не шутит, — слышу голос посерьезневшего Скомороха.

Тут Орех резко перестаёт скалиться, и снова его физиономия принимает змеиное выражение.

— А кто ты вообще по жизни?

Вижу, что Лёня дёрнулся было что-то сказать, но вовремя спохватился, предоставив отвечать тому, кому был задан вопрос. Меня так и подмывало ответить — честный фраер, но я, помня наказ своего спутника, решил не выёживаться.

— Человек. Просто человек, живу сам, и другим жить не мешаю.

— Человек, говоришь?.. А я слышал, ты ещё книжки пописываешь?

— Есть такое, публикуюсь в журнале «Юность», и только что роман вышел отдельной книгой, я один экземпляр Леониду подарил.

— А что ж нам-то не занёс? Иль подумал, что западло?

— Почему же сразу западло? Честно сказать, у меня дома остались два экземпляра, остальные уже раздарил, один могу занести.

— Ладно, не пыжься, мы вон у Резаного спросим почитать. Что, Лёнь, дашь книжку на время?

— Не вопрос, — пожал плечами тот.

Орех откинулся на изогнутую спинку стула, откусил половину пупырчатого огурчика и с ленцой, аппетитно похрустывая, принялся его пережёвывать, о чём-то раздумывая. Я тоже, глядя на него, раздумывал, вспоминая свои 90-е, когда в криминал попёрли бывшие спортсмены, и блатным пришлось серьёзно потесниться. Тут Чебурашка поднялся, снял со стены гитару и, вернувшись на место, взял один за другим три «блатных» аккорда. На мой слух, гитара была слегка расстроена, но ушастый то ли не понял этого, то ли ему было на такие мелочи плевать. Он нарочито плачущим голосом, не вынимая изо рта цигарки, запел:

Допев песню до конца, с чувством выполненного долга отложил гитару на диван позади себя.

— А я слышал, ты ещё и музыкант, — неожиданно заявил в мой адрес Орех.

— Есть немного…

— Чё, может, изобразишь?

Опаньки, такого поворота я не ожидал. Может, блюзняк сыграть? И потом услышать коронную фразу Промокашки: «Это и я так могу!» А затем он потребует сыграть «Мурку».

— А что ж вам изобразить? — спрашиваю, вставая и беря гитару в руки.

— Летку-енку, — прыскает Чебурашка.

— Не, это не надо, лучше чё-нить душевное, — на полном серьёзе возражает Скоморох.

Вот же блин, ломай ещё голову, что спеть «обчеству». Может, и правда «Мурку» слабать? Хотя нет, имеется вариант поинтереснее. Я за полминуты настроил гитару под шестиструнку и, стараясь не задевать седьмую струну, запел «Золотые купола» Михаила Круга. Баловался его творчеством недолгое время, выучив несколько песен для исполнения на разного рода застольях, надеюсь, сейчас мне это очень пригодится.

Пел я самым низким тембром, какой только мог изобразить. Не знаю, как со стороны, по мне так вроде бы и ничего. Когда закончил, с волнением ожидал реакции воров. К моему великому облегчению, она оказалась вполне доброжелательной.

— Вот это я понимаю — душевно, прям как про меня, — оценил Скоморох.

— Точняк, у меня аж в груди засвербело, — поддержал Чебурашка.

— Это чья же песня? — поинтересовался Орех. — Что-то я её раньше не слышал…

— Да это я так, на досуге сочинил.

Ну а что было сказать? Что автор песни пока ещё в школе учится?[17]

— Откуда такие познания про купола? Кого-то из людей знаешь?

Вот же… Откуда-откуда…

— Нет, кроме Лёни, не знаком, да и то один раз пересеклись, а после в поисках сумки я на него вышел. Да батя на приисках сколько лет сезонит, там всякий народ обитает, вот он кое с кем пообщался, да и мне потом рассказал. А меня что-то после этого на блатное творчество пробило.

— Мне в тех краях тоже когда-то «повезло» побывать, много там нашего народу остаётся жить, — подытожил удовлетворённый ответом Орех. — Козырная песня, чё тут скажешь. Может, ещё чё есть?

— Ну-у… Есть кое-что. Сыграть?

— А и сыграй.

Песня «Письмо матери» зашло вообще изумительно. Подвыпивший Чебурашка даже прослезился, махнул ещё один стопарик водки и принялся вспоминать свою покойную мать, пока Орех не остановил его пьяные сопли шлепком ладони по столешнице. Сам он кроме той стопки, что мы выпили с ним вместе, пока не употреблял, хотя до этого наверняка уже пил с братвой. Но пока держался вполне трезво.

На крайний случай у меня ещё была в загашнике песня «Владимирский централ», однако она была посвящена конкретному человеку, да ещё «этапом из Твери», хотя сейчас это Калинин. Понадеялся, что до её исполнения не дойдёт.

— Эх, пацан, сумел душу воровскую тронуть, — вздохнул он и провёл ладонью по лицу с такой силой, словно бы хотел содрать кожу. — Да-а, мать — это святое, мать у каждого из нас одна. Сколько они из-за нас слёз пролили… Ладно, порешаем, придумаем что-нибудь. Ступай, детское время уже кончается, а про то, что здесь видел и слышал — никому ни полслова. И дорогу сюда забудь. А с Резаным нам ещё кое-что перетереть надо.

— Слышь-ка, — окликнул меня кинувшийся провожать Чебурашка. — Ты это… Слова песен можешь переписать?

— Могу, и аккорды напишу, если надо. Прямо сейчас?

— Сейчас не до того, — оглянулся он на глядевшего в нашу сторону с прищуром Ореха. — Как время будет. И… и Резаному отдай, а он уже мне передаст.

— Договорились, — улыбнулся я.

Дверь открыла мама (батя снова был в поездке), и сразу же мне не понравился её взгляд. Да ещё и принюхиваться начала.

— Та-а-к… А чего это от нас водкой попахивает? — тихо, с угрозой в голосе поинтересовалась она, когда я стал в коридоре раздеваться.

— Да ты что, мам, какой водкой…

— Ну ты меня за дуру-то не держи. Я что, не знаю, как водка пахнет? Уж за столько лет от твоего отца нанюхалась.

Ёкарный бабай, я ж всего стопарик опрокинул, у неё как у собаки нюх что ли?

— Ма-а…

— Ну чего ма-а? — передразнила она меня и устало махнула рукой. — Ох, горе ты моё луковое. Думаешь, взрослый уже стал, так и выпить можно? Так возраст не тем определяется, что водку пить начал, а поступками.

Вот, теперь на полчаса мораль читать будет, свою маму я знаю… Давно, правда, не читала, это она прежнего Максима всё больше на путь истинный наставляла, а в этой реальности за минувшие год с небольшим от силы пару раз.

— И зачем ты меня обманул, будто с Ингой в кино идёшь? — вывел меня из раздумий голос мамы.

— Что?

— А то, как ты ушёл, через час где-то Инга звонила, тебя зачем-то спрашивала. А я и говорю, мол, разве он не с тобой гулять-то пошёл? Инга и выдёт: «Нет, мы с Максимом не договаривались сегодня гулять». Попрощалась так вежливо и трубку повесила.

Вот же бл… Нет, ну надо же было так совпасть! Знал бы — заранее Ингу предупредил, ввёл бы, так сказать, в курс дела. Пусть не всё рассказал, но хотя бы намекнул, что предстоит важная встреча, о которой маме знать не следует, и потому вот прикрываюсь встречей с тобой. А теперь будет думать бог знает что, ещё, чего доброго, вобьёт себе в голову, что у меня завелась любовница.

Звонить немедленно? Получится, что я оправдываюсь, хотя, конечно, мне и придётся оправдываться, что уж тут душой кривить. Но лучше подождать до завтра, когда получится собрать мысли в кучу.

На следующий день после учёбы, притащив телефонный аппарат в свою комнату, набрал Козыревых. Трубку подняла Нина Андреевна.

— Здравствуй, Максим! Ингу позвать? Сейчас.

Сердце моё колотилось в грудную клетку с такой силой, словно хотелось вырваться наружу. Сейчас я бы, пожалуй, минуту общения с Ингой с радостью променял бы на ещё один визит к ворам.

— Слушаю!

Да уж, в голосе чувствуется прохладца. Но я это, в общем-то, и предполагал.

— Привет! Понимаю твои чувства после того, как я прикрылся вчера перед мамой свиданием с тобой, но, поверь, это было сделано ради одного серьёзного дела.

В трубке тишина, слушает, но сама пока ничего не говорит. Ладно, продолжим. Надеюсь, в моём телефоне не стоит «жучок», и линию соответствующие органы не прослушивают, Хотя от ребят Сергея Борисовича всего можно ожидать. Даже если и прослушивают — я тут не про дела государственные говорю, а рассказываю своей девушке о личных проблемах, пусть даже там и замешаны уголовники. Это всё равно вотчина не КГБ, а МВД и, если даже чекисты захотят мешаться, я уж как-нибудь попробую с СБ договориться.

— Помнишь, я тебе рассказывал, что маму обокрали на улице? Так вот, милиция так и не может найти грабителей, и я, пока не стало совсем поздно, решил взять дело в свои руки. Ладно деньги, но паспорт жалко, да и сумочка, сама знаешь — мой подарок маме на день рождения.

— Ты что же, собственное расследование учинил? — наконец спрашивает она немного заинтересованным голосом.

— Вроде того, привлёк одного старого знакомца из числа недавно освободившихся, я ему как-то в поезде помог от подвыпившей компании отмахаться, вот он и предложил, если будут какие-то проблемы по этой части, обращаться к нему.

— С ним, значит, вчера встречался?

— С ним позавчера, а вчера с теми, на кого он меня вывел. Серьёзные люди, — подчеркнул я со значением.

— Бандиты?

О, в её голосе уже появилось волнение за своего возлюбленного, коим я в несмелой надежде продолжал себя считать. Значит, всё правильно делаю.

— Хм, солнышко, это не совсем телефонный разговор. Давай мы с тобой завтра встретимся, и я расскажу эту историю более детально. Но пока могу сказать, что с той встречи я вернулся живым и здоровым, и даже обнадёженным.

Короче говоря, договорились завтрашний вечер провести вместе. Но до этого случилось важное событие. В семь утра в нашу дверь раздался звонок. Я слышал, как открывать пошла мама, сам в это время чистил зубы в ванной комнате, вернее. В этот самый момент занимался разглядыванием в зеркале своей физиономии на предмет темнеющей щетины, что указывало определённым образом на взросление моего организма. Услышав оханье мамы, немедленно завязал с этим занятием, и выглянул из ванной.

Она держала в руках ту самую сумочку, которую у неё вырвал неизвестный гопник и, часто-часто моргая, переводила взгляд с меня на отца, на котором были только семейные трусы и майка-алкоголичка. Тот вернулся из поездки вчера вечером, а сейчас выбрался из-под одеяла и выглядывал из комнаты в прихожую.

— Надюх, что случилось?

— Вот.

Она растерянно протянула ему сумочку, но батя почему-то не рискнул её взять.

— Моя сумочка, кто-то оставил её у двери.

— Надо же, — ухмыльнулся я, — у вора, кажется, совесть проснулась. Может, там внутри ещё и паспорт с деньгами лежат?

Мама тут же расстегнула замок на сумке и принялась рыться внутри. Паспорт там действительно нашёлся, а вот денег не обнаружилось. Ну хоть и на том спасибо!

Так что на встречу со своей девушкой я пришёл не только с рассказом о визите к ворам, конечно, сильно отретушированном, так как давал слово о том, что видел и слышал, не трындеть на каждом углу, и Ингу попросил не распространяться, иначе, намекнул, эти серьёзные люди меня из-под земли достанут. На неё мои слова подействовали очень отрезвляюще, она даже кулачок закусила — так испугалась за меня. Ну а дальше я с победным видом рассказал об утреннем происшествии, и в очередной раз стал в глазах Инги героем.

Назавтра вечером я заглянул к Лёне. Как было не отблагодарить вора за помощь? Да и слова песен обещал через него передать. Резаный обнаружился в своей берлоге, снова поил меня чаем, на этот раз разговор у нас вышел более душевный, несмотря на присущую вору сдержанность. Поговорили, что называется, за жизнь, больше. Впрочем, я о себе рассказывал, а Лёня слушал. Вот не знаю почему, но ощутил какое-то я в нём, можно сказать, родственную душу. Хотя, казалось бы, где я и где Лёня… В общем, засиделся я у него до позднего вечера, а когда на прощание сказал, что теперь должен ему по гроб жизни, Резаный криво усмехнулся:

— Было бы за что… Ты мне помог, я тебе, так что забудь.

Один из экземпляров моей новой книги, кстати, я подарил Николаю Ивановичу Каткову. Тот же сдержал своё обещание, и за три дня до отъезда в столицу на запись «Песни года» и последующее участие в первенстве «Трудовых резервов» пригласил меня в отделение Союза писателей, где я быстро накатал заявление о приёме в члены СП СССР. Уже на следующий день я предстал перед приёмной комиссией, состоявшей из самого Каткова и ещё пяти членов СП. Помимо меня, в этот день рассматривался вопрос о приёме в организацию молоденькой поэтессы и уже убелённого сединами капитана II ранга в отставке, причём в офицерском кителе, только кортика не хватало. Тот, вернувшись в Пензу после многолетней службы на Северном флоте, решил на старости лет начать писать рассказы о море. Недавно в каком-то специфическом журнале наконец-то опубликовали его рассказ, и он сразу помчался в отделение Союза писателей с заявление о приёме в эту организацию.

Первой пригласили юную поэтессу. Вышла она уже минут десять спустя, грустная и поникшая. Следом пригласили отставника, а я тем временем спросил у девушки:

— Что, отказали?

— Угу, — печально кивнула она, — сказали, что несколько публикаций в «Суре» маловато для приёма, надо ещё подрасти. Молодая, вся жизнь впереди, успеешь ещё вступить… Зачем тогда Николай Иванович предложил написать заявление?

Действительно, знал же ведь наверняка, что так и будет, вот охота было девчонке нервы пилить? Может, у неё теперь на всю жизнь образуется душевная травма? Это что же, и мне могут отказать? Но, с другой стороны, я не какая-то юная поэтесса со стишками в местном журнале, меня и «Юность» публиковала, и вон книга вышла.

Я утешил несчастную булгаковской фразой, что Достоевский не имел никакого «членского билета», однако его трудно не признать писателем и без оного. Девица хоть немного, но взбодрилась.

Капитан II ранга вышел из комнаты, где проходило заседание, с довольной миной на усатом лице и гордо расправленными плечами. И без вопросов было понятно, что передо мной — новоиспечённый член Союза Писателей СССР, в кармане кителя которого лежит заветная корочка.

Наконец-то очередь дошла и до меня. Как выяснилось, волновался я напрасно. Конечно, пообсуждали мой юный возраст. Поэт Виктор Агапов, занимавший должность литературного секретаря Бюро пропаганды художественной литературы Пензенской областной писательской организации Союза писателей РСФСР, так и сказал, мол, может быть, стоит год-другой подождать, а то вдруг у Варченко ничего больше не выйдет? По молодости приспичило книжку написать, получилось, а потом у него переменятся интересы, и придётся удостоверение изымать. Оказывается, и такое могли проделать в случае неподобающего поведения члена СП, например, если он ударится в загулы, пороча имя советского писателя, и перестанет писать книги. Я заверил, что ничего подобного со мной не случится, после чего Катков вынес вопрос на голосование. Все проголосовали «за», и мне торжественно были вручены бордовые корочки, на которых было золотом оттеснено «Союз писателей СССР». Членский номер — 348, даже фотокарточка, оказывается, была заранее вклеена, разве что штамп поставили на моих глазах.

Это что же получается, я теперь с полным правом могу забить на учёбу и будущую профессию, сидеть дома и плевать в потолок? Нет, ну можно пописывать что-то периодически, по книге в пятилетку, я читал когда-то в сети, что, издав одну книгу тиражом не менее 10 тысяч экземпляров, член Союза писателей мог на гонорар жить безбедно года два. Понятно, что такая жизнь не для меня, но ведь кто-то же именно так и живёт, изредка выбираясь из своей берлоги на творческие встречи со школьниками или с какими-нибудь заводчанами. За которые, если не ошибаюсь, писателям тоже что-то платят.

Моё новое звание мы дома отметили купленным мною же к чаю тортом «Сказка». Батя с мамой, правда, выпили за меня по рюмашке вишнёвой наливки, я же отказался, мотивирую это режимом в преддверии отъезда на соревнования. Да и тортом я не сильно баловался, ограничился одним куском, так как мой вес после вчерашнего взвешивания в клубе находился на пределе допустимого. С Ингой мы «обмыли» удостоверение на следующий день, посидев вечерком в кафе.

А 19 декабря с моей девушкой и моей же мамой отправились в Москву. Накануне был контрольный созвон со Стефановичем, тот подтвердил, что пригласительные достал и, ещё раз уточнив номер вагона, добавил, что будет в среду утром встречать нас на перроне Казанского вокзала. Вечером той же среды нам предстояло принять участия в записи традиционного ежегодного фестиваля «Песня года», он же «Песня-78». Вернее, принять участие предстояло мне, а маме и Инге выступить в роли простых зрителей.

Так как забронировать в Москве в преддверии Нового года пару номеров в гостинице (один для меня, второй для Инги с мамой) было нереально, нас выручил Стефанович. Он договорился со своей старой знакомой, разведёнкой, работавшей на «Мосфильме» гримёром, которая согласилась нас приютить на одну ночь. Причём бесплатно, хотя мы и пытались предложить деньги. В итоге за оставшееся до поездки в «Останкино» время накупили продуктов, от которых гостеприимная хозяйка не посмела отказаться и тут же забила ими холодильник.

У неё же мы и переоделись. Мне пришлось отказаться от демократического стиля, облачившись в строгий костюм с галстуком, хорошо хоть не «бабочкой». Мама и Инга захватили из Пензы свои лучшие платья, мама-то уж точно, в которых вкупе с грамотным макияжем и причёской выглядели просто отпадно. С макияжем им помогла, конечно же, хозяйка квартиры, чуть сильнее накрасив маму и лишь слегка, но очень точно подчеркнув глаза Инги. А причёсками занималась соседка нашей хозяйки, оказавшаяся по удачному совпадению парикмахером из знаменитой «Чародейки». Она только что вернулась со смены, и собиралась заниматься своими домашними делами, но заплаченная за двух дам 25-рублёвая купюра помогла решить вопрос.

В «Останкино» поехали на такси, не в метро же им было спускаться в таких платьях, полы которых выглядывали из-под шубок моих женщин. У мамы платье вообще было до пола, а учитывая московскую слякоть, оно бы точно запачкалось. Туфли женщины захватили с собой, я же ещё из Пензы выехал в осенних ботинках.

Я вообще-то думал, что к концертной студии нас подвезёт Стефанович, но тот заранее извинился, заявив, всю вторую половину дня вынужден заниматься только Аллой. Мы не гордые, сами доберёмся, благо что водитель нам попался грамотный, быстро, но не нарушая правил, довёз до конечной точки маршрута.

Пригласительные, на которых мероприятие было обозначено как заключительный концерт лауреатов, нам сразу вручил Стефанович, пробурчав, что гостевые пригласительные для мамы и Инги достать их было непросто. На вопрос, сколько мы ему должны — махнул рукой, мол, свои люди, сочтёмся. Ну да, на моих песнях Алка уж всяко окупит расходы мужа на два пригласительных, хотя, я думаю, он мог выбить их благодаря своим связям вообще бесплатно. А мне как участнику пригласительный достался бесплатно, но я его получил уже по приезду в «Останкино», когда строгая женщина в очках сверилась со списком и скрупулёзно изучила мой паспорт. Не верилось ей, что автор песни столь юн, хотя мне самонадеянно казалось, что мою фамилию уже должна выучить вся страна.

Нам сразу выдали голубые квадратики с эмблемой «Песни года», которые мы прикололи на левую сторону груди. После этого ещё какое-то время побродили по фойе, вернее, по коридору, всё-таки это был студийный комплекс, а не концертный зал. Причём я гулял с Ингой под ручку, ловя на себе завистливые взгляды мужчин, которые, уверен, тоже не отказались бы прогуляться под ручку с такой красоткой. Женщины разглядывали Ингу оценивающе, да и маму заодно. Она для своего возраста выглядела если и не сногсшибательно, то вполне на уровне, уж не хуже столичных штучек. А за своей спиной я то и дело слышал перешёптывания: «Это Варченко?» «Вроде он» «Какой симпатичный… Что это с ним за девушка?» От этих слов пока ещё небольшая грудь Инги приподнималась вместе с подбородком, и она в этот момент напоминала аристократку, а я с трудом сдерживался, чтобы не прыснуть со смеху.

Хех, вон и Эльдар Рязанов медленно двигается ко входу в студию. Он-то здесь чего позабыл?

— Максим Варченко?

О, кажется, нашлись смелые поклонницы. Дорогу нам преградили две тётушки бальзаковского возраста, одна из них без преувеличения пожирала меня плотоядным взглядом, словно львица — филе антилопы гну.

— Здравствуйте! — вежливо здороваюсь с женщинами.

— Максим, это ведь вашу песню сегодня Алла будет исполнять? — полувопросительно, полуутверждающе заявляет «львица». — Она мне так нравится!.. Песня, я имею в виду. Хотя и Аллочка тоже прекрасная певица. Ой, мы не представились! Марина Витальевна, и а это моя подруга Александра Павловна. Между прочим — дочь знаменитого поэта Александра Блока.

— Мариш, ну не надо…

— Ну а что, пусть люди знают!

— А почему же отчество Павловна? — спросил я, подозревая, что меня пытаются неумело развести.

— Ой, там такой детектив… Своей матерью Саша всегда считала Марию Сергеевну Сакович, которая была главным врачом при только что созданном в Петрограде БДТ — тогда его называли Больдрамт. Там она часто встречалась с Блоком…

— Марина!

— Ладно, ладно, Саша, не буду. Но твоя история достойна журнала, поверь мне, не знаю, почему ты постоянно от всех скрываешь такую биографию… Извините, пойдём мы свои места занимать, а то через десять минут начало.

И нам пора. На входе в зал неожиданно встречаем Стефановича.

— Вы-то мне и нужны, — говорит он. — После концерта не убегайте, у нас тут кое-какое мероприятие намечается. Встретимся у выхода, я к вам подойду.

Интересно, что это ещё за мероприятие? Ладно, война покажет.

— Кстати, твоя песня, — это уже мне, — под номером 36, сразу после выступления Кикабидзе.

— А покажут когда? — встревает мама.

— 1 января, не забудьте включить телевизор, — улыбается Александр Борисович.

М-да, долго ждать. Ну да всё равно до конца сидеть придётся. Мы с моими женщинами разделяемся, им на двенадцатый ряд, а мне на третий. На самом деле он четвёртый, только укороченный первый ряд, находящийся в паре метров от второго, называется нулевым. Нахожу своё семнадцатое место, крайнее в ряду, по правую руку от меня сидит моложавый мужчина с весьма характерной причёской, и лицо мне его кажется знакомым. Не успеваю я опуститься в очень уж низкое кресло, как он вдруг улыбается мне, я тут же интуитивно протягиваю руку, и тот с готовностью жмёт мою ладонь:

— Максим, — представляюсь я.

— Максим Варченко? — уточняет мужчина. — Очень приятно, а я Владимир Мигуля. Наконец-то увидел вас, что называется, вживую. Всё не мог представить, как это в нашей композиторской среде завёлся столь юный талант. Вам же шестнадцать. Если не ошибаюсь? А так я бы уже лет восемнадцать дал, вон плечи какие.

— Это всё занятия спортом, — смущённо улыбаюсь я.

— Вы ведь боксом, кажется, увлекаетесь?

— Есть такое.

— Я читал, на чемпионате в Греции какой-то скандал даже случился…

— Юниорское первенство Европы, — мягко поправляю я. — Да, было дело, соперник меня русской свиньёй обозвал, я в ответ ему едва в челюсть не засандалил, не знаю, как сдержался.

— Да-а, как нехорошо… Я бы, пожалуй, и не сдержался, особенно когда помоложе был, за грубое слово мог сразу в лоб дать… А я так понимаю, Пугачёва и Добрынин вашу песню сегодня исполняют? Ближе к финалу концерта. Хорошая песня, им очень подходит.

— Спасибо, — искренне благодарю Мигулю. — А у вас что за песня сегодня прозвучит?

— «Солнечные часы», мы её с Ильёй Резником написали для Яака Йоалы.

Он кивнул в сторону прислушивавшегося к нашему разговору своего соседа по правую руку. Точно, Резник, ещё тёмная шевелюра, хотя и покороче, чем в старости. Правда, и залысин ещё нет.

— Тоже неплохая вещь, — улыбаюсь в ответ.

Не стал я говорить, что не знаю, что это за песня. Может, в прошлой жизни и слышал, но, видно, в памяти не отложилось. Не то что «Трава у дома», написанная тем же Мигулей.

— Дипломы будут вручать? — интересуюсь я.

— Должны.

Кстати, прямо передо мной на первом ряду сидели не кто иные, как Александра Пахмутова и Николай Добронравов, на чьей обрамлённой редкой порослью волос лысине отражались огни софитов. Почему-то не к месту вспомнился чеховский Червяков, неосторожно чихнувший на лысину сидевшего впереди генерала, и у меня тут же, как назло, засвербело в носу. Применил испытанное средство — потёр пальцами переносицу и через несколько секунд желание чихнуть исчезло.

В этот момент на сцене началось движение, появились ребята Большого детского хора Центрального телевидения и Всесоюзного радио под руководством Виктора Попова. Они заняли свои места на длинном постаменте у задника сцены, изображавшего останкинскую телевышку с исходящими от её вершины волнами эфира и стоявшие по обе стороны многоэтажные дома. Затем на весь зал заиграла музыка и зазвучало:

На сцене один за другим появлялись артисты, которые хлопали вместе с залом и пели:

Вот и Пугачёва с Добрыниным, тоже хлопают и поют. Поймал себя на мысли, что жду, когда она посмотрит на меня и одарит предназначенной только мне улыбкой. Тьфу, какой же я… А сам тем временем тоже бью в ладоши и подпеваю залу и артистам про песню, которая не прощается с тобой.

Песня закончилась, на авансцену вышли ведущие вечера Александр Масляков и Светлана Жильцова.

— Добрый вечер, дорогие друзья! — приветствовала публику Жильцова.

— Добрый вечер, уважаемые телезрители и гости концертной студии! — продолжил Масляков.

— Начинаем заключительный концерт 8-го Всесоюзного телевизионного фестиваля советской песни.

— В нашем праздничном вечере принимают участие…

Дальше пошло перечисление исполнителей: Ксения Георгиади, солист Ленинградского театра музыкальной комедии Виктор Кривонос, солистка Киевского государственного мюзик-холла Татьяна Кочергина, лауреат Всесоюзного телевизионного конкурса «С песней по жизни» Владимир Романов, солистка Москонцерта Валентина Толкунова… В итоге, конечно, добрались и до Пугачёвой с Добрыниным. Аллу Борисовну представили как лауреата Всесоюзных и международных конкурсов и обладательницу Гран-при фестиваля Интервидения «Сопот-78», а Добрынина просто как автора-исполнителя. На будущей Примадонне было тёмное платье в пол, вокруг шеи было обмотано что-то вроде серебристой цепочки, свисавшей до пояса. Кобзон и Ротару стояли рядышком, и Софа смотрелась, на мой взгляд, куда выгоднее своей уже начинавшей полнеть извечной соперницы.

— В нашем зале композиторы и поэты, — говорила Жильцова, — лауреаты Государственной премии СССР 1978 года, передовики предприятий Москвы и московской области, воины Ордена Ленина Московского военного округа, космонавты, дважды Герой Советского Союза Георгий Гречко, Борис Волынов и Виталий Севастьянов, бригады коммунистического труда, победители социалистических соревнований, строительные бригады олимпийской Москвы, учащиеся профессионально-технических училищ (о, не про меня ли, хе-хе), студенты московских вузов.

Отзвучали аплодисменты и на сцене появился Лев Лещенко, под аккомпанемент эстрадно-симфонического оркестра Центрального телевидения и Всесоюзного радио под управлением Юрия Силантьева запел «Любовь, комсомол и весна». О-о, похоже, сегодня будут петь под «фанеру», думаю я, глядя, как болтается в воздухе обрезанный шнур от микрофона, в который поёт Лещенко. Вряд ли прогресс дошёл до радиомикрофонов, уж точно не на нашей эстраде.

Валерьяныч ещё и в зал пошёл, прогулялся, распевая, по проходу, встал рядом с Рязановым. Тот сидит в обычной позе, скрестив руки на груди, вернее, над выпирающим животом, на Лещенко ноль внимания. Или ему про сто поворачиваться при такой комплекции неудобно.

Следом Большой детский хор спел «Вместе весело шагать», весь зал подпевал, но меня как-то эта волна не подцепила. Послушал «Песню о Ташкенте» в исполнении Мансура Ташматова, голосившего в такой же микрофон с обрезанным шнуром. Впрочем, и Сенчина тоже радовала публику студийной записью. Организаторы либо рассчитывали на то, что в зале собрались идиоты, которые ничего не понимают, либо на пофигизм зрителей.

— Чего это у вас вид такой недовольный? — по-дружески подтолкнул меня локтем наклонившийся ко мне Мигуля, и снова тут же уставился на сцену, хлопая в такт песне про речку, бегущую по камушкам.

— Да ну не дело это, петь под «фанеру», это же обман зрителя, — не отводя взгляда от симпатичной Сенчиной, ответил я негромко.

— Петь подо что?

— Рот под фонограмму открывать, — объяснил я.

— А-а, вон вы о чём… Я тоже заметил, ну так ведь это делается для телеэфира в основном, а там главное — чистый звук. Не дай бог какая накладка случится, кто-то сфальшивит.

Сенчина закончила петь, и Жильцова объявила:

— Людмила Сенчина исполнила песню «Камушки» лауреата премии ленинградского комсомола Александра Морозова на стихи Михаила Рябинина.

Оба названных товарища — один помоложе и повыше, второй пожилой и лысоватый — встали со своих мест и принялись раскланиваться. Похоже, и мне это же самое предстоит, на сцену вызывать меня никто не будет.

Младшая группа Большого детского хора исполнила «Песню Красной шапочки» из одноимённого фильма. Бли-и-ин, даже дети под фонограмму научились рот открывать! Да что бы я хоть раз! Даже если на «Песню года» позовут, поставлю условие — живое исполнение или никакое. И срать я хотел на то, что Лапин меня закроет на всех каналах страны. Хотя каналов-то пока всего ничего, раз-два — и обчёлся. Да и чего это я варежку вообще расхлебанил, будто меня когда-нибудь пригласят на итоговой новогодний телеконцерт? В перспективе такое, конечно, возможно, я с ходу мог назвать пяток наших песен, которые прозвучали бы достойно на этой сцене, я уж не говорю о тех, которые могу позаимствовать из числа ещё не написанных.

Тем временем симпатичная девушка, которой сегодня выпало разносить дипломы, уже шла к раскланивавшемуся композитору песни Алексею Рыбникову. Как там у Маршака… «Хоть оброс я бородой, а козел я молодой». Хотя сейчас ему уже, пожалуй, за тридцать. И вообще фамилия его Беймшлаг. Правда, я бы на его месте тоже фамилию матери взял. Не то что я имею что-то против еврейских фамилий, просто Рыбников звучит куда благозвучнее[18]. В следующем году если память не изменяет, создаст своё самое значимое произведение — напишем музыку к рок-опере «Юнона и Авось». Забавно сознавать, что я уже знаю, как будут звучать заглавные партии из рок-оперы, а автор, возможно, ещё только находится в стадии их создания.

Ну а затем настал черёд Аллы Борисовны. Я не напрягался, увидев её на сцене, так как Масляков заранее объявил «Песенку первоклассника» и её авторов, а потом уже озвучил, кто будет исполнять. Да и знал уже, пол каким номером моя песня. Алка вообще не удосужилась взять в руки неподключенный микрофон, пела, сложив руки на животе. А голосок, кстати, пусть и студийный, но очень даже чистый. Не сравнить с тем прокуренным вокалом, который зазвучит лет через пятнадцать, а то и раньше.

А в финале припев «То ли ещё будет…» ей подпели баритоном четверо подсадных из зала. После чего Алле аплодировали дольше, чем кому-либо до неё, а затем ещё раз объявили авторов песни — Эдуарда Ханка и Игоря Шаферана.

«Фанерный» концерт шёл своим чередом, а меня на выступлении Пьехи даже начало клонить в сон. Правда, тут же очнулся — объявили «Солнечные часы» на музыку Мигули и стихи Резника. Покосился на композитора, тот сидел прямо, немного выпятив грудь, в его взгляде сквозила плохо скрываемая гордость. Песня закончилась, авторы по традиции принялись раскланиваться, радостно принимать дипломы лауреатов.

Живинку попытался внести ансамбль «Пламя» с песней про Гавану. Дальше — Роза Рымбаева, Кобзон (непонятно, уже в парике. Или ещё со своими волосами), какая-то Рано Шарипова… Завершало первое отделение выступление Анатолия Мокренко, после чего объявили перерыв.

Я тут же нашёл глазами маму и Ингу, мы встретились у выхода из зала.

— Давайте немного разомнёмся, — предложил я.

Правда, разминаться было особенно негде. Толкотня была ещё больше, чем перед началом концерта. За одним столиком увидели группу что-то обсуждавших людей, на другом зрители вяло рассматривали конверты пластинок, среди которых я увидел и пластинку Пугачёвой «Зеркало души». Обнаружился в коридоре и «почтовый ящик» для пожеланий и предложений в программу «Песня-78». Тут же имелась ручка на шнурке и листочки бумаги.

— А ну-ка…

Я взял ручку и начеркал:

В общем-то, мог и не подписываться, но посчитал это трусостью, в то же время подписываться полным именем и фамилией не рискнул, меня Сергей Борисович не раз уже предупреждал, что не стоит лезть лишний раз в бутылку. Пусть гадают, кто это написал, хотя, скорее всего, просто выбросят записку в урну.

— Ты чего там написал? — спросила Инга.

— Так, одно пожелание организаторам мероприятия, — невинно улыбнулся я ей.

Второе отделение началось с появления Юрия Богатикова, с которым мне и моим ребятам уже довелось выступать на одной сцене. Понравился Ренат Ибрагимов с песней «Мне хорошо с тобой». Пусть и под «фанеру», но завёл малость заскучавшую после нескольких «песен ни о чём» публику.

После выступления Кочергиной с песней «Уроки музыки» ведущие решили озвучить записки из «почтового ящика». Я слегка напрягся, как-то не ожидал, что их зачитывать станут по ходу концерта.

— Я думаю, Владимир Дмитриевич, это к вам, — сказал Масляков, двигаясь в зал. — Главный редактор эстрады и советской песни Всесоюзной студии грамзаписи Владимир Дмитриевич Рыжиков. Такой вопрос… Вот чьи сольные диски можно будет купить в этом году? Ну, вероятно, имеются в виду диски тех певцов, которые принимают участие в нашем концерте.

Микрофон взял этот самый Рыжиков, попросивший разрешения сначала сказать о том, что он уже на восьмом фестивале здесь присутствует, и видит, что очень много хороших и интересных песен стали популярными благодаря «Песне года». Что же касается новых пластинок, в ближайшее время выйдут диски Льва Лещенко, Софии Ротару, Аллы Пугачёвой, ансамбля «Пламя» и других исполнителей.

Думаю, мою записку точно не озвучат. Что они, дураки, что ли, самоубийцы? Ну хотя бы подбросил им пищу для размышлений. Критика должна быть конструктивной.

На Ротару я оживился. В смысле, на её появлении на сцене, хотя, лёжа на ней, я бы, пожалуй, тоже оживился. Эх, хороша бабёнка! Прости, Ингочка моя, но это я так, просто помечтать.

Песня, правда, скучная какая-то, уж лучше бы «Хуторянку» спела. Правда, до её создания ещё лет десять точно, появилась она на рубеже 1980-90-х годов. Может, подкинуть Софе будущий хит? Надо бы как следует обмозговать эту идею. Правда, если Алка узнает… Большой скандал может случиться.

Эта мысль так крепко засела в моей голове, что в себя я пришёл, лишь когда услышал свою фамилию. О, блин, мою песню объявляют! Ну да, согласен, не мою, а Николаева, но тут уж так карты легли, друзья. К тому же «ловец» что-то там бухтел про то, что «Две звезды» как-то помогут изменить историю. Каким уж образом — можно только гадать, ну да это уже дела высших сфер.

Дальше выяснилось, почему в зале присутствует Рязанов — как автор текста к песне «У природы нет плохой погоды» из кинофильма «Служебный роман», которую сейчас должна исполнять Сенчина. С режиссёром пообщался Масляков, и Рязанов рассказал историю создания этого стихотворения. Рассказал с юморком, заставив зал смеяться и аплодировать.

Потом несколько песен спустя зачитали ещё одну записку. Некая Анна Степановна Попова — бригадир кондитерской фабрики «Большевик» — предлагала следующий выпуск «Песни года» проводить во Дворцах культуры и клубах при заводах. Это еще больше сплотило бы народ с песней. Вопрос Масляков адресовал водителю-испытателю с «Завода имени Лихачёва», тот полностью поддержал предложение Анны Степановны. Ну я-то знал, что эта идея так и останется мечтой работницы кондитерской фабрики и водителя-испытателя.

Галина Беседина, кстати, симпатичная девица, спела дуэтом с Сергеем Тараненко песню «Не исчезай». Затем сцену оккупировал кавказский Бельмондо, то бишь Вахтанг Кикабидзе с песней из кинофильма «Мимино».

А следом… Следом объявили песню «Две звезды», добавив по какой-то странной традиции имя автора, и на сцене появились Пугачёва и Добрынин. Слава уже с гитарой в руках. Наконец-то, а то у меня уже копчик устал столько сидеть. Добрынин заиграл вступление, и Пугачёва запела. Ну и что, что под «фанеру», думал я, глядя на сцену, очень даже неплохо получается, вижу, что и народу нравится, хотя головой старался не вертеть, просто косился. А когда петь закончили, тут уж и меня как следует представили, пришлось вставать и кланяться. С улыбкой принял диплом. Поймал на себе взгляды бешено аплодировавших мамы и Инги, не удержался, подмигнул им. А народ всё никак не угомонится, даже кричат что-то. Видно, хорошо зашла вещь, спасибо вам, Игорь… Как вас там… Игорь Юрьевич, если не ошибаюсь.

Опаньки, не иначе Масляков решил и со мной пообщаться, только после этого шум в зале стихает.

— Никогда у нас среди авторов «Песни года» не было ещё столь молодых композиторов и поэтов, — сказал он, стоя рядом со мной. — Максим, вы в свои шестнадцать уже успели прославиться и как писатель, и как боксёр, а теперь вот ещё и как музыкант и поэт. Откуда берутся такие вундеркинды?

Эх, сказал бы я, откуда они берутся, да в телеэфир не пропустят. А меня после таких слов, как пить дать, уведут под белы рученьки.

— Конечно же, из комсомола! — жизнерадостно заявляю я. — Вот как закончил восьмой класс — так и решил со всем комсомольским напором взяться за себя. Учёные говорят, что человек задействует лишь малую часть своего мозгового вещества, а я подумал, что при желании можно добиться и большего. Стал работать над собой, причём и умственно, и физически, и большую мне в этом поддержку оказывает моя мама Надежда Михайловна, а также моя муза, которую зовут Инга. Вон они, кстати, на 12-м ряду сидят.

Я повернулся и помахал им рукой, а Инга с мамой тут же покраснели до корней волос, мне это было видно даже отсюда, но всё же нашли в себе силы помахать в ответ.

— Что ж, приятно слышать, что у нашего юного таланта такие хорошие мама и девушка. Уверен, они и дальше будут поддерживать вас во всех начинаниях.

Фух, наконец-то отклеился от меня самый знаменитый кавээнщик, вернулся на сцену, куда уже рвался Карел Готт. А я сел, чувствуя, что мокрая от пота рубашка прилипла к спине. Легче тренировку провести, чем ответить на вопрос Маслякова.

— Поздравляю, эффект потрясающий, — пожал мне руку Мигуля. — Кстати, здорово вы про комсомол завернули.

— Ну, кто умный, тот понял, что это я так постебался.

— Что сделал?

— Хм, пошутил так, — поправился я.

— А-а-а… Надо запомнить это слово.

А тут мне ещё по малой нужде неожиданно приспичило, не иначе всё Масляков виноват. К счастью, концерт уже подходил к концу, и после исполнения всеми участниками финальной песни «Новый день» Пахмутовой и Добронравова фестиваль объявили закрытым. Всё, бегом в туалет, а потом ждать Стефановича у выхода. Посмотрим, что они там придумали.

И снова мы мчались на «Волге» Стефановича. Пугачёва сидела рядом с ним на переднем пассажирском, мы втроём с мамой и Ингой разместились сзади. Куда едем — до сих пор не знали, Александр Борисович лишь с хитрой улыбкой заметил, что это сюрприз, и нам он понравится.

— Всё равно вам домой только завтра, — сказал он, — так что можете сегодня позволить себе немного расслабиться.

Возникло у меня подозрение, что везут нас на какую-то гулянку, но озвучивать его я не спешил. Хотя мы с моей девушкой ещё несовершеннолетние, между прочим.

А вообще это маме с Ингой завтра домой, а у меня завтра в 10 утра взвешивание и вечером первый бой. Мои женщины уже не успеют посетить ГЦОЛИФК, в спортзале которого где будет проходить первенство, но я уж постараюсь оправдать их ожидания. И ожидания Храбскова, который утром приезжает «Сурой» и будет ждать меня во Дворце спорта перед взвешиванием.

Блин, противно-то как, когда в осенние ботиночки попадает снег. Машина Стефановича оказалась припаркована нет так уж и близко, пока брели до неё — успел зачерпнуть пару раз. Это маме с Ингой хорошо, они в зимние сапоги переобулись и сидят вон довольные. Александр Борисович нас проводил, посадил в машину, причём в непрогретую, а потом ушёл за Аллой. Вернулся с ней минут двадцать только спустя, после этого лишь завёл двигатель, дал и ему прогреться, и печке протопить немного салон. Но пока ехали — стало даже жарко, я стянул с головы шапку и расстегнул свою лётную куртку.

Наше путешествие по почти ночной Москве закончилось на Арбате, пока ещё не пешеходном, на стоянке у «Прага», рядом с которым располагался одноимённый ресторан. Именно он и оказался конечной точкой нашего маршрута. Александр Борисович предложил оставить диплом лауреата в машине. Всё равно сюда посторонние не забредают, за стоянкой присматривают.

— Ну как, готовы провести два-три часа в приятной компании? — с довольной улыбкой поинтересовался Стефанович, когда мы приближались к парадному входу в ресторан. — Тогда милости прошу!

— Никогда здесь не была, — шепнула мне Инга.

— Аналогично, — совершенно искренне ответил я ей.

Мама просто молчала, глаза её сияли каким-то внутренним светом, она всё ещё не могла, наверное, поверить, что всё это происходит с ней. Что она только что была на записи «Песни-78», где её чествовали её сына, а теперь вот оказалась в одном из самых шикарных ресторанов Москвы. Да что там Москвы, берите выше, всего СССР.

В дверях нас встречал мощный и невозмутимый швейцар. Женщины снова переобулись в захваченные туфли, я же оставался в промокших ботинках, которые мне очень хотелось снять вместе с носками. Жаль, что в ресторанах так не принято.

— Ой, Александр Борисович, а мы тут что, отдыхать будем? — придержала она за рукав Стефановича. — А сколько это будет стоить?

Вопрос в общем-то резонный. Мы, естественно, захватили с собой энную сумму, но хватит ли её на посиделки, учитывая здешние наверняка не самые дешёвые расценки? Хотя, конечно, прозвучал вопрос несколько, скажем так, некорректно, мне за маму даже стало несколько неудобно. Вон Алка даже хмыкнула, а Стефанович мягко улыбнулся.

— Не беспокойтесь, Надежда Михайловна, вам это ничего не будет стоить. Вообще-то на банкет приглашены участники концерта, но я взял на себя смелость пригласить и близких Максима. Как он сказал, эти две женщины играют в его жизни большую роль, а одна вообще является музой.

Инга при этих словах покраснела как раз, а я про себя усмехнулся. Привыкай милая, то ли ещё будет.

Нам пришлось подняться на пятый, последний этаж, чтобы оказаться в банкетном «Зеркальном» зале. И как выяснилось, компания этим вечером будет состоять не только из нашей пятёрки. Здесь уже сидели за длинным, уставленным блюдами и напитками столом Людмила Сенчина в окружении авторов песни «Камушки» Морозова и Рябинина, присутствовали Лев Лещенко, Вахтанг Кикабидзе, Эдуард Хиль, Юрий Богатиков, Ксения Георгиади, Яак Йоала, Ренат Ибрагимов, Галина Беседина и Сергей Тараненко, а также несколько композиторов и поэтов-песенников — являющихся, как и я, лауреатами фестиваля «Песня-78».

О, и даже Мигуля здесь! Увидев меня, он сначала удивлённо приподнял брови, а затем, широко улыбаясь, помахал мне рукой, я с такой же жизнерадостной улыбкой помахал ему в ответ.

Тут же обнаружился и Масляков. Суетится, раздаёт указания официантам. Что, снова в роли ведущего? С этого пройдохи станется.

— Мы с Аллой сядем вон там, — сказал Стефанович, показывая в район центра стола, — а ваши места вот здесь.

М-да, практически с самого краю, дальний конец стола. Ну да ладно, нам ли выпендриваться, и так, как оказывается, на халяву будем пировать. А рядом с Пугачёвой по другую руку присаживается Добрынин, видно, только что приехал. Алла кивает в мою сторону. Слава тут же встаёт и двигается ко мне. Протягивает руку:

— Приятно познакомиться наконец-то лично с автором песни.

— А мне приятно познакомиться с её исполнителем.

— Одним из, — смеётся тот.

— Тем не менее, — вежливо улыбаюсь я.

Похоже, застолье вот-вот начнётся. Не успел я об этом подумать, как чуть ли не под ручку появились Кобзон и Ротару. Они сели по центру, напротив Пугачёвой и Стефановича. От меня не ускользнуло, как Алла и Софа улыбнулись друг другу, но улыбки эти больше походили на хищные оскалы. Похоже, в сплетнях о том, будто Примадонны и Ротару ненавидели друг друга, была немалая доля истины. И уже сейчас, на исходе 70-х. Ну да меня это не должно особо касаться, я хоть и подкидываю песенки Алке, но ни в каких кланах состоять не собираюсь. Между нами чисто рабочие отношения по схеме: я ей товар — она мне деньги.

— Друзья! — постучал вилкой по краю стеклянного кувшина с каким-то жёлтым напитком Масляков. — Я вижу, все вроде бы собрались, и можем начинать наш скромный банкет в честь лауреатов конкурса «Песня-78». Прежде всего хочу отметить, что в этом году конкурс получился весьма представительным, его география охватила всю нашу многонациональную Родину…

— Саня, хорош уже, не на сцене, — оборвал его весёлым криком Кобзон.

Остальные поддержали замечание Иосифа Давыдовича дружными криками, и Масляков, натужно улыбаясь, продолжил:

Как я и надеялся, новость о моём поражении по причине простуды дома особого ажиотажа не вызвала. Конечно, родители попеняли, что не отказался сразу, мог бы спокойно с мамой и Ингой вернуться домой тем же поездом. С Ингой я созвонился, сказал, что придётся пока пару деньков дома посидеть, чтобы не хлюпать при своей девушке уже густеющими соплями. Благодаря болезни я сумел избежать участия в итоговой комсомольской конференции на уровне райкома, куда меня хотели было отправить, узнав, что я вернулся с соревнований раньше срока. Зато догнала меня грамота от пензенского обкома ВЛКСМ за успехи в спорте — отметили мою победу на первенстве Европы.

Двумя днями моё заточение и ограничилось, однажды утром 24 декабря я проснулся и понял, что практически абсолютно здоров и, более того, невыносимо хочу жрать. На календаре — воскресенье, порепетировать сегодня не удастся, но я обзвонил свою команду и велел всем завтра в 4 часа дня как штык быть в училище. О причине срочного сбора раньше времени решил не распространяться, завтра всё и узнают.

Когда собрались — познакомил ребят со своей концепцией новогодней песни. Им и старая нравилась, шуточная, но когда я под гитару напел «новоиспечённый» хит, все тут же с энтузиазмом взялись репетировать. Основная нагрузка в плане аранжировки легла на Лену. Как ни грустно, но в нашем репертуаре появляется попсовая вещь под электронную музыку, что меня, старого рокера, немного огорчает. Но тут, что называется, вожжа попала под хвост, захотелось — и всё тут.

Помучиться, правда, пришлось. Я хотел, чтобы песня была готова к нашей «дискотеке», которая должна была состояться 29-го, в пятницу, о чём заранее известил Бузова. Таким образом, в запасе у нас оставалось четыре дня, и каждый вечер мы запланировали собираться в актовом зале, репетировать именно эту вещь. А тут ещё Юрка предложил набрать подтанцовку из их «кулька», с отделения хореографии и народных танцев. А ведь молодец, как же это я сам не додумался. Нарядим девчонок зайками, в смысле, не полностью, а сделаем уши и хвостик, и пусть приплясывают под зажигательную песню, заводят публику. Хотя, думаю, к тому времени, как мы выйдем на сцену — а я хотел бы сделать это в разгар вечера — народ и так будет достаточно разогрет. Эх, снять бы наш номер на видеокамеру… К сожалению, в настоящий момент у нас не было такой возможности, не с телевидения же съёмочную группу вызывать. Больно им охота снимать сюжет о дискотеке в каком-то железнодорожном училище, пусть даже там и прозвучит что-то с претензией на шлягер.

Трёх девчонок мои орлы привели из своего училища на следующий день. Третьекурсницы все как на подбор, высокие, статные… Я аж мысленно облизнулся, но этим и ограничился. Каждой из девчонок пообещал по новогоднему подарку. Сначала думал денег предложить, рублей по пять, но затем подумал, что вдруг ещё водку или сигареты на них купят, лучше уж пусть сладости едят с фруктами. А что, с виду могут быть ангелы, а внутри… Внешность зачастую обманчива.

По подарку сделал и своим музыкантам, а ещё один заказал для Инги. Всё это мне помог реализовать на практике наш сосед, Гамлет Ашотович, на продуктовой базе которого, как оказалось, эти самые подарки и собирались. Даже лишнего не взял, всё отдал без наценки. Хотя, думал я, принимая от него вечером четверга подарки, мог бы и бесплатно вручить, на его благосостоянии это бы никак не отразилось.

Подарки были упакованы в бумажные пакеты с напечатанными на боку синей краской Дедом Морозом, Снегурочкой и зайкой на фоне украшенной шарами ёлки. Сверху каждый пакет был завязан цветной тесёмкой. Внутри — одна плитка шоколада, пара «Гулливеров», шоколадные конфеты и карамельки, десяток ирисок, грецкие орехи и по два яблока и мандарина.

Я вообще в своём доме успел стать за последние месяцы настоящей знаменитостью. Только выйдешь во двор — сразу взгляды всех гуляющих обращались в мою сторону. А те. кто в этот момент сидел на кухне и, попивая чаёк, поглядывали на улицу, тут же прилипали к оконным стёклам. То ли ещё будет после 1 января, когда по Первой программе ЦТ покажут «Песню-78»!

Кстати, уговорил Бузова разрешить Инге принять участие на вечере в качестве Снегурочки. У них в школе елка на день раньше, 28-го, Ингу выбрали на роль Снегурочки, а её бывшего дружка Артёма — на роль Деда Мороза. Костюм, как мне сказала Инга, обалденный. Вот в нём она и придёт. Пообещала и костюм Деда Мороза выпросить на один вечер — уже для меня. Это я её уговорил, мол, давай изобразим на пару Деда Мороза со сказочной внучкой. Тем более у меня в голове уже созрел план, как отыграть наш номер. Надеюсь, директор школы не откажет дочке столь солидного чиновника.

Накануне праздничного вечера мы провели последнюю репетицию, и я остался более-менее доволен увиденным и услышанным. Не идеал, но уже близко к оригиналу. Основную партию петь предстояло мне, а на припевах будет надрываться весь коллектив. Зайки же станут отплясывать на авансцене. Организаторы вечеринки обещают цветомузыкальное шоу, а посреди освобождённого от кресел актового зала будет стоять трёхметровая ёлка. Главное — чтобы всё пошло по плану.

И вот наконец-то этот день настал! Сегодня все думали не столько об учёбе, сколько о том, как пройдёт новогодний вечер. Я уже знал, что дискотека пройдёт без первокурсников, поэтому сто с небольшим человек в актовом зале должны поместиться без вопросов. Собственно говоря, то же самое было и год назад, как раз мы тогда оказались обделены, хотя лично я не очень переживал по этому поводу. Бузов объяснял это тем, что зал не резиновый, а у тех, кто сейчас учится на первом курсе, будет возможность ещё дважды побывать на новогодней вечеринке. И я его в этом поддерживал, нельзя из новогоднего праздника устраивать давку, в которой все друг другу оттопчут ноги, а в итоге по шее накостыляют тем же первокурсникам. Да ещё старшекурсник, не приведи бог, заставят их портвейн пить, а то и что покрепче. Нет уж, лучше пусть малолетки поберегутся.

Праздник начался с обращения Бузова со сцены к собравшимся. Директор похвастался тем фактом, что по итогам года училище в числе лидеров среди средне-специальных учебных заведений города как по успеваемости, так и по другими показателям, выразив надежду, что и в следующем, 1979 году, мы его не подведём. Народ громогласно ответил готовностью и дальше делом доказывать студенческую состоятельность.

Затем началась дискотека, которую проводил приглашённый по моей же наводке из пединститута диджей Сергей Пономарёв, он же Пономарь. В своём будущем я знал, что он первым весной 1977 года организовал в Доме учителя настоящую дискотеку под названием «Эрато», уже ставшую самым популярным местом отдыха пензенской молодёжи. Я и сам, случалось, на эти дискотеки заглядывал. В то время — тьфу ты, уже в это — дискотеки были тематическими. Предлагались рубрики «Наша информация», «Разрешите пригласить», «Знакомьтесь — бальные танцы», «Новинки грамзаписи»… Перед началом дискотеки Пономарю приходилось читать небольшую лекцию о коллективе или исполнителе — таково было требование вышестоящих органов.

Пока народ в зале отплясывал под Донну Саммер, «Арабески», «Бони М» и «Баккару», в это время в каморке, что за актовым залом, наша гоп-компания готовилась к выходу. Ну то есть мои музыканты просто понемногу опустошали подаренные мною новогодние пакеты со сладостями и мандаринками, а мы с Ингой переодевались в наши костюмы деда Мороза и Снегурочки. Меня даже не смущал тот факт, что лишь вчера в этом наряде куролесил мой прошлогодний недруг, когда-то подославший двух «быков», чтобы те разобрались со мной. В итоге разобрался я, правда, заплатив за победу порванными штанами.

Успел запариться в слегка тесноватом для моих плеч костюме Деда Мороза, прежде чем, согласно сценарию, мы со Снегурочкой и нашими зайчатами из свиты появились в актовом зале и стали поздравлять студентов с педагогами с наступающим Новым годом. Верочка тоже была здесь, и на её пальчике вот уже второй месяц сияло обручальное колечко. Когда я впервые его увидел, у меня чуть глаза на лоб нет полезли от удивления. Мне казалось, что после расставания со своим офицериком и едва не случившегося секса со мной Вера возненавидит весь мужской род. Однако гляди-ка, не так уж много времени и прошло, и вот она уже чья-то жена. Я два дня мучился, прежде чем решился подойти к ней и без лишних ушей поинтересоваться, кто же всё-таки её избранник. В итоге выяснилось, что это тот самый теперь уже капитан, который год назад от моей учительницы ушёл к другой. Правда, через несколько месяцев они поняли, что не пара, и новоиспечённый капитан стал проситься обратно. Вот только Вера сначала встала в позу, и только когда молодой человек припёрся с цветами в родительский дом и сделал ей при маме с папой предложение, она дала своё согласие.

— А где гуляли? — с налётом профессионального интереса спросил у Верочки.

Оказалось, что в «Неве», где имелся свой ВИА, поэтому обошлось и без нашего участия. Это была версия моего педагога, на самом деле, думаю, ей не очень-то хотелось видеть на своей свадьбе ученика, с которым она едва не разделила ложе.

И вот она тоже сегодня отплясывала со всеми, даже я был бы не против с ней медлячок станцевать, как недавно с Ротару, но при Инге… Нет уж, мне ещё жить не надоело! Поэтому я ограничился тем, что просто вовлёк Верочку, как и других присутствовавших здесь преподавателей, в общий хоровод вокруг ёлки, звезда на макушке которой упиралась в гипсокартонный потолок. Ну а затем я в наряде сказочного Деда взобрался на сцену и в микрофон поздравил всех с наступающим Новым годом.

— А ещё хочу пожелать, чтобы в следующем году советские исполнители пользовались такой же бешеной популярностью на Западе, как и их звёзды у нас. И вот наш первый шаг в этом направлении!

Мои музыканты уже заняли исходные позиции, и зайки забрались на сцену, я махнул рукой, и Лена принялась терзать синтезатор. А мы чуть погодя хором заорали под музыку: «С Новым годом! С Новым годом!» А затем и припев, который «аварийцы» почему-то поставили перед куплетом:

«Новый год к нам мчится, скоро всё случится…»

Я лишь сократил песню и заменил некоторые фразы, которые в этот вечер могли вызвать недовольно педагогического состава училища. Да и не помнил я текст досконально, потому просто напридумывал от себя нечто нейтральное, и вставил в те места песни, которые вылетели из головы. Тем более что и так всем понравилось, народ был в восторге и от исполнения, и от зайчиков. Правда, от зайчат в основном кайфовали пацаны, в том числе и взрослые: от меня не ускользнуло, каким аппетитным взглядом поедал прыгающих на сцене девчонок Николай Степанович. Интересно, окажись в зале наш обществовед Коромысло, он бы тоже пялился? Но его не было, что вполне объяснимо, учитывая характер этого склочного человечка.

В общем, наше выступление стало не то что вишенкой на торте этого вечера, а настоящим бриллиантом в колье со стразами. Нам пришлось дважды исполнять на бис эту песню, и народ вопреки пытавшимся осадить студентов педагогам требовал ещё. Но я заявил, что Дедушка Мороз устал, и если он сейчас не снимет с себя это одеяние, то училище не досчитается своего самого знаменитого ученика.

Тусовка закончилась в десятом часу вечера. Но народ хотел веселиться дальше, а педагогам во главе с Бузовым пришлось в приказном порядке прикрывать лавочку, заставив Пономаря вырубить свою аппаратуру. За Ингой приехал Михаил Борисович, он сидел в своих «Жигулях» на стоянке у вокзала и курил в приоткрытую конусообразную форточку бокового стекла — такое вот устройство имелось в советских автомобилях. Я помог загрузить костюмы, сказав предложившему подвезти меня Козыреву, что мне до дома тут идти всего ничего. Посмотрел на удалявшиеся габаритные огни и побрёл было пешочком по добросовестно посыпанному коммунальщиками химикатами асфальту. И тут же услышал знакомый голос:

— Максим!

Обернулся — ого, не кто иной, как Сергей Борисович собственной персоной! Он-то что здесь делает?

— Здравствуйте, Сергей Борисович! С наступающим! Каким судьбами?

— В общем-то, поджидаю тебя. Сильно торопишься?

— А что, предлагаете заглянуть на явочную квартиру?

— Нет нужды, разговор минут на пять. Да и машина у меня вон неподалёку стоит, пойдём, погреемся.

Когда мы уселись в его «Москвич», он завёл двигатель и включил печку.

— Читал свежую «Правду»?

— Нет, а что там, про меня что-нибудь?

— Вот, захватил на всякий случай.

Он сунул мне газету, уже раскрытую на нужно месте. Ткнул пальцем в низ полосы. А там чёрным по белому про Полякова и Бохана. Если вкратце, то опубликовано постановление Военной коллегии Верховного суда СССР, приговорившего обоих к исключительной мере наказания.

— Хорошенький подарочек их семьям к Новому году, — пробормотал я себе под нос.

— Что же делать, зло должно быть наказано, — вздохнул Козырев. — Ну а кто виноват? Сами и виноваты, оказались морально неустойчивы. Сколько они советских разведчиков американцам сдали и сдадут, если верить твоим словам, сколько поломали судеб, какой ущерб нанесли безопасности СССР! И они прекрасно знали, на что идут, за что получают деньги в иностранной валюте. Ничего, будет урок остальным, о которых мы пока не знаем.

— Согласен, — говорю я, — эти негодяи получили по заслугам… А вы только ради этого меня поджидали, чтобы показать газету?

— Не только. Появилась информация, что к твоей персоне решил получше приглядеться сам Андропов. Ареста и поездки на Лубянку, уверен, тебе пока опасаться не стоит…

— Пока?

— Хм, ну, знаешь, всякое может произойти, но мы надеемся, что худший из всех возможных сценариев всё же не будет реализован.

— Понятно… Значит, я на крючке у ваших коллег? И что мне в этой ситуации делать?

Говорил я в целом спокойно, но в душе моей бушевала буря эмоций. Бляха муха, жил себе спокойно, книжки пописывал, музыкой занимался, боксом, и тут на тебе… Для Полякова с Боханом, конечно, новогодний подарочек совсем уж адский, но и мне товарищ подполковник подбросил нехилый такой мешочек с сюрпризом.

— Пока они только присматриваются, — продолжал тем временем Сергей Борисович, — нас же и озадачили, конкретно Ивана Ильича. Ну а он как бы меня на это направление бросил ответственным, а уже мне пришлось изображать бурную деятельность и лично назначать сотрудников для наружного наблюдения. Так что если почувствуешь, что за тобой ведётся слежка — хотя вряд ли заметишь, у нас люди опытные — в общем, не дёргайся, а просто делай вид, что ничего не заметил. И вообще, живи, как и раньше жил, только старайся не совершать опрометчивых поступков.

— А не рискуете, общаясь сейчас со мной? Вдруг кто-то из ваших подчинённых сейчас за нами наблюдает?

— Не рискую, потому что сам приказал на сегодня снять наблюдение.

— А, ну это хорошо… Кстати, Сергей Борисович, очень хочется знать, как вы и ваши соратники распоряжаетесь полученной от меня информацией? Какие-то подвижки вообще происходят? А то через год уже наше руководство надумает войска в Афганистан вводить…

— Происходят подвижки, и вскоре ты сам кое о чём узнаешь…. Извини, большего пока сказать не могу, можешь считать это государственной тайной. Но одно могу сказать наверняка — этот вариант развития истории будет кардинально отличаться от того, в котором пришлось жить тебе.

— Надеюсь, это будет капитализм если и не с человеческим лицом, то хотя бы а-ля КНР моего будущего? — хмыкаю я и тут же становлюсь серьёзным. — Если честно, Сергей Борисович, мне по барабану, как будет называться строй, при котором будем жить мы и наши потомки в этой Вселенной. Главное, чтобы жили они хорошо, получали то, что заработали. И чтобы на заработанное могли купить свободно то, что хотят, хоть утюг, хоть автомобиль. Будет роль компартии руководящей, не будет — всё одно, лишь бы во главе государства стояли адекватные люди, которые жили бы чаяниями простого народа. Китайцам в моем будущем удалось взять лучшее от капитализма и оставить лучшее от социализма, и я ещё раз повторюсь, что повторять чужие достижения, если они приносят пользу, не только можно, но и нужно.

— Здесь я ничего не могу возразить, полностью согласен по всем пунктам. Вот над этим мы и работаем в данный момент.

— Может, уже скажете, кто это МЫ?

— В своё время узнаешь… Ладно, давай я тебя подвезу, а то уже поздно, да и пьяненьких хватает, многие уже Новый год отмечают заранее. Не хватало ещё, чтобы по темноте вляпался в какую-нибудь историю.

— Думаете, не отобьюсь от пьяненьких, — с трудом сдерживаю улыбку.

— Думаю, отобьёшься, — серьёзно отвечает Козырев, трогаясь с места. — Но боюсь, что можешь превысить пределы самообороны, а это может повлечь за собой ненужные проблемы.

— Ну, если в этом плане, то да, — соглашаюсь я.

А сам смотрю в окошко «Москвича» на предновогоднюю Пензу, улицы которой украшены пусть и скудной по меркам будущего, но всё же разноцветной иллюминацией. В прежней своей жизни я, помнится, в преддверии Нового года испытывал более восторженные чувства. Особенно когда мама приносила с работы сладкие подарки — в типографии на этом не экономили. На новой работе ей уже по причине возраста отпрыска ничего не дали, что, впрочем, меня не сильно расстроило. Во-первых, я и сам мог купить себе любой подарок, вон и своих друзей одарил красочным пакетами, а во-вторых, в отличие от первой жизни меня на сладкое что-то не очень тянуло. Видно, таким образом работало моё взрослое сознание, которое шоколадной конфете предпочло бы кусок хорошо прожаренного мяса.

К празднику, как и год назад, я приготовил своим близким женщинам подарки — маме и Инге. Обеим по флакону их любимых духов, которые так просто походя не купишь. Достал их заблаговременно. Понятно, что пакету со сладостями Инга тоже обрадовалась, но эта небольшая коробочка с надписью «Чайная роза» (такую же я дарил год назад) сделала её радость ещё более полной.

31 декабря, когда наши мамы хлопотали по дому, готовя новогодний стол, я с утра наведался к бабушке, которая ещё была вполне в адеквате, и моему приходу очень обрадовалась. Посидел у неё до обеда, она меня всё же накормила жареными на сковороде пельменями под сметанку, знала, как я их люблю. Сказала, что Новый год они встретят вместе с соседкой, такой же одинокой старушкой.

А я после бабули добежал до Инги, и мы прогулялись в кино, посмотрели уже давно вышедшую французскую комедию с Ришаром «Высокий блондин в чёрном ботинке». Билеты мы купили на последний ряд, зал был полупустым, поэтому нам никто не мешал целоваться. Бессовестная, чуть до оргазма не довела. Впрочем, и я постарался, успевая и ухо с шейкой облизывать, и мять упругую девичью грудь. Не кино, а сплошная эротика. А когда сеанс закончился, мы с Ингой отправились к ней в гости «слушать новые пластинки». Поздравил её маму с наступающим Новым годом, подарил очередные духи, вручил и подарок её мужу в виде прикроенного ещё с Москвы блока «Мальборо», а затем мы уединились в её комнате и включили на проигрывателе действительно новый диск «Love Beach» американской группы «Emerson, Lake & Palmer». Под их позитивные песенки мы и слились, что называется, в экстазе.

Я лез ей кончиком языка в ухо, и чувствовал, как судороги вожделения пробегают по её телу, а она, ничуть не стесняясь, расстегнула ширинку на моих джинсах и запустила туда свои шаловливые пальчики.

— Какая у тебя очаровательная родинка за ушком, — прошептал я, на мгновение оторвавшись от исследования её ушного прохода.

В ответ получил лёгкий массаж своих гениталий, после которого мой половой орган оказался в полной боевой готовности. Я тут же нашарил в кармане джинсов упаковку презерватива (блин, предпоследняя, надо будет в Москве как-нибудь прикупить), лихорадочно разорвал и приспособил резиновое изделие куда положено. Затем дотянулся до ручки громкости проигрывателя и после этого мы уже позволили себе оттянуться по полной. Нет, Инга всё же старалась сдерживать свои стоны, иначе даже американское трио не смогло бы их заглушить, но в целом процесс совокупления прошёл без оглядок на запертую изнутри дверь.

После того, как всё закончилось, и мы слегка передохнули, лёжа рядом друг с другом на диване, Инга достала из своего стенного шкафчика чистое полотенчико, которым мы навели чистоту в некоторых местах вместо недоступного сейчас душа. После чего она вышла из комнаты, чтобы втихую от занятой готовкой мамы (Михаил Борисович вот-вот должен был прийти с работы) сунуть полотенце в стопку грязного белья. А я тем временем бессовестно выбросил использованный презерватив в форточку. Не в карман же его прятать!

М-да, ещё два года мне ждать, чтобы сделать Инге предложение руки и сердца. А там уже, даст бог, у нас появится собственная жилплощадь, по которой мы, если захотим, сможем разгуливать хоть голышом.

— Максим, ты там в Ялте этой за Ингой хорошенько приглядывай, — в очередной раз напутствовала меня её мама.

— Не беспокойтесь, Нина Андреевна, буду беречь как зеницу ока!

В 7 вечера, довольный, как объевшийся сметаны кот, я был уже дома. Здесь тоже подготовка к празднику шла полным ходом, и я от скуки полистал телепрограмму. Эх, «Клуб кинопутешественников» закончился час назад. Жаль, на безрыбье и Сенкевич со своими историями смотрелся привлекательно. Далее у нас идёт «Советский Союз глазами зарубежных гостей»… Да уж, не знаю, чем наша страна может удивить европейцев или американцев. Разве что баней и водкой под блины с красной икрой, ну ещё Кремлём с Мавзолеем, где лежит, как говорили в моё время, уже и не обтянутый кожей скелет, а восковая кукла с лицом Ленина. Я бы всех этих интуристов отправлял на Камчатку. Вот там природа, первозданная, можно сказать: действующие вулканы, Долина гейзеров, тайга, медведи, Охотское море с богатейшей фауной… Или на север, пусть в Кижи и на Соловки заглянут.

О, в 19.50 премьера художественного фильма «31 июня». Почти что про меня, тоже герои путешествуют в прошлое и обратно. И песни хорошие там звучат, и актриса в главной роли — пэрсик! Как её, Наталья Трубникова, кажется. А ещё там сыграл танцор Александр Годунов, который вскоре окажется невозвращенцем. А может и не окажется, я про него в своё время рассказал Козыреву.

Показ двухсерийного фильма завершится в 22.45. Дальше — «На арене цирка». Потом документальный фильм «Страна моя», и наконец в 23.50 «С Новым годом, товарищи! Поздравление советскому народу». Похоже, Леонид Ильич будет поздравлять. После него под оливье и шампанское — долгожданный и любимый всем населением СССР «Голубой огонёк».

Я покосился на пишущую машинку. Что-то давненько я за неё не садился, с тех пор, как добил «Ладожского викинга». А уже ручонки-то начинают понемногу чесаться. Правда, о чём будет следующая книга — пока не представлял. С этими бы ещё разобраться, надеюсь, в течение года всё, что пока в рукописном состоянии, будет опубликовано в журналах и отдельными изданиями. В издательстве «Молодая гвардия» должна выйти «В горах Прикарпатья», а если повезёт, то ещё и «Ладожский викинг». В «Юности» тоже жду продолжения публикации о похождениях Вити Фомина. С «Сиротой» у них сложнее, но его начинает публиковать «Сура». Ничего, книга всё равно станет бестселлером, особенно на фоне того дефицита фэнтези, который наблюдается на полках книжных магазинов и в библиотеках. Главное — чтобы она дошла до читателя, а там пусть хоть самиздатом распространяется. А про новую книгу будем думать после новогодних праздников. Которые, к тому же ознаменуются полётом в Крым, из-за которого через почти сорок лет разосрутся два братских народа. Ротару я звонил вчера вечером, застал дома, и заявил, что в Ялту мы полетим с моей подругой или я вообще не полечу. Ротару покорно проглотила мой ультиматум, дала согласие и 4-го января ждала нас у себя в гости. Предупредила, что забронирует двухместный номер в гостинице, так как сама живёт скромно, в двухкомнатной квартире вместе с мужем и своими родственниками. Вот тебе и звезда… Неужто и впрямь в двушке с роднёй обитает? И при этом готова выложить солидные бабки за песню? Что-то у меня в голове это не состыковывалось. Ну да ладно, война покажет.

Сели за стол в 10 вечера. В преддверии боя курантов понемногу набивали животы, причём мама заявила, что горячее будет подано во второй части праздничного ужина, уже после наступления нового, 1979 года. Судя по доносившимся с кухни запахам, от которых слюнки текли, это было какое-то мясное жаркое. Я пытался маме помочь на кухне, но она меня отшила, мол, не мешайся, сама управлюсь.

Пока же перед нами были выставлены три вида салата: классический «Оливье», «Мимоза» и «Рыба под шубой». Плюс сырная и мясная нарезка, нарезанные кусочками копчёная скумбрия и сельдь. Из напитков только извлечённые из холодильника три бутылки «Буратино». Под бой курантов поднимем бокалы с шампанским, а там батя может и водку употребить, если будет желание. До наступления Нового года — ни-ни.

Всё-таки хорошо иметь соседа — директора продуктовой базы. Особенно когда продукты получаешь от него без наценки, которая ушла бы в карман заведующего базой. Может, мне в знак благодарности Гамлета Ашотовича вывести положительным персонажем в следующей книге? Вот он уж точно обрадуется. Тогда эта книга точно должна быть не викингов, скандинавов с такими именами и отчествами среди них однозначно не встречалось.

А пока я не без удовольствия вливал в себя стаканы газированного напитка. Вот умели же раньше лимонады у нас делать, не сравнить с той химической фигнёй, что в моём будущем продавалась в пластиковых бутылках. Мне сейчас никакой Кока-Колы не надо, «Буратино» производства пензенского завода безалкогольных напитков вполне удовлетворял моим запросам.

К моменту, как на экране нашего цветного телевизора появился дорогой Леонид Ильич, я уже порядком наелся и меня начинало клонить в сон. Сказывалась ещё и бурная постельная сцена, случившая несколько часов назад, о которой я вспоминал не без удовольствия. Но спать нельзя, мне ещё Ингу ночью выгуливать, как и год назад. Правда, на улице подморозило, договорились завалиться на часик-другой к какой-то её знакомой, родители которой на всю ночь уехали встречать Новый год к родственникам, о дочке разрешили повеселиться с друзьями.

О, наконец-то появилась заставка новогоднего обращения руководителя ЦК КПСС к советскому народу. А вот и он сам, на фоне какой-то блеклой, гофрированной занавески. Лапин мог бы что ли дать команду на заднике изобразить Кремль со звёздами или вообще Красную площадь.

— Здравствуйте, дорогие юные друзья! Поздравляю всех вас с Новым годом! — начал поздравлять нечленораздельно граждан 1/6 части суши Леонид Ильич.

Хм, а чего это он так интересно обращается, словно бы к детям? Выяснилось это тут же, когда Брежнев заявил, что ООН решила провозгласить 1979 год Годом ребёнка.

— Это очень хорошее, правильное решение. Ведь дети — это наше будущее. Им придётся продолжать дело своих отцов и матерей. Они, я уверен, сделают жизнь на Земле лучше и счастливее.

М-да, какой же он совсем немощный… И ещё четыре года вот так будет разваливаться на ходу, теряя запчасти. Как же нужен стране молодой и целеустремлённый лидер, но только, конечно, не мечтатель со Ставрополья.

— Дорогие ребята, мальчики и девочки! Придёт время, вы тоже станете взрослыми, и тогда забота о будущем ляжет на ваши плечи. А пока желаю всем вам здоровья, счастья, мирной и радостной жизни!

Ну вот теперь можно и бокалы с шампанским поднять. Каждый из нас предварительно, как и полагается, загадал про себя желание. Не знаю, как мама с батей, а я, учитывая, что по традиции вроде бы можно загадывать только одно желание, загадал всем нам, включая Ингу, здоровья. Будет здоровье — будет и всё остальное.

В десять минут первого я позвонил Козыревым, поздравил взявшую трубку Нину Андреевну с Новым годом и, когда она передала трубку Инге, её тоже. После чего сказал, что выхожу, чтобы ждала меня минут через пятнадцать. В эту ночь мы гуляли почти до трёх утра, правда, больше полутора часов проведя на подоконнике в подъезде её дома, где нацеловались до такой степени, что у обоих распухли губы.

1 января я ведь день занимался ничегонеделаньем. По телевизору днём смотреть было почти нечего, разве что вторую серию фильма «Волшебный голос Джельсомино» и обе серии «Обыкновенного чуда» Захарова. Но эти фильмы я знал уже наизусть, а потому взялся перечитывать привезённого ещё из Ташкента Конан-Дойля. И так зачитался, что даже забыл о том. что в 19.20 по Первой программе ЦТ транслируется первая часть заключительного вечера VIII Всесоюзного фестиваля «Песня-78», вторая часть — после программы «Время».

Позвала меня мама. Расселись перед телевизором, ну и, конечно же, без комментариев мамы тут не обошлось. Особенно когда на экране мелькнула моя физиономия.

— Ой, смотри, отец, смотри, это же Максимка!

А через несколько минут камера на пару секунд выхватила и лица мамы с Ингой, что тоже сопровождалось отчаянным криком:

— Глядите, это же мы с Ингой!

Батя тоже периодически охал и ахал, и то и дело с гордостью поглядывал на меня. Видно, думал, какой же талантливый парень появился на свет не без его непосредственного участия. В общем, никогда ещё просмотр «Песни года» в нашей семье не сопровождался такими эмоциями. Да и практически для всей Пензы, которая поголовно смотрела этот выпуск, я тут же стал знаменитостью. Что уж говорить о наших соседях, которые тут же принялись названивать в дверь. Телефонных звонков тоже хватало, в основном от маминых сослуживцев — настоящих и прошлых — знакомых, подруг, моего дяди и его жены. Через эту трель едва сумели пробиться Инга и мои ещё недавно лучшие друзья Пашка Яковенко, Андрюха и Игорь. Всем не терпелось выразить своё восхищение, так сказать, искупаться в лучах моей славы. Да-да, и Инга не исключение, я давно заметил, что она гордится тем, какой у неё знаменитый парень, хотя и пыталась это всячески скрыть.

Мы с Ингой решили не тащиться в Москву, чтобы оттуда прямым рейсом долететь до Ялты. Гораздо логичнее было из Пензы улететь в Симферополь, а оттуда рейсовым автобусом добраться до Ялты. Тем более что билеты в продаже были свободно, правда, в отличие от летнего расписания, зимой в Ялту летал один рейс в неделю. И был он 3-го января. Выяснив ситуацию, я накануне вылета перезвонил Ротару, чтобы уточнить время нашего появления в Ялте. Вот только она оказалась в отъезде, выступала на каком-то мероприятий как раз в Симферополе и должна была вернуться поздно вечером, если вообще не за полночь. Я попросил поднявшего трубку её брата передать, как вернётся, Софии Михайловне, что композитор из Пензы и его девушка прилетят на сутки раньше. Если она не сможет появиться в Ялте 3-го, ничего страшного, мы найдём, где переночевать.

В 7 утра по Москве в моей квартире раздался телефонный звонок. К этому времени я уже практически сидел на чемоданах — на самом деле весь мой багаж составляла вместительная спортивная сумка. Сам же и поднял трубку, услышав на том конце провода голос Ротару.

— Максим? Доброе утро, надеюсь, не разбудила? Я вчера только в первом часу ночи домой вернулась, не решилась тебе так поздно звонить. Я так понимаю, вы с вашей девушкой уже скоро вылетаете?

— Да, рейс на Симферополь с посадкой в Харькове в 8.50. В столице Крыма будем в 14.05.

— Прекрасно, а когда у вас обратный рейс из Симферополя в Пензу?

— Увы, только через неделю, так что обратно летим из Ялты в Москву, а там уже поездом или самолётом в Пензу.

— Что ж, из Ялты в Москву рейсы каждый день. Так что можете гостить сколько угодно. Билеты не забудь сохранить, я договорилась, что ты проведёшь в Ялте творческий вечер, а Крымская филармония за это оплатит ваш перелёт туда и обратно. Билеты с московского рейса вышлете потом почтой…

— София Михайловна, да бросьте, все эти перелёты — копеечное дело на фоне нашего с вами возможного договора. Давайте не будем мелочиться.

— Что ж, — послышался на том конце провода чуть слышный смешок, — как скажешь. А насчёт как добраться из Симферополя в Ялту — не заморачивай себе голову, я договорюсь, чтобы от нашего ялтинского отделения Крымской филармонии к аэропорту приехал автобус, сама вас встречу сегодня с пензенского рейса. Если что — автобус приметный, хоть и «пазик», но во весь белый борт синяя надпись: «Крымская филармония».

На том и порешили, а через полчаса я садился в такси, чтобы транзитом через дом Инги забрать её и дальше уже ехать в аэропорт. Нина Андреевна и Михаил Борисович, как я понял, целиком и полностью доверяли мне своё чадо. Как говорится, мы в ответе за тех, кого приручили.

Да-а, летом мы бы помучались, доставая билеты в Симферополь, хотя в это время года самолёт и делает три рейса в неделю. Сейчас же всего один рейс, и всё равно салон полупустой. Надеюсь, взлетим нормально, и спокойно долетим до Харькова, а оттуда и до Симферополя.

В салоне ЯК-42 было тепло, даже очень, немудрено, что мы с Ингой сняли нашу верхнюю одежду, как и почти все пассажиры. Один из них — вернее, одна — меня узнала, о чём тут же во всеуслышание доложила всем присутствующим. Пассажиры стали приподниматься, чтобы увидеть самого Максима Варченко, который недавно появлялся в телепрограмме «Песня-78».

От леденцов «Взлётных» не отказались, а предложенный чуть позже завтрак проигнорировали. То, что предлагала коренастая, но в целом миленькая на лицо бортпроводница, вызывало лишь желание зажмуриться и не видеть всего этого кошмара. Может, на московских авиалиниях питание и получше, я уж не говорю про международные авиарейсы, но сейчас есть непонятно что, да ещё и, судя по репликам некоторых пассажиров, холодное, нам совершенно не улыбалось.

В Харькове мы приземлились около полудня, трое пассажиров там вышли, а загрузились человек десять, стало чуть шумнее. Один из новоприбывших — хмурый и какой-то дёрганый мужичок лет около тридцати в кургузом пальтишке — занял место с краю через ряд от нас.

Когда взлетели, Инга решила подремать, положив голову на моё плечо. А я сосредоточился на чтении захваченной из дома книги о похождениях Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Хм, кстати, уже в этом году Игорь Масленников приступит к съёмкам сериала, которому судьбой предопределено стать культовым. Надеюсь, моё вмешательство в историю не повлияет на съёмки фильма, хочется, чтобы хотя бы первые серии вышли в уже привычном мне виде.

В какой-то момент от чтения меня отвлекла проходившая по салону бортпроводница, предлагавшая всем уже отобедать. Еда хоть и выглядела получше, но нет, уж лучше потерпеть до Симферополя. Надеюсь, Софа не оставит своих пензенских друзей голодными.

Тем временем стюардесса подкатила свой столик на ножках к тому дёрганому товарищу, а он неожиданно поманил её пальцем и что-то негромко сказал ей на ухо, отчего она неожиданно побледнела. Интересно, что такого он ей сказал? Да ещё и показывает вроде бы что-то, но что — не видно из-за спинки кресла. Моментально забыл о своём столике с едой, она чуть ли не бегом рванула назад по салону в сторону кабины пилотов.

Хм, что-то мне это не нравится. Особенно перестало нравиться, когда показался один из пилотов (а может бортмеханик, я в этих погонах не разбирался, но думаю, это всё же бы пилот) и с напряжённым лицом подошёл опять же к этому мужику. Тот уже начинал заметно нервничать, хотя общавшийся с ним пилот разговаривал спокойно, что-то ему объясняя при помощи рук. И вдруг пассажир оттолкнул пилота с такой силой, что тот врезался спиной в боковушку сиденья напротив, а сам вскочил и, отбросив в сторону портфель, вскинул над головой правую руку с зажатым в ней каким-то овальным, ребристым предметом болотного цвета. Ба, да никак это Ф-1, она же легендарная «лимонка»! Как он умудрился пронести её в самолёт? Хотя… Это же не международный рейс, я же помню, что нас в Пензе при посадке досматривали кое-как, кто бы мог подумать, что на внутреннем рейсе окажется настоящий террорист.

— Всем сидеть! — срывающимся голосом заорал мужик. — Хоть один дёрнется — взорву на хер этот сраный самолёт!

В салоне раздался женский крик: «Ой, мамочки!», а я с каким-то отстранённым чувством подумал: «И почему сразу сраный? Вроде говном не пахнет. Пока…»

А тем временем террорист (ну а как ещё его назвать?) схватил левой рукой за форменный китель пилота и, брызжа слюной, заорал ему в лицо:

— Слышь, ты… Или мы летим в Турцию, или я на хрен взорву этот сраный самолёт! Так и передай своему командиру!

Опять сраный… Что-то его прямо-таки зациклило на этом слове.

— Товарищ, — неожиданно вклинилась подошедшая сзади бортпроводница, — успокойтесь, пожалуйста, сядьте на своё место, мы свяжемся с диспетчером, а он уже свяжется…

— Пошла на х… отсюда, сука!

Отпустив пилота, он освободившейся рукой толкнул девушку в грудь, она не удержалась на ногах и растянулась в проходе, сильно ударившись затылком о пол. Я невольно дёрнулся, но в последний момент разум возобладал над эмоциями. Как и у второго пилота, каковым, судя по всему, являлся этот член экипажа. Он не стал кидаться с кулаками на террориста, а помог бортпроводнице подняться и усадил её на одно из свободных кресел.

— Что ж вы творите? — обратился он к бузотёру. — Зачем так?

— А не хер было лезть, когда тебя не просят! Давай, ступай к командиру и передай мои требования.

— Но у нас не хватит топлива, чтобы долететь до Стамбула, даже до любого турецкого города. Всё равно придётся делать дозаправку в Симферополе.

— А я думаю, что хватит. От Симферополя до Турции рукой подать, а в самолёты всегда заливают топливо с запасом. Так что не хрен мне тут мозги пудрить. А чтобы вы там были покладистыми, я сделаю вот так.

С этими словами он выдернул кольцо, при этом до побелевших в суставах пальцах сжимая предохранительную скобу.

— Все видели? — крикнул он, озираясь вокруг выпученными глазами. — Это не муляж, это настоящая граната и, если я отпущу спусковой рычаг — всем нам хана. И пока мы будем падать с пробоиной в корпусе, успеете поблагодарить и вот его, и его командира.

— Пожалуйста, — раздался крик всё той же женщины, что возопила «Ой, мамочки!», — пожалуйста, сделайте, как он просит! У меня в Евпатории дочка и внучка, я вот им гостинцев везу…

— Да заткнись ты, дура! — уже беззлобно прикрикнул на неё террорист. — Они и так всё поняли? Я правильно говорю?

— Как же не понять, — пробормотал пилот, косясь на руку с зажатой в ней гранатой. — Вы всё очень даже доходчиво объяснили. Сейчас я пойду доложусь командиру, а вы держите, пожалуйста, рычаг крепче. Не хотелось бы, чтобы погибли невинные люди.

Я покосился на Ингу, она уже успела проснуться и с ужасом смотрела на происходящее. Даже рот приоткрыла, и я невольно залюбовался её жемчужными зубками. Блин.

— Макс, а что это такое? — прошептала она, не сводя расширенных зрачков с террориста.

— Да дяденька хочет в Турцию лететь, — так же тихо ответил я, — а чтобы пилоты были сговорчивее — гранату вон грозится взорвать.

— И ты так об этом спокойно говоришь?! Мы же разобьёмся!

— Если отпустит предохранительную скобу, то вполне вероятно. Может даже раньше умереть, когда нас изрешетит осколками, поэтому лучше спрятаться за спинками сидений.

А вот странно, я в своё время читал про угонщиков самолётов в СССР, но такого случая что-то не припомню. Или это я так успел повлиять на ход истории своим появлением в собственном подростковом теле? Как бы там ни было, суть дела от этого не меняется: перед нами — вооружённый гранатой террорист, который в любой момент может разжать пальцы и нам всем хана. А мне ну очень не хочется погибать в самом расцвете лет, когда всё самое интересное только начинается. Эй, «ловец», ты же не допустишь этого?

Тут в проходе появился уже, похоже, сам командир экипажа, более возрастной, с уже пробивавшейся на висках сединой.

— Гражданин… э-э-э, не знаю, как вас зовут… Гражданин, мой второй пилот вам правильно сказал, что топлива для перелёта в Турцию у нас не хватит. Мы просто упадём в Чёрное море. Поэтому я всё же настаиваю на посадке в Симферополе, где мы сможем дозаправиться.

Террорист задумался, судя по зарозовевшим пальцам, он даже слегка ослабил хватку, и я невольно сглотнул слюну, представив, как граната взрывается, разнося на мелкие кусочки и этого клоуна, и командира экипажа. А я успею нырнуть за спинку кресла? Инга вон уже пригнулась, лишь глаза выглядывают, отслеживая обстановку.

— Ладно, садитесь в Симферополе, — всё же согласился террорист. — Но не дай бог я замечу ментов — все они вместо со мной полягут.

Он обвёл рукой с зажатой в ней гранатой присутствующих, большинство из которых испуганно вжались в свои кресла. Хрен его знает, насколько у него хватит сил как физических, так и моральных держать прижатой скобу, вдруг надумает переложить гранату в другую руку и в этот момент произойдёт фатальная ошибка? Или просто решит — пропадай всё пропадом, уж лучше сдохнуть, чем так жить. И заберёт с собой человек тридцать пассажиров, стюардессу и трёх членов экипажа. В общем, неприятное развитие событий вполне вероятно, особенно если учесть, что это нервный тип по-прежнему стоял в проходе, несмотря на уговоры командира экипажа занять своё место. Тем более впереди посадка, все должны пристегнуться.

— Вот когда будем садиться — тогда и пристегнусь. А сейчас я должен контролировать салон. Эй, чтобы все сидели смирно, — крикнул он пассажирам, обернувшись вокруг своей оси.

Он так и не сел до самого Симферополя. Главное, что сели мы, и над нами уже не довлела угроза рухнуть с высоты в 10 тысяч метров из-за дыры в фюзеляже. А дальше самолёт заехал куда-т, похоже, в дальнюю часть аэродрома, куда подогнали сразу три пожарных машины, четыре «скорых» и парочку милицейских, не считая чёрной «Волги». Хоть дядька с гранатой и предупреждал, что при появлении ментов взорвёт всех к чёртовой матери, однако, к счастью, свою угрозу не выполнил. Наверное, всё же рассчитывал вырваться «на свободу», да и люди в форме пока в салон не пытались пролезть.

Вместо этого началась нудятина в виде переговоров с местными, как я понял, чекистами, от которых был выслан переговорщик. Мужчина средних лет в тщательно выглаженном костюме назвал оппонента с гранатой Дмитрием Сергеевичем, похоже, успели пробить информацию о нём до посадки самолёта.

На вопрос, зачем он это делает, угонщик заявил, что устал жить за «железным занавесом», хочет вдохнуть воздух свободы, и он лучше отожмёт скобу гранаты, нежели примет предлагаемые ему условия. Единственное, чего комитетчику удалось добиться — эвакуации двух детей, одному лет семь на вид, второму лет одиннадцать. И оба не желали покидать своих матерей, орали благим матом, однако тут террорист проявил завидное упрямство.

— Только дети, — безапелляционно заявил он, — все остальные сидят и ждут, пока мы не взлетим.

Интересно, а потом он всех отпустит? Из люка начнёт выбрасывать, прямо в воздухе?

Похоже, переговоры зашли в тупик. Любитель туретчины не собирался уступать своих позиций, представитель крымского КГБ имел, видимо, чёткие указания, за рамки которых не мог преступить. Предложение сдаться и тем самым значительно облегчить свою участь террориста не мотивировали.

Патовая ситуация, а между тем ручка-то у Дмитрия свет Сергеевича давно уже подрагивает, того и гляди, пальчики разожмутся. В то же время переложить гранату в другую руку он не рискует, возможно, правильно делает — не ровен час, выронит боеприпас, и ближайшее окружение проляжет вместе с ним и нервно кусающим губы комитетчиком. А рядом с ним с десяток человек в радиусе прямого поражения, в том числе несколько женщин и один старичок в очочках.

Что ж, видимо, настало время выхода на арену звезды шоу, до этого скромно стоявшей за кулисами.

— Дяденьки, а можно в туалет?

Это я попросился плаксивым голосом, старясь изобразить котошрековский взгляд. Даже Инга, как я понял боковым зрением, посмотрела на меня с недоумением. Немудрено, ведь таким она меня никогда ещё не видела.

— Какой туалет?! Терпи, пацан, — хмуро отмахнулся террорист, — щас может договоримся с ментами.

— Дядь, я не вытерплю. Я по-большому хочу.

Да уж, пришлось мне слегка опозориться на весь салон. Прости, Инга, что твой парень вынужден до такой степени унижаться, но иначе, боюсь, из моей задумки подобраться к телу этого придурка ничего не выйдет.

— Да уж пусть сходит, он же не убежит, — попросил за меня чекист. — Не убежишь ведь?

— Да вы что, нет конечно! — заверил я, для пущей правдоподобности приложив руки к груди.

Дмитрий Сергеевич, видимо, оценив возможные риски между моим побегом и вонью на весь салон, выбрал, как ему казалось, меньшее из зол.

— Ладно, только в передний иди, и чтобы мне мухой, туда и обратно. Не засиживайся.

В передний — это, видимо, чтобы не сбежал, так как выход у нас в хвостовой части. А я и не собирался.

— Спасибо, дяденька!

Я часто-часто заморгал, демонстрируя тем самым свою признательность, про себя думая, что всё же не стоит переигрывать. Шёл и ловил на себе насмешливо-сочувствующие, а местами и слегка презрительные взгляды пассажиров. А во взгляде тётки, которая кричала, что с ними летит сам Варченко, промелькнуло разочарование. Вот так и умирают кумиры. Причём иногда в буквальном смысле. Надеюсь, сия участь меня всё же минует.

Протискиваюсь мимо посторонившегося дядьки с гранатой. В последний момент понимаю, что морально ещё не готов, и похоже, придётся всё делать на обратном пути, так как после просьбы об отправке естественных надобностей и реакции окружающих почувствовал в себе недостаток решимости. А без неё можно завалить самое, казалось бы, плёвое дело. Тогда как в данный момент ситуация далеко не из простых.

Зайдя в туалет, первым делом ополоснул пунцовое лицо холодной водой. Глядя на своё отражение в зеркале, подумал, что, быть может, вижу его в последний раз. Но теперь отступать уже поздно, особенно после того позора, который пришлось только что пережить. Именно эта мысль заводит меня до состояния берсерка, правда, контролирующего свои действия. Как тогда, в финальном поединке ташкентского первенства СССР год назад. Как раз то, что надо.

На всякий случай нажимаю слив, снова включаю кран, как будто мою руки, и только после этого выхожу из туалета. Картина всё та же: грустный чекист пытается разжалобить террориста и разрешить отпустить хотя бы женщин. Я так понимаю, если это условие Дмитрий Сергеевич выполнит, то спецназ получит лицензию на штурм самолёта. Об оставшихся внутри можно уже не беспокоиться: мужики как потенциальные защитники Родины всегда должны быть готовы за неё умереть. Похоже, понимал это и угонщик, тот не собирался идти больше ни на какое уступки и в момент моего движения по проходу как раз нудел, что его пальцы начинают неметь, и если через пять минут самолёт не взлетит… А что потом, подумал я, пальцы нудеть перестанут? Не выбросит же он гранату в иллюминатор, который ещё надо умудриться открыть, ему нужно держать гранату в руке до момента приземления в Стамбуле. А что, может махнуть в Турцию? Когда ещё возможность представится? Это в моём будущем практически любой россиянин мог слетать на заграничный курорт, от дешёвых турецких и египетских до более престижный Таиланда и Мальдивы. А в это время та же Турция для подавляющего большинства соотечественников является такой же недостижимой мечтой, как полёт на Марс.

Нет, не сметь забивать голову подобной чушью. Тем более я уже подхожу к парочке чекист-террорист, про себя размышляя, что история знает примеры, когда и чекисты становились террористами. Но сейчас это не тот случай.

— С облегчением! — ехидно поздравляет меня Дмитрий Сергеевич.

— Спасибо, — благодарно отвечаю и ту же киваю в направлении хвоста самолёта. — Ой, а что это?

Не ожидавший от меня такой заподлянки мужик на инстинкте делает полоборота, удобно поставляя правую сторону челюсти, в которую и летит мой кулак. В этот удар я вкладываю всю свою силу, но в то же время помню, что, даже отправив соперника в нокаут, я не должен расслабляться ни на мгновение. Потому что в следующий миг предстоит сделать самое важное — а именно поймать руку падающего террориста и не дать пальцам разжаться. Только когда прошло секунд пять и я понял, что успел, у меня возникло непреодолимое желание сесть прямо на пол и вытереть моментально выступивший на лбу пот, как будто я только что отпахал пару раундов. Кинул взгляд на опешившего комитетчика:

— Чего стоим? Скотч, изоленту, колючую проволоку — что-нибудь, чем можно замотать руку.

— Ага.

Тот, видимо, пропустив мимо ушей мой мрачный юмор про колючую проволоку, кивает и стремглав мчится к выходу. Я же ловлю на себе взгляды пассажиров, которые осмеливаются выглянуть в проход. Что, не ждали от плаксивого дурачка таких действий? Больше всего меня радует реакция Инги. Та не только облегчённо улыбалась, но ещё и сделала попытку прийти мне на помощь. Пришлось прикрикнуть, чтобы сидела на месте и не высовывалась. Мало ли что…

Чекист возвращается примерно минуту спустя, и не один, с ним ещё двое человек. Пока его не было, Дмитрий Сергеевич сделал попытку прийти в себя, пришлось одну руку освободить и продлить его отключку ещё одним ударом в челюсть.

Один из новоприбывших тут же споро принялся приматывать гранату к руке террориста синей изолентой, второй позволил мне убрать руку и теперь сам сдавливал пальцы угонщика. Я потряс пальцами: вроде и держал недолго, но, похоже, так сильно, что у самого чуть не онемели.

— Вставай, гнида!

Это они горе-угонщика на ноги поднимают. Тот всё ещё не может окончательно прийти в себя, ноги подкашиваются, но всё же фокусирует на мне свой взгляд.

— Сучёныш… Знал бы…

Что он сделал бы, если бы знал — для меня остаётся загадкой, так как его всё же уводят под белы руки, сцепив их спереди «браслетами». Переговорщик, как и все присутствующие, провожает их взглядом, после чего поворачивается ко мне и жмёт руку:

— Спасибо, товарищ, огромное спасибо! Вас как зовут?

— Максим.

— Вы проявили настоящий героизм, Максим!

Тут кто-то начинает аплодировать, а затем к овациям присоединяются все присутствующие в салоне, включая выползший из своей кабины экипаж вместе с коренастой бортпроводницей. С трудом преодолеваю желание кланяться, как артист после выступления, лишь смущённо улыбаюсь:

— Да что вы, на моём месте…

Тут же осекаюсь, понимая, как глупо звучит заезженная фраза. А дальше меня уводят в комнату милиции при здании аэропорта, где я должен дать показания, и где записывают мои данные, на всякий случай проверив паспорт. Инга терпеливо дожидается меня в коридоре. Пока со мной общаются, приходит информация, что граната настоящая, не муляж. Даже не знаю, радоваться или огорчаться. Всё-таки с настоящей гранатой мой поступок выглядит более героическим.

Наконец присутствующий при «допросе» начальник УКГБ Крымской области, представившийся Николаем Петровичем, жмёт мне руку:

— Ещё раз большое спасибо за проявленную смелость и смекалку! О вашем поступке, Максим Борисович, мы обязательно сообщим по месту вашего жительства и по месту учёбы.

— Вот что значит занятия боксом, — добавляет такой же счастливый начальник местного УВД.

Он тоже долго трясёт мне руку, после чего интересуется, не нужно ли мне помочь с доставкой меня и моей девушки в Ялту? Я отвечаю, что меня должен поджидать автобус от Крымской филармонии.

— Точно, стоял такой на стоянке у аэропорта. А вот Ротару не видел.

— Должна была в зале прилёта ждать.

— Ну тогда пойдёмте провожу. Если вдруг ни её, ни автобуса нет — доставим в Ялту в лучшем виде. А можете у нас в ведомственной гостинице вместе со своей девушкой переночевать.

Я благодарно улыбаюсь:

— Всё же надеюсь, что София Михайловна всё устроила.

Ротару и впрямь обнаружилась в зоне прилёта, скромно сидела в уголке, в повязанном на голову платке, не сводя взгляда с прохода, откуда появлялись пассажиры. Увидев нас, вскочила и чуть ли не бегом бросилась навстречу. Подбежала, моргает и, похоже, не знает, что и сказать.

— Здравствуйте, София Михайловна, — заговариваю я первым. — Очень рад вас видеть.

— Здравствуй, Максим, — наконец выдыхает она. — Я слышала об этом ужасе, что случился на борту самолёта. Ты правда обезоружил преступника?

— София Михайловна, — выходит на первый план догнавший нас начальник УКГБ, — все пассажиры давали подписку о неразглашении. Не знаю, откуда вы узнали, но это на данный момент — государственная тайна. Я надеюсь, вы умеете держать язык за зубами?

Не очень-то, на мой взгляд, вежливо, зато действенно. Ротару под тяжёлым взглядом чекиста, что им, пожалуй, можно было заколачивать сваи, сразу закивала и дала понять, что она умеет хранить государственные тайны. После чего оба начальника передали нас с Ингой рук на руки популярной советской певице, которая нас провела к автобусу от крымской филармонии.

— Ну уж мне-то можешь рассказать, что там случилось? — вполголоса спросила она, когда автобус с тремя пассажирами тронулся в направлении Ялты. — Ведь рано или поздно всё равно все всё узнают, так же, как было со взрывами в московском метро[20].

Глядя в её любопытные глаза, я вздохнул и принялся за рассказ, надеясь, что из-за своей болтовни не стану фигурантом уголовного дела. Как-никак и я, и Инга тоже давали подписку о неразглашении, не хотелось бы из героев попасть в разряд преступников.

Транспортное средство производства Павловского автомобильного завода насквозь пропиталось запахом бензина. Поэтому, усевшись у окошка, я сразу же чуть сдвинул фрамужку в сторону, обеспечив хотя бы некоторый приток свежего воздуха. За бортом было плюс семь, натуральная осень, если не смотреть на календарь. Я расстегнул куртку, Инга тоже сидела в своей дублёнке нараспашку, а вот Ротару застегнула пальто на все пуговицы, а платок лишь чуть сдвинула на затылок. Ну да, при её аномальной худобе лучше не рисковать, а то легко можно подцепить простудное заболевание. И вообще сейчас певица была совсем другой, не той, с которой я познакомился на банкете после итогового концерта «Песня-78». В той было что-то хищное, а эту даже можно было принять за простую сельчанку, только очень симпатичную.

О происшествии на борту самолёта я ей в общих чертах рассказал, сгладив кое-какие детали вроде той, когда отпрашивался в туалет по-большому. Сказал, что просто отпросился по нужде. Теперь мы с Ингой смотрели в окно, и она вспоминала, как этой же дорого они ехали на автобусе летом, когда они всей семьёй приезжали в Ялту на отдых. София Михайловна поглядывал на нас со снисходительной улыбкой, может, себя вспоминала в нашем возрасте?

— А что, творческий вечер действительно состоится? — спросил я Ротару, неожиданно вспомнив о её договоре с Крымской филармонией в обмен на оплату перелёта.

— Да, завтра вечером, — кивнула она. — Должен был пройти вечер песен и танцев народов Крыма, но им ради тебя решили пожертвовать. Сможешь что-нибудь рассказать интересное зрителям, а лучше ещё и спеть? Если что, мой ВИА тебе поможет.

— Да без вопросов, а ребят можно не напрягать, я и под простую гитару что-то спеть смогу, как Высоцкий, — скромно заметил я. — Просто анонса мероприятия нигде не вижу, хотя проехали парочку афишных тумб.

— Не успевали афиши напечатать, решили раздать пригласительные по предприятиям Симферополя. Каждый рубль стоит, не так уж и дорого. Так что большинство зрителей составят простые труженики.

Усмехнулась или мне показалось? Ладно, не суть важно, надо понемногу продумывать концепцию творческого вечера. Например, обязательно поставим на край сцену коробку для записок с вопросами…

— А на утро послезавтра вам уже куплены билеты в Москву, — вырвала меня из размышлений Ротару. — Так что у нас с вами в запасе остаток дня и завтра практически весь световой день. Сейчас заедем в гостиницу, бросите там вещи, и едем в Ялтинский филиал — не терпится послушать, что ты мне привёз. Ноты, надеюсь, с собой?

— Обижаете, София Михайловна! Жаль, не успели с ребятами на кассету магнитофонную запись сделать, праздники эти…

— Максим, заканчивай меня по отчеству называть. Мы же ещё в «Праге» договорились — просто София.

— Всё, больше не буду, виноват, запамятовал!

Мы улыбнулись друг другу, да и Инга что-то разулыбалась. Ротару производила весьма приятное впечатление. Рядом с нею я себя сейчас чувствовал намного свободнее, нежели когда общался с Пугачёвой. В Алке уже вовсю просматривались замашки звезды, она даже не пыталась этого скрывать, а София, наверное, когда надо, играла на публику. А в жизни была вот такой, достаточно скромной и… и позитивной, что ли. И никакого намёка на энергетический вампиризм с её стороны, о котором я когда-то в своём будущем прочитал в интернете на страничке какого-то «желтушного» блогера, якобы чуть ли не переспавшего со всеми звёздами отечественной эстрады, включая мужское поголовье. Хотя какое уж там мужское… Русская эстрада давно превратилась в петушатник, где правят бал ребята нетрадиционной ориентации. Может быть, хотя бы в этой ветви истории что-то изменится в лучшую сторону?

Наше путешествие вскоре заканчивается, дорога заняла чуть больше часа. И нужно было Софе заказывать для нас целый «пазик»? Мы бы и на рейсовом прекрасно добрались, думаю, до Ялты они ходят достаточно часто. А теперь придётся отрабатывать творческий вечер. Пока даже не представляю, что буду на нём рассказывать и петь, если, конечно, мне кто-нибудь одолжит гитару и дополнительный микрофон. Может быть, даже и заплатят что-нибудь. Правда, на фоне предстоящего «ограбления» Ротару, которая, я более чем уверен, должна принять обе вещи, возможность заработать филармонические копейки смотрелась как подачка нищему.

Гостиница оказалась вполне себе, не 5 звёзд, но и не караван-сарай. На кроватях — свежее бельё, даже телевизор имелся и, что особенно радовало, так это наличие душевой. Как Ротару и обещала, для нас с Ингой оказался выделен 2-местный номер. Прикинуться братом и сестрой было бы затруднительно, всё-таки при заселении пришлось предъявлять паспорта, но, видимо, магия имени певицы сыграла свою роль.

Бросив вещи, мы спустились вниз, где на этот раз нас поджидали уже «Жигули» 3-й модели, за рулём которых, как выяснилось, сидел муж певицы, Анатолий Кириллович Евдокименко. Я так понял, он был не против, когда его называли по отчеству. А его машина, как я понял по ходу движения, видимо, не протестовала против того, что хозяин называет её исключительно «ласточкой».

Ротару представила мужа как руководителя ансамбля «Червона рута», участницей которого она являлась. Мы с Ингой сели сзади, София спереди. Невольно сравнил, как передвигаются Пугачёва и Ротару. У Алки и свой «Жигулёнок» есть, и у мужа «Волга», а у Ротару, я так понимаю, один «Жигуль», да и то не новый, на всю семью. И меня уже начинало глодать подозрение, откуда она возьмёт деньги на оплату будущих хитов? Хочется надеяться, что её словам можно верить.

Мы припарковались на набережной у ресторана «Чайка». Здесь, судя по всему, и Ротару, и её мужа прекрасно знали, для нашей компании уже был забронирован столик, на котором в течение нескольких минут появились вполне себе презентабельные блюда. Не сказать, что здесь преобладала средиземноморская кухня, но мы всё же отдали должное местным поварам, сумевшим приготовить черноморскую рыбёшку так, что я бы не отказался повторить. Наелись пусть и не до отвала, но лично меня чувство голова уже не мучило, как это было до посещения, как нам было сказано, самого крутого ресторана Ялты.

А уже после этого мы отправились в местное отделение Крымской филармонии. Зашли в небольшое, явно довоенной постройки здание через служебный вход, миновав старенького вахтёра, поднялись на второй этаж, где, пройдя по коридору, оказались в помещении, которое ВИА «Червона рута» использовал как репетиционную базу. Весь наличный состав был уже здесь, Анатолий ещё в машине заметил, что обзвонил музыкантов и велел собраться на репетицию специально к приезду московского гостя.

Меня встретили несколько пар настороженных глаз. С виду и не скажешь, что музыканты, никого с модными, уходящими к подбородку усами, никого с волосами до плеч. Скорее на техническую интеллигенцию похожи.

— Здравствуйте! — скромно поздоровался я, чуть поклонившись.

— Здрасьти! Привет! Хэллоу! — ответил мне нестройный хор голосов.

— Знакомьтесь, ребята, это и есть Максим Варченко, — представил меня Анатолий.

— Да уж узнали, — хмыкнул один из музыкантов. — «Песню-78» все смотрели.

— Боря, не переживай, что на концерт пригласили только Софию, я вон тоже не поехал, — приструнил его Анатолий. — В следующий раз постараюсь добиться, чтобы на сцене жена выступала вместе со своим ансамблем.

— Так смысл? — вклинился ещё один. — Один чёрт там всё под фонограмму. Охота больно играть на не подключённых инструментах.

— А что ж, — возразил Боря, — я бы и на неподключенной бас-гитаре сыграл, сделал бы вид, главное — покажут по Первой программе. Думаешь, многие догадываются, что там сплошная фонограмма? Это вот мы вот спецы, а остальные даже если бы знали, большинство всё равно махнуло бы рукой. Главное, что из динамиков телевизора песня льётся.

— Ладно, ребята, мы тут собрались по другому поводу, — осадил их Евдокименко. — Максим хочет показать нам песню, которая, возможно, войдёт в наш репертуар.

— На самом деле я привёз сразу две, — сознался я.

— Две? Ого! — Анатолий Кириллович переглянулся с Ротару. — Что ж, ну давай послушаем обе. За синтезатор встанешь?

— Лучше под гитару, с клавишными я не очень… Напою влёгкую, главное — уловить мелодию. А ноты обеих песен — вот, держите.

Партитуры каждой песни у меня с собой были в двух экземплярах — одна пара для Ротору, вторая — для ВААП, куда я намеревался заглянуть, когда мы окажемся в Москве. «Вааповские» экземпляры остались в гостинице, в специальной папке.

Софа взяла партитуры обеих песен, а я попросил простую акустическую гитару, которую мне тут же любезно предоставили.

Взял несколько аккордов, вроде бы нормально настроена.

— Первая песня называется «Хуторянка», заводная такая, постараюсь в меру моих способностей изобразить, — заранее стал я готовить плацдарм для отступления. — Там в начале флейта идёт, мы у себя на базе что-то похожее на синтезаторе изобразили, затем электрогитара даёт небольшой проигрыш, и наконец идёт куплет. Это мы попробуем с вами, а в целом песня выглядит следующим образом.

Конечно, немного непривычно было петь от женского лица, но куда деваться — такая у меня работа. Взялся за гуж — не говори… В общем, исполнил, и вижу, народу вроде как нравится. Тут и Ротару сама садится за электроорган, и давай по нотам наигрывать, напевая себе под нос.

Вот уже и басист Боря начинает аккомпанировать негромко, и оба гитариста, и барабанщик…

Ну а что, даже сейчас у них здоров получается. Со второго раза Ротару разошлась, запела в полный голос, и никакой микрофон не нужен.

— Так, ладно, с этой песней разобрались, — со скрытым удовлетворением констатирует она после третьего прогона. — Хорошая вещь, мы её берём. А что там у тебя ещё?

Дальше была «Лаванда». Её я взял после недолгих угрызений совести. В своём репертуаре ничего подходящего не нашёл, подумал, что гулять — так уж гулять. Но решил всё же ограничиться двумя песнями, с Софы и этого хватит. А потом можно уже и с Алкой договор подписывать.

«Лаванда» Ротару и всем её музыкантам тоже понравилась. Певица заметила, что они разные по стилю и темпераменту, но прекрасно вписываются их новую в концертную программу. Со всех сторон послышались возгласы, что, мол, этот пацан и впрямь талант. Мне, честно говоря, выслушивать подобное было приятно, но несколько неудобно. Таланты — это настоящие авторы песен. Я помнил, что композитором в обеих песнях выступил Владимир Матецкий, и пусть он уже написал и ещё напишет много хороших вещей, но эти две были жемчужинами в его коллекции. Эх, нужно с этим заканчивать, лучше книжки писать, оно как-то спокойнее и честнее, пусть и поменьше с них доход.

После этого Ротару взяла меня под локоток и вывела в коридор. Её муж тоже составил нам компанию.

— Максим, — начала она, глядя куда-то мне в плечо. — Обе эти песни я хотела бы иметь в своём репертуаре и, как ты помнишь, мы договаривались на сумму 5 тысяч за каждую принятую мною у тебя песню. Видишь ли, сейчас у нас с Анатолием есть около семи тысяч, остальное хотели вложить в кооперативную квартиру в Киеве, и не рассчитывали, что ты привезёшь сразу две песни…

— Вам повезло, сегодня день больших скидок, — ослепительно улыбнулся я. — Отдаю две песни за 5 тысяч. Как вам такое предложение?

Они переглянулись, снова вперились в меня. В их глазах читалось сомнение. Может, я так прикалываюсь, и сейчас скажу, чтобы искали недостающую сумму, а их кооперативная квартира подождёт? Но меня и впрямь в этот миг обуяло великодушие.

— Это серьёзно, — подтвердил я. — Учитывая ваше положение, иду навстречу.

Они снова переглянулись.

— Мы можем задним числом…

— София, — прервал я певицу, — не нужно никаких «задним». Я с Пугачёвой вообще беру только авторские, а их вы мне не только станете их отчислять, но и ещё налом платите. Я считаю, это очень неплохая сделка. Для меня уж точно.

И на этом мы, пожалуй, закончим, подумал я. Две песни — и амба, потом кое-что подкину Пугачихе, пусть по одной песне в год, и то нормально, а остальное буду для своего ВИА сочинять. Не заимствовать, а именно сочинять, кое-какой потенциал я в себе ощущал. Так стало вдруг мерзко на душе, что всё, решил заканчивать с этим делом. И так уже «насочинял» за чужой счёт.

А кстати, если тот же Николаев в 83-м не напишет «Айсберг», можно будет считать, что он не напишет эту песню вообще, и уже со спокойной душой её представить как свою? Соблазн велик, чёрт возьми, и вероятность велика, всё-таки моё влияние на историю затрагивает многие сферы, в том числе и творческие.

Давай-ка мы с тобой, Максим, договоримся следующим образом… Скажем, если к 90-му году Николаев не разродится «Айсбергом», будем считать, что уже и не разродится никогда, и тогда смогу её сам «написать». То же самое касается и других вещей. Не написаны настоящим автором в течение лет пяти с момента создания в моей реальности — значит, могу использовать. Правда, год создания я могу помнить далеко не всех композиций. Ну уж плюс минус пару лет — так, пожалуй, можно. И если, конечно, со мной к тому времени ничего не случится. Мало ли, постоянно на виду, уже и фанаты, надо думать, появились. Вдруг у меня найдётся собственный Марк Чепмен[21]?

А с Ротару и её супругом мы в конце концов ударяем по рукам, после чего возвращаемся в репетиционную, чтобы забрать Ингу, вокруг которой уже увивались музыканты ВИА «Червона рута». Рассказывают что-то весёлое, вроде как из гастрольной жизни. И ей, похоже, это нравилось, вон как разулыбалась, аж глаза светятся. Увидев меня, тут же смущённо потупилась.

Из филармонии, минуя гостиницу, где мы оставили Ингу, на том же «Жигулёнке» отправились к Ротару домой. Там она, по её словам, жила в скромной «двушке» с мужем, сыном, братом, отцом и матерью. Там, пока мы сидели в машине, Анатолий поднялся за деньгами, и дальше мы отправились к нотариусу. Похоже, у этой семейки, как и у Стефановича с Пугачёвой, тоже был свой прикормленный юрист. Кстати, ни София, ни Алка так и не взяли фамилии своих мужей, оба по жизни и шли под девичьими. Может быть и правильно, на мой взгляд, Ротару уж точно получше звучит, чем Евдокименко, да и Пугачёва пожалуй что на слух лучше ложится, нежели Стефанович.

Нотариус был пожилой, толстый и очкастый, похожий на крота из мультика про Дюймовочку, при этом в его глазах пряталась хитринка.

— А где совершеннолетний представитель этого юноши? — спросил он, переводя взгляд с Ротару на её мужа и обратно. — Я же не могу поставить подпись и печать на документе, где с другой стороны стоит подпись 16-летнего подростка.

Те растерянно переглянулись, на их лицах читалась растерянность. Да и я хорош, не уточнил заранее, как будет проходить процесс передачи такой крупной суммы. Которая, кстати, по идее должна была бы быть ещё крупнее, это уже я тут проявил великодушие. Мог бы и вспомнить, как предыдущие дела обстряпывались с той же Пугачёвой. Бл…, ну когда же мне наконец 18 исполнится?!

— Не знаю как вам, — говори Ротару с Евдокименко, — а мне лично никакие расписки с печатями не нужны. Я вам песни отдал, а вы мне деньги. Я бы вам также деньги отдал, поскольку доверяю вам, знаю, что вы приличные люди. Если же вы сомневаетесь в моей порядочности и думаете, что я ещё кому-нибудь отдам эти две песни или уже успел отдать…

— Нет-нет, — взмахнула руками Софа, — в твоей порядочности никто здесь не сомневается! Да, Толя?

— Точно, — подтвердил он.

— Что ж, тогда, может быть, полюбовно всё и порешаете? — предложил нотариус.

Все были согласны, и деньги перекочевали из рук в руки.

— Как ты их обратно в Пензу повезёшь, не боишься, что что-нибудь может случиться? — спросил меня Евдокименко, когда я небрежно сунул увесистую пачку денег во внутренний карман лётной куртки.

Я хотел было ответить: «Типун тебе на язык», но вместо этого философски заметил:

— Чему быть — того не миновать. Впрочем, я сумею за себя постоять.

— Это точно, — подтвердила с улыбкой Ротару.

— Ты-то откуда знаешь? — покосился на неё муж.

— Скоро и сам узнаешь, — всё так же заговорщицки, при этом подмигнув мне, улыбалась звезда эстрады.

— Ой, темнишь ты что-то, дорогая, — покачал головой Евдокименко. — Хорошо, а что насчёт авторских отчислений?

— Я могу, конечно, составить договор, — пожал плечами «крот», — но без подписи совершеннолетнего представителя этого молодого человека он не будет иметь юридической силы.

— А можете дать мне с собой бланк? Дома мама распишется и я вышлю его вам уже почтой заказным. А вы уж тут поставите нужную печать и сами распишитесь, и София Михайловна или Анатолий Кириллович.

Эта троица переглянулась, после чего нотариус снова пожал плечами:

— Ну я не знаю, обычно такое не практикуется…

— Да в самом деле, Лев Брониславович, это же самый приемлемый вариант, — обворожительно улыбнулась ему Ротару. — Даже если письмо где-то затеряется — ничего страшного, можно будет ещё раз по почте отправить бланк в Пензу.

— И ещё раз, и ещё… Ладно, — вздохнул нотариус, — в общем-то, на фоне отсутствия достойной альтернативы и этот вариант мне кажется вполне приемлемым.

Он заполнил бланк в двух экземплярах, один для нас, второй для Ротару. Один из них мы отправим обратно на адрес нотариальной конторы, второй оставим себе. Ну вот вроде бы и решили казавшийся неразрешимым вопрос.

— Вы когда улетаете обратно? — спросил Лев Брониславович перед тем, как спровадить нас. — Послезавтра утром, то есть 5-го января? А где предполагаете хранить деньги эти сутки с лишним? Только не говорите мне, что в гостинице под подушкой или будете их постоянно носить с собой. Что я могу предложить? Например, вот этот сейф. Послезавтра утром перед отлётом можете зайти ко мне и забрать деньги, я работаю с 8 часов утра.

Пожалуй, наиболее приемлемый вариант, подумал я и протянул нотариусу деньги. Не сопрёт же они внаглую, в самом-то деле, не будет такого, что приду послезавтра утром к нему, а его или не будет, или скажет, что ни о каких деньгах слыхом не слыхивал. О возможном сговоре с семейкой Ротару я даже думать не хочу. Жизнь, конечно, штука непредсказуемая, но всё же… Тем более что, словно подслушав мои мысли, Лев Брониславович написал расписку в том, что взял у меня на хранений 5 тысяч рублей. Даже печать поставил своей нотариальной конторы.

Когда я вернулся в гостиницу, на циферблате подаренного Ингой хронометра часовая стрелка заползла на начало восьмого. Сама она без меня уже начала скучать, так как пойти куда-то одной ей без меня не улыбалось, а в гостинице смотреть было не на что кроме выставленного в холле стенда с периодикой.

— Всё нормально? — спросила она.

— Ага, только деньги пока полежат в сейфе у нотариуса, а то потеряю ещё в этом курортном городе, чего доброго. Перед отлётом зайду к нему, заберу. Ну что, прошвырнёмся по вечерней Ялте?

— Я не против. А куда пойдём?

— Пока не знаю, прогуляемся по набережной, поищем злачные места.

— Ты что, если мама или папа узнают, что я в какой-нибудь бар ходила…

— А кто им расскажет? Да и не пустят нас, думаю, в бар, попросят документы, а там чёрным по белому написано, что мне шестнадцать, а тебе семнадцать лет. К тому же, мне кажется, и в межсезонье там всегда хватает народу и даже взрослым попасть туда не так легко.

— Ну и что ты предлагаешь? Может, никуда не пойдём, посмотрим телевизор?

Она так заманчиво улыбнулась, что мне и в самом деле расхотелось куда-то идти.

— В целом идея мне нравится. А что у нас о телепрограмме? О, как раз идёт первый период товарищеской встречи «Филадельфия Фрайерз» — «Крылья Советов»!

— Макс, я не буду это смотреть!

— Жаль, — огорчился было я и тут же махнул рукой. — Ну и ладно, хоккей, наверное, всё равно в записи показывают, они по идее должны были ночью играть. Но в качестве альтернативы могу предложить фильм-концерт «Мы из Тольятти» по второй программе и документальный «Палестинцы: право на жизнь» по четвёртой.

— Кошмар, — прокомментировала Инга. — Уж лучше хоккей, хоть кому-то из нас хорошо будет.

Я согласился, всё-таки результата матча я не знаю, поэтому неважно, что он идёт в записи. Не исключено, что когда-то я и смотрел этот самый матч, но разве ж все результаты упомнишь. Включил телик, изображение вроде бы приличное, хотя антенна комнатная, с «рогами».

Но нужно на оставшиеся два периода что-нибудь купить, чипсов там, попкорн, Кока-Колу… Пошутил в общем, так как вряд ли всё вышеперечисленное имелось в буфете на первом этаже. Какого же было моё удивление, когда я всё же обнаружил там чипсы. Назывались они «Хрустящий московский картофель» и стоили 10 копеек за бумажный пакет, на котором однотонной коричневой краской была изображена девушка, жующая чипсы. Купил пару пакетиков, до кучи взял бутерброды с ветчиной и сыром, и две бутылки лимонада.

Задержался у киоска, где за рупь двадцать можно было записать фотозвуковое письмо. Да уж, были к услугам отдыхающих и такие вот достижения технического прогресса. Не хватало будки с моментальным фото, как в фильме «Родня» Михалкова, но наверняка такая имеется где-нибудь на набережной.

О, а из гостиничного бара доносится не что иное, как песня группы «GoodOk», а именно «Моя любовь». Заглянул — нет, не живое исполнение, да и свой голос я узнаю из тысячи других. Крутится бобина «Кометы» для посетителей полупустого бара. Что и говорить, не сезон для туристов, а из простых ялтинцев мало себе кто может позволить себе посещать гостиничные бары. Интересно, авторские отчисления они мне платят? Навряд ли, знают, что всех не отследить, и никакая комиссия из ВААП сюда в жизни на запрётся, чтобы проверить, какая музыка играет в баре. Разве что кто-нибудь настучит… И это вряд ли, а я сам тоже стучать не собираюсь, не фиг на мелочи размениваться.

Хотя, конечно, если по всем барам, кафе и ресторанам страны собрать возможные авторские… Ого-го, какая сумма набежит! Но это всё виртуальный заработок, нужно быть реалистом.

К моему возвращению обнаружил Ингу лежащей на моей кровати в весьма соблазнительном виде. Если точнее, то в захваченном из дома коротком халатике, раскрашенном в китайском стиле, из которого проглядывали аппетитные прелести девичьего тела. И при этом её взгляд выказывал готовность хоть сейчас заняться любовью. Ну а меня, как известно, дважды просить не надо.

Подозреваю, что Инга со мной в Ялту напросилась в том числе и для того, чтобы проконтролировать меня на счёт возможной измены. С ней рядом мне решительно ни с кем не хотелось изменять, и под звуки хоккейного матча мы занялись взаимными ласками, переходящими в конкретные поступательно-возвратные движения.

Под крик Николая Озерова «Го-о-ол!» мы бурно кончили. Во всяком случае, я точно. Хотя, судя по протяжному крику Инги, которым она легко перекрыла Озерова, у неё тоже произошло «извержение вулкана».

Несколько секунд спустя раздался стук в дверь. Обмотав себя ниже пояса казённым полотенцем из душевой, я подкрался к двери и выяснил, что это тарабанила дежурная по этажу.

— Вы чем там занимаетесь?! Ну-ка немедленно прекращайте хулиганить, а то наряд вызову, — кричала она сквозь закрытую дверь.

— Успокойтесь, это мы зарядку делали, растяжку, вот моя девушка и закричала, когда я ей мышцы растягивал. Больше не будем.

— Зарядку… Знаю я, какой зарядкой вы занимались, — проворчала дежурная, однако после этого оставила нас в покое.

Пронесло… А то ведь и впрямь скандал мог случиться. От усердных занятий любовью я лично вспотел и направился было в душ полностью ополоснуться, но Инга меня опередила, заявив, что она управится быстрее.

Пока её ждал, закончился второй период, усиленные динамовским голкипером Мышкиным и тройкой из горьковского «Торпедо» москвичи вели — 2:1. Ну и молодцы, подумал я, отправляясь в душ, где сначала под тёплыми, а затем прохладными струями провёл чуть ли не четверть часа. Ну а что, воду можно не экономить, чай, не какой-нибудь 2018-й, когда украинские политики отключили Крым от водоснабжения, добиваясь непонятно чего.

Матч мы досматривали под бутерброды с лимонадом и хруст чипсов. По вкусу — настоящая картошка, только очень жирная, а по форме — огромные прямоугольники, размером с ладошку.

Игра в итоге завершилась вничью — 4:4, а мы, устав от всех треволнений уходящего дня, сдобренным порцией здорового секса, улеглись спать часов в десять. К сожалению, по отдельности. Кровати были не настолько широкими, а попытка сдвинуть их вместе успехом не увенчалась: к нашему великому удивлению, ножки оказались прикручены к полу болтами. М-да, сервис, однако…

Утром я выглянул в окно и обомлел от открывшейся мне картины. За ночь, оказывается, выпал снег, и теперь он лежал на ветвях деревьев, облепил провода, покрывал видимую из нашего окна улицу, по проезжей части которой медленно полз снегоуборочный комбайн. Он загребал снег своими железными лапами и скидывая его с ленты транспортёра в ехавший следом самосвал.

— Ой, красота какая!

Инга неслышно подкралась ко мне сзади и положила прохладную ладонь на мою обнажённую спину. С некоторых пор я старался избегать маек-алкоголичек, поэтому даже вздрогнул от неожиданного прикосновения.

— Проснулась?

Она стояла передо мной в одних трусиках, прикрывая одной рукой свои грудки. Я улыбнулся ей, взял её лицо в свои руки и нежно поцеловал в губы. Она ответила более страстным поцелуем, а дальше… В общем, нам обоим в этот момент было плевать, что мы неумытые и с нечищеными зубами, тем более что мы их чистили перед сном. А потом принимали совместный душ.

До самого вечера нам делать было нечего. Когда мы вернулись с завтрака, в номер позвонил Евдокименко. Сказал, что хотел покатать нас сегодня по известным местам вроде Воронцовского и Ливадийского дворцов, показать «Ласточкино гнездо», даже на Массандровский винзавод хотел нас отвезти, но боится выводить свою «ласточку» на «всесезонке» из гаража.

— Ничего страшного, Анатолий Кириллович, — успокоил я его, — в такую изумительную погоду мы с Ингой просто пешочком прогуляемся.

— Ну и ладненько, — с готовностью согласился тот. — А за вами часа за два до творческого вечера тогда заедет вчерашний «пазик», я только что звонил в филармонию, вопрос решил, ему с его колёсами такой снег нипочём. Так что в пять вечера вам нужно быть готовыми к отъезду.

Инга была не против пешей прогулки, но получилось прошвырнуться только по набережной, с которой мы понаблюдали за свинцовыми водами Чёрного моря и беспокойно кричащими чайками. Купили батон хлеба и весь его скормили этим летающим крысам, кидая крошки в воздух.

В гостиницу мы вернулись к обеду, перекусили в местном ресторанчике и отправились играть в пинг-понг — было здесь и такое развлечение. Оказывается, Инга очень неплохо играла в настольный теннис, и сначала мне пришлось поднапрячься в игре один на один, а потом против нас выступила молодая семейная пара из Донецка, и мы в тандеме их одолели с общим счетом 3:2.

Пока играли, соперница всё вглядывалась и вглядывалась в меня, наконец, когда мы менялись сторонами, не выдержала и прямо спросила:

— Простите, а вы не Максим Варченко?

— Кто, я?! Нет, вы ошиблись, меня Иван зовут. А кто это — Максим Варченко? — закосил я под дурачка, опережая открывшую было рот Ингу.

Ну в самом деле, зачем мне сейчас лишняя шумиха? Вечером на концерте… то есть творческом вечере — пожалуйста, а сейчас мне хочется побыть инкогнито.

— Ну как же, молодой композитор, его в «Песне года» показывали, — принялась она пояснять.

— Да я как-то такие вещи и не смотрю, всё больше футбол да хоккей…. Ну что, подавайте, может, получится у вас отыграться.

Ровно в семнадцать ноль-ноль у входа в гостиницу и впрямь стоял давешний «пазик». От семейства Ротару никого не было, похоже, мы с ними в ближайшее время не увидимся. Зато нас сопровождала заместитель директора Крымской республиканской филармонии — обаятельная женщина предпенсионного возраста с повадками потомственной аристократки. Представилась Генриеттой Платоновной Кожедуб. Она же вручила мне два билета за завтрашний авиарейс до Москвы. Я сразу отдал их Инге, у неё целее будут.

Пока ехали, мы с Генриеттой Платоновной обсудили, что и как будет. Кожедуб согласилась, что идея с вопросами от зрителей ей нравится, она и сама об этом подумывала, но я её опередил. В остальном ничего необычного. Маленький, приземистый столик с наполненным водой графином и стаканом на подносе, стул, микрофон, сбоку рояль тоже с микрофоном. Я сказал, что рояль — не моя специализация, пусть лучше предоставят гитару со вторым микрофоном и дополнительной стойкой. Генриетта Платоновна записала моё пожелание в свой маленький блокнотик и добавила, что по окончании концерта я получу причитающийся мне гонорар вы размере 15 рублей 50 копеек. Добавив, что это уровень оплаты исполнителей первой величины по первой категории.

— В ведомости за вас распишется Богатиков, проведём это мероприятие как его концерт, всё равно никто проверять не будет. И он сам не против, говорит, вы на него произвели неплохое впечатление ещё при первой встрече.

Надо же, снова судьба меня сталкивает с этим исполнителем. Так и идём с 10 ноября рука об руку: концерт к Дню милиции, потом «Песня-78», теперь вот подписи за меня ставит, да ещё и расхваливает, хоть толком с ним так ни разу и не пообщались. Ну, чай не последний день живём… Надеюсь.

Продолжительность вечера в диапазоне от полутора до двух часов. Блин, о чём трындеть столько времени? Ну не ответами же на вопросы… Хотя могут накидать целую коробку. Песнями, что ли, забить половину в случае чего?

Крымская республиканская филармония располагалась в таком же старом, двухэтажном здании, как и ялтинский филиал. Нас с Ингой провели через служебный вход, до предназначенной мне гримёрки.

— Костюма, я так полагаю, у вас нет? — скорее констатировала, нежели спросила Кожедуб.

— Я за демократичность во всём, включая одежду.

— Хм, ну… Не знаю, если что, можем подобрать что-нибудь.

— Не стоит, на мне всё чистое, и джинсы, и свитер… И даже ботинки, — добавил я, посмотрев на свои ноги.

Пока в зал никого не пускали, решил сделать небольшой саунд-чек. Зал мест на пятьсот, не больше, со вторым ярусом. Мне торжественно выносят инструмент. Электроакустическая гитара, почти дредноут по форме, и моего любимого цвета санбёрст. Ого, да это же самый настоящий «Epiphone»! Посмотрим, как звучит…

— Шнур вот, держите, — суетится молодой, длинноволосый парень, видимо, заметив мой ищущий взгляд.

Воткнул «джек», взял несколько аккордов.

— Микрофон подключен? — спрашиваю «волосатика».

И не дожидаясь утвердительного ответа, говорю в микрофон:

— Раз, два… Закусочная, сосисочная.

Несколько минут уходит на то, чтобы совместно со звукорежиссёром вечера, сидевшим за своим монитором сбоку за кулисами, устранить все шероховатости. Между делом появляются две телекамеры с операторами бегающая среди них девушка с микрофоном: оказывается, мой творческий вечер собирается снимать республиканское телевидение. Ничего себе, а вот это уже серьёзно.

Прежде чем покинуть сцену, под перебор негромко исполняю первый куплет и припев песни «Берёзы» из репертуара «Любэ». Судя по взглядам присутствующих, в том числе и Инги, даже этот кусочек произвёл определённый эффект. А что, может, и исполню сегодня. Ежели в этой версии Перестройка не грянет, глядишь, и «Любэ» не появится, да и Матвиенко опять же может не написать все эти песни. Конечно, отмазка так себе, но определённая доля прагматизма в этих рассуждениях имеется.

В компании Инги я вернулся в гримуборную, где она сразу же поинтересовалась, что это за песню я сейчас исполнял. Пришлось наврать, что из свежего, так сказать, из неопубликованного.

— Красивая, — вздохнула она. — А ты её сегодня споёшь?

— Думаешь, стоит?

— Макс ну пожалуйста!

Я не мог устоять против взгляда кота в сапогах из «Шрека». Минут через двадцать в дверь постучалась Генриетта Платоновна.

— Максим, зрители собрались.

Я бросил взгляд на часы. Пять минут восьмого, и впрямь пора. Инга решила смотреть на шоу из-за кулис, наверное, чтобы почувствовать себя причастной к тому, что будет происходить на сцене. Главное, чтобы в спину иголки не втыкала… Шутка.

Я пристраиваюсь рядом с ней, гляжу в щелочку между тяжёлых портьер. Ни одного свободного места. На краю сцены стоит коробка вроде как из-под обуви, рядом стопочка аккуратно нарезанной бумаги и несколько карандашей.

Подавляющая масса зрителей по виду и впрямь настоящие работяги, не пожалевшие отдать по рублю за возможности посмотреть на юное дарование. Мужчин и женщин примерно поровну. Тут кто-то на галёрке не выдерживает, кричит:

— Варченко, выходи!

В зале смеются, потом начинаются сначала одиночные, затем всё более частые хлопки.

— Пора, Максим, — шепчет мне в ухо Генриетта Платоновна, мягко подталкивая в спину.

На немного подгибающихся коленях выхожу на авансцену, останавливаюсь у стойки с микрофоном. Только бы от волнения не дать «петуха».

— Добрый вечер, друзья!

Зал шумит, кто-то всё с той же галёрки под смех зрителей кричит:

— Здоро́во!

Стараюсь сохранять хладнокровие, мысленно себя костерю, мол, не первый же раз выступаю перед публикой, пусть даже теперь и сольно.

— Честно говоря, ещё пару дней назад я и не знал, у меня состоится творческий вечер в вашей филармонии, — говорю я. — Судя по отсутствию афиш в городе, и в самой филармонии тоже не знали.

Народ смеётся, и это хорошо, значит, контакт налаживается.

— Тем не менее, — продолжаю, — я здесь, на этой сцене, и готов поделиться с вами какими-то историями из своей жизни, ну и, раз гитара на сцене, то и сыграю-спою, пожалуй, тоже.

Бурные аплодисментами, сопровождаемые криками:

— Давай!

— Ну раз так, то для затравки давайте что-нибудь исполню. И кстати, не забывайте писать ваши вопросы, на которые я постараюсь по мере сил ответить. Специально для ваших вопросов здесь стоит вот этот ящик, кажется, из-под мужских ботинок Черниговской фабрики «Берегиня».

Снова смех, ещё более громкий. Прекрасно, теперь можно и за гитару хвататься. Решил начать с «Ковчега», с бодренькой и в то же время слегка философской песенки. Что-то в стиле нынешней «Машины времени». Публике вроде бы понравилось, до кого-то наверняка дошёл смысл песни, некоторые говорят друг другу что-то на ухо, видно, объясняют.

Я отложил гитару и решил немного рассказать о себе, добавляя в речь юмора. Что-то из уже заготовленного, где-то импровизируя, но публике нравилось. Дошёл до места, как в один прекрасный момент решил, что стану известным, причём не в одной какой-то ипостаси, а преуспею как в творчестве, так и в спорте.

— Главное — определиться с целями, — вещал я со сцены. — Если поймёте, что осилите поставленную перед собой задачу — смело беритесь за дело. Я вот вообще три задачи решаю: пишу книги, сочиняю музыку и занимаюсь боксом. Пока вроде бы получается, что удивительно для меня самого. Чтобы далеко за примерами не ходить, могу напомнить, что в плане литературы у меня вышел в журнале «Юность» роман «Остаться в живых», затем он вышел отдельной книгой в издательстве «Молодая гвардия», к печати готовятся ещё несколько произведений как в журналах, включая ту же «Юность», так и в «Молодой гвардии». По музыке… Помимо того, что мою песню исполняют Пугачёва и Добрынин, по стране гуляют десятка полтора вещей, сочинённых с моим вокально-инструментальным ансамблем «Гудок». Причём многие не знают, что эти песни сочинены нами, по большей части вашим покорным слугой. Некоторые из них сегодня я вам исполню.

Скромность, конечно, украшает, но иной раз не мешает и себя похвалить. Всё же реально большинство вещей принадлежит моему гению… Хм, ладно, просто таланту. Главное, что народу по душе, иначе наши записи не разлетелись бы по всему Союзу. Даже вот в гостиничном баре нас крутят, а сами небось и не знают, что автор в этом же здании остановился.

— А есть в зале люди, интересующиеся боксом?

Вверх взметнулось десятка три мужских рук.

— Эх, а я так рассчитывал, что хоть одна представительница слабого пола поднимет руку, — под смех зала прокомментировал я. — Ладно, их можно простить: пока мужчины смотрят по телевизору бокс, наши прекрасные дамы готовят, убирают, стирают, гладят… В общем, делают всё то, что нам, мужчинам, может присниться лишь в кошмарном сне.

Снова взрыв хохота в зале, смеются и зрители, и зрительницы.

— Кстати, не в ваш огород камень, милые дамы, но исторически готовка была приоритетом мужчин. В Средней Азии, например, женщину к приготовлению плова и прочих блюд, считающимися национальной гордостью, особенно мясных, не подпустят на пушечный выстрел. Это наши мужчины обленились, их хватает только на шашлык, и так всю готовку переложили на хрупкие плечи своих спутниц.

Смех и одобрительный гул.

— Так я это к чему? К тому, что минувшим летом в Греции прошло юниорское первенство Европы. Естественно, я выиграл золотую медаль, — нагло продолжал я себя пиарить. — Но путь к победе получился очень тернистым.

И дальше я рассказал и про отравление перед полуфиналом, и про финальный бой с поляком. Где-то добавил юмора, где-то сгустил краски, но собравшиеся слушали меня, буквально затаив дыхание. А когда я вспомнил, как чуть не расплакался на церемонии награждения, рассказал про подступивший к горлу ком, увидел, что у многих в зале, особенно у женщин, предательски заблестели глаза. Да и у самого что-то при воспоминании о том моменте в носу защипало.

Чтобы сменить тему, предложил зрителям не стесняться, подходить к сцене, брать листочки с карандашами и писать записки. В зале возникло некоторое смятение. Я заметил, как в третьем ряду одна из женщин бальзаковского возраста пихает локтём в бок сидевшего рядом лысоватого, полного мужчина. Тот пытался отбояриться, но жена (а кто ещё это мог быть?) всё-таки его уломала, и товарищу с красным от смущения, как помидор, лицом выпала честь первым совершить поход к сцене. После него словно прорвало дамбу, за лоскутками бумаги и карандашами ломанулись ещё несколько человек. В итоге карандаши закончились меньше чем минуту спустя. Я в микрофон, улыбаясь, попросил написавших записки передавать карандаши по рядам тем, кто обзавёлся листочком, но остался без пишущего инструмента.

— А пока вы сочиняете мне послания — надеюсь, обойдётся без любовных — я исполню вам ещё одну песню.

На этот раз спел задорную «Незнакомку». К моменту, как вибрация струн последнего аккорда сошла на ноль, в обувной коробке уже лежали первые записки.

— Вы накладывайте, накладывайте, — подбодрил я публику, — как наберётся приличная пачка — начну зачитывать.

Дальше я рассказал о своей учёбе, не сильно надеясь, что она заинтересует слушателей. Добавил перчику, вспомнив, как на первом курсе отбивался от прихвостней одного из одногруппников, и что он в итоге с перепугу перевёлся в другое училище.

— Молодец, с этой швалью так и надо!

Это снова заорали с галёрки. Пригляделся — орал парень лет двадцати пяти. Я сцепил ладони и поднял их над головой, салютуя товарищу. Тот в ответ со счастливой улыбкой на лице изобразил такой же жест.

Тем временем записок набралось достаточно, и я начал их зачитывать. Первый вопрос был посвящён моим творческим планам как в литературе, так и в музыке.

— Их у меня — громадьё, — заявил я, — но я отвечу поговоркой: если хочешь рассмешить бога — то расскажи ему о своих планах. Честно говоря, после недавно законченного «Ладожского викинга» я пока на распутье. Тем для нового романа много, но за что взяться — пока ещё не решил. В музыке процесс более отлажен, тем более нас в коллективе четверо, не я один сочиняю песни.

Это да, думаю, не один, иногда ещё Валька подкидывает, но очень уж редко. Приходится рассчитывать на авторов ещё не написанных вещей, вот как сейчас с Ротару получилось.

— Думаю, может последовать вопрос и о планах в боксе, — продолжаю я. — Здесь всё куда яснее. В феврале первенство РСФСР, а в марте — первенство Советского Союза. Это будет отбор на первый в истории чемпионат мира среди юниоров, который пройдёт в Японии в декабре. Надеюсь, что отберусь.

Читаю следующую записку, автор которой интересуется, есть ли у меня девушка? Смотрю в зал, по рядам перекатываются смешки.

— Хм, подозреваю, что эта записка явно не от мужчины.

Теперь по рядам прокатывается смех.

— Что ж, отвечу на этот вопрос… И даже более того, представлю вам эту самую девушку.

Я поворачиваю голову налево, вижу между кулис Ингу с пунцовым лицом, и с улыбкой машу ей рукой:

— Инга, любимая, будь добра, выйди сюда.

Нет, а что такого, в самом деле? Пусть ей тоже достанутся аплодисменты. Лишь бы с перепугу не ускакала в гримёрку.

Нет, не ускакала, робко, стесняясь, но всё же выходит на сцену. Я делаю несколько шагов навстречу, беру её за руку и мы вместе подходим к микрофону.

— Вот моя муза, прошу любить и жаловать. Кстати, познакомились мы с ней больше года назад при весьма необычных обстоятельствах.

— Расскажите! — кричит какая-то женщина из партера.

— А давайте Инга сама вам расскажет.

Уступаю ей место у микрофона и слышу, как она шепчет:

— Макс, я тебя убью!

Затем ослепительно улыбается залу во все тридцать два, и начинает рассказывать историю своего спасения из бурных вод пруда музея-заповедника «Тарханы». Начала робко, на затем втянулась, даже начала жестикулировать, изображая, как я её тащил к берегу. Смотрю, и зрители сопереживают, в зале тишина, и только голос Инги несётся к не такому уж и высокому потолку, рассказывая перипетии того уже казавшегося мне нереальным спасения. Столько событий за это время произошло, но сейчас, за время её рассказа, я словно заново вернулся в Тарханы, и будто бы на мгновение даже почувствовал себя в ледяной воде.

В общем. Сорвала Инга свою порцию оваций, после чего откланялась и чуть ли не бегом исчезла за кулисами.

— Да, вот так, бывает, люди и знакомятся, — подтвердил я, проводив её взглядом. — Что ж, а мы продолжим наш творческий вечер.

Мероприятие уложилось в час сорок. Под занавес я всё же исполнил «Берёзы», сообщив. Что это совсем свежая вещь, мы даже не успели её обкатать с нормальной аранжировкой. Но она и под гитару неплохо звучит, что я сейчас и собираюсь продемонстрировать.

В зале установилась гробовая тишина, все внимали моему исполнению. А я уже переходил к припеву:

Закончил, несколько секунд ничего не происходило, а затем послышались крики: «Браво», и зал взорвался овациями. Спасибо тебе, дорогой и незабвенный Игорь Игоревич Матвиенко!

— Максим, это было бесподобно, даже Богатиков не имел такого успеха, — нахваливала меня за кулисами Генриетта Платоновна. — Идёмте в гримуборную, я с вами рассчитаюсь, и Юрий Иосифович сейчас подтянется.

В гримёрку и впрямь пришёл Богатиков, чтобы поставить подпись и выразить лично своё восхищение. Оказалось, он наблюдал за моим выступлением из маленькой директорской ложи. А я всё гадал, чей это силуэт там в потёмках шевелится.

— Юрий Иосифович, — обратился я к нему, когда с формальностями было покончено. — Знаю, что вы любите петь о море, давайте я вам песню подарю?

— Что за песня? — тут же заинтересовался тот.

— Гитару можно?

Мне принесли тот же «Epiphone», на котором можно было играть и как на обычной гитаре. Эх, сегодня у нас «ЛЮБЭ» идёт вразнос! Исполнил их песню «Синее море», объявив её собственным сочинением. Все присутствующие в гримёрке были очарованы, я же добавил:

— Не знаю, если вдруг худсовет там или ещё кто-то придерётся к фразе «Там за туманами вечными, пьяными…», можно слово «пьяными» заменить на что-то более приличное, например, на «пряными». Я тут же набросал партитуру, что заняло у меня минут десять, и Богатиков клятвенно заверил, что немедленно включит песню в свой репертуар.

— Поднатаскаю своих музыкантов, и уже в феврале можно будет песню представить публике. Насчёт авторских отчислений можете не волноваться.

Я сказал, что в ближайшее время зарегистрирую песню в ВААП, и мы расстались очень довольные друг другом.

В ялтинскую гостиницу возвращались на том же «пазике», но уже без сопровождения Кожедуб. Когда сели, я достал из кармана гонорар и отдал его Инге.

— Зачем это? — возмутилась было она.

— Ты сегодня выступила с прекрасной речью, так что это твоё, честно заработанное.

Не сразу, но уболтал, взяла эти несчастные 15 рублей 50 копеек, которые я получил на руки «чистыми». Сказал ей, что может на них купить себе какую-нибудь финтифлюшку в Москве, где мы будем завтра днём. До вечернего поезда останется время побродить по уже излюбленным торговым точкам. А если что — добавлю из гонорара за песни Ротару.

— Даже не думай, — строго осадила меня Инга. — Мы ещё не семья, и эти деньги не наши общие, ты должен в целости и сохранности довезти домой и отдать родителям.

— Ладно, так и быть… Тогда всё равно если что — добавлю, мы же с собой взяли с запасом на всякие непредвиденные расходы.

Так и есть, и я захватил сотенку, и Инге родители дали такую же сумму. Пока на всякую мелочь я тратился из своих запасов, хотя Инга и порывалась несколько раз за что-нибудь заплатить. Больших расходов у нас пока так и не случилось, гостиницу вон и то нам оплатили.

На ночь глядя в номер позвонил Евдокименко, сказал, что постарается нас сам утром отвезти в аэропорт, вроде как снег подтаял, да и коммунальщики дороги более-менее расчистили. Не обманул, приехал в восемь утра, причём с женой. Сначала мы заехали к нотариусу, забрали наши пять тысяч, а уже затем поехали в Симферополь. По дороге Ротару сожалела, что им так и не удалось побывать на моём творческом вечере, внезапно нарисовались какие-то семейные дела, но, судя по отзывам Кожедуб, всё прошло блестяще.

— Там же ещё и республиканское телевидение снимало, — добавила она, — так что у нас будет возможность посмотреть видеозапись.

На этот раз, видно, после едва не случившегося угона самолёта, досмотр в аэропорту был таким строгим, что нас раздели чуть ли не до нижнего белья. Меня досматривал милиционер-мужчина, а Ингу — милиционер-женщина. Так и подмывало сказать, что это именно я обезвредил террориста, но я помнил, что все пассажиры самолёта давали подписку о неразглашении. Зачем мне лишние проблемы? Уж лучше дам себя обыскать, всё равно мы ничего противозаконного не везём.

Правда, сумма в 5 тысяч вызвала у досматривавшего меня сотрудника правоохранительных органов интерес.

— Что это за деньги? — спросил он таким тоном, будто я ограбил инкассаторов.

В ответ я предъявил документ от нотариуса, правда, пока без подписи моих мамы или папы. Прочитав мои фамилию и имя, милиционер изменился на глазах:

— Так вы тот самый Варченко? — перешёл он сразу на «вы», хотя только что «тыкал» мне без всякого стеснения. — Это значит, ваш концерт вчера проходил в филармонии? У меня там товарищ порядок охранял, с утра в восторженных тонах пересказал, как вы выступали. А это, выходит, ваша девушка, которую вы спасли из озера?

— Скорее, это был пруд, но вода в октябре и там, и там ледяная, — со скромной улыбкой поправил его я.

До Москвы долетели без проблем, никто больше не пытался угнать самолёт ни в Турцию, нив Финляндию, ни куда-либо ещё. Из аэропорта сразу погнали на вокзал. К сожалению, билеты удалось купить только в плацкарт. Надо же, до чего докатился, уже переживаю из-за того, что едем не в СВ. В той, первой жизни, я ведь в плацкартах и ездил. Вспомнилось, как везли нас к месту службы в Йошкар-Олу, набившихся в плацкартный вагон новобранцев. Пару месяцев спустя я уже в таком же плацкарте ехал в Козельск, что под Калугой, в поварскую учебку. Помню, пересадка была в Москве, и на удивление команды сидеть в зале ожидания не последовало, народ разбрёлся по зданию Киевского вокзала, а я погулял по окрестностям. Повезло, что не наткнулся на патруль, а то мог бы и на «губу» угодить.

Обзаведшись билетами, оставшееся время решили провести в центре столицы. У меня были там и свои дела. Например, оставив Ингу ждать меня в магазине «Полдарки» на Горького, отпросился у неё на четверть часа и метнулся к памятнику основателю Москвы. Там выторговал у фарцовщика жвачки и презервативов, что облегчило мой кошелёк на почти пятьдесят рублей. Когда же наконец в СССР наладят выпуск жевательной резинки и «средств индивидуальной защиты»?! Даже «Апельсиновую» или «Кофейную» жвачки так просто в Москве не укупишь, не говоря уже о провинциальной Пензе. А уж продающиеся в наших аптеках презервативы — это что-то с чем-то. Пусть и стоили всего 2 копейки штука.

В «Подарках» мы первым делом отправились в секцию парфюмерии и косметики. Очередь, выбросили французскую косметику… Посовещались и решили, что и для неё, и для её мамы вопрос приобретения французской косметики стоит не так остро, у моей мамы тоже косметика не была вопросом первой необходимости. Но один фиг простоять в очереди пришлосьпочти полтора часа. В итоге Инга приобрела парочку рижских флаконов духов себе и Нине Андреевне, а я, подумав, взял маме точно такие же, и тоже парочку. Теперь помимо гонорара от Ротару у меня оставалось не больше четверного. Хотя уже и серьёзных покупок вроде не ожидалось.

Таскался я везде со своим спортивным баулом, на дне которого лежали те самые пять тысяч в 25-рублёвых и сотенных купюрах, а также мои вещи и вещи Инги. Она же просто щеголяла с модной сумочкой, используя меня в качестве носильщика. На вокзале маялся в сомнениях, оставлять баул в камере хранения или взять с собой в город, в итоге выбрал второй вариант. Вот и сейчас мы шли к автобусной остановке, а я держал спортивную сумку в руке. И лишь в последний момент боковым зрением заметил метнувшиеся ко мне две тени. Резкий шаг в сторону, только мгновение спустя разглядел, что на меня покушались двое парней, даже, я бы сказал, двое молодых мужчин, навскидку в возрасте между 25 и 30 годами. Одеты были не по погоде, в кожаные куртки, но только потом я сообразил, что оделись они так специально, чтобы легче было убегать с добычей. Одному даже удалось схватиться за брезентовую ручку сумки, тогда как второй собирался ударом в голову вывести меня из игры. Или хотя бы добиться того, чтобы я ослабил хватку.

На нём-то мне и пришлось сфокусироваться, при этом умудряясь удерживать левой рукой сумку, которую тянул на себя второй грабитель. Правой я после лёгкого уклона в сторону выкинул встречный джеб, но из-за того, что не было возможности довернуть корпус, удар получился не совсем акцентированным. Но его хватило, чтобы нападавший замешкался и даже отскочил в сторону, держась за челюсть. А тут, к моему великому удивлению, Инга подскочила ко второму грабителю, всё ещё пытавшемуся вырвать у меня баул и принялась молча и сосредоточенно колошматить его своей сумочкой по спине.

— Люди, убивают! — раздался вдруг старушечий крик.

Кто кого убивает? Не суть важно, потом разберёмся, пока же предстояло разобраться с этими наглецами, покусившимися на чужое имущество. Как там говорил Дима Семицветов в исполнении Миронова… «Товарищи, деньги пока еще никто не отменял. От каждого по способностям, каждому по труду в его наличных деньгах». Так что я бился за то, что заработал пусть и не совсем честным, но трудом. В конце концов, я мотался в Крым, причём не в сезон, да ещё и на творческом вечер выступил.

Как-то все эти мысли молниеносно просвистели в моей голове. А на инстинктах я успел пнуть ногой нахала, как клещ вцепившегося в мою сумку, и тот, наконец, её отпустил. Всё-таки трудно ему было отбиваться сразу от двоих, пока напарник в растерянности всё ещё стоял в паре метров, задумчиво проверяя свою челюсть на предмет возможных повреждений. Следующим ударом был крюк слева в печень, после которого любитель чужих сумок осел на колени, держась за бок и пытаясь набрать в лёгкие воздух. Возникло заманчивое желание добавить ногой по физиономии, но в последний момент я сумел сдержать свои желания в узде. Не хватало ещё этого придурка искалечить.