Первое воспоминание, яркой вспышкой озаряющее мрак моего безоблачного детства, – это полосатая коробка, увенчанная пышными бантами, чьи шёлковые язычки змеились по мозаичной поверхности журнального столика. Мелодия La Campanella Фрица Крейслера, льющаяся из-под изящного смычка мадам Жюли – нанятой моими родителями скрипачки, наполняла просторный зал. Родители считали эту музыку идеальным аккомпанементом для бала в честь моего пятилетия.

По периметру зала, словно экзотические птицы, расселись дамы в разноцветных кринолинах. Их шеи и руки, усыпанные драгоценностями, блестели, словно приманивая ворон. Они беззаботно обмахивались кружевными веерами, погруженные в мир сплетен и интриг. Лишь некоторые из них изредка бросали взгляды на своих отпрысков, которых мне великодушно предоставили в качестве компаньонов. Но эти бледные, скучающие дети вызывали во мне такую тоску, что даже полосатая коробка казалась намного интереснее.

Я кружил вокруг неё, подобно акуле, выбравшей свою жертву. Пытался заглянуть внутрь, незаметно стянуть тугой бант, приоткрыть соблазнительную крышку. Но бант, завязанный крепкой рукой, не поддавался моим пухлым детским пальчикам. Ему требовались не слабые ручонки, а острые лезвия ножниц. И это ещё больше разжигало моё любопытство.

Я извивался и дёргался, пытаясь высвободиться, но дедушка поймал меня в свои крепкие объятия и усадил на колени, лишив всякой возможности движения. Ну что ж, по крайней мере, это было лучше, чем наблюдать за кучкой ползающих, вопящих и сопливых детишек.

— Адам, знаешь ли ты, что всякое терпение вознаграждается? — прозвучал бархатный голос дедушки, полный мудрости.

— Но это же мой подарок! Я хочу его открыть! — воскликнул я, устремив на дедушку умоляющий взгляд.

Эдвард Кесслер, мой дедушка, был старым офицером, и, как и подобает всякому офицеру, несмотря на преклонный возраст, обладал великолепнейшей военной выправкой, которой позже обучил и меня. Наша семья, вероятно, никогда бы не познала несметных богатств, если бы дедушка не вытащил с поля боя своего командира, Зигмунда Эриха – последнего потомка древней династии, служившей ещё старым императорам.

Зигмунд был тяжело ранен. Долгий путь до форта лишь усугубил его состояние, и к моменту прибытия он был на грани жизни и смерти. Его крики, вызванные сильнейшей физической болью, были настолько ужасны, что солдаты, слыша их, невольно крестились и прижимали к губам крестики и образки. Лишь Эдвард не дрогнул перед лицом страданий командира. Он неустанно ухаживал за ним: поил, переворачивал, обрабатывал раны. Так прошли три мучительных дня, прежде чем Зигмунду стало немного легче.

Боль, будь то физическая или душевная, способна изменить человека до неузнаваемости. Кто-то ожесточается, кто-то, наоборот, проникается благодарностью к тем, кто остался рядом в трудный час. Командир, прежде славившийся жестокостью и беспощадностью к своим солдатам, теперь, съедаемый муками совести, плакал навзрыд. Дедушка рассказывал, что глаза Зигмунда часто наполнялись слезами, когда он смотрел на бойца, который вот уже три дня проявлял к нему столько милосердия. Поначалу он отталкивал Эдварда, становился невыносимым, надеясь, что тот бросит его на произвол судьбы. Но Кесслеры никогда не бросали начатое дело на полпути (эти слова следует произносить с нескрываемой гордостью!). И Эдвард не сдался.

На четвёртый день состояние Зигмунда резко ухудшилось. Видимо, был задет жизненно важный орган, или начинался сепсис. Осознавая приближение конца, он попросил:

– Позовите канцеляра.

Командир был последним представителем своего рода. Его мать умерла, когда ему едва исполнилось десять, а отец погрузился в пучину безумия. Ни братьев, ни сестёр, ни детей у Зигмунда не было, а значит, и наследников тоже. Так, после смерти Эриха, Эдвард Кесслер стал владельцем многомиллионного состояния.

– Я помню Вашу историю об Эрихе, дедушка, – отозвался я, всё ещё размышляя над услышанным.

– Это самый явный пример того, как терпение щедро вознаграждается, – подтвердил дедушка, и его слова повисли в воздухе, мерцая гранями мудрости и опыта. В них не было ни капли сомнения, ни тени колебания – лишь непоколебимая уверенность, рождённая годами испытаний и побед.

Я разглядывал его седые бакенбарды, похожие на заснеженные горные склоны, и густые белые брови, согнутые крыльями альбатроса на круглом лице, «парящие» будто над бушующим океаном. Ещё не так давно они вызывали во мне трепет, как, возможно, и у всех остальных, граничащий со страхом, придавая старшему представителю Кесслеров грозный, даже зловещий вид.

Теперь же это был признак мудрости, благородная патина, подчёркивающая задумчивый взор, полный пережитого опыта и глубоких размышлений. Взор, который видел и поля сражений, и роскошь дворцовых залов, и безмолвные знания старинных книг. Взор, который проникал в самую суть вещей, разгадывая тайны человеческих душ.

– Не наследник он, – произнёс дедушка, словно делясь сокровенной тайной, и я, проследив за его взглядом, увидел Ганса, моего брата, погруженного в созерцание канареек. Хмурым, отстранённым взором скользил он по лимонному оперению птиц, беспокойно прыгавших по жёрдочкам в золотой клетке.

Гансу было всего десять. Но его лицо, бледное и худощавое, уже отображало всю философию его жизни, полную меланхолии и отрешённости. Грустный взгляд, тонкие губы, сомкнутые в узкую линию, худощавое болезное тело.

Но рядом с ним порхало другое лицо – одухотворённое и живое, словно солнечный зайчик был художником его. Яркое, веснушчатое, с горящими зелёными глазами, как два изумруда. Мичи, или Микаэла моя сестра, в отличие от Ганса, была воплощением жизнерадостности и авантюризма. И даже сейчас она что-то живо объясняла брату, активно жестикулируя, совсем не так, как подобает юной светской леди. Её рыжие кудряшки вздымались вверх, как искры над костром, вторя шёлковой юбке, трепещущей от её энергичных движений. Высокий голосок Мичи доносился и до моих ушей, но не слова – их я не разбирал, убаюканный монотонным щебетанием канареек и дыханием дедушки.

– Почему не наследник, дедушка? – спросил я, продолжая неотрывно следить за братом и сестрой, будто они были двумя персонажами захватывающей пьесы.

Ганс, погруженный в свои мысли, лениво постучал ногтем по прутьям клетки, заставляя птиц снова вспорхнуть и защебетать с новой силой возмущённые вторжением в их маленький мир.

В этот момент мой взгляд перехватила Мичи, поправлявшая растрепавшиеся волосы. Её улыбка, извечно широкая и лучезарная, слегка дрогнула, и уголки губ опустились. Взяв под руку Ганса, она кивнула на дверь, приглашая его в другое, более безопасное пространство.

– Потому что, – ответил дедушка, словно подводя итог своим наблюдениям, – в нём нет стержня. Нет собственного «я» и умения выражать свои интересы. Он дохляк, таких даже в армии всерьёз никто не воспринимает. А ещё глупец, который не хочет учиться.

– А я? – моё внимание снова полностью принадлежало герру Кесслеру, как только рыжее пламя со смехом скрылось в вестибюле.

– А тебя я ещё не раскусил, – услышал я в ответ, и в голосе дедушки послышались нотки лукавства.

Общество дедушки, пахнущего сердечными каплями и воспоминаниями о прошлом, наконец, мне наскучило, и я, найдя взглядом родителей, отправился к ним, в поисках более живого и понятного общения.

Задыхаясь и путаясь в бесконечных юбках дам, спотыкаясь и налетая то на одни руки, то на другие, под ахи, вздохи и нескончаемую скрипку, я, наконец, добрался до маминой жёлтой юбки и спрятался за неё.

Она держала в своей тоненькой, изящной ручке фужер, так легко, будто родилась с ним, и премило беседовала с толстым, коротконогим банкиром Диттмаром, удивительно похожим на бульдога из-за своей выпирающей нижней челюсти и тяжёлого, пристального взгляда.

Она как бы вслепую приобняла меня за плечи, будто, не замечая моего присутствия, и продолжила обсуждать денежные операции, которые, казалось, интересовали её куда больше.

– Таким образом, выигрышнее ставить на «Метцгера и Ко», чем на кого-то другого из брокеров, – скучающим тоном ответил Бульдог, покачивая в руке бокалом с янтарной жидкостью.

– Метцгер? Я бы не доверяла… – скептическим тоном ответила мама, её брови слегка приподнялись. – Увидите, он тот ещё обманщик.

Кто такой Метцгер, что такое брокеры и почему этот человек обманщик, я так и не понял. Мама, увлечённая разговором, даже не отвлеклась на меня, и я снова обратил внимание на коробку.

Она продолжала так же гордо стоять на столе, словно королева бала, ожидающая своего выхода. Огромная, тяжёлая, очень красивая и примечательная, она манила к себе, будоража воображение и разжигая любопытство. Интересно, что бы там могло быть?

Может, велосипед, о котором я так давно мечтал, чтобы мчаться на нём по аллеям нашего парка, обгоняя ветер? Или армия оловянных солдатиков, с которыми можно было бы устраивать настоящие сражения на полу в детской? А может, железная дорога, о которой я мечтал весь год и не раз говорил всем, даже прислуге, представляя, как маленькие паровозики будут мчаться по рельсам, унося мои фантазии в далёкие миры?

И вот, родители, будто заметив мои треволнения и нетерпение, подошли к коробке. Отец, деловито насупившись, с видом исключительной торжественности достал ножницы.

– Я хочу видеть здесь всех моих детей. Микаэла, Ганс и Адам, – провозгласил отец, и его голос, обычно строгий и сдержанный, сейчас звучал необычайно мягко и торжественно.

Я почувствовал, как мама берёт меня за руку и ведёт к столу, и сердце моё в тот момент разрывалось от предвкушения. Насколько же великолепной должна быть эта железная дорога, что все с таким интересом собрались на неё посмотреть? И я понял, насколько я счастливый ребёнок, что мне дарят такие игрушки, о которых другие дети могут только мечтать.

Отец разрезал ленту, и все встали ещё кучнее прежнего, желая поскорее прикоснуться к тайне, скрытой в коробке, и разделить радость момента со мной.

– Альберт, что ты из всего делаешь интригу и шоу? – вздохнула мама, закатывая глаза, и я мысленно поддержал её, потому что мне не терпелось поскорее заполучить свою железную дорогу и отправиться в увлекательное путешествие по миру игрушечных рельсов и станций.

Я оглядел толпу. Все стояли с исключительно благоприятными, слегка натянутыми улыбками, изображая заведомое удивление. Даже скрипачка в углу зала на мгновение прервала свою мелодию, боясь помешать торжественности момента.

Бросив на маму долгий, красноречивый взгляд, полный немого укора, отец с важным видом поднял крышку коробки, и я, не в силах сдержать волнение, зажмурился, ведь дедушка всегда говорил, что терпение вознаграждается.

– Адам, иди скорее, читай, – сказал отец, желая похвастаться перед гостями тем, что я в своём возрасте уже преуспел в чтении по слогам. Разве нужно читать железную дорогу? Или это настоящий договор с домом игрушек, который нужно подписать перед тем, как отправиться в путь?

Я открыл глаза, и тут же мой взор устремился к коробке. Вопреки ожиданиям, там лежали всего несколько предметов: шкатулка из тёмного дерева, украшенная резьбой, подзорная труба, блестящая медными деталями, и листок бумаги, исписанный незнакомыми буквами.

– Читай-читай, Адам, – улыбнулась мама так широко, что её глаз почти стало не видно, и я почувствовал, как её рука слегка подталкивает меня вперёд.

Ганс и Мичи смотрели на меня неотрывно, с какой-то насторожённостью, будто я представлял угрозу их маленькой семье, хотя был её частью, как и они.

Я подошёл к коробке, взял листок под умиляющиеся взгляды гостей, затаивших дыхание в ожидании моего выступления, и начал читать, с трудом складывая буквы в слова:

– До-го-вор ку-пли – про-да-жи. Дан-ный до-го-вор гла-сит, что, с э-то-го дня ос-тров Фра-нца… – я смочил рот, потому что читать было тяжело, и я ничего не понимал.

– Ост-ров Фра-нца-Ла-вре-нтия со всем со-дер-жи-мым, а им-ен-но с зам-ком Луи-Вер-саль при-над-леж-ит тро-им по-том-кам Кес-слер: Ми-ка-эле Кес-слер, Ган-су Кес-слер и Ада-му Кес-слер.

Я поднял глаза, чтобы посмотреть на членов своей семьи. Каждое лицо выражало радость, удивление, даже восторг. Вот уж потеха! В день рождения одного дарить подарки всем. Но я смолчал об этом, поскольку родители воспитали меня не капризным мальчиком, а дед и вовсе учил быть бойцом, умеющим принимать любые вызовы судьбы.

Почему я вспомнил именно этот день из детства? Потому что это воспоминание всегда чётко отображало мою роль в семействе Кесслер – роль статиста, наблюдателя, а не главного героя. Ты учил меня, дедушка, что терпение вознаграждается, только вот, ты упустил один важный момент. Вознаграждается только то терпение, когда к цели приложена собственная рука, воля, упорство. Но цель, созданная другими людьми, даже самыми близкими, пройдёт только мимо, неважно, сколько терпения к ней приложено.

Завести этот дневник меня побудила внутренняя, почти маниакальная любовь к наблюдениям, к фиксации мельчайших деталей окружающей действительности. Ведь память – вещь коварная и изменчивая: чтобы запомнить что-то новое, надо забыть старое. А я хочу детально отобразить всё, что происходило и происходит в моей семье, в моей жизни, будто бы создавая точный слепок ускользающего времени.

Недавно умер Эдвард Кесслер, патриарх нашего семейства, человек с железной волей и ледяным спокойствием. Он полностью передал своё наследство – движимое и недвижимое, материальное и духовное – во владения моему отцу Альберту, как бы передавая ему эстафетную палочку в бесконечном марафоне главенства. Я бы не сказал, что с господином Кесслером мы были в идеальных отношениях. Он никогда не лицемерил со мной, был по-военному прямолинейным, говорил правдву в глаза и ругал исключительно за дело, но я не мог открыться ему полностью. По каким причинам… Сам не знаю. Возможно, между нами стояла невидимая стена из разных поколений, и, соответственно разных взглядов на мир.

Он умер тихо, без стонов и жалоб, в своём любимом кресле напротив камина, снова зачитавшись до поздней ночи французскую книжку, точно в последний раз погружаясь в мир изящной словесности и философских размышлений. Никто из нас не шумел, не рыдал навзрыд, не рвал на себе волосы от горя. Все мы были готовы к этому исходу, поскольку дедушке стукнуло уже за восемьдесят лет, и его жизнь, подобно старинным часам, отсчитывала свои последние секунды.

Слуги, с печальными лицами обмыли старика, одели на него саван, готовя его к последнему путешествию, и до самого утра отец не отходил от него, молча сидя рядом, охраняя покой ушедшего командира. Может быть, он вспоминал все те дни, когда Эдвард дарил ему отцовскую ласку или же порол до боли в рёбрах, вкладывая в него силу духа и непоколебимую дисциплину.

Восприимчивая к темам смерти и похоронных процессий Мичи, заперлась в своей комнате с Гансом, и он долго убаюкивал её на своих коленях, точно маленького ребёнка, читая ей стихи и романы, отвлекая от мрачных мыслей и наполняя её душу красотой и гармонией.

Мама появлялась редко, и напоминала приведение, блуждающего по коридорам дома. Она как бы пряталась от неизбежности судьбы. Я видел её в кабинете отца, согнувшейся под бледным светом свечи, читающей документы, на остальное отвлекаться, видимо, ей не хотелось. Она обхватила голову руками, так что едва было видно её бледное, измученное лицо, точно она пыталась удержать в себе всё то горе и отчаяние, которые грозили разрушить её изнутри. (Или мне так казалось)

Я же шагал по дому туда-сюда, из комнаты в комнату, всё снова и снова возвращался к телу, точно магнитом притягиваемый к эпицентру скорби. Пару раз заставал отца, спящим на собственной руке, прижатой к холодному боку гроба, будто бы он пытался передать часть своего тепла ушедшему отцу. Я никогда не был суеверным или верующим в полном смысле этого слова, но почему-то всё ожидал, что дедушка резко откроет глаза, будто пробуждаясь от тяжёлого сна, или сядет в гробу, озираясь по сторонам с недоумением, или выглянет в дверной проём из тёмного коридора, как бы проверяя, все ли на своих местах. К его комнате я и вовсе боялся подходить, точно там таилась какая-то неизвестная опасность, чтобы не услышать его бормотание, шелест страниц документов или странные скрипы старой мебели.

Необъяснимое ощущение пустоты и нереальности повисло в воздухе, будто мир вокруг потерял свои привычные очертания. Его энергия ещё не покинула дом, она витала в каждом уголке, в каждой вещи, которой он касался ещё пару часов назад: в кресле, где он сидел и изредка покачивался, как бы убаюкивая свои мысли; в книгах, что он читал; в картинах на стенах, которые он так долго и внимательно. Всё вокруг было наполнено ожиданием, что он сейчас спустится со второго этажа в своей бархатной робе и сядет в кресло снова, возьмёт в руки книгу и продолжит своё чтение. Но потом мой взгляд возвращался к неподвижному мертвецу в гробу, и я тягостно вздыхал, осознавая необратимость происходящего.

Так прошла первая ночь, полная тяжёлых мыслей и неопределённых предчувствий. На следующий день приехали знакомые и друзья семьи, чтобы отдать последнюю почесть ушедшему патриарху. Поскольку была зима, и дорога до церкви была засыпана снегом, священника решили пригласить в дом. Под двадцатиминутное отпевание, полное церковных песнопений и молитв, нам был дан шанс проститься с с любимым Кесслером в последний раз, поцеловав его холодный лоб. И в этот момент бедняжка Мичи, не выдержав напряжения и горя, потеряла сознание, подобно огоньку на тоненькой свече, погасшему от порыва ветра. Я внимательно наблюдал за толпой скорбящих, их лица были искажены масками печали и сочувствия, в том числе и за матерью, которая лишь нервно дёрнула пухлыми, будто нарисованными, губами, как бы скрывая свои истинные чувства под маской неприступности.

Клэр Кесслер, моя мать, графиня фон Ведель, терпеть не могла, когда на публике кто-то из нашей семьи попадал в неловкие ситуации, точно это было личным оскорблением её безупречной репутации. Будь то выбившаяся прядь из косы Мичи, неровный воротничок Ганса, или, что было чаще всего, перепутанные по детской глупости комнаты или коридоры в нашем огромном доме. Контроль был для матери всем, её стихией, её религией. Всегда строгая, требовательная, всегда державшая руку на пульсе, она впадала в быстрое разочарование в нас от малейшей ошибки и от любого отклонения от её идеала. Мы должны были быть куклами, фарфоровыми статуэтками в её коллекции, без единого пятнышка и царапины. Мы не должны были громко пить чай или есть ягоды исключительно так, чтобы на губах не оставалось ни одного пятнышка от сока. Я представляю, как она торопливо проходила мимо меня, морщась от отвращения, когда я, будучи малышом, подобно варвару, с пятнами от каши на щеках, требовал от служанки новую ложку. Дедушка рассказывал, что мама не брала меня на руки в младенчестве, в страхе, что я срыгну на её дорогой кашемировый платок.

Я расписал всё это так подробно, чтобы в дальнейшем внимательно наблюдать, как она безжалостно будет отчитывать мою сестру за её обморок, едва только мы вернёмся домой с похорон. Её гнев будет страшен, как гроза, её слова – остры, как кинжалы. Мичи придётся несладко.

Священник, закончив отпевание, перекрестил гроб, обшитый чёрным сукном, напоминающим ночное небо. Крепкие, широкоплечие носильщики из слуг молча подняли гроб, мысленно прощаясь со старым хозяином, который всегда относился к ним совсем неплохо. Они ещё полностью не встретились с контролирующей натурой матери, вступающей в хозяйки дома с этого дня, но доводилось мне часто слышать перешёптывания слуг, что графиня фон Ведель – та ещё демоница в юбке, способная превратить жизнь своих подчинённых в ад.

Моё перо скрипело по тонкому пергаменту, оставляя за собой извилистый след чернил. За окном стыдливо пряталось солнце, и серые сумерки, шалью, окутывали старый особняк. В воздухе ещё витал горьковатый запах ладана и воска, ставшими эхом ушедшего дня. И я, принюхавшись, снова погрузился в воспоминания.

Итак, моё прощание оборвалось резко. Костлявые, узловатые пальцы приходящей учительницы Ирмы Хомбург, похожие на ветви старого дерева, сомкнулись на моих плечах, увлекая в душную тишину кабинета. Там, среди тяжёлых шкафов и пожелтевших страниц, меня ждал холодный мрамор немецкой поэзии – «Ночная песнь странника», которую я должен был декламировать, несмотря на тяжесть, давившую на сердце.

Учёба стала для меня спасением в траурном доме. Книги распахивали передо мной двери в иные миры, где герои сражались, любили и страдали, философы освещали запутанные тропы бытия, а психологи шептали на ухо, что одиночество – не приговор, и любовь к себе – единственный маяк во тьме.

И пока я, склонившись над листом, выводил буквы, в доме, как я и предчувствовал, разыгрывалась буря. Мама, сдерживавшаяся при посторонних, теперь сорвала с лица маску равнодушия, и обратилась в разъярённую гарпию, обрушив свой гнев на Микаэлу.

Слова долетали до меня обрывками. «Зачем пошла на прощание, если знаешь, что падаешь в обморок?!» - голос звенел, как церковный колокол. «Но это мне неподвластно…» - тихо отвечала Мичи, её же голос дрожал, как тонкая ножовка от лишнего движения. «Ты отвратительная мерзавка!» - взревела мать, ожидая, видимо, покорного молчания. Но Микаэла с пламенным сердцем, вновь и вновь бросала в лицо матери горькое «Я ненавижу Вас!», пытаясь пробить броню маминого равнодушия.

Резкий шлепок рассёк тишину, а затем раздался грохот. Нет, Мичи не упала. Это был Ганс, ворвавшийся в комнату, чтобы защитить свою любимую погодку. «Убирайтесь, мама! То, что папа получил наследство, ещё не значит, что вы тут единственная владычица! Убирайтесь, я вам говорю, и никогда больше не трогайте Мичи!» - его голос гремел, как гром, перекрывая рыдания Микаэлы, умевшей доводить любую драму до трагического апогея.

Я слушал, чувствуя, как щеки горят от неловкости и стыда. Но вскоре неловкость отступила, уступив место другому чувству. Разве не затем я и веду этот дневник, чтобы запечатлеть не только факты, но и эмоции, что они вызывают? И я бы солгал, если бы сказал, что во мне ничего не дрогнуло, когда мать ударила Микаэлу. Я был бы чёрствым камнем, если бы не встал и не пошёл к ней, движимый детским сердцем, полным любви и сострадания.

Я нашёл их в комнате Мичи. Она сидела на кровати, утонув в объятиях Ганса, её рыжие локоны, растрёпанные после пощёчины, лежали на его руке, пока он нежно гладил её хрупкую спину. «Ох, Ганс, за что она так жестока со мной?» - всхлипывала Мичи. «Ей удачная сделка с каким-нибудь банком намного важнее родных детей, Мишель, пора к этому привыкнуть» - горько ответил Ганс. «Она тебя любит, а меня ненавидит. Она занимается с тобой французским, а я…а я..?!» - жаловалась сестра, и её слёзы катились по веснушчатым щекам

В этот момент Ганс заметил меня. Его тело напряглось и сжалось пружиной, он застыл, превратившись в изваяние из плоти и крови. Мичи оторвалась от него и повернула ко мне голову. В её глазах, красных от слёз, я прочитал немой вопрос… и ещё что-то, может быть презрение.

— Что тебе здесь надо, Адам? — резкий, как пощёчина, голос Ганса заставил меня вздрогнуть. Он выделил моё имя, и всегда его очень сильно выделял, даже с издёвкой. — Ты разве не помнишь, что я говорил тебе: никогда не посещать наши комнаты.

Его худощавая фигура заслонила собой проем двери, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Мичи сидела на кровати, с поджатыми ногами, обхватив себя руками, и дрожала бледная в надвигающейся панике. Её лицо, красное от слёз, исказилось в злобе, и когда она заговорила, её голос завибрировал от ненависти:

— Иди доложи мамочке, как я тут плачу и страдаю! О-о-о, мне не описать словами, как я тебя ненавижу! Извечно всего добиваешься! Но теперь твои праздные деньки кончились! Дедушка умер и тебя больше никто защищать не будет! Тебя хоть раз они били? Хоть шрамик на твоём уродском теле есть?!

Она вдруг вскочила с кровати и бросилась ко мне, пальцами вцепляясь в мою рубашку и сжимая ткань и кожу вместе с ней до боли. Я попытался освободиться, но она трясла меня, как тряпичную куклу, круглые глаза горели зелёным едким безумием.

— Ты не права, Мичи, — тихо сказал я, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри всё кипело от гнева.

— Не права? В чём? Опровергни, ублюдок! — она сжала мою сорочку ещё сильнее, её дыхание обжигало мне лицо. Челюсть Микаэлы тряслась, и заметив моё замешательство, её хозяйка плюнула мне прямо в лицо.

Я молчал, чувствуя, как воздух застревает в горле от обиды. И тогда вперёд выступил Ганс. Он подошёл ко мне вплотную, его взгляд был холодным и презрительным, таким же взглядом он смотрел на насекомых, не достойных даже внимания. Мичи засмеялась, её смех был похож на звон разбитого стекла, он резал слух и заставлял меня съёживаться от отвращения и ужаса. Я с остервенением стёр с себя сестринскую слюну, платком, вытащенным из кармана, и бросил этот платок через Ганса, прямо ей в лицо.

— Ты ничем не лучше неё, — сказал я, наконец обретая дар речи, и мой голос звучал ровно и жёстко, как сталь. — Ты — полная копия матери, считающая своё состояние высшим проявлением благодетели и различия. Ты также, как и она, считаешь собственное эго превыше чувств других, и поэтому ты, дорогая Мичи, сталкиваешься с матерью. Потому что она слишком любит и жалеет себя, а ты — себя.

В тот же миг меня грубо оттолкнули, и я вылетел за дверь, словно ненужный сор. Дверь захлопнулась с грохотом, оставляя меня наедине с пульсирующей болью в груди и горьким ощущением обиды.

Рука дрожит, выводя неровные строчки, и в голове снова и снова звучат обрывки разговора, раскалённого до предела ненавистью и отчаянием. Я ненавидел эти скандалы, бесконечную ненависть, которая пропитала каждый уголок нашего дома. Я хотел лишь тишины и покоя, но в этих стенах их не было, и я чувствовал себя чужим, затерянным и ненужным.

Люди, взращённые в шелках излишеств и роскоши, воспринимают мир сквозь призму привычной красоты. В окружении совершенства, любое отклонение от идеала кажется не просто несовершенством, а уродством, обрекая его на изгнание в тёмный ящик с яркой надписью «Гадкий утёнок».

Чтобы отфильтровать мутную жидкость, достаточно сложить бумажный лист в конус, опустить его острием в пробирку и ждать. На пористых стенках останется весь осадок, а в пробирке заблестит чистая, прозрачная субстанция, соответствующая всем требованиям эстетики.

Недаром я сравнил Мичи с матерью. Обе требовательны, хоть и с разными приоритетами. Для матери важна чистота и культурность, а Мичи жаждет окружить себя исключительно красивыми людьми.

Как же оценить себя в этой системе координат? Все твердили, что я — копия отца и бабушки. От отца мне достались густые чёрные волнистые, как у испанца волосы, бледная фарфоровая, кожа и большой, прямой нос, острым кончиком, слегка загнутым вниз, из-за него я заслужил у родственников прозвище «Воронёнок». От бабушки — глубокие, тёмные озера карих глаз, худощавое телосложение и улыбка, редкая и нежная.

Прозвище определило мой вкус. Я одевался в тёмные тона, намеренно подчёркивая свою инаковость на фоне ярких, как тропические птицы, брата и сестры. Впрочем, вряд ли они замечали мой мрачный гардероб. Их интересы вращались в совершенно другой орбите.

Сегодня я гулял в саду. Вчерашний снег укрыл мир пушистым, белым одеялом. Деревья, окутанные снежными шалями, горделиво выставляли напоказ кружевные узоры на своих ветвях. Дом, обведённый тонким, белым контуром, казался сказочным теремом, с окнами и верандой выделяющимися на снежном фоне с особой выразительностью. Под ногами тихо похрустывал липкий, мокрый снег, его поверхность, тронутая солнечными лучами, вспыхивала золотистыми искрами.

Я вспомнил, как однажды, в гостях у папиной кузины Юдит Штибер, её четверо детей, звонко смеясь, катали по саду снежные шары. Снег налипал, превращая небольшие комки в огромные глыбы.

— Ноги готовы! — крикнул старший сын Юдит, Хайо, и вместе с братом Гербертом они покатили гигантский шар, размером чуть ли не с них самих, к старому дубу.

Настала очередь девочек. Аннелиза и Хелла усадили на санки «туловище» — шар поменьше, — и повезли его к братьям, которые уже приставили к «ногам» лесенку.

— Хелла, милая, поищи украшения, и обязательно возьми шарф у бабушки! — скомандовал Герберт, водружая «туловище» на «ноги».

Детский смех был настолько заразительным, что я невольно улыбнулся.

— Воронёнок, не стой там! — раздался властный голос маленькой Хеллы.

— Я? — удивлённо переспросил я, чувствуя себя совершенно потерянным. Разве я существую в этом мире лишь для того, чтобы кто-то другой отводил мне роль в своей игре?

Конечно, я не стал озвучивать свои мысли, не желая омрачать детскую радость. Я лишь растерянно хлопнул ресницами, глядя на Хеллу, её лицо, розовое от мороза и смеха, казалось сияющим. Каштановые кудри выбивались из-под шапки, лихо сдвинутой набекрень, пальто и варежки были в снегу, а шарф лениво болтался на шее. И при всем при этом она выглядела такой же грозной и властной, как дедушка Эдвард.

— Делай голову снеговику! — негодующе воскликнула Хелла, и её голос, горничным колокольчиком, прозвенел в морозном воздухе. — Или мы вчетвером должны тут надрываться?

Я поспешно натянул варежки и, скатав снежок, начал катать его по саду, формируя голову для будущего снежного исполина. Хелла тем временем увлечённо искала морковку, пуговицы и шарф, необходимые для завершения образа.

— Неси сюда эту чудесную круглую голову! — Герберт одарил меня тёплой улыбкой, и я, гордый своей работой, приблизился к ним.

Герберт был старше меня, но разница в возрасте казалась незначительной, когда он легко поднял меня на руки, чтобы я сам смог водрузить голову на снежное туловище. Я с нежностью наблюдал за юным семейством Штиберов, в чьих сердцах жила такая же безграничная любовь к зиме, как и во мне. Именно здесь, в их обществе, я чувствовал себя по-настоящему счастливым.

Тёплое воспоминание вызвало на моих губах улыбку. Тётушка Юдит и её дети были мне дороги, и порой я мечтал родиться в этой семье, познать то безмятежное детское счастье, которым они были окружены. С Хеллой мы были ровесниками, и сейчас, вероятно, она училась в гимназии вместе с Аннелизой, которая была старше неё на пару классов. Герберт, должно быть, уже поступил в военное училище, а Хайо выбрал путь науки.

Собрав в пригоршни горсть снега, я принялся лепить шар, а затем, опустив его на землю, начал катать, подражая Штиберам. С каждым оборотом снежный ком рос, превращаясь в массивные "ноги" будущего снеговика. Он вёл меня по саду, увлекая по извилистым тропинкам, а мысли мои тем временем погрузились в глубокую задумчивость. Оцепенение спало лишь тогда, когда я оказался возле беседки.

— Она хочет, чтобы я вышла замуж за Максимилиана Дресслера, — выдохнула Мичи, и её голос дрожал от напряжения.

— Зачем? — спросил Ганс, и в его голосе послышалась лёгкая нервозность. Я замер, прислушиваясь к их разговору.

— У него годовой доход пятьдесят тысяч марок. Отец его вот-вот умрёт, и он станет самым богатым человеком в Германии, — пояснила Мичи.

— Ты не выйдешь за него, — твёрдо отрезал Ганс. — Ты не выйдешь, потому что это всё разрушит.

— А ты считаешь это правильным? — Микаэла нервно усмехнулась, и в её глазах мелькнули слёзы.

Ганс опустил голову, и повисшее молчание отныне, даже мне казалось тяжёлым и давящим. Я подошёл ближе, прячась за камнями, чтобы лучше видеть и слышать.

— Вот именно, Ганс, это неправильно! Ни твои действия, ни моя реакция на них. Ты тоже должен подумать, как устроить свою жизнь. Я помню, она советовала тебе присмотреться к Аннелизе…

— Не помню! И не хочу помнить! — воскликнул Ганс, и Микаэла вздрогнула от неожиданности. — Я не воспринимаю её как мать и не собираюсь плясать под её дудку! И ты, Мичи, ты учила меня бороться, почему же ты ведёшь себя так трусливо? Неужели тебя так разволновали слова этого Воронёнка?

— Будто мне есть дело до маленького уродца, — Мичи повела плечом, отгоняя от себя неприятные воспоминания обо мне.

— Ты не она. И никогда не будешь ей, — Ганс обхватил её лицо ладонями, заставляя посмотреть ему в глаза. — Ты другая. Ты красивая, настоящая, живая, и ни одна женщина никогда не сравнится с тобой. Мишель, ты мой маяк. Я очерствею… Я погибну без тебя.

Ганс опустил руки на плечи Мичи и встряхнул её, пытаясь таким образом донести свои слова. Сестра подняла на него глаза и крепко обняла, зарываясь носом в тощую грудь.

Они стояли так ещё несколько минут, а я с ужасом смотрел на них, молясь, чтобы первое же предположение, посетившее мою горящую голову, оказалось ложным. Слишком уж горячие слова они произносили друг другу. Неправильные. Скверные.

Когда я одержу победу над собой и своими моральными принципами, то смогу беспрепятственно слушать даже самые безумные высказывания. Но я знал, что непрошенный опыт порой оказывается куда полезнее, чем любой урок.

Я не стал больше лепить снеговика. В этот раз Кесслер не смог дойти до цели. Ему нужно было всё обдумать. И то, о чем он думал, я постеснялся переносить на бумагу.

Блуждая по закоулкам нашего холма, вдыхая свежий воздух с еловыми нотками, доносившимися от пихт, выстроившихся вдоль забора, я наткнулся на сарайчик подмастерья. Из-за стен доносился звон ударов молотка по железу. Недавно я вспоминал, как мечтал о железной дороге, но родители решили, что остров мне намного нужнее. Но я стал подростком, мои силы и знания прибавились, как и понимание того, что для исполнения своих желаний в этом мире существует только я сам. И этот же самый я – единственный, кто защитит себя. Ведь, родившись без друзей в лице семьи, это единственный способ выйти в открытый океан.

Нужно лишь довести свой жизненный корабль до автоматического управления, собирая опыт, недоступный от родителей, но рождённый наблюдением за чужими ошибками и общением с теми, кто познал жизнь. Я получу свою железную дорогу, как и ту жизнь, которую жажду, — жизнь без границ, что так упорно отказывается мне даровать эта среда.

Не я стал инициатором того необъяснимого, премерзкого отношения, что обрушили на меня сестра и брат. Их взгляды, их самовоспитание — вот истинный источник. И когда я достигну желаемого, ни одному из них не позволю прикоснуться к моей жизни.

Слуга по имени Бернд, пряча папироску в уголке рта, выпрямлял молотком дверную петлю, странно изогнутую, будто сломанную пополам. Горячий воздух сарая обжёг моё замёрзшее лицо, и оно тут же заныло от холода. Маленькую войну противоречивых ощущений на щеках я прекратил, потерев лицо ладонями. Шмыгнув носом, я подошёл ближе.

— Зря суётесь, барчонок, — бросил он мне через плечо грудным, низким голосом.

— И почему же зря? — спросил я, снимая шапку и тут же отряхивая с неё налипший снег.

— Испачкаетесь, мать ругать будет, — хмыкнул он, не отрываясь от работы.

Я подошёл ближе, аккуратно выглядывая из-за его мощного туловища, закрывавшего обзор на печку. Начало щипать бедра и кожу на руках, и я понял, что начинаю замерзать от мокрого снега, пропитавшего одежду. Обойдя Бернда, я подошёл к печке и вытянул руки, пытаясь согреться.

— Она ругает не за испачканную одежду, а за то, что мы вообще появились в её жизни, — я приглушил голос, будто отвечая самому себе, но рабочий все же услышал, и я пожалел о том, что приоткрыл ему завесу тайны, знать которую ему вовсе необязательно.

— А отец? — он положил молот на чурбак и повернулся ко мне, в его глазах читалось не праздное любопытство.

Я вспомнил Альберта Кесслера, извечно отсутствующего в нашей жизни и появляющегося лишь в те моменты, когда кто-то из нас совершал нечто, выводящее из себя госпожу Кесслер. Он не был суров или жесток, но, казалось, дети не играли в его жизни никакой роли.

— Я хочу, чтобы ты научил меня, как обращаться с железом и деревом, а ещё хочу, чтобы ты научил меня физическому труду, — я не захотел отвечать на его вопрос о господине Кесслере.

— Зачем вам это? Вы же можете нанимать таких, как я, — удивлённо спросил Бернд.

— Пётр Первый, российский император, имел целое царство подданных, однако не брезговал со слугами строить корабли, — парировал я, чувствуя, как во мне закипает упрямство.

Бернд не пытался казаться тем, кем не являлся. Будучи рабочим, он знал своё место, уважал свой труд и труд других и требовал этого от всех. Поэтому его речь всегда была пропитана лёгкой надменностью. Он был прямолинейным и честным, и я убедился в этом на примере скамейки, которую мы вместе собирали. У меня вышла кривая скамейка с ножкой чуть короче остальных, и он прямо сказал мне, что такая скамейка не годится, вместо того чтобы разразиться лживой похвалой.

Я так утомился за день, что у меня не осталось сил на наблюдение за членами своей семьи. Заходя в комнату, я лишь мельком услышал странный плач матери, но не придал ему значения, зная, какой талантливой актрисой она может быть, не хуже любой театральной дивы.

Все моё свободное время уходило на учёбу. С утра до четырёх часов я поглощал труды великих классиков и учёных, а с четырёх до восьми меня ждал Бернд. С первого нашего занятия и до сих пор меня тревожила мысль, что я нахлебничаю за счёт его усталости, ведь платить я был не в состоянии. Долгое время я терзался этой мыслью, пока она, наконец, не сорвалась с моих губ, когда мы вместе рубили дрова.

О, клянусь, как же болели мои руки от непривычки к тяжёлому физическому труду! Но как же сладко я уставал! В эти моменты сон мой был гораздо крепче и избавлял меня от извечных семейных склок и драм.

И вот, Бернд назвал цену, которая показалась мне сущими грошами. Я должен был научить его чтению и письму.

— Вы, барчонок, дадите мне то, что знаете вы, а я вам — то, что знаю я, — объяснил он. И мы договорились, что занятия по металлу и дереву отныне будут занимать три часа, а уроки Бернда — один час.

В доме царила тяжёлая, все ещё траурная обстановка. Родители общались вполголоса, обсуждая способы нового вложения большого состояния и возможности обрести ещё более влиятельных друзей. Возвращаясь домой с охапкой маленьких железных реек, выкованных в мастерской, я стал невольным свидетелем их разговора. Отец сидел спиной к дверям, у которых я замер. Он расположился в дедушкином кресле, напротив камина, и пил чай, держа блюдце на весу и периодически опуская на него кружевную чашку. Мама вышивала, но находилась чуть поодаль от отца. Я стал замечать, что они не так уж часто взаимодействуют друг с другом, как любящие супруги. Раньше я этого не замечал, а теперь почему-то стал присматриваться. Нет, не то, чтобы я заострял своё внимание на проявлениях любви, и, быть может, они просто стеснялись слуг, но в памяти возникал образ Юдит и её мужа Эрнста, как они сидели в обнимку около очага и как она болезненно переживала его смерть. А может, мои родители были просто компаньонами по жизни, не знающими, что такое нежность? В любом случае, они ссорились реже, чем мама и Мичи.

— Ты знаешь, Альберт, — мама оторвалась от полотна, и в её голосе послышались новые, деловые нотки. — Я узнала, что сейчас развивается новое направление, и развивается оно очень быстро.

— О чем ты? — отец оторвал взгляд от тлеющих углей, и в его голосе послышалось ленивое любопытство.

— Об автомобилях, — мать подалась вперёд, и в её глазах загорелся азартный огонёк. — Ты только представь, купить завод сейчас за небольшие деньги, нанять мастеров и со временем стать лидером на рынке! Это же золотая жила!

— Не сомневаюсь, что твой любимый Салуорри уже выкупил всё, начиная с восемьдесят пятого, — саркастично усмехнулся отец, и в его голосе прозвучала неприкрытая издёвка.

— Не смей вспоминать этого ужасного человека! — вскрикнула мать, и её голос прорезал тишину комнаты.

Дьявол был одним из самых полезных знакомств для моих родителей, вот только он никогда не желал иметь дел с Кесслерами. Он был для всех старых графов и баронов бельмом на глазу, ведь как это, сын, доведший имущество отца до разорения, вдруг резко поднял его на огромные высоты, отбирая имущество у тех, кто над ним насмехался. Трое друзей матери потеряли все в схватке с ним. Вызывал он ажитацию не только своими сокрушительными успехами, но и самим именем. В слое верующих богачей вскоре начали ползти слухи о том, что Дьявол — это не просто ироничное прозвище, а самый настоящий властитель Ада. Дочь банкира Баумгартнера — так звали известного бизнесмена-монополиста была его женой и вела дела покойного мужа ничуть не хуже его самого. При этом она растила маленького наследника — Альберта Салуорри и по всем документам являлась его представителем.

Сколько раз мои уши касались маминых рыданий из-за него и его семьи! Какими только эпитетами она его не награждала! В итоге она считала себя его непримиримым врагом и отказывалась слышать любое упоминание о всём их семействе. Но, думаю, тайком она все-таки наблюдала за его успехами, ведь нужно держать врагов близко.

— Мне неважно, чем это семейство владеет, — мать дёрнула подбородком, и в её голосе зазвучала сталь. — Но, если я сказала, что у нас будет автомобильный завод, значит, он будет!

Большие синие глаза матери сделались ещё круглее и шире, будто она уже вообразила себе отказ отца, который, кажется, отказываться и не собирался, но она быстро успокоилась, снова отвлёкшись на вышивку.

Стараясь не звенеть железом, я поднялся в свою комнату и теперь сидел за столом, записывая то, что услышал. Читая эти записи, можно понять, что моя семья не отличается болтливостью друг с другом, поскольку кто-то привык растрачивать лексические извержения на партнёров, а кто-то — оставлять их на бумаге. Мне хватает диалогов с учителями, а те, с кем я возжелал бы вести бесконечные беседы обо всем на свете, либо мертвы, либо находятся далеко.

Теперь о важном. Я сегодня набрал нужные балки уменьшенного размера для создания цепи железной дороги, проходящей по периметру моей комнаты. В мастерской я выкрасил их в черный цвет и теперь буду соединять их со шпалами. Их я напилил предостаточно. На каждой балке я сделал надрезы и выгнул их под нужное, точное расстояние шпал. Я закреплю их на винтики; для этого из мастерской я взял отвёртку. Нужно полностью или частично освободить пол от всей мебели, чтобы я смог прикрепить рельсы к паркету.

Я загорелся новой идеей, и теперь мне не терпится её воплотить. У меня даже рука дрожит от предвкушения!

Долго же я здесь не писал. Слишком плотный график у меня образовался. Да и в доме было тихо: две недели Ганс гостил у Вайсманов, это его друзья и родительские, о которых я мало что знаю, родители были заняты покупкой автомобильного завода, а Мичи нашла нового друга в лице Максимилиана Дресслера. Видимо, она увидела в нем что-то «симпатичное», раз подпустила ближе, чем на метр. Из библиотеки доносился смех и бодрые разговоры о вкусах, философии, музыке и прочем, что интересовало бы девушку нашего времени.

Подслушивая их, я заметил, что Мичи не говорит ему того же, что говорит Гансу, рассуждая о вкусах. Ганс знает, что она любит Гомера, Данте и Шекспира, но для Дресслера Мичи внезапно полюбила Дюма, Шелли и Золя. Маленькая борчиха за женские права внезапно оказалась традиционалисткой и почитательницей архаичного патриархата, с радостью обсуждая с Дресслером место женщины в доме. И здесь не нужно быть гением мысли, чтобы понять: все делалось исключительно специально, для того чтобы потом говорить Гансу: «Вот видишь, я не могу быть с ним искренней, как с тобой».

Чем больше я наблюдал, тем сильнее находил в ней то, о чем читал. Мичи импульсивна, при этом капризна и своенравна. Взбалмошная, неуправляемая натура, любящая выводить всех из себя. Она любит держать Ганса в извечном эмоциональном напряжении, а он боится сказать ей лишнее слово, зная, как сильно может её обидеть. Мичи ветрена, это проявляется в её поступках. У неё непостоянное поведение, она не любит доделывать свои дела и быстро меняет увлечения. В том числе увлечения людьми. Она прекрасный манипулятор, но, в отличие от матери, не такой опытный. Если бы Клэр была немного проще, Мичи крутила бы ею, как хотела.

Своим соблазнительным поведением и милым личиком она приманивала к себе внимание Максимилиана. Её умение смущённо посмотреть из-под полуопущенных ресниц, покраснеть, кокетливо улыбнуться, казалось, не оставило Дресслеру никаких шансов, и, кажется, он бесповоротно влюбился в неё. Если все происходит так, как я думаю, мне жаль его.

Бернда сегодня не было, и я весь вечер провёл у камина в гостиной за чтением греческой мифологии. Я и не заметил, как на моё плечо опустилась рука Мичи, бездельно слонявшейся по дому.

— Ты меняешься, — сказала она, садясь на подлокотник кресла и заставляя меня убрать книгу. — Стал молчаливее, я тебя почти не вижу в доме.

В памяти до сих пор была жива та шуточная истерика, перепугавшая меня до дрожи в руках. Она проявлялась каждый раз, когда я смотрел на эту несносную девицу.

— В этом особняке природа прекраснее людей, — устало выдохнул я. — Я предпочитаю, чтобы она составляла мне компанию, чем кто-либо из вас.

— Адам, ты очень несправедлив, — возразила Мичи, и в её голосе послышалась обида. — Мы с Гансом любим тебя, просто, понимаешь, мы всегда были вместе, с самого детства, а ты намного моложе нас. У нас сложились общие интересы, темы для разговоров, и даже… — Микаэла понизила голос до шёпота, — …и даже сплетни. Разве тебе будет интересно слушать про то, какие у Аннелизы дурные уши?

Мичи небрежно поправила сползающий с округлых плеч платок и посмотрела на меня с той нежностью, что всегда оставляла моё сердце равнодушным.

— У Аннелизы хорошие уши, — ответил я, глядя в сторону окна, словно высматривая там что-то более интересное.

— Вот видишь? — в её голосе проскользнула горечь. — Мы слишком по-разному смотрим на мир. — Рука Мичи потянулась к моим волосам, но я отстранился, словно от крапивного куста. Не смутившись, сестра тут же обняла меня, крепко прижав к себе.

Я оставался бесчувственным к её объятиям и улыбке, просто наблюдал за разыгрываемой на сцене пьесой. Полотна великих мастеров вызывали во мне куда больший трепет, чем родная сестра. Единственное, чего я желал в этот момент — вырваться из её объятий и оказаться как можно дальше.

— Нельзя быть таким дикарём, Адам, — Мичи не убирала руку с моего плеча, — Скажи мне, что ты чувствуешь к матери?

— Ничего, — ответил я резко, — Впрочем, как и ко всем вам. Вы для меня не более чем мебель — вот эта софа или книжный шкаф в кабинете.

— Это слишком жестоко для двенадцатилетнего ребёнка! — воскликнула Мичи, и в её голосе послышалось искреннее возмущение.

Она собиралась что-то добавить, но дверь распахнулась, и в комнату вошла мать. Её густые каштановые косы уже были распущены, и на ней была лишь одна длинная нательная рубаха. Её, казалось, нисколько не смущал собственный вид. Я же, не желая видеть её такой, тут же уткнулся в книгу, делая вид, что увлечён чтением.

— Письмо получила от Юдит, — начала она, не обращая внимания на моё демонстративное безразличие. — Она собирается приехать в гости с дочерями, Хеллой и Аннелизой. Только их нам здесь и не хватало! Впрочем, малышка Хелла не так уж и дурна. Видит Бог, она станет чудесной женой для Ганса, — мать всплеснула руками, затем сложила их на груди. Я почувствовал, как напряглась Мичи, стоявшая рядом со мной.

— Вы хотите женить его на Хелле? — возмутилась она. — Но она же ещё совсем ребёнок!

— Всего-то каких-то три года подождать… — отмахнулась мать, опускаясь на софу и раскрывая книгу. — Да, рановато, но ничего страшного.

— Почему Хеллу нельзя выдать замуж за Адама? — Мичи повернулась ко мне, и я, подняв глаза, увидел, как она побледнела.

— Потому что Адаму мы найдём другую невесту, — ответила мать, не отрываясь от чтения.

— А почему тогда не Аннелиза? — не унималась Мичи.

— Потому что она обещана другому человеку, — отрезала мать, перевернув страницу.

— Разве у Аннелизы не дурные уши, Мичи? — спросил я тихо, так, чтобы мать не услышала.

Губы сестры скривились, будто она только что обнаружила в тарелке с супом мерзкую гусеницу. Но она всё ещё не отстранилась.

— Ну что ты такое говоришь? — Микаэла выдавила из себя смешок. — Это же просто шутки.

Наши невидимые препирательства нисколько не интересовали мать, полностью поглощённую чтением. Она уже решила судьбы своих детей, поставив очередную галочку в списке важных дел, которые следовало выполнить.

— Ты поправилась, Мичи, — мать оторвалась от книги, и её взгляд, острый и оценивающий, скользнул по дочери. — Тебе необходимо похудеть. Видишь, платье уже облегает. Максимилиан не любит толстых женщин, — она покачала головой, и в этом жесте сквозило явное неодобрение. — Уксус пей, а то совсем зарумянилась. И зонтик надо заказать, чтобы на солнце не перегревалась. И ты не улыбайся, Адам, — взгляд матери переместился на меня. — Ты тоже странно почернел. И что это за груда мусора в твоей комнате?

— Моё увлечение, в котором нет места женщинам, — я усмехнулся. Нет, дело было не в том, что я был против женщин. Просто это был единственный способ избежать долгих и нудных разговоров о моём новом пристрастии.

— Вот как… — губы матери дрогнули, затем уголки их бессильно опустились. В отражении оконного стекла я видел лицо сестры, довольной моим ответом.

— Вы правда считаете, маменька, что Максимилиан — самая подходящая партия для меня? — спросила Мичи. И спрашивала она не по глупости, а для того, чтобы мать дала твёрдый и однозначный ответ.

— Да, считаю, — отрезала мать. — Максимилиан — серьёзный человек, и он будет держать тебя в ежовых рукавицах. Может быть, тогда ты, наконец, станешь серьёзной и не опозоришь нашу семью.

— Нашу семью, матушка, позорят только ваши заискивания перед людьми богаче вас, — возразила Мичи, и в её голосе зазвенела сталь. — Госпожа Салуорри верно сказала.

— Бог наградил госпожу Салуорри за её мерзкий язычок, — лицо матери исказилось от гнева. — Он воспитал её во мраке, лишив самого дорогого. И я очень жалею, что в своё время не приложила должного усердия к твоему воспитанию, и ты выросла такой безобразницей! Но, если ты думаешь, что я стерплю твою дерзость…— мать отбросила книгу и резко поднялась с софы. Она позвала Гидеона, нашего старого мажордома. Впервые я увидел в ней столько ярости, столько презрения в её глазах. Она быстро и уверенно преодолела разделявшее нас расстояние и, схватив Мичи за волосы сильными, по-мужски крупными руками, повалила её на пол.

— Да как ты посмела, мерзавка?! — закричала мать, и её голос сорвался на крик. — Думаешь, если тебя однажды защитил Ганс, я не доберусь до тебя? И он впредь получит за свой острый язык! Какая избалованная дура выросла! Я к ней со всем человеческим отношением, выбрала ей самого лучшего, молодого и красивого жениха, а она дерзить посмела! — мать таскала Мичи по полу, как тряпку. Лицо сестры стало пунцовым, она могла лишь беспомощно водить руками по воздуху, пытаясь оказать хоть какое-то сопротивление. Мать, несмотря на свои тридцать семь лет, была в самом расцвете сил. Я же, не вмешивался в конфликт, лишь безмолвно наблюдал. Читатель, что однажды найдёт мой дневник, может осудить меня за такой подход, но моя позиция — наблюдателя, а не участника шекспировских трагедий.

И в этот момент я снова увидел, насколько похожи они между собой, хотя обе упрямо избегали этого сходства. Обе нападали, как кошки, дождавшись, когда добыча потеряет бдительность. У Мичи начался приступ истерии, и только тогда мать её отпустила, медленно отступая, тяжело дыша.

Гидеон не приходил, но матери, кажется, уже было неважно. Гостиная, ещё мгновение назад наполненная лишь тяжёлым дыханием матери и приглушенными всхлипами Мичи, вдруг взорвалась пронзительным, нечеловеческим криком. Это был не плач, а именно крик — дикий, перерастающий в хрип, из самых глубин израненной души вырвался наружу весь накопленный гнев на мать, из-за жалости её положения. Этот крик отражался от стен, множился, превращаясь в нестерпимый гул, от которого закладывало уши. К нему примешивались рыдания, прерывающиеся заиканием, невнятные обрывки слов, проклятия, обращённые то ли к матери, то ли к жениху, то ли к жестокой судьбе. Бессвязная речь, полная негодования, звучала как латинское заклинание. В сумбурной несусветице угадывались обвинения, упрёки, проклятия, но все это было так перемешано, так искажено истерикой, что разобрать отдельные слова было практически невозможно. Мать, ещё мгновение назад торжествующая победительница, застыла на месте, её глаза округлились от неожиданности и испуга. Она явно не ожидала такой ужасной реакции на свои, казалось бы, вполне разумные доводы. Мичи металась по полу, её тело извивалось, как у подстреленной лисы. Она впивалась ногтями в дорогой паркет, оставляя на нем глубокие царапины, брыкалась, отбивалась от попытавшихся приблизиться слуг, не подпуская к себе никого. В её глазах плескалось безумие, а лицо было искажено гримасой самого страшного безумия.

— Пустите ко мне Ганса! — кричала она, захлёбываясь слезами и слюнями. — Мне нужен Ганс! Ганс!

Едва на пороге показались испуганные лица слуг, мать, все ещё тяжело дыша и пылая гневом, резко прервала свою тишину. Её голос, хотя и слегка охрипший, звучал властно и беспрекословно. Она отдавала распоряжения отрывисто, чётко, как полководец на поле боя, не терпящий никаких возражений.

— Заберите её! — кивнула она в сторону Мичи, которая все ещё билась в бешенстве — Немедленно унесите наверх! И прежде… — она на мгновение замолчала, словно подбирая наиболее подходящее наказание, — Окатите ледяной водой. Как следует!

Слуги, привычные к подобным сценам, немедля ни секунды, бросились исполнять приказ. Двое крепких лакеев, стараясь не причинить Мичи боли, но и не давая ей вырваться, подняли её с пола. Сестра все ещё вырывалась, кричала, но её голос уже не был таким пронзительным, он слабел с каждой секундой, шторм истерики начинал понемногу утихать. Третий слуга уже спешил следом, неся тяжёлое медное ведро, из которого валили клубы пара, смешиваясь с морозным воздухом, проникавшим в дом. В нем булькала ледяная вода, с кусочками льда, блестевшими в свете камина.

Процедура оказалась действенной и быстрой. Едва на разгорячённое лицо и тело Мичи обрушился ледяной водопад, она резко замолчала. Её тело выгнулось дугой, глаза закатились, и она обмякла в руках прислуги, потеряв сознание. Истерика была подавлена в самом её зачатке. А к матери вернулось былое равнодушное спокойствие. Теперь Мичи была безжизненной куклой, которую слуги без труда подняли и унесли наверх, оставляя за собой мокрый след на отполированном паркете.

Я не пошёл следом за ними, отдав предпочтение теплу каминного огня и увлекательной книге. Сердце всё ещё билось от внезапности увиденной картины, и стакан воды, заботливо принесённый одной из горничных, успокоил меня, позволив взять своё состояние под контроль. Но, несмотря на это, я всё же решил выйти на улицу, чтобы подышать свежим воздухом.

Тьма уже успела полностью окутать Берлин, набросив на город свою густую, непроницаемую пелену. Она стелилась по улицам, заползала в переулки, проникала в каждый дом, в каждую щель, стремясь поглотить всё живое. На наш особняк, стоящий особняком на окраине, тьма опустилась особенно плотно, скрыв его от посторонних глаз. Исчезли последние отблески заката, померкли огни в окнах соседних домов, и только луна, холодная и равнодушная, смотрела с высоты на заснеженный город. Морозный воздух, пропитанный запахом хвои и дыма из печных труб, пробирал до костей. Он проникал в дом через неплотно закрытые окна и двери, тонкой ледяной струйкой, сражаясь с тёплым, натопленным воздухом, который ещё хранил в себе отголоски уходящего дня. В этой борьбе рождались маленькие облачка пара, танцующие в воздухе призрачными фигурами, видимыми лишь в тусклом свете луны, проникавшем сквозь оконные стекла. Дом затих, погрузившись в ночную дрёму. Всё живое, следуя законам природы, уже спало, укрывшись в своих постелях, в надежде найти там покой и забвение от дневных тревог. Только изредка, издалека, со стороны деревни, доносился приглушенный лай собак, эхом разносящееся по заснеженным просторам, напоминание о том, что жизнь, пусть и затаившаяся, продолжается.

Я любил такую зиму. Окутанную непроглядным мраком, когда ночь наступает рано, забирая страну у короткого зимнего дня. Зиму, когда повсюду лежат воздушные, нетронутые снега, скрывающие под собой неровности земли, придавая миру чистоту и первозданность. Зиму, пронизанную ледяным спокойствием, когда всё замирает и погружается в глубокую спячку, ожидая пробуждения весны. Зиму, когда ночь властвует безраздельно, наполняя мир таинственной и немного пугающей красотой.

Набрав пригоршни холодного, рыхлого снега, я растёр им пылающее лицо. Мороз обжигал кожу, но это жжение было приятным, отрезвляющим, выжигающим изнутри необъяснимый стыд, жгучим узлом, спутавшимся в моей груди. Щеки, горевшие ещё несколько минут назад от смущения и гнева, теперь покалывало от холода, но стыд никуда не уходил, он лишь затаился где-то глубоко внутри, готовый в любой момент вспыхнуть с новой силой. Я ещё более остро и болезненно ощутил всю тягость родственных уз, связывающих меня с этой странной, чуждой мне семьёй. Семьёй людей, живущих исключительно в рамках своей выгоды, зацикленных на собственном благополучии и совершенно не способных испытывать ни единой живой, искренней положительной эмоции. Их мир был скуден и холоден, как эта зимняя ночь. В нем не было места любви, состраданию, взаимопониманию. Только ненависть, скрытая или явная, друг к другу, или, что было ещё хуже, глубокое, беспросветное равнодушие. Они были связаны кровью, но духовно были далеки друг от друга, как совершенно чужие люди, вынужденные делить один дом, один быт, одну фамилию. Я чувствовал себя чужаком среди них. И чем дольше я наблюдал за ними, чем глубже погружался в атмосферу этого дома, тем сильнее становилось моё отчуждение, тем яснее я понимал, что никогда не смогу стать одним из них, никогда не смогу принять их ценности, их образ жизни, их отношение к миру. И от этого осознания становилось ещё более горько, одиноко и стыдно за то, что я имею к ним отношение, что ношу ту же фамилию, что вынужден называть их своей семьёй.

Погруженный в свои мысли, я бесцельно брёл по заснеженной террасе, взгляд мой был устремлён куда-то вдаль, за черту города, туда, где мерцали далёкие огни деревень. Мои шаги были медленными, машинальными, а сознание заполнено горькими размышлениями о семье, о несправедливости мира, о собственной ненужности. В этом пограничном состоянии между сном и явью, я совершенно не заметил, как из отверстия между резными балясинами перильной ограды медленно выросла голова. Обросшая, неухоженная, с путаными волосами, она появилась так внезапно, выплыв из самой тьмы, словно призрачное видение, порождённое моим расстроенным воображением. Незнакомец не издавал ни звука, лишь с нескрываемым любопытством разглядывал меня своими маленькими, блестящими глазками. Они буравили меня, пытаясь проникнуть в самую глубину души. И вот, в какой-то миг, наши взгляды встретились и меня ударило током. Резкий, пронзительный ужас парализовал всю волю и сковал движения. Сердце заколотилось в груди с такой силой, что мне показалось, оно вот-вот выпрыгнет наружу. Ноги подкосились, и я, не удержав равновесия, начал падать назад, на ледяные плиты террасы. В последний момент, подчиняясь инстинкту самосохранения, я судорожно выбросил руку вперёд и успел ухватиться за холодную металлическую ручку двери, ведущей в дом. Это спасло меня от падения, но не от ужаса и не от пронзительного взгляда незнакомца, который все ещё, как порождение Ада стоял в темноте.

Он был жутким. Длинные, сальные каштановые волосы, тронутые сединой, раскинулись по его плечам небрежными, спутанными волнами. Казалось, они не знали гребня уже много лет, и в них запутались обрывки листьев, мелкие веточки и, возможно, что-то более зловещее. Борода, густая и неухоженная, как дикий кустарник, закрывала большую часть лица, оставляя видимыми лишь бледный лоб и пронзительные глаза. Густые, черные брови, сросшиеся на переносице, почти налезли на маленькие, глубоко посаженные щёлочки глаз, придавая ему соколиный вид. Открытая часть лица, то немногое, что не скрывали волосы и борода, была гипсово-бледной. Такая бывает у тех, кто давно не видел солнечного света. Глаза, обрамлённые неожиданно пушистыми и длинными для мужчины черными ресницами, метали гнев, безумие, пугающее своей пустотой. Что-то, что я тогда не смог определить, но что позже, вспоминая эту встречу, я назвал бы безжизненностью. Взгляд его был тяжёлым, пронизывающим, видящим насквозь все страхи и тайные пороки. В нем не было ни капли человеческого тепла, лишь холодная, бездонная тьма. Все в нем — от спутанных волос до землистого цвета лица — кричало о нездоровье, о разложении. Нигде и никогда я ещё не видел таких людей. Он был похож на восставшего мертвеца, блуждающего по безлюдным полям и заснеженным площадям зимней Пруссии, ищущего свою следующую жертву. И эта жертва, как я с ужасом осознал, был я.

Холодный пот выступил на лбу. Внутренний голос кричал об опасности, и я попятился, но мгновение уже было упущено. Резкая боль пронзила ногу, когда грубые пальцы сомкнулись на моей лодыжке. Я запыхтел, пытаясь высвободиться, но меня тянули назад, в темноту, в неизвестность. Камень террасы царапал колени, воздух выбили из лёгких. И в этот момент беспомощности и отчаяния рот мне зажала рука. Запах ударил в нос: едкий дым, горький табак, запах чужой силы и надвигающейся беды.

Тьма переулка сомкнулась вокруг меня, как пасть голодного зверя. И из этой тьмы выплыл голос, хриплый, надтреснутый, словно сквозь вековую пыль пробивающийся: «Ай да маленький воронёнок…» Слова эти, пропитанные запахом сырости и чего-то тленного, ударили по слуху, как плеть. «Весь в отца, окаянного, выдался…» Я вздрогнул, пытаясь разглядеть говорившего, но видел лишь неясный силуэт.

Он был с меня ростом, сухопарый, даже хрупкий на вид, но в тот же миг, как его руки сомкнулись на моих плечах, я понял, что внешность обманчива. Пальцы жёсткие и сильные, впились в плоть, как крючки, лишая меня всякой возможности движения. Я дёрнулся, пытаясь вырваться, но тщетно, его хватка была подобна тискам. Тело моё сковало, словно невидимыми цепями, и я осознал с леденящим ужасом, что попал в ловушку.

— Не узнаёшь дядьку? —в темноте блеснули белые, слишком ровные для такого человека зубы. Смех его прозвучал как скрежет металла по камню, режущий слух и вселяющий ещё больший страх. Эта улыбка, неестественно широкая, натянутая на лицо мертвеца, казалась ещё страшнее, чем его хриплый голос и мёртвая хватка.

Я не знал никаких «дядек». В моей памяти не было ни одного лица, которое могло бы соответствовать этому голосу, этим рукам, этой ужасающей улыбке. Все, что я мог, это беспомощно покачать головой, надеясь, что чудовище лишь видение, и оно, вдруг исчезнет. Но хватка на плечах лишь усилилась, и я понял, что мои надежды тщетны.

— И неужели тебе мать ничегошеньки не говорила? — голос его, прежде хриплый, словно проржавевший засов, теперь звучал с лёгкой издёвкой, будто он обращался к малышу. Он склонился надо мной, и в тусклом свете фонаря я увидел его лицо полностью — худое, с запавшими щеками и глазами, горящими недобрым огнём.

Я снова мотнул головой, чувствуя, как по спине расползается ледяной страх. Мы знали, что мать не из знати. Но она всегда говорила, что все её родственники мертвы, что она одна на всем белом свете. И мы верили, не смея сомневаться в её словах.

— Неблагодарная, — он расхохотался, и смех этот, резкий и злой, эхом отразился от стен домов. — Видит Дьявол, я не хотел такой судьбы для вас. Я ведь пришёл с миром, хотел по-родственному… Но обман я не стерплю. Ложь, как ржавчина, разъедает душу, и нет ей прощения.

Он отпустил моё плечо и отступил на шаг, давая мне возможность рассмотреть его. Одет он был просто, но добротно, на поясе висел кинжал с рукоятью из тёмного дерева, а на пальце поблёскивал массивный перстень с изображением какого-то странного символа.

— Так вот знай, маленький барин, — он подчеркнул слово «барин» с едва уловимой насмешкой, — что мать твоя должна мне. И долг, давеча бывший денежным, пустяковым, перерос в долг кровный. Видишь ли, Адам, деньги — это всего лишь бумага, пыль, а вот кровь… Кровь — это жизнь, это сама суть человека. И никак теперь она его не отдаст. Долг этот, как камень на шее, теперь на вас висит, на всём вашем роду.

Он замолчал и шум ветра ворвался в тишину вместе с далёким лаем собак. Я стоял, оцепенев от ужаса, не в силах произнести ни слова. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминания о матери, её расчётливой улыбке, её хитром взгляде. И все это теперь казалось таким далёким, таким нереальным, будто сон.

— Жди своей очереди, Адам Кесслер, — наконец произнёс он, и слова эти прозвучали как приговор. — Жди, когда придёт и твоё время платить по долгам. Время не терпит, и Дьявол ждёт свою плату.

Его смех, резкий и колкий, разрезал тишину опустевшего вечернего двора. Я не успел даже вскрикнуть, как потерял равновесие, и мир опрокинулся, закружившись в вихре белых хлопьев. Жёсткий удар о землю выбил дух, и я судорожно вдохнул ледяной воздух, чувствуя, как снег забивается за воротник и тает на горячей коже. Следом за мной, прочертив в воздухе короткую дугу, в сугроб упало что-то маленькое, тяжёлое, почти незаметное.

— Передай ей это—, — он говорил спокойно, словно ничего не произошло, отряхивая снег с тёмного пальто. В его голосе не было ни злости, ни раздражения. — И скажи, чтоб лучше приглядывала за своими детишками, — добавил он, и смех, короткий и сухой, снова рассыпался по двору, словно кто-то бросил горсть ледяных камешков. Я поспешно поднялся, отряхивая снег с коленей, и бросился к тому месту, где упал неизвестный предмет. Пальцы почти мгновенно нащупали в снегу что-то холодное и металлическое. Это было кольцо. Простое, без украшений, но странно тяжёлое, словно сделанное не из золота, а из какого-то другого, неведомого мне металла. Я сжал его в ладони, оглядываясь по сторонам, но двор был пуст. Незнакомец исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь следы на снегу да леденящее чувство тревоги в груди.

Маму я нашёл в гостиной. Она сидела в кресле, окружённая привычной роскошью, и наблюдала за тем, как суетливая прислуга наводит порядок после истерики Мичи. Её лицо было бесстрастно, и в поведении не было ни тени волнения. Она вела себя так, будто ничего не произошло, будто крики и слезы сестры, недавний визит незнакомца и мой собственный страх были лишь плодом воспалённого воображения.

В груди клокотала буря смешанных эмоций: страх, недоумение, гнев. Я сжал в ладони холодное кольцо, якорем, цепляясь за эту единственную вещественную улику произошедшего. Забрав с кресла книгу, я подошёл к матери, чувствуя, как тяжесть молчания давит на меня, свинцовой плитой. Мне нужно было говорить, рассказать обо всем, но слова застревали в горле, и я лишь сжал кольцо.

— Ты что здесь делаешь? — голос матери прозвучал как отточенный клинок, скользнувший по льду. Она сидела вполоборота к окну, и свет, падающий из-за её спины, очерчивал её силуэт строгим, холодным ореолом. В каждом изгибе тела чувствовалось напряжение, которое она, казалось, изо всех сил пыталась скрыть. Я заметил, как пальцы рук крепко сцепились, сдавливая ткань юбки, и понял, что эта внешняя невозмутимость – лишь хрупкая маска, за которой скрывается что-то тревожное и пугающе.

Я пропустил её вопрос мимо ушей. Слова, готовые сорваться с языка, казались вдруг неуместными, недостаточно весомыми, чтобы пробить стену отчуждения между нами. Вместо ответа я просто подошёл ближе и вложил кольцо в её холодную ладонь. Металл коснулся кожи с лёгким щелчком, и в этот момент тишина в гостиной стала такой плотной, что, казалось, можно было потрогать её рукой.

Без того бледное лицо матери в одно мгновение потеряло все краски. Она повернулась, и я увидел, как глаза её, обычно такие ясные и спокойные, расширились от ужаса, а губы побелели и дрогнули. И только мелкая дрожь, пробегавшая по скулам, свидетельствовала о том, какой шторм бушует внутри.

— Ты где это взял?! — вскрикнула она, и голос её, сорвавшись, разлетелся эхом по комнате. Она резко встала, и кольцо, звякнув, упало на пол, оставив на полированном паркете едва заметный след. Мать сделала шаг ко мне, и в её движениях появилась какая-то дёрганая резкость. — Немедленно ответь! — повторила она. — Где ты взял это кольцо?

Её напор был таким сильным, что я невольно отступил назад, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Страх, затаившийся в глубине души, вырвался наружу, овладевая всем моим существом.

— Мне его дал человек, — мой голос звучал чуть громче шёпота, но в тишине гостиной он прозвучал как выстрел. — Назвавшийся моим дядей. Я специально выделил слово «дядей», наблюдая за её реакцией. — Он сказал, что твой долг из денежного перерос в кровный, — я передал слова незнакомца, стараясь ничего не упустить, ничего не изменить. И добавил последнюю, самую страшную фразу, глядя прямо в её полные страха глаза: — И просил передать, чтобы ты лучше следила за детишками.

Мать резко отшатнулась, словно я ударил её. Руки взметнулись к голове, пальцы судорожно вцепились в волосы, и я увидел, как по её телу пробежала крупная дрожь. Лицо исказилось гримасой будто, это она увидела призрака, а не я. Она попятилась, спотыкаясь, и на мгновение мне показалось, что она сейчас упадёт. В её глазах застыл немой вопрос, и я понял, что мои слова разрушили невидимую преграду, выпустив наружу лавину, которую она так долго сдерживала.

— Где ты его видел?! — вскрикнула она, и голос её сорвался, превратившись в хриплый шёпот. В этом крике было отчаяние, будто она умоляла меня вернуть все назад, отменив то, что уже произошло.

— На крыльце, — ответил я, не отрывая взгляда от её лица. Каждое моё слово, казалось, усиливало её боль, углубляя пропасть, которая разверзлась, между нами.

— Зачем ты туда пошёл?! — она заметалась по комнате от окна к двери, от двери к картинам, слегка шаталась, и мне было беспокойно, что она на грани сердечного приступа. — О, Господи, только не это! Нет-нет… — Её губы побелели, на лбу выступил пот, и я впервые увидел её такой — сломленной.

Она продолжала нервно ходить взад-вперёд, шепча что-то несвязное, и её взгляд, блуждающий по комнате, ни на чем не останавливался. А потом, случайно наткнувшись на меня, она резко остановилась и улыбнулась. Но улыбка эта была совсем неестественной

— Это останется только, между нами, — сказала она, взяв себя в руки, уже решительно. — Не говори никому, и даже отцу. Особенно отцу! Никогда, слышишь? — она схватила меня за плечи, и её пальцы впились в мою кожу. Она трясла меня, и голова так закружилась, что перед глазами запрыгали тёмные пятна.

Я вырвался из её хватки и отшатнулся. В её глазах, все ещё горящих лихорадочным блеском, я больше не видел мольбу, это был взгляд императрицы, что с хладнокровием отдаёт приказ о казни. И в этот момент я понял, что она не просто боится, она что-то скрывает. Что-то важное, что-то опасное.

Не говоря ни слова, я развернулся и вышел из гостиной, оставив её наедине со своими страхами и тайнами. В груди росла тяжесть, словно туда положили камень. Я шёл в свою комнату, чувствуя, как что жизнь моя больше не будет прежней.

День ознаменовался приездом тёти Юдит, Хеллы и Аннелизы. Я не видел их целую вечность, настолько долгую, что с трудом узнал Хеллу. В детстве она была улыбчивой малышкой, с которой мы исследовали каждый уголок их усадьбы, превращая обычные прогулки в захватывающие экспедиции. Сейчас передо мной стояла высокая, красивая девушка с кудрявыми волосами. Время превратило её в настоящую красавицу.

На первый взгляд, Хелла казалась скромной и вела себя так же сдержанно, как и Аннелиза. Но стоило нашим взглядам встретиться, как в её серых глазах вспыхнули знакомые искорки детского задора и азарта, мгновенно дав мне понять, что дух приключений никуда не делся. Сердце наполнилось радостью от этой встречи. Я был безмерно счастлив видеть их всех снова. Предвкушал, что эти дни станут ярким пятном в моей жизни, источником тепла и приятных воспоминаний, к которым я смогу обращаться в серые будни, черпая из них силы и вдохновение.

В контрасте с этой радостной суматохой, Мичи продолжала своё затворничество. Уже неделю она не покидала пределов своей комнаты, принимая пищу лишь раз в сутки и не открывая никому, даже Гансу. Её молчание и добровольное заточение бросали тень тревоги на общую атмосферу дома.

Нас, встречающих тётушку Юдит и её дочерей, было четверо. Время, конечно, оставило свой след на тёте: виски тронула седина, на лбу и в уголках губ и глаз пролегли морщинки, но её глаза сияли всё той же привычной ясностью и добротой. Аннелиза расцвела, превратившись в стройную, высокую красавицу с роскошной, густой гривой каштановых волос. Она стала поразительно похожа на свою мать в молодости. И те самые уши, которые так часто становились предметом шутливых споров между Мичи и Гансом, вовсе не портили её, а, наоборот, придавали особый шарм.

Всё это время я наблюдал за братом. Бледность выдавала его внутреннее беспокойство. Взгляд был отсутствующим, рассеянным. Он часто переспрашивал, прежде чем ответить на самые простые вопросы, и бесцельно ковырялся ложкой в тарелке, не притрагиваясь к еде, чем вызывал заметное беспокойство у матери. Он избегал её взгляда и отвечал односложно и сухо.

Юдит, с присущей ей проницательностью, быстро оценила обстановку. Её карие глаза, в которых читалось лёгкое осуждение, скользили по лицам присутствующих, словно пытаясь сложить мозаику из отдельных деталей. Наконец, её взгляд остановился на мне, и на её губах появилась тёплая, ободряющая улыбка.

— Милый, поиграй с Хеллой, — предложила тётя Юдит, обращаясь ко мне. — Она как раз выучила новую мелодию, пусть сыграет тебе.

Мама, желая включить в общее времяпрепровождение и Ганса, добавила:

— Ганс бы тоже хотел послушать.

Однако тётя Юдит, по-видимому, имела другие планы.

— Боюсь, Ганс должен остаться здесь, — твёрдо сказала она. — Я хочу кое-что обсудить.

Когда мы с Хеллой перешли в соседнюю гостиную, я, движимый любопытством, выбрал место у окна. Эта позиция позволяла мне не только слышать разговор в соседней комнате, но и следить за Хеллой краем глаза, чтобы она не подумала, будто я равнодушен к её игре. Дождавшись, когда она сядет за фортепиано, я устроился спиной к стене, прижавшись к ней всем телом, от плеч до затылка, стараясь уловить хоть слово из разговора тёти с Гансом и мамой.

— Это произведение называется «Осенний лес», — объявила Хелла с таким выражением лица, словно выступала перед огромной публикой, а не передо мной одним.

— Ты хочешь женить Ганса на Хелле, — сухо констатировала Юдит, будто говорила о чём-то само собой разумеющемся.

— Да, этот брак выгоден для тебя, Юдит, — подтвердила мама, подчёркивая практическую сторону предполагаемого союза.

— Не с Гансом, — отрезала тётя, но тут же смягчила тон, обращаясь ко мне: — Не подумай, дорогой, что я против тебя. Но моя девочка выйдет замуж исключительно за хорошего, умного, надёжного мужчину, которого полюбит, — и в её голосе звучала непреклонная материнская решимость.

— Ты только что сказала, что не против Ганса, — заметила мама, и в её голосе проскользнул лёгкий смешок, — а в итоге получается, что ты не считаешь его умным, хорошим, надёжным.

— Да, Адам подходит ей намного больше, — ответила Юдит, не пытаясь опровергнуть слова сестры. — А что касаемо Ганса… я люблю его, как тётя может любить всех своих племянников. Но поставь себя на место девушки, — обратилась она к маме, придавая своим словам большую убедительность. — Разве бы ты согласилась выйти замуж за избалованного, несамостоятельного человека, который отдаёт предпочтение всему, что угодно, кроме своей женщины? В её интонации звучали и укор, и недоумение.

Из столовой донёсся смех отца. Я с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться тоже. На несколько мгновений повисло неловкое молчание, которое казалось наполненным невысказанными мыслями и эмоциями.

— Как же ты права, Юдит! — воскликнул отец, ещё не совсем справившись с приступом веселья. В его голосе слышались и одобрение, и скрытая ирония.

— Не смейте так говорить о моём сыне! — взвилась мама, с силой ударив ладонью по столу. Обида и негодование вибрировали в каждом её слове.

— Клэр, милая, — вмешался отец, стараясь сгладить острые углы разговора. Его голос звучал мягко и умиротворяюще. — Моя сестра хочет сказать, что Ганс слишком юн для брака, не только возрастом, но и умом. Ему ещё учиться и учиться. Может, стоит задуматься о поступлении в университет? Отправим его в Оксфорд, вернётся серьёзным человеком. В его интонации чувствовалась надежда на то, что удастся разрядить напряжённую атмосферу.

— В университет? Пожалуй, стоит об этом подумать, — произнесла мама, уступая под натиском аргументов. В её голосе слышалось и сомнение, и примирение с неизбежным.

В этот момент раздались шаги. Я поспешно отстранился от стены и взглянул на прямую спину Хеллы. Она играла неуверенно, делая ошибки, и каждая фальшивая нота заставляла её вздрагивать от досады. Видя её волнение, я решил поддержать кузину и подошёл к ней.

Мимо нас, не обращая ни на кого внимания, прошёл Ганс. Его шаги были решительными и твёрдыми. Я сразу понял, куда он направляется.

— Не бойся, Хелла, — сказал я, садясь рядом. — Почему ты стала так неуверенна в себе? Тебе кто-то что-то говорил?

Хелла прекратила играть. Она подняла на меня взгляд, и на её лице появилась робкая улыбка. Затем она неожиданно крепко обняла меня, как бы ища защиты и поддержки.

— Я в драку сразу лезла, — прошептала Хелла, и в её голосе прозвучала нотка ностальгической грусти. — Космы рвала, потом ругали…

В её глазах промелькнули воспоминания. Гимназия, судя по всему, вызывала у неё скорее тоску, чем приятные ассоциации. Там её постоянно исправляли, стремясь сделать из живой, непоседливой девочки образцовую благородную девицу, которой не подобает смеяться слишком громко и которая обязана безупречно играть хотя бы пару-тройку мелодий, чтобы заинтересовать потенциального кавалера.

— Да ты маленькая драчунья! — улыбнулся я, ласково проводя рукой по её спине, пытаясь хоть немного развеять грусть.

В воображении всплыл карикатурный образ её преподавательницы музыки. Я буквально слышал её назидательный тон:

— Не благородная институтка! — словно выговаривала она, а её бледные, тонкие пальцы, как порхающие бабочки, скользили по белым клавишам. Я заметил, как она смущалась под моим внимательным взглядом, но я не мог оторваться, заворожённый этим девичьим воплощением Эрота, такой воздушной и нежной.

— К чёрту это! — шепнул я, когда между нами повисла неловкая пауза. Чтобы скрыть смущение, я начал бесцельно осматривать окружающую обстановку, будто видел её впервые.

Мой взгляд блуждал по комнате, словно пытаясь найти ответы на невысказанные вопросы в окружающих предметах. Он скользил по тяжёлым шторам из темно-бордового бархата, складки которых, ниспадая к полу, напоминали застывшие волны бурного моря. Затем взгляд переместился на стены, где в позолоченных, витиеватых рамах, украшенных замысловатой резьбой, висели картины, изображавшие важные исторические события Германии. Битвы и триумфы, короли и императоры — безмолвные свидетели давно минувших эпох — казалось наблюдали за нами из глубины веков. Каждая деталь — от блеска золота до трещин на кракелюре — шептала истории о прошлом, создавая в комнате атмосферу торжественности и величественности.

— Могу ли я взять с тебя обещание? — спросила Хелла, и уголки губ дрогнули в полуулыбке. Её рука легко коснулась плеча в поисках опоры

— Да? — отозвался я, заинтригованный её просьбой.

— Ты сможешь пообещать сделать всё, чтобы не состоялась моя свадьба с Гансом? — выпалила она, слова вырывались сбивчиво, прорвав плотину сдерживаемой тревоги. В её голосе, прежде таком мелодичном, теперь отчётливо слышалось беспокойство. — Я не люблю его, — продолжала Хелла, и её голос задрожал, — и боюсь. Он… такой… непредсказуемый. То спокойный, почти безразличный, то вдруг вспыхивает, как порох, становится совсем диким и дурным. У меня мурашки по коже от одной мысли о том, что придётся провести с ним всю жизнь. Я лучше со скалы прыгну, — выдохнула она с отчаянием, — чем за него выйду! Последние слова она произнесла с такой силой и убеждённостью, с такой неприкрытой болью в голосе, что у меня не осталось ни малейших сомнений в её искренности. Стало понятно, что это не просто каприз или девичья изменчивость.

— Как же я могу такое пообещать? — спросил я, невольно скользя взглядом по её лицу, отмечая рассыпанные на нём крошечные родинки. — И вообще, откуда ты это узнала?

— Письмо дяди Альберта у мамы прочитала, — ответила Хелла, отводя взгляд, словно признавшись в чём-то постыдном. Щеки её слегка покраснели.

— Я думаю, что за эти годы всё решится и кардинально изменится, — начал я, стараясь придать своему голосу уверенность, которой сам не испытывал. — И думается мне, что тётя Юдит против. По крайней мере, в ближайшие лет пять ты точно не выйдешь за него замуж.

— Правда? — в её голосе послышалась надежда. — Почему? — спросила она, закрывая крышку фортепиано и полностью сосредотачиваясь на мне. В её взгляде читались и любопытство, и нетерпение.

— Потому что Ганс, наверное, уедет учиться в Оксфорд, — ответил я, стараясь говорить как можно более убедительно, хотя сам не был до конца уверен в этом.

В комнате повисла тишина. Хелла медленно запрокинула голову и, ища ответов в росписи плафона, принялась рассматривать потолок. Её молчание давало мне понять, что она обдумывает мои слова.

— Послушай, — продолжил я после непродолжительной паузы, — я не могу тебе пообещать, что именно сделаю, потому что не знаю, что будет даже через месяц. Но… если мне выпадет возможность как-то повлиять на ситуацию, я обязательно воспрепятствую этому браку. Обещаю тебе. Я нежно приобнял её за плечи, стараясь поддержать, и она тут же доверчиво зарылась носом в моё плечо, ища защиты и утешения.

Я всем сердцем понимал переживания Хеллы и разделял их. Мысль о её вынужденном браке с Гансом вызывала у меня глубокое неприятие. Хотелось верить, что всё разрешится само собой, ещё до того, как Ганс решит сделать ей предложение. Видя, как Хелла приободрилась после моего обещания, я почувствовал облегчение. Мне было важно дать ей хоть каплю надежды, защитить её от этого нежелательного союза.

В глубине души я надеялся, что за это время многое изменится, и наша семья наконец перестанет жить по тем гнилым, архаичным законам, которые душили и меня, и всех остальных. Неписаные правила, основанные на выгоде и социальном положении, казались мне устаревшими и жестокими. Я жаждал перемен, мечтал о том, что наступит время, когда личные чувства и желания будут цениться выше выгоды и общественного мнения.

Во второй половине дня мы с Хеллой отправились в конюшню. Несмотря на то, что обоих нас учили верховой езде, на этот раз целью нашего визита было нечто иное. Вооружившись корзиной, полной сочных фруктов и овощей, мы направились смотреть на новорождённых жеребят. Я хорошо помнил, с какой нежностью Хелла всегда относилась к животным. Она была настоящей любительницей братьев наших меньших и давно мечтала завести собаку. Стены её комнаты украшали картины с изображениями самых разных пород — от изящной басенджи до мощного ротвейлера. Там же красовался портрет Дэша — любимого пса королевы Виктории.

Едва переступив порог конюшни, Хелла сразу же заметила вороного коня отца и направилась к нему. Несмотря на свою грозную, угольно-чёрную окраску, конь обладал довольно мирным нравом. Впрочем, в нём чувствовалась доля хитрости. Он мог прижаться к стене, изображая испуг, вынуждая проявлять к нему особую ласку, и таким образом выманивать почти всю принесённую морковь. Сердобольное сердце Хеллы было готово отдать ему всё и даже больше. Она нежно чесала его за ушами и по шее, целовала в бархатистую морду и щедро угощала морковью и хлебом.

— Люди жестоко относятся к животным, — с горечью в голосе произнесла Хелла. — Собаку посадят на цепь и заставят сидеть в холодную или дождливую погоду. И дай бог, если будет будка, а то и вовсе под уголком крыши сидят, дрожат от холода. Кошечек пинают, бьют, не пускают в дом… Её голос дрожал от негодования.

— От нищеты свирепы, от богатства слепы, — философски заметил я, качая головой. — Дитя брошенного не накормят, а ртов много, так и бросят умирать, иль побираться пошлют. А ты животных жалеешь… Немец немцу не поможет, а арапа тащат, и все восторгаются диковинкой. В моих словах слышались и горечь, и ирония.

— Неужели люди будут всегда такими злыми? — спросила Хелла, поворачивая голову ко мне. В этот момент вороной конь отца легонько толкнул её носом в плечо, привлекая к себе внимание.

– Пока не научатся к себе подобным относиться с любовью, животное любви не увидит, – прозвучало где-то рядом. Слова повисли в воздухе, зацепившись за что-то внутри, острое и колючее. Я машинально запустил руку в плетёную корзину, полную сладкой, сочной моркови, вытащил увесистый корнеплод, но к Хелле так и не подошёл. Шаги сами собой направили меня к соседней лошади.

Внезапный гнев вспыхнул во мне горячей волной. Нет, не на Хеллу, конечно же. На что-то другое, большее, чем просто забытая морковка. Это было юношеское нетерпение, кипящий протест против взрослой, закостенелой несправедливости, пропитавшей, казалось, каждую клеточку этого мира. Я стоял на пороге того самого бурного расцвета, когда кровь кипит, а душа требует бунта против всего, что не вписывается в идеальную картину мира. Я думал: "Подростки — лучшие мятежники, истинные революционеры, вооружённые несокрушимой верой в свои идеалы, готовые с яростью защищать их, вплоть до последней капли крови, не останавливаясь даже перед тем, чтобы разорвать плоть несогласного оппонента".

А потом… Я представлял: "Потом, когда мне стукнет двадцать пять, сердце, израненное и уставшее от бесконечной битвы с невидимым врагом, обмякнет, сдастся. И я, утратив юношеский максимализм, начну смотреть на мир примиренческими глазами своих предков, приняв его таким, какой он есть, со всеми его изъянами и противоречиями".

Но Хелла… Я почти физически ощущал, как в ней, молодой и полной жизни, тоже зарождается дух бунтарства, неутолимая жажда справедливости. Это было видно по едва заметной дрожи, пробежавшей по её руке, когда мои слова, наполненные горечью и негодованием, долетели до неё. Эта дрожь, словно эхо моих собственных чувств, отразилась в её темных, глубоких глазах.

– И всё-таки мне кажется, что злиться мы можем по незнанию своему, – произнёс я, задумчиво глядя на Хеллу. – Часто большую роль в этом играет неосведомлённость. Людям свойственно отвергать всё непривычное, непонятное, встречая его с агрессией. Это как защитная реакция на что-то чуждое. «Но потом… – я протянул лошади морковку, — потом, когда начинаешь изучать вопрос, читаешь книги, знакомишься с мыслями философов, политиков, учёных, мир постепенно проясняется». Начинаешь хоть немного понимать истинную природу вещей, причины и следствия происходящего.

Мой взгляд переместился на черно-белого жеребёнка, мирно лежавшего под ногами Хеллы. Малыш, ещё не знавший всех сложностей и противоречий взрослого мира, казался воплощением безмятежности и невинности. Возможно, именно эта незамутненность восприятия, отсутствие предубеждений и делает детей более открытыми к новому, менее склонными к гневу и агрессии.

– Благодаря тому, что все они читают этих гениев мысли, сами становятся надутыми жабами вроде них, и смотрят на мир их глазами, но никак не своими, – с жаром в голосе ответила Хелла. – Вот, я не терплю жестокости к животным. Ты только посмотри на это существо с добрыми глазами, – она кивнула на жеребёнка, – беззащитное, не может дать ответа… И я хочу их всех спасти, накормить, позволить им жить в тепле. А потом… – в её голосе послышалась тревога, – а потом, я прочитаю труды мыслителей, и… может, тоже возненавижу животных, как все эти толстосумы? Вдруг эти книги изменят меня, заставят отказаться от своих убеждений?

– Глупышка, – улыбнулся я, глядя на её взволнованное лицо. – Знать то, что знают образованные люди, – неплохой способ вести с ними войну. Один только ум, как и одно только образование, не способны свернуть горы. Сила – в их сочетании. И будучи образованной, дорогая моя Хелла, ты сможешь гораздо эффективнее бороться за то, чтобы люди любили животных. Ты научишься аргументировать свою позицию, опираясь на знания, а не только на эмоции. Ты сможешь понимать их мотивы, находить к ним подход и убеждать их в своей правоте. Образование – это инструмент, Хелла, и только от тебя зависит, как ты им воспользуешься.

Мои слова, похоже, действительно зажгли в Хелле какой-то огонёк. Её лицо просияло, глаза заблестели живым интересом. Она с новой энергией взялась за корзину и, решительно шагая от одной лошади к другой, быстро накормила всех до единой сочной морковкой. Затем, не теряя задора, вывела меня на улицу.

Мы брели по заснеженному холму, изредка останавливаясь под редеющими невысокими деревьями, словно ища у них защиты от лёгкого морозного ветра. Разговор лился непрерывным потоком. Я узнал, что Хелла живёт в одной комнате с двумя девочками, и отношения между ними, мягко говоря, натянутые. Причиной тому, как призналась сама Хелла, был её вспыльчивый характер.

– Они слишком правильные, – с некоторым пренебрежением произнесла она. – Слишком стараются угодить учителям. А те… – Хелла замолчала, подняла голову и посмотрела на густые облака, похожие на стадо белых овечек, медленно плывущих по небесной равнине. – А те, кроме жестокости, ничего не знают, – закончила она горько и неожиданно упала на спину в густой, пушистый снег. Я, державший её за руку, потерял равновесие и с глухим вскриком повалился рядом.

Мы лежали на снегу, размахивая руками и ногами, пытаясь вычертить в белой целине фигуры снежных ангелов. Смеялись, как и прежде, но в этом смехе уже чувствовалась какая-то новая, незнакомая нотка. В воздухе витало неуловимое ощущение взросления, перемены взглядов. То, что совсем недавно вызывало бурный, искренний восторг, теперь казалось наивной детскостью, чем-то уже пережитым и оставленным позади.

Вернувшись в спальню, я снова уселся за свою железную дорогу. Металлические рельсы, миниатюрные вагончики, стрелки, семафоры – все это манило, завораживало, открывая передо мной целый мир, полный возможностей и приключений. Мать не одобряла моего увлечения. Считала его пустой тратой времени, детской забавой, недостойной моего возраста. Но, к счастью, её интерес к моей жизни был настолько поверхностным, что она не вмешивалась в мои увлечения, предпочитая держаться в стороне. И это давало мне возможность самостоятельно постигать мир, без навязанных родительских оценок и суждений, формировать собственное мнение, основанное на личном опыте, анализе и рассуждениях. А значит, делать то, что действительно нравится, то, что откликается в душе, вроде этой железной дороги, которая для меня была не просто игрушкой, а целым миром, который я мог создавать и контролировать сам.

Она почти была готова, моя железная дорога. Замысловатая сеть металлических рельсов, змеясь по полу, уже почти образовала замкнутый круг. Маленькие алюминиевые станции, блестящие свежей краской, стояли на своих местах, готовые принять первых пассажиров. На каждой станции были установлены стрелки, позволяющие изменять направление движения поезда, создавая различные маршруты и сценарии. Я с увлечением возился с кисточкой, осторожно окрашивая крышу одной из станций в ярко-красный цвет, когда услышал тихий, сдавленный плач, доносившийся из комнаты Ганса. Это был не детский плач, не капризное хныканье, а настоящий, глубокий плач взрослого человека, полный отчаяния и тоски. И этот плач принадлежал самому Гансу.

Мичи упорно продолжала свою добровольную засидку в комнате. Дни шли, а она все не показывалась. Видимо, рассчитывала, что мать сдастся первой, придёт мириться и просить прощения. Но она прогадала. Мать держалась непробиваемо. За все эти дни она ни разу не поинтересовалась состоянием дочери, даже не попыталась узнать, как она там. Словно тогда, в гостиной, Мичи испытала не просто истерику, а самую настоящую агонию, после которой просто… скончалась. И теперь её больше нет.

Эта мысль не давала мне покоя. Что-то колыхнулось внутри, какое-то непонятное чувство, смесь беспокойства, любопытства и… даже, пожалуй, сочувствия. Я бы не назвал это головокружительными переживаниями, но Мичи стала занимать мои мысли гораздо чаще, чем обычно. В какой-то момент я твёрдо решил навестить её. И вот, наконец, утром, пока все спали, я с помощью служанки, которая без лишних слов согласилась помочь, тайком проник в спальню Мичи.

Микаэла спала, свернувшись калачиком и зарывшись похудевшим телом в гору одеял и подушек. Она казалась такой маленькой и беззащитной в этом огромном сплетении тканей. На прикроватной тележке стояла посуда с нетронутым завтраком и вазочка с увядшими цветами. Служанка, не обращая на меня внимания, проворно убирала вчерашнюю посуду и остатки еды, стараясь не шуметь.

Под ровное сопение сестры у меня появилась возможность внимательно рассмотреть её комнату. Мичи всегда обожала игрушки, и Ганс с отцом с удовольствием потакали этой её страсти. Комната была буквально завалена ими. Плюшевые медведи всех мастей и размеров толпились на кровати и креслах, куклы в различных нарядах сидели вдоль стен, деревянные лошадки скакали по полу, фарфоровые статуэтки выстроились на полках, рядом с коллекцией игрушечных машинок. Все это содержание больше напоминало детскую, чем комнату девушки её возраста. И если пару лет назад я бы проводил здесь время с удовольствием, разделяя увлечения сестры, то сейчас меня не покидало ощущение глубокой инфантильности хозяйки этих апартаментов. Все эти игрушки казались мне символом её нежелания взрослеть, прятаться от реальности в мире детских фантазий.

Внезапно лёгкий скрип кровати и сонный кашель прервали мои размышления. Я обернулся. Мичи проснулась. Она сидела на кровати, потирая заспанные глаза и глядя на меня с нескрываемым недовольством. Я в этот момент разглядывал висевшие на стене репродукции, в частности, картину Менгса.

– Что ты здесь делаешь? – её голос был хриплым от сна. – Пришёл позлорадствовать? Иди сообщи мамочке, что я здорова, но выходить не буду, – бросила она с вызовом, отворачиваясь к стене.

Я молча подошёл к кровати и остановился возле тележки с нетронутым завтраком. Провёл кончиками пальцев по холодной металлической поверхности, затем снял с тарелки серебряный клошер. Аппетитный запах свежего милькрейса с малиновым вареньем мгновенно наполнил спальню, перебивая ещё не ушедшую ночную духоту и сладковатый аромат духов Мичи.

– Мичи, я не злорадствую, – мягко ответил я, глядя на её спину. – Мне жалко тебя. Жалко, что ты тратишь время на истерики и на попытку доказать что-то той, для кого ты всего лишь… ресурс для выгодного обмена. – Я постарался произнести эти слова как можно спокойнее, боясь спровоцировать новую вспышку гнева. – Она не отстанет от тебя, пока ты не выйдешь замуж за Максимилиана. И чем сильнее ты будешь её злить, тем сильнее будешь получать за это. Это как замкнутый круг. Ты только мучаешь себя.

Мичи резко села на кровати, свесив босые ноги на пол, и неожиданно обняла меня, крепко прижавшись ко мне. Я чувствовал, как она всхлипывает, как её тело слегка дрожит от затаённых рыданий. Тонкая ночная сорочка не скрывала её хрупкости и того, как сильно она похудела за эти дни.

– Умоляю, скажи, что там происходит? – прошептала она, уткнувшись лицом мне в живот. Голос её был глухим и сдавленным от слез.

– Разве тебе Ганс не говорил? – спросил я, прекрасно зная ответ на заданный вопрос. Судя по её состоянию, Ганс не решился рассказать ей всю правду.

– Га-анс, Га-анс, – с горечью в голосе повторила она его имя. – Мой Га-анс… Видеть его нет желания! – В этих словах была не только обида, но и глубокая боль, словно Ганс предал её самым подлым образом.

– Ты винишь его? – спросил я осторожно, подвигая тележку с завтраком ближе к кровати. – Может, все-таки стоит выслушать его объяснения?

– Он виноват больше всех! – вскричала Микаэла, резко отстраняясь от меня. – Он не защитил меня! – И снова зарыдала, сжимая мои одежду в кулаках, словно пытаясь найти в этом хоть какую-то опору.

Ещё совсем недавно я видел в её глазах лишь холодное презрение. Ещё недавно я был для неё причиной всех несчастий и огорчений. А теперь она обнимала меня, искала утешения в моих объятиях. Но я не чувствовал ни капли её любви, лишь отчаяние и беззащитность. Это было скорее сближение двух одиночеств, чем проявление сестринской привязанности.

– Скажи, умоляю тебя, о чем они говорят? – прошептала она сквозь слезы, снова поднимая на меня полные мольбы глаза.

– Скажу, – ответил я, встретившись с её взглядом. – Но у меня есть условие, – добавил я, и, дождавшись, когда она слегка отстранится, кивнул на тарелку с милькрейсом. – Сначала поешь. Ты же совсем ничего не ела.

Мичи медленно, с видимым усилием, вытянула дрожащую руку и взяла серебряную ложку. Я же, чтобы не смущать её, отвернулся и принялся отодвигать тяжёлые бархатные шторы, впуская в комнату утренний свет. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь тонкий тюль, ложились на пол золотистыми пятнами, разгоняя мрак и создавая иллюзию тепла и уюта.

Я пытался вспомнить обрывки разговоров, случайно услышанных мной за последние дни. Старался выбрать такие детали, которые не выдали бы моего подслушивания. Но потом понял, что Мичи сейчас настолько поглощена своими переживаниями, что вряд ли обратит внимание на какие-то несостыковки. Она жаждала любой информации, любого намёка на то, что происходит за пределами её добровольного заточения. Поэтому я расслабился и, без опаски выдать себя, принялся ждать.

– Говори, я ем, – тихо сказала Мичи, не поднимая глаз.

– Юдит… против свадьбы Хеллы и Ганса, – негромко произнёс я, и, не поворачивая головы, взглянул на сестру. К её бледным щекам прилил яркий румянец, а в глазах вспыхнули огоньки радости. Она буквально расцвела на глазах. Но, похоже, заметив мой взгляд, она поспешно почерпнула ложку каши и снова опустила глаза, пряча свою внезапную радость.

– Ты как считаешь, Адам? – спросила Мичи, внезапно переменившись в лице. Радость исчезла так же быстро, как и появилась, уступив место задумчивости. – Хелла была бы хорошей невестой Гансу?

– Единственное, что я считаю, – ответил я, поворачиваясь к ней лицом, – так это то, что Хелла слишком юна для того, чтобы сейчас думать о браке. Пусть сначала повзрослеет, разберётся в себе и своих чувствах.

– Ты прав, – кивнула Мичи, соглашаясь с моими словами. Она снова погрустнела, и её пальцы нервно забарабанили по одеялу.

– И… видимо, из тех же самых соображений, родители собираются отправить Ганса в Оксфорд, – добавил я, не отрывая от неё взгляда. Мне было интересно наблюдать за тем, как она пытается совладать со своими эмоциями. Сначала её брови изогнулись дугами от удивления, затем лицо побледнело ещё сильнее, и наконец, приняло мраморно-безразличное выражение. Она отложила ложку и застыла, уставившись в одну точку.

Мичи, задержав дыхание, едва слышно прошептала:

— И когда он уедет?

— Предполагаю, что к началу учебного года, — ответил я.

В тот же миг её внимание ко мне испарилось. Она отвернулась, потеряв всякий интерес к разговору. Но вместо того, чтобы тактично удалиться, я сделал шаг к ней и, наклонившись, почти коснулся губами её уха.

— Замужество, дорогая сестра, — прошептал я конспираторским тоном, — открывает перед тобой несколько путей. Это шанс сбежать из-под опеки матери или, напротив, наконец завоевать её расположение, став любимой дочерью. Но есть и третий, более интересный вариант. Ты можешь использовать этот брак, чтобы отомстить ей.

Я сделал паузу, позволяя словам повисеть в воздухе, а затем продолжил:

— Заставив Максимилиана не сотрудничать с матерью. Часто в таких союзах, — мой голос стал ещё тише, — истинным главой семьи становится жена. Особенно если муж, как Максимилиан, отличается мягким характером и добр к тебе.

Я выпрямился и, улыбнувшись, заглянул в её изумрудно-зелёные глаза, ожидая реакции на свои слова.

— Не слишком ли ты юн, герр Кесслер? — уголки губ Мичи дрогнули, выдав смешанное чувство удивления и зарождающейся улыбки. Это был знак, несмотря на неожиданность моих слов, идея уже зажгла искру в её сердце.

Пусть я и был слишком молод для подобных интриг, но жгучее желание предотвратить нежелательное заставляло меня постигать «взрослые» вещи гораздо быстрее, чем полагалось по возрасту.

На этом мой визит был окончен. Проходя мимо комнаты Ганса, я заметил приоткрытую дверь. Ганс сидел к ней спиной и читал книгу. На его столе красовалась модель корабля с обнажёнными мачтами. Я не стал заходить, но по тому, как мгновенно напряглась спина Ганса, понял, что он заметил моё присутствие. Он не произнёс ни слова, лишь медленно перелистнул страницу, словно безмолвным жестом показывая, что мне пора уходить. Этот немой укор был понят, и я поспешил прочь.

Мы с Хеллой снова прогуливались, хрустя по замёрзшей земле. Сегодня она была совершенно погружена в свои мысли. Несколько раз чуть не упала, оступившись на неровной дорожке или споткнувшись о выступающий из-под снега корень, но каждый раз, словно машинально, восстанавливала равновесие, обходила препятствия или отодвигала мешающие ветки. При этом она не проронила ни слова о том, что её так занимало.

И я не торопил её с расспросами. Хелла принадлежала к числу тех людей, которые немедленно замыкаются в себе, стоит лишь проявить чрезмерное любопытство или начать настаивать на откровениях. Она всегда предпочитала рассказать все сама, когда будет готова, нежели отвечать на прямые вопросы. Но также я знал, что, если ей действительно хочется поделиться чем-то, она не станет долго тянуть. Поэтому мне оставалось лишь молча идти рядом, готовый поддержать её, если она снова потеряет равновесие.

Когда мы, наконец, спустились к подножию нашего любимого холма, Хелла вдруг горько вздохнула, выпуская из себя все невысказанные переживания, и закрыла лицо руками, покрасневшими от мороза.

— Я потеряю сестру, — произнесла она дрожащим голосом, и следом раздался тихий, приглушенный плач, словно где-то внутри неё разбилось что-то хрупкое и дорогое.

Сняв перчатки, я достал из внутреннего кармана пальто чистый носовой платок и протянул его Хелле.

— Она любит его, — продолжала Хелла, с трудом сдерживая рыдания. — А когда я выйду за него замуж, она возненавидит меня и навсегда захочет вычеркнуть меня из числа своих сестёр! Ох, Адам! Что же делать?

Я сразу догадался, о ком идёт речь. Аннелиза была влюблена в Ганса. В их характерах действительно было много общего. Аннелиза, как и Ганс, отличалась скромностью и молчаливостью, но также, как и он, могла вспыхнуть праведным гневом из-за любой, по её мнению, несправедливости. Однако я бы не сказал, что юная Штибер способна на глубокую и долговременную злобу. И вряд ли она поступила бы так радикально, как описывала Хелла, полностью разорвав отношения с сестрой. Скорее всего, это были преувеличенные страхи Хеллы, подпитанные её собственными эмоциональными переживаниями.

— Она тебе сама сказала, что возненавидит тебя? — мягко спросил я, пытаясь прояснить ситуацию.

Хелла отрицательно мотнула головой, не отнимая рук от лица, будто боялась, что я увижу её слезы и сочтёт её слабой.

— Но ведь ты не хочешь этого брака? — продолжал я свою линию допроса.

— Не хочу, — всхлипнула Хелла, и её голос прозвучал глухо из-за прикрывавших лицо ладоней.

— И ты не любишь Ганса? — задал я следующий, самый важный вопрос.

— Не люблю! Никогда не полюблю! — выкрикнула Хелла, и её плечи затряслись от рыданий. Она больше не пыталась сдержаться.

— Значит, и переживать незачем, — сказал я уверенно, стараясь придать ей сил. — Если тебя выдадут замуж за него, это будет вина наших родителей, но никак не твоя. Да и Аннелиза слишком любит тебя, чтобы из-за этого полностью отказаться от вашей связи. — Я аккуратно убрал её руки от лица и вложил ей в ладонь свёрнутый платок.

Я бы не хотел представлять Ганса злым и жестоким. Он таким не был. Более того, он пользовался заметным успехом на балах. Его задумчивое, аристократичное лицо с характерной бледностью притягивало внимание. Тонкие губы, правильной формы нос и густые, медно-рыжие волосы создавали впечатление утончённости и благородства. К тому же, Ганс отличался исключительной вежливостью, галантностью и доскональным знанием всех этикетных тонкостей. Все эти качества, безусловно, импонировали дамам, и он часто ловил на себе восхищённые взгляды. Поэтому меня ничуть не удивила симпатия Аннелизы. Меня скорее смущал необоснованный, на мой взгляд, страх Хеллы перед ним. Если у меня были свои причины относиться к Гансу с прохладой, то он всегда проявлял к Хелле исключительное дружелюбие и внимание.

Единственным логичным объяснением этого страха было, пожалуй, то, что Хелла считала Ганса неискренним в своих проявлениях. Но разве можно винить человека, выросшего в атмосфере лицемерия и постоянного порицания любых человеческих слабостей, в том, что он научился искусно скрывать свои истинные чувства и намерения? Возможно, его вежливость была лишь маской, защищающей его от окружающего мира, а не проявлением подлинного расположения.

До сих пор я намеренно не упоминал о том, что мысли о той странной и неприятной встрече с «дядей» не давали мне покоя. Они возвращались снова и снова, словно навязчивая мелодия. Несколько раз после этого инцидента меня мучили кошмары, после которых я подолгу ворочался в постели, не в силах уснуть. Мне все время вспоминался его хриплый голос, похожий на голос человека, страдающего тяжёлой хронической ангиной. Оскал белых клыков в полумраке казался ещё более устрашающим. И каждый раз, выходя на веранду, я непроизвольно бросал взгляд туда, откуда была высунута его голова, обмотанная какими-то грязными тряпками.

Мне не стыдно признаться, что он меня действительно испугал. И образ этого человека, прочно засевший в моей памяти, пугал ещё больше. Но я отчётливо понимал, что этот «дядя» — самый опасный скелет в мамином шкафу. И мне очень хотелось знать, что же она такого натворила, что теперь в долгу перед ним оказалась вся наша семья...

Я продолжал пополнять свой дневник новыми записями, когда услышал лёгкий шорох под дверью. Все моё внимание мгновенно сосредоточилось на маленьком клочке бумаги, который проталкивался в узкую, миллиметровую щель между дверью и полом.

Любопытство, смешанное с предчувствием чего-то важного, заставило меня тут же подняться со стула и подобрать записку. Я развернул её, немедля ни секунды. Возможно, её хозяин все ещё стоял около двери, ожидая моего ответа, но выяснять это я не стал.

В записке было написано: «Я знаю, что ты был у Неё. Скажи, как её самочувствие? Говорила ли она что-нибудь обо мне?»

Думаю, не стоит и пояснять, от кого была эта записка. Имя Ганса буквально висело в воздухе. Какое-то время я раздумывал над тем, чтобы написать что-нибудь язвительное в ответ, задеть его самолюбие, но эта мысль быстро исчезла, раздавленная тяжестью упавшей на плечи усталости. В конце концов, я написал лишь короткую фразу: «Мичи лучше». И все. Никаких лишних слов, никаких эмоций. Просто констатация факта.

Мне исполнилось тринадцать. Хелла, как всегда, была первой, кто поздравил меня с днём рождения. Она ворвалась в мою комнату вместе с первыми лучами солнца, которые пробивались сквозь щели в ставнях, и на мгновение замерла на пороге, удивлённо рассматривая замысловатую паутину из игрушечных железнодорожных путей, раскинувшуюся по всему полу.

Я уже не спал. Пробудившись от очередного ночного кошмара, я лежал на кровати, смотрел в потолок и вёл бесконечный мысленный монолог о собственном взрослении. Я видел в нем исключительно положительные стороны, поскольку уже давно считал, что моё детское тело — это своего рода многолетняя клетка для моего резко повзрослевшего сознания. А надзирателями этой клетки выступали взрослые, погруженные исключительно в собственные проблемы и обстоятельства, не замечающие или не желающие замечать моих переживаний и мыслей. И с каждым днём все отчётливее проступали в нашей семье особенности этих странных отношений: с одной стороны, коллегиальные, почти равноправные отношения между супругами, с другой — отношения начальства и подчинённых между родителями и детьми. Эта иерархия казалась мне несправедливой и удушающей.

— Это же самые настоящие рельсы! — воскликнула Хелла, её голос звенел от восторга. Это восклицание, наконец, заставило меня оторваться от своих мрачных размышлений и подняться с кровати.

Я ничего не ответил, молча наблюдая за кузиной, которая с нескрываемым интересом изучала мою необычную комнату. Казалось, ей было интересно абсолютно все: каждая книга на полках, каждая картина на стенах, каждый уголок этого небольшого пространства. Мне было приятно видеть её восхищение. Я действительно приложил много усилий, чтобы моя комната отличалась от других, при этом, чтобы она была отражением моего внутреннего мира. Я хотел вдохнуть в неё жизнь, наполнить её смыслом и индивидуальностью.

Я задумчиво рассматривал книжный шкаф, перебирая в памяти названия понравившихся произведений и размышляя о том, какие книги могли бы дополнить мою коллекцию, создать ещё более уютную и вдохновляющую атмосферу. Мой взгляд скользил по корешкам, от старинных книг в расписанных переплётах до современных изданий в ярких обложках. Каждый том хранил в себе целый мир, полный приключений, загадок и открытий. В этот момент я чувствовал себя настоящим исследователем, собирающим свою собственную библиотеку знаний и впечатлений. Именно в этот момент задумчивости Хелла оторвалась от своего исследования комнаты. Она подошла ко мне лёгкой, бесшумной походкой, словно не желая нарушать моё уединение. И, остановившись совсем рядом, неожиданно крепко обняла меня.

— С днём рождения, Адам! — прошептала она мне на ухо. — Я хочу, чтобы наша дружба оставалась крепкой ещё очень долго. Ты самый замечательный человек, которого я знаю. — Хелла не спешила размыкать объятия, уткнувшись лицом в мою жилетку. И я, тронутый её искренностью, тоже обнял её в ответ.

Мир не меняется в дни рождения. Не происходит никаких чудес, не сбываются заветные мечты. Даже само взросление наступает почти незаметно. Оно подкрадывается медленно, неуловимо, как тень, которая постепенно удлиняется с заходом солнца. И в один момент, совершенно неожиданно для себя, ты смотришь на своё отражение в зеркале и с грустью констатируешь сломавшимся голосом, что детство окончилось. Я был ещё далёк от этого дня, но не сомневался, что он наступит так же быстро, как я преодолел расстояние, отделяющее глупого, доверчивого мальчика от скрытного, молчаливого подростка.

Я не питал никаких иллюзий по поводу своего дня рождения. Не ждал подарков, не рассчитывал на праздник. Единственным моим желанием было, чтобы этот день прошёл спокойно, без семейных скандалов и выяснения отношений. Эта мысль казалась мне гораздо более привлекательной, чем любые праздничные сюрпризы.

Однако Хелла, лучась праздничным настроением, попросила меня спросить у мамы, будет ли сегодня какой-нибудь банкет по случаю моего дня рождения. И я, не желая её расстраивать, нехотя направился в сторону маминой комнаты. Предпочитая не афишировать цель своего визита, я старался делать вид, будто просто прогуливался по коридору, задумчиво рассматривая висевшие на стенах картины. В мои планы входило незаметно прошмыгнуть на горничную лестницу и, обойдя пару коридоров, оказаться в гостиной, где я мог бы случайно столкнуться с мамой и как бы между прочим задать ей вопрос Хеллы.

Но едва я заглянул в коридор, где располагалась родительская спальня, как заметил мелькнувший в полумраке силуэт Бернда. Он как испуганный кролик, стремительно нырнул в большую, массивную дверь единственной комнаты в этом коридоре — спальни моих родителей. Это показалось мне странным и заставило насторожиться.

Что он мог там забыть? Отец уже был в своём кабинете, я видел его, когда мы с Хеллой выходили из моей комнаты. На его лице не было ничего примечательного, только его обычная, привычная меланхолия, которая уже давно не вызывала никакого удивления и не заставляла обращать на себя внимание.

А вот Бернд шёл совсем по-другому — лёгкой, уверенной походкой, которая резко отличала его от всех остальных слуг, почтительно трепещущих перед моей властной матерью. В его движениях чувствовалась некая фамильярность, неприемлемая для человека его положения.

Не желая больше терзаться догадками и подозрениями, я решительно подошёл к массивным дверям родительской спальни и, стараясь двигаться как можно тише, осторожно приоткрыл их. Мама сидела за своим письменным столом, разбирая утреннюю почту. Она уже была при полном параде, в одном из своих изысканных платьев. Мама обладала удивительной способностью читать невероятно быстро. Ей достаточно было бросить беглый взгляд на страницу, чтобы понять содержание письма. И я был ей искренне благодарен за то, что, несмотря на всю свою строгость в воспитании, она обучила этому полезному навыку и меня.

Листы с государственными печатями, скорее всего, очередные благодарности за её щедрые инвестиции в городские проекты, лежали в одной стопке. Рядом с ними — письма от деловых партнёров, наполненные сухими фразами и цифрами. И, наконец, отдельной кучкой были отложены письма от «попрошаек», как презрительно называла их сама мама — людей, обращавшихся к ней с просьбами о финансовой помощи или покровительстве. Её пухлые, маленькие пальчики проворно перебирали каждое письмо, беспощадно рвали ненужное и откладывали в сторону то, что требовало её внимания.

А Бернд стоял молча, немного в стороне, словно смиренно ожидая, когда ему соизволят объяснить причину вызова. По моему опыту, сейчас он должен был легка покашлять, как бы ненавязчиво напоминая о своём присутствии. Мама, поглощённая чтением, скорее всего, не обратила бы на это внимания. А дальше все зависело от её настроения. Если бы он задал свой вопрос слишком тихо, и она бы его не услышала, ему пришлось бы повторить его громче. И тогда мама, раздражённая его настойчивостью, обязательно накричала бы на него за то, что он посмел повысить голос в её присутствии.

И вот, как я и ожидал, Бернд приглушённо кашлянул. Но, вопреки моим размышлениям, мама тут же подняла на него взгляд и отложила в сторону все письма.

— Звала? — спросил он ровным, спокойным голосом. Я даже невольно попытался прочистить уши, подумав, что их заложило. Мне показалось, что я ослышался. Бернд говорил с ней абсолютно на равных, без тени привычного страха и почтительности.

— Бернд, — заискивающе улыбнулась мама, и в её голосе прозвучали необычно мягкие, ласковые нотки. — Как твоей семье здесь? Расположились?

— Да, Марья вполне довольна, — ответил Бернд спокойно и уверенно, без малейшего намёка на то подчинение, которое он обычно проявлял по отношению к маме.

— Я всё ждала, когда ты придёшь, — мама встала из-за стола и подошла к Бернду. Мой отец был довольно щуплым и невысоким человеком, но даже на его фоне мама выглядела маленькой и хрупкой. А рядом с крупным, широкоплечим Берндом она и вовсе потерялась, словно нежный цветочек рядом с могучим дубом.

Они обнялись. Это было совершенно неожиданно и даже странно. Я привык видеть их отношения строго формальными, почти деловыми. Однако в этих объятиях не было ничего дурного, ничего такого, что могло бы навеять подозрение на нечто непристойное. Это было похоже на объятия родных брата и сестры, близких и дорогих друг другу людей. Ни в коем случае это не были объятия любовников.

— Так чего звала-то? — спросил Бернд, отстраняясь и встречая взгляд мамы спокойным, равнодушным взглядом. В его голосе не было ни малейшего признака подчинения или угодливости.

— Могу ли я тебе верить на все сто процентов? — мама наклонила голову, смотрит на него в лицо своим необыкновенно красивым, обезоруживающим взглядом. Мичи умела смотреть точно так же. Завораживающий и безусловно гипнотизирующий взгляд. Перед такой женщиной были бессильны все мужчины, у них просто отнимался дар речи.

— Конечно, — ответил Бернд коротко, голосом хриплым от недавнего молчания. В этом «Конечно» не было уверенности, только измученная покорность.

Мать сидела напротив, её лицо было бледным, но глаза горели тревожной искоркой. Она вглядывалась в своего кузена, стараясь прочесть правду на его лице, в глубине его глаз.

— Тогда, скажи мне, ты видел своего брата? Стэн, как он? «Вышел из тюрьмы?» —спросила она, её голос был спокойным, но в нем слышалась стальная твёрдость. Она не отводила от него своего взгляда, словно пыталась проникнуть сквозь его защитную оболочку.

Бернд замолчал, его взгляд ушёл в даль, в прошлое, полное горьких воспоминаний. Он с трудом произнёс: — Стэн? Это имя я лет десять не слышал. Его голос звучал задумчиво, растерянно, словно он пытался восстановить забытые фрагменты своей памяти. Но в его глазах мелькала скрытая вина.

Тишина сгустилась в комнате, тяжёлая и давящая. Только тихий скрип старого стула оживлял картину. Мать не отрывала своего взгляда от Бернда. Её лицо исказилось глубокой печалью, глаза наполнились слезами.

— Брат мой, — прошептала она, её голос срывался, словно на грани рыданий. — Только не лги мне. Я для тебя и твоих детей сделала так много добра. Ты знаешь, я боюсь и ненавижу этого человека. Он угроза мне и моим детям. Я даже представить не могу, что он сделает с Гансом и Адамом. Слезы потекли по её лицу, оставляя за собой следы горькой безысходности. Бернд обнял её, в его объятиях чувствовалась напряжённость.

— Я не лгу тебе, Клэр, — сказал Бернд, его голос был низким и хриплым. — Я ничего не знаю о Стэне. Фрици думает, что он погиб. Знаешь же, всякая чахотка, сырость, блохи… Кто от такого выживет? Да и всякие дурни там обитают. Тюрьма лишь калечит людей. Он говорил быстро, словно стараясь убежать от своих собственных переживаний. Но его слова звучали неубедительно, оставляя после себя тяжёлое чувство недоговорённости. В комнате снова воцарилась тишина, ещё более тяжёлая и пронзительная, чем прежде.

Мама нервно заметалась по комнате. Темные волосы, выбившиеся из строгой причёски, обрамляли лицо, словно растрёпанные перья. Руки, сжимавшие края платья, дрожали

— В том и дело, Бернд! — вскричала мама, голос сорвался на истеричный крик, слова вырывались из неё рывками, как из разорванного мешка. — Он здесь, я знаю это и чувствую! Он! Он сплошное зло! Он убьёт моих детей! Он… — Она замолчала, задыхаясь, руки прижаты к груди, защищая сердце за стеной рёбер. Её глаза были широко раскрыты, в них отражалась паника.

Бернд, наблюдавший за этим зрелищем с видимым безразличием, попытался успокоить её. Его тон был спокойный, даже немного издевательский.

— Почему он должен убить твоих детей? Благодаря Стэну ты здесь, уважаема и любима, — перебил он её внезапные вздохи, голос его звучал ровно и холодно, как звон стекла. Он опустил глаза, заметно улыбаясь уголками губ.

Этот комментарий подействовал на маму, как искра на пороховую бочку. Её рука с ударной силой вылетела вперёд, нанося Бернду резкую, звонкую пощёчину. Звук раздался резко и неприятно в тихой комнате. мама задышала тяжело, её грудь быстро поднималась и опускалась.

— Благодаря ему? Благодаря своим мозгам! И только им! — прошипела она, её глаза блеснули яростным светом. Красные пятна на щеках контрастировали с бледностью её лица, подчёркивая её бушующее возмущение. Она отшатнулась от него. В своей огорчённой она напоминала кобру, готовую к броску. Длинная шея вытянулась, тело приготовилось к атаке.

Бернд, нисколько не смутившись полученной пощёчиной, опустил глаза и тихо промолвил, в его голосе проскользнула колкая усмешка:

— Но ведь это он потратил деньги на твоё обучение, — его тон был спокойным, но в нем скрывалась жестокая ирония. Он наслаждался её страхом и бессилием, и это было видно в его спокойном лице. Слова парили в воздухе, отражая горькую правду о сложных и переплетённых отношениях между кузенами. — Он кормил тебя и воспитал, взял тебя к себе, хотя ты сама знаешь какой он человек по своей натуре. Ту же Марью вспомни. Или то, в каких условиях ты жила? Он обращался с тобой, как с принцессой, Клэр.

Бернд наслаждался моментом. Мама стояла, застыв от изумления, а он, словно хозяин кукольного театра, управлял её эмоциями. Его лицо выражало спокойное самодовольство, в его глубоко посаженных глазах блестело холодное удовольствие. Он получал явное удовлетворение от того, что присмирял её бушующие эмоции, напоминая себе и ей, благодаря кому у неё есть всё то, что она имеет. Он уверенно держал ситуацию под контролем, наслаждаясь её бессилием.

— Как ты смеёшь?! Тебе показать твоё место? Стэн убийца и насильник! И ты такой же? Ты его оправдываешь! Ты тоже такой! — мама, с неистовым криком, толчком отбросила Бернда от себя, как ненавистного врага. Её тело дрожало от неконтролируемого гнева, вызванного внезапной правдой. Вот ещё один скелет — мать до ужаса боялась вернуться в прежнюю жизнь.

Отвернувшись к окну, она сжала кулаки, пытаясь сдержать бурю своими слабыми руками. Её план был простым и выверенным: разорваться в рыданиях, чтобы вызвать сочувствие Бернда, заставить его пожалеть её.

В холодной комнате повисло молчание. А затем прозвучало тихое, сдавленное рыдание. Плечи опустились, её фигура сжалась, словно она стала ещё меньше, ещё беззащитнее. Её хрупкость была удручающе явна. Она одиноко стояла напротив большого окна, задрапированного тяжёлыми темно-бордовыми шторами, обнимая себя за плечи и пытаясь согреться от ледяной несправедливости обвинений.

— Он насиловал меня на протяжении всего времени, что я жила у него. Бил. Таскал за волосы, пугал. Вот какой твой братец, Бернд. Разве не ты Марью выхаживал от этого чудовища? Теперь ты защищаешь его?

— Я не такой, — спокойно сказал Бернд, его голос прорезал тишину, словно тонкий нож. — Я... Я понял твой страх.

Но мама не ответила. Она даже не повернулась, продолжая вглядываться в темноту за окном. Её спина казалась бесконечно хрупкой. Бернд, с очевидной тревогой, наблюдал за ней. Определённо, его слова задели что-то глубоко запрятанное в её душе, что-то болезненное, пульсирующее. В этом молчании скрывалась горькая правда, о которой он, возможно, даже не догадывался. Определённо Мичи стоило бы ещё поучиться, ведь однажды даже Ганс перестанет верить в её истерики.

Бернд, смяв в руках шапку, проговорил с глубоким сожалением:

– Клэр, я не хотел. Ляпнул не подумав, прости.

Мама почти прошептала, и наш неожиданный родственник подался вперёд, чтобы расслышать:

– Уничтожь его. Убей, разорви, отрави чем-нибудь, но, чтобы я никогда больше его не видела. Никогда!

Бернд изумлённо прошептал в ответ:

– Убить? Отравить? Брата?

– Разве он когда-нибудь был твоим братом? – голос мамы звенел от сдерживаемой ярости. – Он только и мог, что лезть в самую яму, связываясь с никчёмными бандитами. Ни Фрици, ни ты ему никогда не были нужны, иначе он бы пришёл к вам, а не ко мне, и не начал бы пугать моего сына.

Я заметил, как Бернд замер. Видимо, мама не хотела этого говорить, но решилась, чтобы окончательно закрепить свою правоту. Бернд сразу понял, что речь идёт обо мне, и, судя по всему, за то время, что мы занимались с ним, он крепко ко мне привык, хоть и никак не обозначал этого.

– К-как? Адама? Он его трогал? – воскликнул Бернд.

– Мальчик отделался лёгким испугом, – проговорила мама, – но ты понимаешь, что в любой момент этот сумасшедший убьёт его?

Она радовалась, найдя слабое место своего кузена, но радость эту тщательно скрывала. Даже отражение в окне не выдавало её истинных чувств.

Бернд был молод и крепок, широкоплеч с лёгкой, едва пробивающейся бородкой на лице. Большие голубые глаза, обычно искрившиеся уверенностью и нахальством на грани вседозволенности, сейчас смотрели с непривычной серьёзностью. В них читалась прямота, граничащая с детской наивностью. Этот англо-немец, выросший в старой деревушке под Кёнигсбергом, своим появлением сразу вызвал переполох среди горничных. До этого единственным объектом их внимания был старый мажордом Гидеон, чьи ухаживания ограничивались скупыми комплиментами и постоянными обещаниями сладостей. (Гидеон, кстати, должен был выпороть Мичи несколько дней назад за ту провинность с матерью, но так и не появился, проспав зовы хозяйки в своей крохотной келье.) Конюший и садовник вызывали у девушек лишь смех и шутливые перешёптывания, а вот Бернд… Бернд был другим. Высокий, статный… Он обещал стать новым центром всеобщего девичьего внимания. Каково же было их разочарование, когда он, попросил одну из горничных отнести письмо на почту… своей жене. Меня же Бернд подкупил совершенно другим. Я искренне восхищался его знаниями о жизни, захватывающими рассказами о рыбалке на побережье моря, о том, как он босоногим мальчишкой бегал по пляжу, собирая крабов для семьи. За внешней грубоватостью Бернда Смита скрывался нежный, сочувствующий человек. И мне совершенно не хотелось, чтобы он ради меня или маминых манипуляций убивал своего брата, тем более что я знал: Стэн оказался в таком отчаянном положении из-за неё. Даже если это была правда, что сказала мама, умирать он был не должен. Но как предупредить Бернда? Как уберечь его от непоправимой ошибки?

Я совсем забыл о Хелле, о своём дне рождения. Все мысли мои обратились к Бернду.. Сердце бешено колотилось, гоняя кровь по венам. Я бросился в свою комнату, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Нужно было что-то сделать, предотвратить трагедию. Я начинал писать, и слова сами собой складывались в строчки, словно рука сама вела перо. Письмо должно было быть простым, понятным, чтобы Бернд, с его прямолинейным характером, без труда понял его смысл.

Стэн Смит… Если он и был безумен, то это безумие было следствием нечеловеческого обращения, следствием жестокости и равнодушия. Виновница всего этого – мать. Она довела его до такого состояния, и теперь должна нести ответственность за свои действия. Стэн не может жить в холодной тени улиц, питаясь остатками с помойки. Он заслуживает тепла, заслуживает питательной, полезной пищи. Заслуживает лечения, а не расправы.

Вот что, наконец, появилось на бумаге:

«Бернд, то, что говорила Клэр, неправда. Она виновата в том, что Стэн оказался в тюрьме. Всё его безумие, вся его злость – это следствие того, что он сделал что-то для неё, а она не помогла ему. Не убивай его. Пусть он станет её наказанием. Ничто и никто не имеет права лишать человека свободы. Он сам отдал ей свою свободу, а ею просто воспользовались»

Рука дрожала, когда я ставил последнюю точку. В этих нескольких строчках была вся моя надежда, вся моя мольба о милосердии. Оставалось только надеяться, что Бернд поймёт, что услышит мой тихий крик о помощи.

Письмо, смятое и переписанное несколько раз, надёжно лежало под подушкой, словно живое существо, ждущее своего часа. Оно хранило в себе мою попытку предотвратить трагедию. Возвращаясь, я шёл, сжимая и разжимая кулаки.

День рождения? Хелла? Все это растворилось в тумане моих тревог, стало неважным, несущественным. Я совершенно забыл о нём, как забывал каждый год, не получая поздравлений. В нашем доме праздники были редким гостем, и я уже привык к этому одиночеству.

И тут, к моему удивлению, я наткнулся на Юдит. Она медленно бродила по коридору, погруженная в задумчивость, словно только что закончила тяжёлый, эмоционально напряженный разговор. Её фигура была окутана тихой печалью, она искала уединения, и мои постукивающие шаги с их гулким эхом, отражающимся от старого паркета, резко нарушили это хрупкое равновесие. Я уже собрался остановиться и обойти её, избегая ненужной встречи, но она остановила меня жестом, лёгким касанием тонкой руки к моему плечу. В этом жесте не было ни холода, ни отторжения, только тихое приглашение к разговору.

– Тебя сегодня не видно, Адам, – проговорила Юдит, её голос звучал обеспокоенно, – ты даже не завтракал.

Её взгляд, обычно искрящийся добродушием, был наполнен заботой, чуть смущённой и нежной. Это было приятно, даже несмотря на лёгкое препирательство, которое всегда сопровождало наши встречи.

– Доброго дня, тётя, – ответил я, – я ходил к маме, но меня по пути отвлекли.

– Сегодня твой день рождения, – Юдит нахмурилась, явно заметила что-то неладное, – а в доме даже не готовятся к празднику. – Она подвела меня к окну, нежно взяв мою руку, – дай-ка взгляну на тебя, Воронёнок! Твои глаза… просто чудо какое-то! Я таких больших глаз у мальчиков не видела отродясь! А у тебя ещё и ресницы длинные, пушистые… Ну прямо кукла! Вот весу бы тебе набрать… а ты даже не завтракаешь!

Её прикосновения, были самым приятным из всех, что я испытывал, за исключением случайных, мимолётных касаний Хеллы. И это часто печалило меня, особенно когда я знал, что они скоро уедут, что это временное тепло скоро исчезнет. Это было как нежный подснежник, который ты держишь в руках, боясь сломать его хрупкие лепестки.

– Не переживайте о моём дне рождении, тётя Юдит, – проговорил я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, хотя внутри бушевали чувства, которые я не умел выражать, – я никогда его не праздную. И не отвоёвывайте этот день как особенный. Достаточно того, что вы помните. А видеть неискреннюю радость… мне до того тошно, что кусок в горло не полезет.

В моих словах была горькая правда, о которой я не хотел даже думать.

– Тогда… позволь хотя бы подарить тебе подарок, – Юдит ответила со смирением, с тихой печалью в голосе, – он придёт уже после нашего отъезда, так как мы не очень давно узнали, что тебя интересует. Прими его и вспоминай о нас чаще. И, конечно, пиши письма.

Я обнял Юдит, крепко и нежно, так тепло, как сын может обнять мать, так, как я никогда не обнимал свою собственную. И в этом объятии я почувствовал свою вину, свою скупость на тепло и привязанность к тем, кто был мне дорог.

Отъезд тёти и кузин, подобно осеннему ветру, принёс с собой лёгкую, едва уловимую печаль и ощущение какой-то недоговорённости, словно недописанная мелодия оборвалась на самой высокой ноте. Благодаря тайне Хеллы, этому нечаянно подслушанному секрету, я заметил во время проводов редкие, украдкой брошенные взгляды Аннелизы на Ганса. Взгляды, полные неясной тоски и немого обожания. И то, как мгновенно розовело её лицо, словно бутон под первыми лучами солнца, когда брат, словно невзначай, дотрагивался до неё. Заметил я и другое – каким ледяным, обжигающе холодным взглядом награждал Ганс Аннелиза в ответ. Взглядом, в котором читалось нескрываемое раздражение и неприязнь.

Отец, обычно скупой на проявление эмоций, в этот раз превзошёл самого себя. Вместо привычной равнодушной маски на его лице расцвела неподдельная теплота и любовь. Он провожал дорогую сестру, словно королеву, осыпая её комплиментами и добрыми наставлениями. В руках он держал чек – щедрый подарок на дорогу, – и всё это под недовольный, испепеляющий взгляд мамы, которая, казалось, вот-вот взорвётся от негодования.

Юдит выразила искренние сожаления, что Мичи так и не вышла из комнаты, чтобы попрощаться. Она назвала её Рапунцель. Но сама заходить к ней не стала, соблюдая приличия и границы чужого личного пространства.

После их отъезда наши дни, как выцветшая от времени картина, снова стали рутинно-бледными и невыносимо скучными. Они тянулись медленно, мучительно, как густая, вязкая патока, обволакивая сознание липкой тоской. Порой, меня посещало странное, почти осязаемое чувство, что я нахожусь в некой временной петле, удушающей серости, из которой нет выхода. Я даже не знал, убил ли Бернд Стэна, исполнил ли он свой кровавый долг, или, быть может, письмо каким-то чудом подействовало на него, пробудив остатки совести. Но по довольному, сияющему лицу матери я понял две вещи: либо он действительно его убил, либо же нагло, бесстыдно солгал. И я искренне, всем сердцем надеялся на второе.

Весна в Пруссии пробуждается рано, словно робкий зверёк после зимней спячки. В феврале уже сходят снега, обнажая чёрную землю, и по дорогам весело бегут ручейки, словно серебряные змейки, сверкающие на солнце. Дети прислуги, маленькие сорванцы, пускают по ним самодельные кораблики, вырезанные из коры, вниз по холму и бегут следом за ними, сломя голову, оглашая окрестности своим заразительным гоготом и пронзительным визгом от переполняющего их маленького, но такого настоящего счастья. Вот же везунчики, – думал я с завистью, – умеющие находить радость в таких мелочах, в таких простых, незамысловатых вещах. Когда-нибудь и их жизнь неизбежно станет рутиной, наполнится грузом забот и тяжких обязательств перед уже их собственной семьёй, которую надо кормить, одевать и обеспечивать, забыв о беззаботном смехе и бумажных корабликах на весенних ручьях.

Детский блеск наивности в глазах, чистая, незамутнённая радость от каждого момента, со временем потускнеет. Затянется плёнкой взрослой усталости, тяжёлым грузом прожитых лет, разочарований и несбывшихся надежд. На смену искреннему удивлению придёт горькая обречённость, ощущение замкнутого круга, из которого нет выхода.

Кто-то, возможно, один из немногих, сумеет вырваться. Вырастет по-настоящему счастливым человеком, найдёт своё место под солнцем, обретёт гармонию и покой. Семья его будет источником радости и поддержки, а не тяжким бременем, как у многих. Он выберется из удушающей нищеты, вырвется из оков беспросветного существования, где каждый день – борьба за кусок хлеба. Больше никогда не будет надрывать спину на тяжёлых, изматывающих работах, ломающих здоровье и отнимающих последние силы. И, конечно же, никогда не позволит своим детям повторить его горькую участь.

Если будет нужно, ради достижения этой цели он станет самым честолюбивым, самым пробивным. Будет карабкаться вверх по карьерной лестнице, не гнушаясь ничем. Станет мелким чиновником, заискивающим перед начальством и презирающим тех, кто ниже. Или же ударится в бизнес, где выживает сильнейший, где царят жестокие законы конкуренции. Он научится предавать, сдавать своих коллег, идти по головам, лишь бы остаться при положении, лишь бы удержаться на плаву и обеспечить себе и своей семье достойную жизнь.

А пока... пока это всего лишь маленькие дети. Беззаботные, чумазые, вымазанные в липкой весенней грязи, словно поросята. Они носятся по двору, прыгают своими большими, до глупости неуклюжими сапогами на вырост по лужам, поднимая фонтаны брызг. Обливают друг друга позеленевшей на солнце, мутной водой, которая пахнет тиной и сырой землёй. Они смеются заливистым, звонким смехом, не подозревая о том, что ждёт их впереди.

Те, на которых сейчас смотрят с брезгливостью, с плохо скрываемым презрением взрослые люди. Те, кто ещё вчера сам барахтался в этой же грязи, сам носил эти же огромные сапоги, сам был таким же чумазым и беззаботным. Но теперь они вырвались, выбились в люди, и прошлое вызывает у них лишь отвращение и стыд. Они смотрят на этих детей и видят в них не будущее, а своё прошлое, от которого так отчаянно пытаются убежать.

Иногда, глядя на них, этих беззаботных сорванцов, я чувствую, как внутри поднимается волна зависти. Острая, обжигающая, почти болезненная. Зависть к их свободе и безграничной, ничем не омрачённой радости. К тому, чего я был лишён с самого раннего детства.

Меня слишком рано, слишком резко окунули в мир взрослых правил и условностей. Слишком рано научили тому, что человек моего круга обязан быть безупречным. Исключительно чистым, аккуратным, словно кукла, которую берегут от малейшей пылинки. Моя одежда, отутюженная до скрипа, должна была забыть, что такое складка или небрежность. Она должна была быть идеальной, как и все мои манеры.

Всегда нужно было помнить о сотне мелочей, держать в голове десятки правил. Следить за тем, как и куда садиться, чтобы не испачкаться, не помять костюм, чтобы не дай бог, не оказаться в неловком положении. На какую проталинку наступать, выбирая единственно верный путь, чтобы не замарать ботинки. Как обниматься, как здороваться – сдержанно, формально, чтобы, опять же, не смять идеально выглаженный сюртук и не нарушить безупречность образа.

И от этой необходимости ежесекундно следить за каждым своим мимолётным движением создаётся гнетущее ощущение неискренности. Все эти тщательно отрепетированные взаимодействия, лишённые тепла и спонтанности, кажутся холодными, безжизненными. На первом месте не порыв души, не искренний жест, а холодность рассудка, расчётливость.

Не то чтобы я был горячим поклонником импульсивности, неистовых страстей и необдуманных поступков. Вовсе нет. Но когда этого совсем нет, лишённых души, возникает мучительное чувство неправильности. Кажется, что эта беззаботная, искренняя, пусть и грязная, и неуклюжая жизнь – единственное настоящее и правильное, среди всего этого напыщенного, чопорного, искусственного, в котором я вынужден существовать.

И вот, в один из тех невыносимо промозглых, серых и тоскливых февральских дней, когда дождь, кажется, проникает не только под одежду, но и в самую душу, раздирая её унынием, к нашему дому подкатила повозка Максимилиана. Громыхая колёсами по мокрой брусчатке, она нарушила привычную тишину, царившую в нашем поместье.

Мы всем семейством, как это обычно и бывало в такую погоду (разумеется, кроме Мичи, которая уже вечно пропадала, следуя своей обиде в прохладных стенах её комнаты), расположились возле камина в гостиной. Царила гнетущая, гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров. Каждый был погружен в свои мысли, вязкие и тягучие, соответствующие февральской слякоти.

Отец, погруженный в глубокую задумчивость, сидел уже в своём любимом кресле, устремив взгляд в пламя. Его глаза, обычно живые и проницательные, сейчас были подёрнуты пеленой усталости. Он задумчиво, почти машинально, постукивал указательным пальцем по резной ручке кресла, будто отсчитывая секунды, оставшиеся до долгожданного избавления от дневной тоски. Тяжёлые веки то и дело смыкались, выдавая его отчаянную борьбу с подступающей сонливостью, но он упрямо не сдавался, будто боясь пропустить что-то важное.

Мама, как всегда, расположилась рядом с отцом в кресле поменьше. В руках у неё была одна из тех толстых книг в потёртых переплётах – какая-то классика, которую она перечитывала уже в который раз. Её взгляд скользил по строчкам, но губы оставались безмолвными. Она лишь изредка, будто машинально, поправляла то шаль, небрежно накинутую на плечи, то складки на своей юбке из плотной шерсти. Эти маленькие, отточенные движения, казалось, были единственным проявлением жизни в её застывшей фигуре.

Ганс, изнывая от скуки, стоял у окна. Его взгляд был прикован к унылому пейзажу за стеклом. Серость, бесконечная почти сизая пелена дождя, сливающаяся с таким же серым небом. И мелкая, противная изморось, которая с каждым порывом ветра яростно билась в стекло, оставляя на нем мутные разводы. Казалось, он ищет хоть какое-то разнообразие в этом царстве уныния, но находит лишь отражение собственной тоски.

— Может быть, мне все-таки стоит уйти? — голос Ганса прозвучал неуверенно, почти робко. Он нервно теребил пуговицу на рукаве камзола, а потом и вовсе спрятал руки за спину, словно пытаясь скрыть своё волнение.

— Неужели ты не хочешь побыть со своими родителями и братом? — мама, не отрываясь от книги, произнесла эти слова спокойно, почти равнодушно. В её голосе не было ни упрёка, ни вопроса, лишь констатация факта, давно известного и не требующего обсуждения.

— Я не могу наслаждаться Вашим обществом, пока Мичи болеет, — в голосе Ганса прорезалась едва уловимая дрожь. Он явно пытался воззвать к материнскому состраданию, надеялся, что смягчит её сердце. Но мама даже не повела бровью и не подняла глаз от книги. Её лицо оставалось бесстрастным.

— Альберт, ты скажи что-нибудь, как отец! — не выдержав, мама резко захлопнула книгу. В её голосе зазвенело неприкрытое раздражение, граничащее с негодованием. Она буквально впилась взглядом в отца, требуя от него немедленного вмешательства, авторитетного отцовского слова.

— Он поедет в Оксфорд к началу учебного года. А сейчас, Клэр, будь добра, не трогай меня, — отец, не меняя позы, заговорил медленно, с расстановкой. Его голос звучал глухо, устало. Он достал из кармана жилета свою любимую трубку, принялся неторопливо набивать её табаком, тщательно разминая пальцами каждый комочек. Наконец, причмокнув губами, он поднёс трубку к тлеющему в камине угольку и с наслаждением затянулся, выпуская в воздух густое облако ароматного дыма. Его слова прозвучали как приговор, не подлежащий обжалованию. Решение принято, и точка.

Хотелось бы мне знать, что за мысли посещали его в тот момент. Что на самом деле скрывалось за этой усталой отрешённостью? Была ли причина его отстранённости той же, что терзала и меня?

Но в отце, в отличие от меня, чувствовалась не просто отчуждённость, а какая-то всепоглощающая, гнетущая усталость от жизни. Будто семья… Мама, вечно погруженная в свои книги и не замечающая ничего вокруг. Мичи, со своей загадочной болезнью, приковавшей её к постели. Ганс, с его юношеским максимализмом и бунтарским духом. И я, со своей неспособностью вписаться в эту чопорность, – все мы были для него не опорой и поддержкой, а камнем на шее, тянущим на дно.

Мне кажется, что глубокая, всепоглощающая апатия у него, началась после смерти дедушки. Будто со смертью Эдварда из жизни отца ушло что-то очень важное, что-то светлое и жизнеутверждающе, что поддерживало его на плаву все эти годы. И вправду, дедушка был самым светлым из всех нас, несмотря на офицерскую строгость. С его уходом этот свет погас, оставив отца наедине с его усталостью и разочарованием.

Ганс, казалось, уже смирился со своей участью. Он не проронил ни слова против решения отца, не стал спорить или возражать. Принял все как должное, как неизбежное. Более того, я стал замечать перемены в его поведении. Он все чаще и чаще сидел за учебниками, корпел над книгами, что раньше за ним не водилось. Его постоянные походы к Мичи, и все эти тайные визиты, полные «братской любви» и заботы, прекратились. Я надеялся, что Ганс понял, что его бунтарство ни к чему не приведёт, и решил покориться судьбе, по крайней мере, на время.

Он резко качнул головой, стряхивая с себя наваждение грустных мыслей. Взгляд его прояснился, и в следующее мгновение он увидел, как к дому подкатывает экипаж Максимилиана. Я тоже заметил его прибытие и не мог не отметить с каким аристократическим изяществом и врождённой грацией и лёгкостью он покидает карету, ловко спрыгивая на мокрую брусчатку. Сразу же, немедля ни секунды, он отдал чёткие, отрывистые приказания конюху, который почтительно склонился, встречая своего хозяина.

Максимилиан был рослым, статным молодым человеком, гораздо старше Ганса, уже не мальчик, но муж. Полнощёкое, почти круглое лицо, обрамлённое пышной копной пшеничных волос, придавало ему добродушный вид, но создавало обманчивое впечатление. Сам Максимилиан отнюдь не был толстяком, скорее, его можно было назвать крепким, плотно сбитым. Костюм, безупречно сидящий на его фигуре, и накинутый поверх него серый макинтош, сшитые, без сомнения, лучшими портными Пруссии, придавали его облику особый шарм исключительно аккуратного, педантичного человека, внимательного к деталям и ценящего качество.

Едва только звук подъезжающего экипажа донёсся до гостиной, как мама, сидевшая до этого без движения, словно статуя, вдруг ожила. Прежняя апатия слетела с неё, как по волшебству. Лицо мгновенно посветлело, на пухлых губах расцвела широкая, радушная улыбка. Книга, ещё недавно занимавшая все её внимание, была небрежно отброшена в сторону, забытая и ненужная. Теперь все её мысли, все её существо было устремлено к одному – к встрече дорогого гостя.

Она немедленно принялась действовать, отдавая распоряжения, как и подобает хозяйке дома. Сначала она заставила «проснуться» всех нас, словно мы все это время пребывали в глубоком сне, в оцепенении, и не могли пошевелиться без её команды. Нам было велено встретить господина Дресслера с подобающими почестями, как и следует встречать столь знатного и уважаемого человека. Затем, не теряя ни минуты, она зычным голосом приказала слугам немедленно подавать на стол, накрывать лучший сервиз, доставать из погреба самые изысканные напитки. Дом наполнился суетой и оживлением, как разбуженный утренним солнцем улей

— Примите наши соболезнования в связи со смертью господина Дресслера, — сказала мать.

— Спасибо, — кивнул Максимилиан. — Мы хоть и не были близки, я любил его. Ваши слова, правда, очень мне были необходимы.

Пока родители, рассыпаясь в любезностях, обменивались с Максимилианом приветственными комплиментами, я украдкой, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, рассматривал его. Взгляд мой, полный немого любопытства и едва скрываемого скепсиса, скользил по его просветлённому знаниями лицу. Я невольно размышлял о том, насколько же неискренним, насколько лживым должен быть человек, чья одежда никогда, ни при каких обстоятельствах не мнётся, оставаясь идеально гладкой, словно только что из-под утюга. Каждое его движение, казалось, были отрепетированы до мелочей, лишены всякой естественности и спонтанности.

Видимо, мой пристальный, изучающий взгляд не ускользнул от его внимания. Дресслер на мгновение прервал разговор с родителями и, повернувшись в мою сторону, окинул меня оценивающим взглядом. Взгляд этот был холодным, проницательным, проникающим в самую суть. Затем он коротко, едва заметно кивнул в знак приветствия, и этот кивок, лишённый всякой теплоты и радушия, был скорее формальностью, нежели искренним жестом.

И тут в моей памяти всплыло воспоминание о том дне, когда Максимилиан впервые переступил порог нашего дома. Единственным человеком, кто отреагировал на его появление не сдержанным почтением, а искренним, заразительным смехом, была Мичи. Её звонкий, почти детский смех, такой неуместный, он прозвучал тогда диссонансом, нарушив привычный ход вещей.

Не удостаивая Кесслеров, то есть нас, долгими разговорами, которые, вероятно, казались ему пустыми и утомительными, Максимилиан, осведомившись о местонахождении Мичи, сразу же направился к ней. Он знал, что она уже давно не покидает свою комнату, прикованная к постели своей таинственной болезнью. Но, похоже, его ничуть не смущала возможность застать её не в самом лучшем виде, не в парадном платье, не с идеально уложенной причёской, а слабой, измождённой, возможно, даже не до конца одетой. Он шёл к ней не как к светской даме, а как к больному, страдающему человеку, которому нужна помощь и поддержка. И в этом, пожалуй, было больше искренности, чем во всех его безупречных манерах и гладких речах.

Целых сорок минут, показавшихся мне вечностью, мама, не в силах совладать с собой, металась по гостиной к лестнице на второй этаж и смотрела на неё снищу вверх. Она то и дело резко останавливалась, заламывала руки, а потом снова начинала свой беспокойный путь из одного конца комнаты в другой. Все её внимание было занято одним – визитом Максимилиана и его последствиями.

Она громко, не стесняясь присутствия слуг, рассуждала вслух о том, какая Мичи неблагодарная, бессердечная дочь. Как она посмела не выйти к столь важному гостю! Не спустилась вниз, едва заслышав стук колёс его экипажа, едва завидев его приближение ещё за горизонтом! Ведь это был, возможно, её единственный, последний шанс на удачное замужество. И какой же господин Дресслер необычайно терпеливый, великодушный человек, что не развернулся на пороге, не уехал восвояси, оскорблённый таким пренебрежением. Он дал Мичи огромнейший, поистине бесценный шанс сделаться госпожой Дресслер, войти в его семью, получить положение в обществе.

Отец тем временем, полностью отрешившись от происходящего, погрузился в чтение книги, той самой, которую мама в порыве чувств небрежно бросила на столик. Он вновь обрёл своё привычное спокойствие. Дым от его трубки поднимался к потолку, создавая причудливые узоры, а сам он, устроившись поудобнее в кресле, мерно покачивал носком ботинка, как часы с маятником. Казалось, что громкий, полный негодования монолог мамы ничуть его не отвлекает, погруженного в глубины увлекательного повествования.

Ганс же, наоборот, ещё больше сник и потускнел, словно свеча, которую забыли зажечь. Он занял самое незаметное место в комнате – угловое кресло, почти полностью скрытое от посторонних глаз высокими вазами с раскидистыми крупнолистовыми растениями. Там, в своём импровизированном убежище, он сидел, затаившись, стараясь стать как можно меньше, незаметнее, словно надеясь, что это поможет ему избежать неминуемой участи. Он безмолвно, с обречённостью в глазах, ждал, когда решится судьба Мичи, а вместе с ней и его собственная.

Ганс был единственным из нас, кто по-настоящему боялся этого брака и, всем сердцем не хотел, чтобы Мичи стала женой Максимилиана. В его глазах во всю бушевал немой протест, который он не смел озвучить, понимая всю бесполезность любых возражений.

Внезапно, нарушив гнетущую тишину, раздались шаги. Легкие, стремительные, почти неслышные, но безошибочно узнаваемые. Кто-то торопливо спускался по лестнице, и этот звук, казалось, эхом отозвался в каждом уголке дома, заставив всех замереть в ожидании.

А затем послышалось нежное, едва различимое перешёптывание, прерываемое вздохами и тихим смехом. Два голоса, мужской и женский, сплелись в неразрывную мелодию:

«Осторожнее, Микаэла, прошу вас, будьте внимательнее, вы же так давно не выходили, так легко оступиться… Не дай бог, шею свернёте,» — голос Максимилиана звучал взволнованно, в нем слышалась неподдельная забота.

«Не бойтесь, Максимилиан, прошу вас, не тревожьтесь, уверяю вас, я совершенно бодра, легка, как пёрышко, и совсем-совсем уклюжа,» — голос Мичи, напротив, был полон веселья, задора, в нем звенела та самая, давно забытая нами, беззаботная радость.

И вот, словно видение, Мичи появилась в гостиной. Ганс, сидевший до этого неподвижно, как изваяние, тут же вскочил на ноги, потрясённый увиденным. Его взгляд, полный тревоги и беспокойства, метался по её лицу, осунувшемуся и побледневшему за время болезни. Он искал в её глазах привычную тусклость, но вместо этого увидел нечто совершенно иное.

В яркой, пронзительной зелени её глаз плескалось счастье. Неподдельное, искренне, почти детское. Губы её, бледные и тонкие, раскрылись в робкой, едва заметной полуулыбке, а сама она, казалось, излучала какой-то внутренний свет, преобразивший её до неузнаваемости. Мичи то и дело бросала на меня быстрые, лукавые взгляды, полные благодарности и понимания.

Очевидно, у неё было достаточно времени, чтобы обдумать мой совет, принять его, не как навязанное мнение, а как собственное решение. И она поступила мудро, не поддавшись ни уговорам, ни давлению, а прислушавшись к голосу своего сердца. Она сделала свой выбор, и этот выбор, вопреки всему, принёс ей счастье.

— Господин и госпожа Кесслер, — Максимилиан, слегка склонив голову, обратился к родителям. Его голос звучал торжественно, но в то же время мягко, с едва уловимой теплотой. Он нежно приобнял Мичи за талию, и этот жест, полный влюблённой нежности, говорил больше любых слов. — Я бы хотел, преисполненный уважения и робости, просить у Вас руки вашей прекрасной, замечательной, доброй, светлой дочери. Смею заверить Вас, что Микаэла будет жить со мной счастливо, ни в чем не зная нужды, окружённая заботой и вниманием. Она будет вести светскую жизнь, как и положено даме её положения, и, конечно же, будет безмерно любима мной.

Мичи же, казалось, совершенно не замечала Ганса. Будто он был пустым местом, недостойным её внимания. Она смотрела только на Максимилиана, и в её взгляде, полном обожания, читалась безграничная преданность и любовь.

Игнорирование Мичи, её полное безразличие к его чувствам, больно ранило Ганса, вывело его из себя. В порыве ярости, не в силах сдержать свой гнев, он с силой толкнул ближайшую к нему некрупную вазу с цветком. Та с грохотом упала на пол, разлетевшись на мелкие осколки. Не говоря ни слова, брат стремительно развернулся и, чеканя шаг, бросился прочь из этого дома и от этой, ставшей ему чужой, семьи.

— Конечно, господин Дресслер. Мы несказанно рады и даже безмерно счастливы, что наша дочь станет женой такого замечательного, благородного человека, как Вы, — голос отца, полный неподдельной радости и облегчения, прервал затянувшееся молчание. — Не будем тянуть со столь радостным событием и сыграем свадьбу в самое ближайшее время. Как Вам летом, господин Дресслер?

—Нет, благодарю вас, но летом я, к сожалению, отбываю по делам в Санкт-Петербург, в Россию, к графу Шуле. И я бы счёл за честь, представить ему свою любимую, очаровательную супругу. Поэтому, если вы не возражаете, давайте устроим торжество в апреле? — Максимилиан ответил учтиво, но твёрдо, не допуская возражений.

— В апреле? О, тогда нужно начинать приготовления уже завтра! Немедленно! — Мама, казалось, была на седьмом небе от счастья. Её голос звенел от радости, а в глазах плясали искорки восторга. Она уже видела Мичи замужем, в роскошном платье, в окружении знатных гостей, и эта картина наполняла её сердце ликованием.

За обеденным столом, накрытым на скорую руку, но со всей возможной роскошью, Ганса не было. Его отсутствие, казалось, никого не смутило, кроме меня. Я оказался сидящим прямо напротив Максимилиана, который, вместо того чтобы наслаждаться изысканными яствами, с живым любопытством рассматривал интерьер столовой.

Столовая была оформлена в пышном античном стиле, призванном подчеркнуть статус и утончённый вкус хозяев. Взгляд Максимилиана, цепкий и внимательный, скользил по уменьшенным копиям прославленных скульптур, украшавшим комнату: вот Венера Милосская, символ вечной красоты, вот стремительная Артемида с луком, вот прекрасный Аполлон с лирой. Затем его внимание переключалось на полотна, украшавшие стены – репродукции и оригиналы, изображавшие, как казалось, сюжеты, исключительно ценимые знатоками искусства. Вот творение Тьеполо, мастера венецианской школы, вот яростное «Неистовство Ахилла», исполненное драматизма и экспрессии, и многое, многое другое, названия которых я не запомнил или не знал. После, его взгляд перемещался на колонны, поддерживающие высокий сводчатый потолок. Колонны были обвиты искусно выполненными золотыми виноградными лозами – тончайшая работа итальянских кузнецов, предмет особой гордости отца. И, наконец, описав полный круг, взгляд Максимилиана снова останавливался на мне, пристальный, изучающий.

— Я, смею предположить, вызываю в Вас, весьма живое, неподдельное любопытство, Адам? — Максимилиан, наконец, прервал затянувшееся молчание. Он полностью развернулся в мою сторону, игнорируя остальных присутствующих, и теперь смотрел на меня в упор. В его голосе слышалась лёгкая ирония, но глаза оставались серьёзными.

— Признаться, да, Вы правы. Я с большим интересом слушал Ваши беседы с отцом, полные глубоких мыслей и метких замечаний. Вы, без сомнения, человек выдающегося, прекрасного ума, и Ваше суждение всегда остро и нетривиально. И все же, при всем моем уважении, для меня остаётся загадкой Ваше столь поспешное желание связать себя узами брака с моей сестрой, Микаэлой. С Вашим проницательным умом, казалось бы, Вам стоило быть куда более избирательным— я произнёс это с лёгкой, едва заметной улыбкой, стараясь скрыть за ней своё истинное отношение к происходящему. И, к своему тайному удовлетворению, заметил, как на щеках моего будущего зятя проступил лёгкий румянец смущения.

— Вы думаете, этот брак обречён? — в голосе Максимилиана послышалась едва уловимая тревога, он слегка нахмурился, словно мой вопрос задел за живое.

— О нет, что Вы, вовсе нет! Просто… Хотелось бы искренне надеяться, что именно Вы, господин Дресслер, тот самый единственный, неповторимый человек, что способен, наконец, вразумить эту упрямую, своенравную рыжую козочку и направить её энергию в нужное русло, — я постарался вложить в свои слова максимум теплоты и дружелюбия, чтобы сгладить резкость предыдущего замечания.

— Увы, мой друг, боюсь, Вы заблуждаетесь, полагая, что острый ум – надёжная защита от женских чар. Должен Вас разочаровать: даже самые гениальные мыслители крайне редко остаются неподвластны женскому очарованию. Перед ним пасуют, как перед неведомой силой, и мудрецы, и глупцы. Разве что, убеждённые содомиты, чуждые женской прелести… Да и те, поверьте, рассматривают женскую красоту, как нечто, если не божественное, то, по крайней мере, дарованное небесами, достойное восхищения, — Максимилиан произнес это с абсолютно серьёзным лицом, но глаза его, живые, лукаво искрились весёлым, озорным смехом. Они будто говорили, без слов, одними лишь взглядами: «Не обольщайся, мой друг, и ты попадёшься в эти сети, как и многие до тебя и после тебя ».

Поверьте, когда я говорил об уме Максимилиана, мои уста не кривила даже тень лести. Это был лишь сухой, беспристрастный отчёт, подобный протоколу учёного. И, надо признать, обеденный стол в тот день превратился в подобие дискуссионного клуба, где Максимилиан, без сомнения, играл первую скрипку. Он и отец вели оживлённую беседу, погружаясь в дебри политических интриг вокруг Вильгельма. Имя Бисмарка звучало рефреном, словно молитва, призванная подчеркнуть его неоценимый, почти божественный вклад в процветание Пруссии.

Максимилиан же, в свою очередь, с жаром доказывал, что является пламенным патриотом своей родины. Его речи, полные пафоса и убеждённости, лились непрерывным потоком, не давая усомниться в искренности его чувств. Впрочем, эта пламенная любовь к отечеству ничуть не мешала ему с не меньшим энтузиазмом обсуждать и последние научные достижения, в частности, открытие нового химического элемента, который, как по иронии судьбы, получил имя "Германий" – в честь столь обожаемой им страны.

Не обошлось и без вестей из-за рубежа. Максимилиан, будто заправский политический обозреватель, поведал нам о делах, творящихся в стенах британского парламента, где, по его словам, заседал некий его приятель. Все эти темы, безусловно, интересные, но, признаться, некоторые из них пролетали мимо моего сознания, не оставляя в нем никакого следа.

Я был слишком погружен в собственный клубок переживаний, который тугим узлом стягивал мою душу после недавних событий. Лишь изредка я отрывался от этого внутреннего диалога и украдкой бросал взгляд на матушку. Она же, словно искусная актриса на подмостках, разыгрывала перед нами спектакль под названием "Безмятежность". На её лице не дрогнул ни один мускул, ничто не выдавало в ней и тени волнения или раскаяния. Словно ничего и не произошло, она щебетала с Мичи, изливая на неё потоки слащавой, почти тошнотворной любви.

В глазах сестры, в ответ на эту лицемерную нежность, заблестели слезы. Слезы не умиления, о нет! Это были слезы жгучей обиды, разъедающей душу, как кислота. Я был абсолютно уверен, что, будь у Мичи хоть малейшая возможность, она бы выплеснула в лицо матери всю накопившуюся горечь, обвинила бы в двуличии и фальши. Но, увы, рука Максимилиана, сжимавшая её ладонь, лишала её этой возможности. Этот жест, полный собственничества, казалось, отнимал у неё не только свободу движений, но и сам дар речи. Он заставлял её молчать, покоряться, играть по чужим правилам, соблюдать эти ненавистные приличия, даже если внутри все восставало против этого фарса.

А, возможно, Мичи и не противилась особо. Возможно, она терпела это представление ради лишь одной цели – поскорее вырваться из-под гнёта родного дома. Сбежать туда, где её, наконец, признают королевой. Туда, где она сможет безраздельно царить, устраивая истерики и плетя интриги, не опасаясь, что кто-то посмеет оспорить её первенство. Туда, где она, наконец, станет главной героиней своей собственной, пусть и слегка нездоровой, драмы. И, признаться, я не мог её за это винить.

Порой я часами застываю над девственно-чистыми листами бумаги, тщетно пытаясь извлечь из глубин сознания хоть одну достойную мысль. Перо безвольно замирает в моей руке, отказываясь выводить изящные завитки букв на белоснежной глади. А ведь, если присмотреться, страницы уже густо исписаны – не словами, так пустотой, которая, впрочем, тоже весьма красноречива. Чернильница, кажется, взирает на меня с немым укором, как безмолвный судья, выносящий приговор моей писательской несостоятельности, тогда как на дворе 1886 год, а я всё бьюсь над белым листом.

Наверное, к этому моменту у вас уже сложилось некое, возможно, весьма противоречивое мнение обо мне и обитателях этого дома, ставшего для меня одновременно и крепостью, и тюрьмой. Признаюсь, меня греет мысль о том, что я не просто изливаю душу на бумагу, а веду некий диалог с вами, моими потенциальными читателями. Мне нравится эта иллюзия общения, нравится сознавать, что эти строки, возможно, когда-нибудь коснутся чьей-то души, отзовутся в ней пониманием или хотя бы лёгким любопытством.

Быть может, ваша жизненная ситуация окажется зеркальным отражением моей, и тогда этот мой сбивчивый рассказ полный недомолвок и сарказма, послужит вам чем-то вроде путеводной звезды. Глядя на мои ошибки, на те грабли, на которые я с завидным упорством продолжаю наступать, вы сможете сделать свои, куда более мудрые выводы. И, вооружившись этим знанием, сумеете изменить ситуацию в собственном доме, превратив его из клетки в уютное гнездо.

Впрочем, не буду лукавить, вероятность такого исхода ничтожно мала. Скорее всего, вы обнаружите эти записки слишком поздно, когда все мосты будут сожжены, а пепелище остынет. Или же, что ещё вероятнее, история моей семьи покажется вам настолько далёкой и чуждой, что не вызовет ничего, кроме лёгкого недоумения. Что ж, в таком случае, я могу предложить вам лишь одно – откиньтесь на спинку кресла, расслабьтесь и наслаждайтесь этой феерической катавасией, разворачивающейся посреди цветника, где благоухают не розы, а ядовитые соцветия социопатии, где вместо солнечного света – мрак депрессии, а по дорожкам, вместо беззаботных детей, бродят слабовольные, слепые котята, не видящие дальше собственного носа. Добро пожаловать в мой мир, дамы и господа, представление начинается!

Мало-помалу, слово "семья" стирается из моего лексикона, превращаясь в чужеродный, режущий слух звук. Слишком уж оно… неправильное, незаслуженно высокое для обозначения этого сборища, этого, с позволения сказать, коллектива. Ведь семья – это не просто набор букв, это, прежде всего, ответственность. Ответственность друг за друга, за общее благо, за тепло домашнего очага. А здесь… Здесь этим и не пахнет. Ни в ком из них (и возможно даже во мне) нет и никогда не было ни капли этой самой ответственности, словно она была ампутирована при рождении, как ненужный атавизм.

Поэтому все чаще я сбегаю из этой обители, наполненной вечными вздохами, жалобами и сожалениями. Облачаюсь в самую простую, самую дешёвую рубаху, купленную на последней ярмарке, и, словно призрак, покидаю опостылевшие стены.

Меня манят рабочие кварталы Берлина, они, как пульсирующие артерии города, где жизнь бьёт ключом, не обращая внимания на условности и приличия высшего света. Я брожу по узким улочкам, жадно впитывая в себя какофонию звуков: пронзительный визг ребятишек, играющих в салочки среди штабелей дров, мерный стук колёс телег, тяжело гружёных углём или кирпичом, надсадный, раздирающий грудь чахоточный кашель, доносящийся из-за полуоткрытых дверей, и, конечно же, сочную, многоэтажную брань, которую не стесняются извергать портовые грузчики и фабричные работницы.

Весна уже пришла, освободив землю от зимних оков. Оттаявшие дороги источают резкий, бьющий в нос запах мочи. Он стоит в воздухе плотной, осязаемой завесой, смешиваясь с терпким ароматом каучука, который везут на подводах к мастерским, и удушливым смрадом гудрона, которым заливают трещины на мостовой. Эта смесь запахов, такая грубая, такая… настоящая, кружит мне голову, заставляя забыть о затхлой атмосфере "родного" дома. Здесь, среди простого люда, среди шума и суеты, я чувствую себя живым, настоящим, а не бледной тенью, скользящей по паркету гостиной под укоризненными взглядами родственников. Здесь никто не требует от меня соответствовать некоему эфемерному идеалу, здесь я могу быть самим собой, пусть даже и облачённым в дырявую рубаху.

И вот, в очередной раз, я бреду по обочине, вдыхая сырой вечерний воздух. Мимо меня, словно бесшумная тень, проскальзывает фонарщик, ловко орудуя своим шестом, зажигая один за другим газовые фонари. Они вспыхивают мягким, желтоватым светом, разгоняя сгущающийся сумрак и отбрасывая причудливые тени на мостовую.

Я же, с каким-то щенячьим восторгом в глазах и бесконечным, почти благоговейным уважением, наблюдаю за крепкими, кряжистыми рабочими, возвращающимися домой с фабрики, расположенной на самой окраине Берлина. Их фигуры, словно высеченные из гранита, излучают силу и уверенность. От них веет надёжностью, той самой, которой так не хватает в богатой общине.

Дойдя до развилки, рабочие, как по команде, сворачивают в сторону бара, откуда уже доносится задорный женский смех, перемежающийся с густым мужским гоготом. В окнах многих домов вдоль улицы еще не зажжены свечи, и это верный знак – бродить между ними сейчас, в поисках хоть какой-то искорки жизни, было бы пустой тратой времени. И я, повинуясь какому-то внутреннему порыву, тоже направляюсь в сторону бара, следуя за этой шумной, пропахшей потом и машинным маслом толпой.

Переступив порог пивного бара "У Фрица", я мгновенно окунаюсь в дымный полумрак, насыщенный густыми, басовитыми голосами и звонким стуком кружек. Закопчённые стены, увешанные охотничьими трофеями – оленьими рогами и пожелтевшими от времени афишами, – кажется, насквозь пропитались запахом хмеля, кисловатого пота и дешёвого табака. Этот въедливый аромат, скопившийся здесь за долгие годы, щекочет ноздри и кружит голову.

Тяжёлые, массивные столы из тёмного дерева, истёртые локтями и кружками до блеска, сплошь заняты рабочим людом, завершившим свою нелёгкую смену на фабриках и шахтах. Мужчины в грубых, холщовых рубахах и залатанных, засаленных штанах, с лицами, покрытыми угольной пылью и неизбывной усталостью, жадно припадают к запотевшим кружкам с пенным пивом. Густая, кремовая пена оставляет забавные белые усы над потрескавшимися, обветренными губами, а живительный хмельной напиток, кажется, ненадолго смывает с них не только грязь, но и тяжкий груз прожитого дня, наполненного монотонным трудом и лишениями. Здесь, в этом прокуренном, шумном зале, они, наконец, могут расслабиться, сбросить с плеч бремя забот и хоть на несколько часов забыть о тяготах своего нелёгкого бытия. И я, затерявшись среди них, чувствую себя на удивление… своим.

В самом дальнем углу, куда едва добирался мерцающий свет единственной газовой лампы, расположилась компания шахтёров. Угольная пыль, казалось, намертво въелась в их кожу, одежду, волосы, делая их похожими на выходцев из преисподней. Они ещё не успели отмыться от этой черноты, но, похоже, нисколько не тяготились этим, громко, раскатисто смеясь и пересказывая друг другу байки о своей нелёгкой, опасной работе, перемежая их забористой руганью и крепкими словечками.

Рядом, за соседним столом, покрытым клетчатой скатертью, двое пожилых ремесленников, склонившись над шахматной доской, вели неспешную партию. Их лица, изборождённые глубокими морщинами, были сосредоточены, а движения неторопливы и выверены. Они изредка обменивались короткими, ёмкими замечаниями, понятными лишь им двоим, и вновь погружались в молчаливое созерцание разворачивающейся на доске битвы.

За длинной, отполированной до блеска стойкой, суетился хозяин заведения – тучный, дородный Фриц с пышными, закрученными кверху усами и красным, как у варёного рака, лицом. Он ловко орудовал льняным полотенцем, протирая им и без того чистые кружки, и зорко следил за порядком. Его зычный, командирский голос то и дело раздавался над общим гомоном, по-отечески журя перебравших посетителей или подливая пиво постоянным клиентам, которых он, казалось, знал не только по именам, но и по привычкам.

В воздухе витал особый, ни с чем не сравнимый дух – дух тяжёлой, изнурительной работы, беспросветной бедности, но в то же время и какой-то неистребимой, бьющей через край жизненной силы. Эти мужчины, собравшиеся сегодня вечером в баре "У Фрица", были всего лишь винтиками в огромной, безжалостной промышленной машине города и страны. Но здесь, за кружкой дешёвого пива, они могли на время забыть о своих тяготах, о монотонном лязге станков и грохоте шахтных вагонеток. Здесь они могли поделиться друг с другом последними новостями, поспорить о политике, поругать императора или просто от души посмеяться над какой-нибудь незамысловатой, но понятной каждому шуткой.

Здесь царила та самая искренность, которой мне так не хватало в моём окружении. Эта грубоватая, но честная среда и воспитала Бернда таким, каким я его узнал и к которому, сам того не замечая, привязался всей душой.

— Эй, малец, ты чего, первый раз здесь, что ли?— внезапно раздался над моим ухом голос Фрица, приправленный ярким, колоритным баварским акцентом. Хозяин заведения, хитро прищурившись, скрутил кончик усов.

— Ага, гулял малясь, заблуждал, — стараясь подражать манере речи Бернда, ответил я и, собравшись с духом, подошёл к стойке. Положив на неё руки, перепачканные дорожной пылью, я снял с головы фуражку и пригладил непослушные волосы пятерней.

— Устроился на работёнку, батю лошадь раздавила, на мне две сестры и братишка, двух лет. Бродил, бродил, замёрз, — продолжил я, на ходу сочиняя жалостливую историю, надеясь влиться.

Фриц, не говоря ни слова, сноровисто наполнил до краёв большую глиняную кружку, увенчав её шапкой густой пены, и поставил передо мной на стойку. Кружка тут же покрылась капельками холодного конденсата. Он слегка подтолкнул её в мою сторону, мол, пей, пока пена не осела, и на все мои робкие протесты лишь грозно сверкнул своими маленькими, похожими на изюминки, карими глазками, не терпящими возражений.

— Угощаю, парень. Обидеть старика хочешь? — Фриц с нарочитой строгостью сдвинул густые, кустистые брови к переносице, изображая вселенскую обиду. Спорить с ним, особенно в таком тоне, не было никакого желания.

Я, словно цыплёнок, робко обхватил тонкими, ещё не загрубевшими от работы пальцами прохладную, шершавую ручку тяжёлой кружки и с опаской поднёс её к губам. Сделал небольшой, пробный глоток, и язык тут же ощутил приятную, лёгкую горечь обжаренного солода, смешанную с едва уловимой сладостью. Пышная пена, словно мягкая вата, тут же осела на моих ещё не знавших бритвы усах, оставляя забавный, щекочущий след. Когда я, немного осмелев, поставил кружку обратно на стойку, Фриц не выдержал и раскатисто, по-доброму рассмеялся, по-отечески взъерошив мои волосы своей широкой, мозолистой ладонью.

Хмель, как коварный и ласковый обманщик, почти мгновенно ударил в голову, и приятная, расслабляющая нега медленно, но, верно, растеклась по моим конечностям, наполняя тело истомой. Я обнаружил, что застыл на месте с глуповатой, но искренней улыбкой на лице, поглаживая большим пальцем ребристую поверхность кружки, словно лаская любимый музыкальный инструмент.

И в этот самый момент, когда я, казалось, полностью растворился в мимолётном, но таком упоительном ощущении покоя и беззаботности, все волшебство разбилось вдребезги, как хрупкая стеклянная игрушка. Прямо передо мной, словно материализовавшись из воздуха, опустилась на стойку маленькая, отпечатанная в местной типографии листовка. Её появление было столь внезапным и резким, что я невольно вздрогнул, возвращаясь из мира грёз в суровую реальность.

Фриц, на мгновение потеряв ко мне всякий интерес, отвернулся. Его голос снова загремел над залом — это один из рабочих, уже изрядно захмелевший, требовал добавки, размахивая пустой кружкой и грозясь, что уйдёт к конкурентам, если его не обслужат сию же минуту.

Пока хозяин был занят, я принялся лихорадочно, беглым взглядом искать в толпе того, кто так бесцеремонно прервал моё мимолётное блаженство, подсунув эту листовку. И, наконец, мои глаза зацепились за юркую, щуплую фигурку, которая, словно нашкодившая кошка, быстро сворачивала что-то, похоже на листовки. Это была девчушка, одетая в поношенное, явно с чужого плеча, платье. Она торопливо сунула руку за пазуху своего ветхого одеяния, видимо, пряча туда оставшиеся листовки, и, убедившись, что осталась незамеченной, шмыгнула, серой мышкой, в узкий коридор между столиками, ловко лавируя меж прибывающих в бар рабочих.

Я торопливо не глядя выудил из кармана несколько медяков - все, что у меня было, - и, стараясь не привлекать внимания, положил их под донышко своей кружки. Затем, не мешкая ни секунды, бросился вслед за таинственной незнакомкой, протискиваясь сквозь плотную толпу разгорячённых пивом и разговорами мужчин. Бар, словно уставшее жевать чудовище, выплюнул меня на улицу, в прохладные сумерки, окутывающие город.

Она шла, стараясь не оглядываться, сначала быстрым, почти паническим шагом, подобно испуганной дичи, за которой гонится охотник. Но затем, видимо, вспомнив, что меньше всего привлекает внимание тот, кто ведёт себя естественно, замедлила шаг и постаралась слиться с толпой прохожих. И, надо признать, ей это почти удалось. Ещё мгновение – и она исчезла, растворилась в этом людском потоке, оставив меня с мучительным любопытством и немым вопросом, застывшим на губах: что же было в той листовке? И кто она, эта юркая девчонка, посмевшая нарушить мой недолгий покой?

Тщетно я пытался отыскать её в сгущающихся сумерках, блуждая по узким улочкам и переулкам, словно слепой котёнок, потерявший мать. Напрасно вглядывался в лица редких прохожих, надеясь увидеть знакомые черты. Увы, все мои усилия были напрасны. Лишь холодный, пронизывающий до костей ветер, да мелкая, противная изморось, щедро сдобренная густым, как молоко, туманом, стали моими спутниками в этом бесплодном поиске. Я продрог до нитки, промок насквозь, и зубы невольно выбивали дробь, словно пытаясь согреть всё тело таким замысловатым движением.

Но, несмотря на неудачу, я поклялся себе, что непременно вернусь в этот бар. Я обязательно приду снова, чтобы подкараулить эту загадочную девчонку, и тогда-то она от меня не уйдёт. Тогда я непременно узнаю, что за тайну скрывает она за пазухой своего залатанного платья.

Возвращаться домой пришлось теми же путями, что и пришёл, – мимо фабрик и мастерских, через рабочие кварталы, по уже знакомой дороге, ведущей в наш, как принято говорить, респектабельный район. В руке я сжимал небольшой наплечный мешок, в котором лежала моя хорошая, дорогая одежда.

Дорога вилась мимо леса, который в сгущающихся сумерках казался ещё более темным и непроницаемым, чем при свете газовых фонарей. Если приглядеться, то там, в глубине, под вековыми елями, ещё белели в низинах и под корнями деревьев не до конца растаявшие островки снега. Лес казался пугающе тихим, безмолвным, словно в нем никогда и не было никакой жизни, хотя на самом деле, я знал, все было с точностью до наоборот. Просто эта жизнь была скрыта от посторонних глаз и недоступна для понимания обычного горожанина.

Лес, казалось, наблюдал за раскинувшейся у его подножия цивилизацией- муравейником, полным суеты и бессмысленной беготни. Наблюдал молча, таинственно, не торопясь вступать в знакомство, будто видел то, что было скрыто от нашего взора, что-то такое, что заставляло его держаться от человечества подальше, сохранять дистанцию.

Не раз, шагая по этой тропинке, я кожей чувствовал на себе чей-то взгляд – пристальный, изучающий, немигающий. И вот снова, сейчас, я ощутил это отчётливое, долгое, хищное наблюдение. И почему-то мне думается, что это был Стэн – не то волк, не то одичавшая собака, с безумными чертами. Старый, мудрый зверь, некогда бывший человеком, чьи глаза впитали в себя всю тьму и безмолвие адовой жизни.

Прошло, может, полтора месяца, когда я в последний раз писал здесь. Это не из-за моей лени. Из-за работы, внезапно упавшей на плечи. Я прихожу настолько уставшим, что моих сил едва хватает дойти до кровати, и упав на неё, практически без сознания, тут же засыпаю. Просыпаюсь в пять утра и начинаю работу до самого вечера. Иду в... Да, я слишком поторопился. Нужно расписать всё, что со мной произошло, чтобы продолжить.

Так и закончилось наше первое знакомство – бегством неуловимой девчонки, разбрасывающей листовки, будто семена бунта. Четыре дня я проводил вечера в баре "У Фрица", как охотник, выслеживающий дичь. Располагался так, чтобы хорошо видеть входную дверь, и сидел до глубокой ночи, пока сам Фриц не начинал намекать, что пора и честь знать. Я сам попросил его будить меня в нужное время, чтобы успеть домой до того, как Гидеон запрет двери. Фриц же, получив в первый день вместо восьми пфеннигов целую золотую марку, привечал меня, как самого дорогого гостя. Сдачи "честный" баварец, конечно же, не вернул, зато держал для меня место и выполнял роль будильника.

Эти четыре дня не прошли даром. Я наблюдал не только за нарушительницей моего спокойствия, но и за простыми работягами. Вслушивался в их речь, перенимал интонации и обороты, учился их походке и осанке, небрежным, грубым движениям, их своеобразному "этикету", обращению с деньгами. Меньше всего мне хотелось выглядеть белой вороной в этом обществе. Я понимал, что бледность может выдать во мне аристократа, и начал баловаться гримом, пряча лицо под фуражками и шляпами.

Жизнь бара вращалась вокруг кружек с темным пивом, неуклюжих танцев и хриплых песен, вперемешку с громким смехом женщин, пьяными плевками, сигаретным дымом и кулачными потасовками. Работяги считали деньги, заработанные натруженными, черными от машинного масла руками, и непременно обсуждали начальство, не скупясь на крепкие словца.

Их жизнь была не проще, чем у богачей, хоть и лишена сложностей высших наук. Но их "наука выживания" была гораздо жёстче, опаснее и требовала не меньшей смекалки и упорства.

Я погружался в этот мир, словно в бурную реку, стараясь не потеряться в её течении и научиться держаться на плаву.

И вот, словно призрак, она вновь материализовалась в густом полумраке бара. Шустрые глаза, бусинки на маленьком круглом лице, стремительно скользили по толпе, выискивая новые лица. Заметив троицу рабочих в углу, она ловко выудила из-за пазухи три листовки и направилась к ним. Убедившись, что никто не следит, она оставила бумажки на столе и рванула к выходу, но один из рабочих перехватил её ловким движением.

— Что это за макулатуру ты нам подсунула? Дай-ка взглянуть, — прорычал черноволосый мужик, оскалившись.

— Революционная агитка, отпусти девчонку, тут эти крысы часто шастают, — усмехнулся второй.

— Агитка, — проворчал первый, сжимая листовку в кулаке. — Ты знаешь, что эти чёртовы революционеры моего брата убили? Кровь за кровь платить надо! Хотя эта мелкая ещё…»

Пока они препирались, я незаметно обогнул бар, протиснулся к двери и, изображая запыхавшегося посланца, подлетел к их столику.

— А-а-а, вот ты где, Августина! Я тебя повсюду ищу, — выдавил я из себя улыбку, стараясь, чтобы она не казалась слишком широкой.

«Августина» не растерялась.»

Поправив растрепавшиеся темно-русые волосы, кое-как собранные наспех, она изобразила на лице самое драматичное выражение, на какое была способна.

— Ох, Яцек! Tak biegłam… wrobili mnie! Chyba mam kłopoty…*

— Извините её, господа, — обратился я к рабочим. — Моя сестра потерялась и почти не знает немецкого. Подрабатывает у каких-то евреев за гроши…

Для убедительности я подошёл к столу, взял листовку, бегло прочитал и, нахмурив брови, бросил её обратно.

— Да что это такое?! Опять листовки! Клятые евреи! Начитаются всякой чепухи, а люди потом расхлёбывают! Не делай так больше, арестуют же!

В довершение спектакля я влепил «сестре» звонкую пощёчину, забрал остальные листовки и бросил их в камин. Рука заболела, словно я ударил по камню. С самых пелёнок мне твердили, что девочек бить нельзя, и это чувство было мне незнакомо и неприятно.

Но, кажется, представление удалось. Рабочие отвлеклись от «Августины». Полька стала им неинтересна, а я, как «заботливый брат», тут же схватил её за руку и, продолжая ругаться на выдуманном языке, похожем на польский, выволок из бара.

Судьба, словно шаловливый ветер, занесла её в мою жизнь. Августина… Имя, что я ей придумал, звучавшее музыкой, принадлежало Майе Юберрот – пятнадцатилетнему созданию с польскими корнями и глазами цвета грозового неба. В них читалась история не по годам взрослой девочки, вынужденной бежать из родного Замосця после страшной облавы жандармов. Вместе с братом Юстасом они нашли приют в Берлине, оставив позади осколки разрушенного мира.

Её хрупкая фигурка, обрамлённая простым одеянием, казалась потерянной в ночи немецкой улицы. Но взгляд… Взгляд Майи был полон непоколебимой силы и решимости, говорившей о несломленном духе.

Глаза её, были через чур большими на бледном лице, а под ними расположились два тёмных круга не от самой хорошей жизни.

Сама она происходила из типичного для Польши знатного, но обедневшего рода, и, как и многие другие, не желала навлекать неприятности на свою семью.

Знакомясь в разговорах, мы петляли дворами и закоулками, углубляясь в самые грязные берлинские муравейники. Майя обещала проводить меня обратно к Фрицу, как только я познакомлюсь с "самым замечательным человеком в мире".

Наконец, мы оказались напротив ветхого двухэтажного дома. Майя бросила быстрый взгляд на открытые окна, словно проверяя что-то, и, обретя уверенность, взяла меня за руку.

Мы спускались по темным лестницам, окутанные облаком смешанных запахов: сырости, грязи, крысиного помета и терпкого табака. Наконец, оказались в тускло освещённом помещении. За столом, склонившись в дугу, сидел худой, почти тощий человек с такими же, как у Майи, темными волосами. На плечи был накинут старый, потёртый пиджак, а сам он словно растворялся в клубах сигаретного дыма. Стряхнув пепел в старую жестяную банку, он макнул кисть в чернила, бережно стряхнул излишки и аккуратно вывел букву на дощечке.

— Юстас! — воскликнула Майя.

—Закрой дверь, ты же знаешь, мне нельзя простывать. Недавно кровь горлом шла — без тени разворота ответил Юстас.

Вдруг он поднял голову и, увидев моё отражение в маленьком, закопчённом зеркале, повернулся вполоборота.

— Кого ты привела? — спросил он, разглаживая одной рукой лист, прикреплённый к дощечке.

—Это Адам. Мы познакомились у Фрица, — ответила Майя. — Он помог мне. Спас от пьяных дураков»

—A jeśli nas wyda? Mieszkamy tu nielegalnie! Co myślałaś?** — импульсивно заговорил Юстас.

—Nie wyda. Jest uczciwy, po prostu mi zaufaj— уверенно отвечала Майя.

— Nie spuszczaj z niego oczu. Pamiętaj, jak Karol został pobity— черные, словно два уголька, глаза Юстаса вспыхнули, устремившись на меня.

Я понял, что они обсуждают, можно ли мне доверять. Но доказывать свою честность пылкими речами не было в моих привычках. Я ещё только догадывался, куда меня привела Майя, и не испытывал никаких предубеждений по поводу их деятельности.

Опершись локтем на спинку стула, Юстас устремил на меня внимательный взгляд. В его глазах мерцала лёгкая печаль, но за ней скрывалась непоколебимая сила воли, внутренний стержень, не сломленный жизненными испытаниями.

Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим насквозь, словно он пытался разглядеть в моей душе все сомнения и надежды.

— Как многое ты готов отдать за идею? — вопрос Юстаса внезапно разорвал тишину, прозвучав резко, словно выстрел. Он медленно потушил сигарету, поднялся из-за стола и, подойдя ко мне, скрестил руки на груди.

Болезнь иссушила его тело, сделав почти призрачно худым. Острые черты лица казались ещё более выразительными в полумраке комнаты. Тонкая рыже-каштановая бородка слегка тряслась, вторя дрожанию губ, сдерживающих приступы кашля.

В этой хрупкой оболочке скрывалась несокрушимая сила духа, готовность бороться за свои убеждения до последнего вздоха. Его глаза, тёмные и проницательные, буравили меня, пытаясь распознать истинные мотивы и оценить мою преданность делу.

Вопрос Юстаса завис в воздухе, требуя ответа. Это был вызов, испытание на прочность, приглашение вступить на опасный путь, где цена за идеалы может быть очень высока. Со мной говорил настоящий идейный революционер, бросивший в печь всё: семью, дом, сытую жизнь и даже, возможно свободу.

—Я... Я совсем мало знаю об этом — ответил я, чувствуя, как под проницательным взглядом Юстаса меня охватывает жгучий стыд.

Мне впервые показалось, что я делаю пародию на эту прекрасную жизнь. Неуклюжую. Уродливую. И это выглядит ещё большей насмешкой, чем простые смешки буржуа.

Я достал из кармана платок и нервно вытер грим, представ перед новыми знакомыми в своём обычном виде, не считая одежды.

—Я не рабочий. Мои родители очень обеспеченные. Я плохо знаю эту сторону жизни. И если вы выгоните меня, я не сообщу никому кто вы и где вы находитесь. Мне жаль, что за революционной идеей вам приходится так жить.

—Это называется свобода. Никого не бояться даже смерти. Не бояться ненависти, быть готовым отдать кровное. Улыбаясь нести красные транспаранты и взывать рабочих к пробуждению! Зажигать в их сердцах надежду на то, что всё это можно преодолеть. Знаешь, Адам, французская революция дала людям вдохновение. Многие хотят быть Робеспьерами, но не у всех получается. А меж тем, я знавал паренька, твоего ровесника, в Польше, которого жандармы избили поленьями до полусмерти, но он не бросил своей идеи. Сейчас сидит в тюрьме и не унывает. Письма передаёт. Неважно какого ты положения. Энгельс, вон, крупный капиталист, а состоял в Союзе коммунистов. Дело ведь, не в том из какого ты сословия, а в том, какого ты мировоззрения. Ты ищешь настоящий интеллектуализм? Вот он весь. В нищете, в голоде, недосыпе. В огромнейшей куче перечитанной литературы — я заметил, как в голубых глазах-океанах Юстаса загорелся свет. Он доносил до меня идею, он получил новое полотно и теперь мог изобразить на нем картину.

—И какая же литература? — спросил я, заворожённый его страстью.

—Георг Вильгельм, Фридрих Гегель, Макс Штирнер, Людвиг Андреас Фейербах, Давид Рикардо, Карл Маркс и Фридрих Энгельс» — выпалил он на одном дыхании, захлёбываясь от волнения, затем его тонкий палец приказал мне "стоять" и его владелец подойдя к шкафу достал несколько книжек в потрёпанном переплёте.

Наше первое знакомство с Юстасом оказалось коротким. Он был целиком поглощён работой с гектографом и не терпел, чтобы его отвлекали. Майя, понимая это, поспешила увести меня обратно, к бару Фрица.

По дороге мы говорили о политике, о тяжёлом положении рабочих, о несправедливости, царящей в мире. Оказалось, что мы оба остро переживали эту несправедливость, не могли смириться с ней. Майя, как опытный психолог, разглядела эту мою слабость и решила использовать её, чтобы привлечь меня на свою сторону. И она победила.

Её слова, полные искренней страсти и веры в лучшее будущее, запали мне в душу. Я видел перед собой не просто девчонку, разбрасывающую листовки, а настоящего борца за справедливость, готовую пожертвовать всем ради своих идеалов.

В тот вечер я вернулся домой с совершенно другими мыслями и чувствами. Мир вокруг меня перестал казаться таким однозначным, а моя собственная жизнь – такой безоблачной и беспечной.

И вот, с утра до ночи, я погрузился в чтение, словно жаждущий путник в оазис. Затёртые, пропахшие копотью и типографской краской книги, казались мне бесценным сокровищем, намного дороже изысканных томов, красовавшихся на полках в моей домашней библиотеки. Они были ключом к пониманию того мира, который ранее был мне незнаком, ключом к истинной, аскетичной свободе, к настоящей гуманности, не запятнанной ложью и лицемерием.

Каждая страница открывала передо мной новые горизонты мысли, новые идеи, новые идеалы. Я встречался с великими умами прошлого, впитывал их мудрость, их страсть, их неутомимое стремление к справедливости.

Мир вокруг меня преображался, обретал новые краски, новые смыслы. Я начинал видеть то, чего не замечал раньше, слышать то, что ранее проходило мимо моих ушей.

Затёртые книги стали для меня не просто источником знаний, а проводником в новый мир, мир борьбы и надежды, мир, где каждый человек имеет право на достойную жизнь, на свободу и счастье.

Моя настоящая работа началась после второй встречи с Юстасом. Вдохновлённый новой, неведомой мне прежде философией, я разыскал Майю, и она снова провела меня в подвал. Юстас как раз провожал какого-то человека в темной одежде. Пропустив нас внутрь, он развернул письмо, полученное от посетителя, и, бегло пробежав по нему глазами, озадаченно посмотрел на нас.

—Нужно собрать новую газету. Где-то найти печатную машинку и перепечатать рукописи, чтобы в дальнейшем просто копировать на типографском станке — произнёс он, погруженный в глубокую задумчивость.

—Разве этим не занималась Тилли? — спросила Майя.

—Тилли организовали побег вчера. Она постарается найти там типографию, но пока ей нужно залечь на дно — ответил Юстас.

—У нас есть печатная машинка! Я могу перепечатать! — выпалил я, и тут же заметил, как в глазах моих новых знакомых вспыхнул огонёк надежды.

Я не знал, готов ли я вынести избиения поленьями и другие ужасы, о которых рассказывал Юстас, но я был готов помочь им. Я ещё не понимал до конца, во что ввязываюсь и чем может обернуться для меня эта деятельность, если кто-нибудь о ней узнает.

Но в тот момент это не имело значения. Я был готов действовать, готов внести свой вклад в борьбу за справедливость.

С этого дня началась моя революционная жизнь. Полтора месяца я с самого утра до самого вечера проводил за печатной машинкой, печатая новые листовки и статьи. Некоторые статьи я писал сам, под чутким руководством Юстаса. Ему нравился мой слог, нравилось, как я схватывал его идеи и перекладывал их на бумагу.

Я погрузился в работу с головой, забыв обо всем остальном. Я был пьян новыми идеями, новой целью, новой жизнью, которую я сам себе выбрал.

Меж тем, моя семья готовилась к свадьбе Мичи.

*Ох, Яцек! Так бежала меня подставили! Кажется у меня проблемы!

**А если он нас выдаст? Мы живём здесь нелегально! Чем ты думала?

*** Не выдаст. Он честный, просто доверься мне

**** Не спускай с него глаз, помни, как избили Кароля

Весеннее солнце двадцатого апреля должно было осветить свадьбу Мичи и Максимилиана. Суета приготовлений, захлестнувшая дом, обходила меня стороной – я предпочитал более увлекательные занятия, нежели погружение в водоворот кружев и лент. Однако сквозь стены моей комнаты доносились отголоски бурной деятельности: сестра моя, смирившись с волей матери и дав согласие на брак, словно получила в руки оружие против неё же. С холодным расчётом она диктовала свои условия, капризничала, испытывая безграничное материнское терпение на прочность, словно мстя за причинённые обиды.

Её голос, то резкий и требовательный, то холодно-ироничный, переплетался с усталыми ответами матери, подобно мелодии, в которой нежные звуки флейты заглушаются резкими ударами барабана. Я представлял, как Мичи, как будто полководец, раздаёт приказы, указывая, где добавить кружев, где изменить цвет лент, а мать, словно армия, вынуждена беспрекословно подчиняться, стараясь создать хоть какое-то подобие свадебной гармонии.

Эта бурная прелюдия к предстоящему торжеству забавляла меня.

Похоже, Ганс, подобно мне, предпочитал держаться в стороне от свадебного водоворота. Из его комнаты доносились приглушенные звуки – шорох бумаги, скрип пера – свидетельствующие о какой-то важной, поглотившей его деятельности. Однако дверь оставалась плотно закрытой, совершенно точно, он возвёл вокруг себя невидимую стену, ограждаясь от всеобщего ликования.

С Мичи они не обмолвились ни словом с тех пор, как Максимилиан преклонил колено, протягивая кольцо. Ревность, ядовитым плющом, оплела сердце Ганса, отравляя его душу горечью. Он, привыкший быть центром внимания сестры, не мог смириться с тем, что её сердце теперь принадлежит другому.

Его молчание было красноречивее любых слов – это была молчаливая обида и своеобразный протест против перемен, которые ворвались в их привычный мир. Он заперся в своей комнате, подобно раненому зверю, зализывающему раны в одиночестве, отказываясь принимать участие в празднике, который для него стал символом потери.

Отчасти, я понимал его чувства, но не мог разделить их. Жизнь не стоит на месте, и перемены неизбежны. Но думается мне, его молчание было тяжёлым грузом для неё, омрачающим предстоящее торжество.

Но после разговора в беседке, когда Ганс был не согласен с Мичи, я считаю, что он не отступит от своих убеждений. Может, когда Мичи съедет, он станет гораздо спокойнее.

Мои убеждения, подобно мечу, закаляются в печи размышлений, обретая все большую прочность. Они уже давно вышли за рамки сухих экономических теорий, охватив саму суть моего мировоззрения. Я, подобно Марксу, отвергаю существование Бога – для него нет места в моём сердце, занятом стремлением к справедливости. Никакие гадания, никакие секты не способны поколебать мою уверенность.

Вопрос, озарил мой разум и застрял в нём навечно: почему церкви, эти якобы духовные организации, призванные нести людям Божью помощь и утешение, вводят ограничения, заставляя затягивать пояса потуже, собирают налоги? И почему Бог, если он существует, допускает такое вопиющее неравенство, что пропасть между государем с его двором и простым народом столь велика, что с одной стороны не видно другой? Знать и крупные капиталисты, утопающие в роскоши, и понятия не имеют, каково бедняку волочить жалкое существование. А волочит он его потому, что не может вырваться из пучины безграмотности.

Церкви и соборы превратились в моих глазах лишь в памятники великому труду строителей и архитекторов, но не в обители духовности.

Я нахожу утешение и вдохновение в нашем движении, где нет фальшивого уважения к возрасту, где среди интеллектуалов я чувствую себя равным. Здесь высоко ценят тягу к знаниям, неважно, сколько тебе лет. Каждый находит себе ответственную работу – мы словно большой механизм, где каждая шестерёнка важна.

Это движение – настоящее пристанище для моих взрослых взглядов. Но порой, даже здесь, я ловлю себя на детской неуверенности, на неловкости в поступках. И все же я стремлюсь к совершенству, стараясь перенять небрежно-интеллигентские манеры, которые замечаю у Юстаса. Я хочу быть достойным того дела, которому посвятил себя.

Сегодня, заглянув в зеркало, я задержал взгляд на своём отражении дольше обычного. Черты лица, некогда мягкие и детские, обретали резкость, твёрдость взрослого мужчины. В глазах, наполненных печалью и усталостью, горел огонь свободы, невиданная доселе энергия и жажда жизни. Под глазами залегли синяки – следы тяжёлой работы и недосыпа. Но разве важен сон, когда столько дел ждут своего часа?

Юстас пообещал познакомить меня с тремя членами социал-демократической партии – влиятельными фигурами, настоящими рычагами в управлении партией. Предстоял съезд, естественно, нелегальный.

Я готовился тщательно, словно к боевому выходу. Выписал на листок все интересующие меня вопросы, заучил их наизусть, но листок все же оставил при себе – на всякий случай. Оделся проще, чтобы не привлекать внимания. Заранее приготовил верёвку, выпустил её из окна, привязав второй конец к ножке кровати. Не раз мне приходилось ночевать в мастерской, не успев вернуться домой до того, как Гидеон запрет дверь. Но сегодня так поступать было нельзя – после съезда я должен был немедленно приступить к работе над газетой, посвящённой этому событию. Для заметок я взял ещё несколько листков и карандаши – ни одно важное слово не должно было ускользнуть от меня.

Предстоящая встреча волновала меня. Я чувствовал, что она может стать поворотным моментом в моей жизни и открыть новые горизонты в борьбе за справедливость. Сердце билось чаще, в груди разгорался огонь предвкушения. И он горел до тех самых пор, пока я не попал в большую квартиру в самом центре города, прямо перед полицией. Хитрый ход, господа революционеры.

Квартира встретила нас полумраком и эхом пустоты. Тяжёлые тёмные шторы, словно театральный занавес, скрывали окна от внешнего мира, а скудное освещение от редких ламп создавало атмосферу таинственности. Обстановка квартиры кричала о временности, словно это было не жилище, а перевалочный пункт для тайных встреч: мебель, укрытая белыми простынями, напоминала призраков, застывших в ожидании.

На призрачной мебели уже расположились люди – муравьи в сложном механизме подпольной борьбы. Многие из них, узнав Юстаса и Майю, приветствовали их короткими кивками и шёпотом, словно боясь нарушить хрупкую тишину. На меня же смотрели с насторожённостью, но, видя одобрительный кивок Юстаса, расслаблялись и впускали в круг своих шепотков, делясь драгоценными крупицами информации.

Я бродил по комнате, впитывал обрывки разговоров, пытаясь собрать мозаику из разрозненных фраз. Воздух пропитывался табачным дымом, смешиваясь с горьковатым ароматом крепкого чая, создавая своеобразный аромат подполья. В углу комнаты стояла группа молодых людей, их взгляды были прикованы к окну.

— Эй, новичок, иди к нам – улыбнулся смуглый парень с пронзительными глазами.

Рядом с ним стояли двое: пышноволосая блондинка с дерзким взглядом и ослепительной, несмотря на щели между зубами, улыбкой, и низкорослый мужчина, на котором шинель болталась, словно на пугале.

— Рады новым лицам в наших рядах – сказал он, и, хотя его губы изображали улыбку, уголки рта упрямо ползли вниз.

— Ты с Юстасом? Он отличный парень! – воскликнула блондинка. – Я Агнешка, это – кивок в сторону мужчины в шинели – Юзеф, а это Маркус. Он тебя у Юстаса видел, недели две назад. Книжки ты тогда получал. Ну как, прочитал? Вник в идею?

— Мне ещё многому нужно научиться, многое непонятно, особенно в экономике, но основную идею я понял и разделяю.

— Главное – не бояться её пропагандировать! Ты, как и мы, – голос этой идеи. Правда за нами, а правду нельзя бояться говорить. Мы не станем обещать людям золотые горы, как капиталисты, но мы сделаем так, чтобы образование, медицина, земля, достойный труд стали доступны каждому, а не только избранным! – Агнешка говорила страстно, её глаза горели огнём веры.

— И получать по голове от заводских и жандармов тоже не бояться нужно – добавил Маркус, многозначительно глядя на Юзефа.

Юзеф резким движением расстегнул шинель и задрал тельняшку, демонстрируя последствия своей "пропаганды". Его худое тело было испещрено синяками и ссадинами.

— Моряки... Я им толкую, что капитаны их в рабов превратили, а двое стукачей на меня накинулись. Ну, я им тоже показал, где раки зимуют! – Юзеф ухмыльнулся, и его язык мелькнул в темной пропасти выбитого зуба.

— Часто такое бывает? – спросил я, невольно пряча руки в карманы.

— Случается, но ноги надо тренировать, чтобы быстро уносить, – Юзеф не успел закончить фразу. В комнату вошли люди, которых мы ждали. Их взгляды, полные решимости и целеустремлённости, не оставляли сомнений – начиналось важное. Я вновь оказался рядом с Юстасом.

Невысокий человек в пенсне, которого Юстас мне представил, как Коха встал за трибуну, разложил несколько листочков и взглядом обвёл комнату.

— Товарищи! — хорошо поставленный ораторский голос прозвучал в тишине комнаты. — Мы собрались сегодня в тайне, в тяжёлое для нашего движения время. "Исключительный закон против социалистов", принятый железным кулаком Бисмарка, нанёс нам тяжёлый удар. Наши организации разгромлены, газеты запрещены, собрания разгоняются, многие товарищи брошены в тюрьмы или вынуждены скрываться.

Но мы не сломлены! Мы не потеряли веры в наше правое дело! Мы знаем, что наша борьба справедлива, и мы уверены в нашей победе! Товарищи! Мы должны отдавать себе отчёт в сложности обстановки. Враг силен и коварен. Он использует все средства для подавления рабочего движения – полицейские репрессии, судебные преследования, пропаганду лжи и клеветы.

Но враг не всемогущ! У него есть слабые места. И наша задача – найти эти слабые места и нанести по ним сокрушительный удар.

Наша сила – в единстве и организованности!

Мы должны укрепить связи между разрозненными рабочими организациями. Мы должны создать единый фронт борьбы против капитализма и реакции.

Мы должны активнее работать среди профсоюзов, привлекая их к политической борьбе. Мы должны расширять сеть подпольных типографий и распространять нелегальную литературу. Мы должны вести пропаганду среди рабочих и крестьян, объясняя им их истинные интересы и призывая их к борьбе за свои права.

Товарищи! Мы должны быть смелыми, решительными и неутомимыми! Мы должны быть готовы к любым жертвам ради нашего святого дела – дела освобождения рабочего класса вперёд, к победе социализма!

Я, словно загипнотизированный, ловил каждое слово товарища Коха, его голос, прорезающий полумрак комнаты, звучал как боевой клич. Мои пальцы летали по бумаге, стремясь удержать ускользающие звуки, превратить их в строчки, которые станут свидетельством этого исторического момента.

На краткое мгновение воцарилась тишина: все присутствующие замерли, впитывая в себя услышанное, будто сухая земля – живительную влагу. Но затем тишину взорвал шквал голосов, словно прорвало плотину, и бурный поток дискуссии хлынул в небольшое помещение. Мой грифель отчаянно скрипел по бумаге, стараясь угнаться за стремительным течением мыслей и аргументов.

В этом бурлящем котле страстей и идей ковалась наша будущая борьба, наш ответ на вызов тирании. Каждое слово, каждый взгляд были искрами, из которых разгоралось пламя революции, пламя, которое должно было очистить мир от несправедливости и угнетения.

С горем сообщались потери подпольной армии и с ожесточённой ненавистью имена и клички предателей. Обсуждалась помощь революционерам, попавшим в беду. И планы помощи в освобождении тех, что были в тюрьмах и ссылках. Ни у кого даже мысли не было бросить своего товарища в беде.

Здесь, я закрепил содержание съезда, чтобы вы лучше понимали то, что происходило.

N СЪЕЗД СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТОВ В ПРУССИИ (1886 Г.)

Место: Ораниенбургерштрассе д. 144

Время: Поздний вечер, тусклый свет керосиновой лампы освещает небольшое помещение.

Участники: 15 человек, представители различных рабочих организаций Пруссии, в том числе члены подпольных ячеёк Социал-демократической партии.

Повестка дня:

1. Обсуждение текущей политической обстановки в Пруссии.

2. Разработка стратегии и тактики борьбы с "Исключительным законом против социалистов".

3. Укрепление связей между разрозненными рабочими организациями.

4. Распространение социалистических идей среди рабочих и крестьян.

5. Выборы делегатов на предстоящий съезд Социал-демократической партии Германии.

Ход съезда:

Товарищ Кох (председательствующий): Товарищи, мы собрались сегодня в трудное для рабочего движения время. "Исключительный закон" Бисмарка нанес тяжелый удар по нашим организациям. Однако мы не сломлены! Мы продолжаем борьбу!

Товарищ Мюллер: Полиция преследует нас, наши газеты запрещены, собрания разгоняются. Но мы не можем опустить руки! Мы должны найти новые формы борьбы.

Товарищ Фишер: Я предлагаю усилить работу среди профсоюзов. Профсоюзы – это наша опора в массах.

Товарищ Леманн: необходимо расширять сеть подпольных типографий и распространять нелегальную литературу. Рабочие должны знать правду!

Товарищ Шмидт: Мы должны стремиться к союзу с крестьянством. Крестьяне также страдают от капиталистического гнёта. Вместе мы – сила!

Товарищ Шмидт: Товарищи, я вижу, что у нас единое мнение – борьбу надо продолжать! Мы должны быть смелыми, решительными и неутомимыми! Вперёд, к победе социализма!

Съезд продолжался несколько часов. Были приняты решения об усилении подпольной работы, расширении пропаганды среди рабочих и крестьян, укреплении связей между рабочими организациями. Съезд избрал делегатов на предстоящий съезд Социал-демократической партии Германии.

Вернулся я под утро. Уже началось зарево рассвета и полоской растянулось по небу. Моё отсутствие как обычно никто не заметил. Комната была заперта. У меня есть три-четыре часа на сон, и нужно будет печатать.

Я ложусь спать с чувством тревоги и надежды. Впереди много трудностей, но я верю, что всё задуманное сбудется.

Если лабиринт предсвадебных приготовлений мне удалось обойти стороной, то самого торжества уже было не избежать. Матушка лично объявила подъем, пройдясь по нашим с Гансом комнатам. Гости начали слетаться в родовое гнездо Кесслеров. Небольшая группа родственников уже прибыла, чтобы в скором времени отправиться в Лейпциг, где в церкви должна была состояться свадебная церемония, а затем и само торжество. Мичи, по словам матери, уже находилась там, а нам предстояло присоединиться к ней непосредственно перед началом венчания.

Я не мог не улыбнуться иронии ситуации: браки — это циничные сделки, заключаемые под святыми сводами церкви. Мужчина, выбравший себе в жёны ослепительную красотку с приданым не менее сорока, а лучше семидесяти тысяч золотых марок в год, и она, покорно следовавшая воле родителей, нашедших для неё партию с капиталом в восемьдесят тысяч, – вот идеальный союз, освящённый клятвами любви, верности и взаимоуважения перед лицом Господа Бога. Хотя, если быть честным, "взаимоуважение" в данном случае имеет место быть, ведь потеря семидесяти-восьмидесяти тысяч марок годового дохода – утрата немалая.

В этом мире, где деньги и положение в обществе ценились выше любви и искренности, свадьба Мичи и Максимилиана была лишь одним из многих спектаклей, разыгрываемых на сцене высшего света. И мне, невольному участнику этого фарса, оставалось лишь наблюдать, делать выводы и хранить свои истинные чувства и убеждения глубоко в сердце. Успокоила меня лишь собственная клятва жениться на женщине лишь юридически, либо сожительствовать, но не венчаться.

Я скромно расположился во втором ряду, уступив первый места тем, чьи имена гремели в высшем свете, и, дабы скоротать минуты ожидания, принялся делать наброски будущей статьи, черпая вдохновение в разворачивающейся свадебной церемонии. Мой взгляд то и дело обращался к Гансу, чьё лицо было бледнее алебастра, а поза выдавала крайнюю напряжённость. Он беспокойно метался глазами по залу, ища лазейку к отступлению, а его пальцы судорожно цеплялись за край скамьи, будто он сдерживал себя от необдуманного побега. К счастью для него, никто, кроме меня, не замечал бури, бушевавшей в его душе.

Максимилиан, застывший у алтаря, подобно скульптуре, спрятав руки за спиной, сосредоточенно изучал лики святых на иконах. Его лицо, с мягкими чертами, оставалось непроницаемым, но мне чудилось, что мысли его блуждают где-то далеко за пределами этой церкви. Скорее всего, он размышлял о предстоящем переезде во Франкфурт, куда ему предстояло отправиться вместе с юной женой после свадьбы, повинуясь велению службы.

И вот, наконец, появилась Мичи, ведомая под руку отцом. Её лицо было лишено каких-либо эмоций, как будто она направлялась не к алтарю, а на обыденную прогулку по парку. Она держала букет и руку отца с непоколебимой уверенностью, её шаг был твёрд и размерен, несмотря на тяжёлый шлейф, струящийся за ней подобно белому водопаду, и пышную фату, окутывающую её облаком.

Невольно в моей памяти всплыл образ фарфоровой куклы в свадебном платье, которую я недавно заметил в витрине магазина игрушек. Бедные девочки, заворожённые её красотой, с восхищением прижимались носами и руками к стеклу, а продавец, хмуря брови, грозил им кулаком, дабы не пачкали витрину своими грязными пальцами. Я и сам тогда замер под чарами, наблюдая за этим хрупким совершенством. Длинные нарисованные ресницы, маленький, лишённый тени улыбки рот, волосы, спрятанные под кружевной фатой, и пышное белое платье, расшитое искусственными цветами… Я купил эту куклу, и ещё одну – для другой девочки, оставшись без единого пфеннига в кармане. Это была моя самая крупная и самая необдуманная покупка, о которой я, впрочем, ни разу не пожалел.

И вот теперь, глядя на Мичи, я невольно улыбнулся. Она была живым воплощением той куклы, холодной и безупречной. И не только она – многие дамы и господа, собравшиеся на этой торжественной церемонии, казались мне фарфоровыми фигурками, лишёнными живых эмоций и подлинных чувств.

По щеке Ганса стекла скупая слеза, которую он торопливо вытер и дрожащими руками ослабил воротник рубашки. Я уверен, многие умилялись, глядя на него, не зная истинной причины его слёз. И я не озвучу, пока не найду доказательств.

В Лейпциге меня ждала иная работа, незримая для присутствующих, но от того не менее важная. Я предвкушал тот час, когда смогу ступить на свой первый открытый агитационный путь, где, не щадя голоса, буду доносить до рабочих пламенные идеи социализма. Я видел себя в гуще споров и дискуссий, готовым отстаивать свои убеждения перед лицом сомневающихся и даже грозных бригадиров, если того потребует ситуация. Это было моё призвание, и я с нетерпением ждал момента, когда смогу полностью ему отдаться.

В предвкушении грядущего события я метался по залу словно заведённый механизм, не в силах найти себе места. Разговоры вокруг меня сливались в невнятный гул, я лишь изредка рассеянно кивал в ответ на вопросы, и даже не заметил присутствия тётушки Юдит и Хеллы, пока вторая не ущипнула меня за бок, упрекая в напускном безразличии.

— Наконец-то Мичи сдалась под напором твоей матушки — прошептала Хелла, подавляя смешок.

— Она просто поняла, что через Максимилиана можно вить верёвки из матери. Вот только не догадывается, что эта идиллия продлится всего пару лет, а потом внимание фрау Кесслер снова переключится, теперь, на Ганса. Даже внуки не спасут — я подмигнул Хелле, и та вспыхнула так ярко, что поспешно прикрылась веером. Раздался сдержанный смешок, затем ещё один, и вот уже Хелла закусила губы, чтобы не расхохотаться во весь голос.

— Ты так любишь свою maman — произнесла она с явным сарказмом.

— Люблю, конечно. Ведь по заднице меня бил только Гидеон и дедушка — парировал я, вызвав новую волну веселья.

Меня искренне радовало видеть Хеллу в таком приподнятом настроении. Её смех зазвенел, как капель, а глаза искрились весельем. Ещё совсем недавно, во время её визита в наш дом, она была погружена в уныние и едва отвечала на вопросы, стараясь избегать любого общения. Но после моего твёрдого заверения сделать все возможное, чтобы предотвратить её нежеланный брак, она словно расцвела на глазах. С её лица исчезла печаль, и она вновь стала похожа на ту жизнерадостную девушку, которой я её всегда знал и любил.

Мы ещё не вступили в тот возраст, когда люди стали бы бросать на наши разговоры косые взгляды. Для них мы были всего лишь глупыми детьми, и все их внимание сосредоточилось на молодожёнах.

Мой взгляд снова обвёл гостиную, ненадолго задерживаясь на лицах родных. Мичи, как всегда, кокетливо щебетала с Максимилианом, её взгляд даже не коснулся Ганса, так она молчаливо его обвиняла. Матушка уже высматривала новую добычу, изящно обмениваясь светскими любезностями с одной из жён князя фон Вальденштейн – человека, близкого к самому Бисмарку. Вся власть Пруссии и вся мощь Германской империи текла сквозь его руки, и истинные прагматики, как моя мать, стремились к его милости, а не к бледному сиянию королевского двора. Она уже видела себя у самого источника влияния, на расстоянии вытянутой руки от министра-президента.

Отец тем временем предавался беззаботному веселью в объятиях дяди Максимилиана. Они бурно обсуждали что-то, их голоса сливались в один весёлый поток, прерываемый взрывами смеха. Господин Дресслер, с усердием искушённого винаря, уже начинал своё деликатное дело, постепенно наполняя бокал отца крепким напитком.

— Редкие моменты, когда Альберт так весел и беззаботен — шепнула тётя Юдит, подойдя ближе. Её тонкий голос прорезал шум празднества, словно тонкий луч света. — Долгое время после смерти Анжелики он вообще почти не разговаривал.

— Анжелики? — переспросил я, чувствуя, как в груди вспыхивает внезапный интерес.

— Да, его первой жены. Он так любил её, что едва не прыгнул за ней в могилу, когда её закапывали — тётя Юдит положила руку мне на плечо, и я застыл, ошеломлённый этой неожиданной подробностью из семейной хроники.

— А что с ней случилось? — тихий голос Хеллы внезапно вмешался в наш разговор.

— Её убил бандит. Беременную зарезал ножом. Она сопротивлялась, и он несколько раз ударил ей в живот — Юдит ответила с горькой тоской в голосе, вспоминая о покойной подруге.

— Какой ужас — выдохнула Хелла, её глаза расширились от страха.

— Анжелика была очень доброй, нежной, как ангел. И глаза голубые, как океаны. А волосы… вся знать завидовала… Густые, волнистые, послушные… Как хорошо, что у Адама появилась Клэр. Конечно, она моментами груба, но она не дала ему уйти за ней… — Тётя Юдит замолчала, окунувшись в волны воспоминаний, а я впился взглядом в мать, в её холодное, расчётливое лицо. Внезапно, словно резким ударом, ко мне пришло понимание, которое долго ускользало от меня, завеса тайны приподнялась, открывая пугающую истину. Было ли это случайностью? Или… Или мать была причастна к этой страшной трагедии? Она же была у Стэна в долгу... А может, она сама убила Анжелику, попросив Стэна взять вину на себя?

— А как вы поняли, что это дело рук того бандита? — спросил я, голос мой был едва слышен, губы сжаты в жёсткую линию.

— Клэр закричала, подняв всех на ноги. Анжелика была её подругой, и она гостевала у нас. Альберт прибежал быстрее всех и увидел Клэр в ночной рубашке, наполовину испачканной в крови. А тот ужасный человек не успел убежать. В его карманах нашли золото. И нож, которым он и убил… Просто воровал, а Анжелика увидела его — Юдит покачала головой, а я бледнел, ужасаясь простоте и жестокости этой истории. Все стало ясно. Стэн взял вину на себя. Мать теперь казалась мне совершенно другой. В её холодных синих глазах заиграл ледяной блеск, блеск бессердечной расчётливости, а может быть… убийцы. Клэр Кесслер… или Клэр Смит… кто же ты такая на самом деле?

В этот миг, словно карточный домик, рухнул весь мир, который я знал. Слово «семья» всегда вызывало во мне чувство холода и отчуждённости, глубокой, неизбывной пустоты. Теперь я понимал, почему. Это не была семья в истинном смысле этого слова. Это была сложная, многослойная ткань, сотканная из лжи, манипуляций и скрытых преступлений. За краской благополучия скрывались расчёт, жестокость и беспредельное стремление к власти. Клэр Смит… это имя теперь звучало для меня не как имя матери, а как определение холодного, амбициозного рассудка, способного на любое преступление. Эта бескомпромиссная женщина, добившаяся всего через обман и преступления, убрала с своего пути преграду в лице Анжелики, лишив жизни женщину, которая стояла на пути её восхождения. Затем, словно хищный паук, она заплела свою сеть из лжи и манипуляций, маскируясь под образ заботливой жены и матери. Мичи, Ганс и я… мы не были детьми, рождёнными из любви. Мы были всего лишь пешками в её холодной, прецизионно распланированной игре, инструментами, призванными обеспечить её безопасность и дальнейшее продвижение по лестнице социального восхождения. Она надеялась держать нас под контролем, манипулируя нашими жизнями с той же бесстрастной точностью, с какой она спланировала убийство Анжелики. Но её расчёт оказался ошибочным. Она потеряла контроль. Или, по крайней мере, это начало рушиться на её глазах. И поняла ли она настоящий масштаб своей ошибки? Поняла ли она, насколько глубоко и безвозвратно она обманулась, построив свой мир на лжи и крови?

Воздух внутри дома сгустился, давя на лёгкие незримым грузом. Оставаться здесь становилось невыносимо. Отчаяние подталкивало к бегству, и я вырвался на улицу, надеясь, что весенний ветер, ласково треплющий молодые листья, рассеет сдавленность в груди. Но с каждым вдохом тошнотворная волна тревоги накрывала меня с новой силой, сжимая желудок холодными пальцами.

Прислонившись к холодным перила, я провёл рукой по карману, нащупав знакомый бархатный мешочек. Горькая улыбка коснулась губ – своеобразное совпадение. Всего пять дней назад, принеся Майе и Юстасу свежий печатный материал, я застал их за столом в их подвальном убежище. Тусклый свет лампы освещал лица, сосредоточенные и задумчивые. Они пили слабый чай, откусывая куски солёного хлеба, и обсуждали предстоящую агитацию. Воздух был наполнен плотным, терпким дымом юстасовой трубки, а Майя в это время аккуратно штопала разорванный революционный транспарант.

— Ты болеешь чахоткой, Юстас, и при этом куришь — упрекнул я его, постаравшись придать своим словам лёгкий ироничный оттенок.

— А как же тут не курить? Еды нет, остаётся только перебиваться сигаретным дымом да хлебом с чаем — ответил он спокойно, без капли самоупрёка.

— И ты закуришь — пророчески улыбнулась Майя.

— Вот ещё! Не закурю — заявил я, стараясь скрыть внутреннее беспокойство за своё здоровье.

Из глубины ящика Майя извлекла бархатный мешочек с табаком, и когда я начал отказываться, с улыбкой сунула его мне в карман.

— Иногда так нервно и голодно бывает, что курю даже я, — сказала она, её глаза были серьёзны и проницательны. — И тебя прижмёт.

И прижало. Сейчас, один, на холодном весеннем воздухе, я вынул мешочек. Знакомый терпкий аромат ударил в ноздри, вызывая волну воспоминаний о бесконечных революционных собраниях, пропитанных дымом разных табаков. Я достал из кармана бумажку, аккуратно вынул из мешочка необходимое количество табака, затем ловко свернул сигарету, привычное движение рук было спокойно и уверенно. Чиркнула спичка, яркий огонёк мгновенно осветил моё лицо. Я закурил. Горьковатый дым, обволакивая рот и горло, вызвал сильный кашель, резкий и пронзительный. И в этом кашле, в этой физической боли, я нашёл некоторое освобождение, первый глоток воздуха после тяжёлого известия.

Сигарета, как глоток свежего воздуха, взбодрила меня и помогла дождаться нужного часа. Со спокойствием, которое самому себе казалось удивительным, я набросал текст первой речи, заучил его дословно, вживаясь в каждое слово, каждую интонацию. И как только часы пробили пять вечера, я, сославшись на желание прокатиться верхом, попросил у отца разрешения взять одну из наших лошадей и отправился в город.

Моей целью была крупная хлопчатобумажная фабрика, принадлежавшая фрау Надин Салуорри. Сердце фабрики – огромный цех, где в густом тумане хлопковой пыли день за днём трудились женщины. Их руки, искусные и ловкие, словно жили отдельной жизнью, быстро и точно перебирая нити, вплетая их в сложную симфонию ткацкого станка. Белые фартуки, словно символ чистоты и трудолюбия, укрывали их простые платья, а на лицах, усталых, но сосредоточенных, отражался весь тяжёлый ритм фабричной жизни. Шум станков, сливаясь в единый гул, казался голосом самой фабрики, безжалостным и неумолимым.

Руководил этим женским царством мужчина-бригадир, грубый и властный надсмотрщик, в чьих обязанностях была не только организация работы, но и починка капризных ткацких станков. Говорили, что фрау Салуорри строго запрещала эксплуатировать детский труд, и детям до пятнадцати-шестнадцати лет доступ на фабрику был закрыт. Более того, ходили слухи, что она даже ввела повышенные зарплаты и льготы для своих работниц. Но все это были лишь слухи, не подтверждённые фактами. И моя задача была не только в том, чтобы донести до этих женщин идеи Маркса, но и провести своеобразную разведку для Юстаса, собрать информацию об истинных условиях их труда. Ведь довольные и сытые рабочие никогда не поддержат революцию. И меня мог ждать сокрушительный провал, если бы слухи оказались правдой.

Проскользнув в цех, воспользовавшись минутной отлучкой охранника, я замер у входа, стараясь не привлекать к себе внимания. Передо мной открылась картина, полная жизни и энергии, несмотря на явную усталость работниц. Женщины, словно неутомимые пчелы в улье, бойко сновали между станками, их движения были отточены до автоматизма, но при этом не лишены изящества. Одни ловко перебирали нити, их пальцы танцевали среди бесконечных нитей, распутывая сложные узлы и сплетения. Другие заправляли ткацкие станки, их руки порхали над челноками с невероятной скоростью и точностью, как будто играя на невидимом музыкальном инструменте. Третьи складывали готовые отрезы ткани, их движения были плавными и ритмичными.

И сквозь шум станков и шелест нитей, скрип механизмов, пробивались обрывки песен. Женщины пели, их голоса, усталые, но полные жизни, сливались в единый хор, который пытался заглушить безжалостный ритм фабрики. В этих песнях было все – и тоска по родному дому, и тяжесть нелёгкой женской доли, и надежда на лучшее будущее.

Да, их лица были бледны, а спины сгорблены от долгих часов работы. Но в их глазах, несмотря на усталость, все ещё теплился огонёк жизни. И их песни вырывались из клетки фабричных стен, стремясь к свободе и свету.

И я понял, что мои опасения могли быть напрасны. Эти женщины, несмотря на все тяготы своей жизни, не сломлены. В них живёт дух борьбы, желание изменить свою судьбу. И может быть, именно им суждено стать той силой, которая разрушит стены капиталистической тюрьмы и принесёт в этот мир долгожданную свободу.

Я, притворяясь заботливым братом, стремящимся устроить сестру на работу, неторопливо прогуливался между станками, задавая работницам ненавязчивые вопросы об условиях труда.

— Я хочу устроить на работу сестру, скажите, какие здесь условия? — спросил я у одной из ткачих, её руки быстро и ловко перебирали нити.

— Хорошие. Я не ушла в своё время, когда все бежали, осталась у Салуорри и нарадоваться не могу. Дочку по жизни устроила — она улыбнулась, и её лицо озарилось теплом и гордостью.

—Работать тяжело? — продолжил я свой допрос.

— Ну как не тяжело? Тяжело, сынок, где легко? Но у нас и выходной есть, и работаем посменно — ответила она, не прекращая работы.

— А медицинская помощь? — не унимался я.

— Че? — она на мгновение отвлеклась от своих дел, взглянув на меня с недоумением.

— Врач, говорю, имеется? — уточнил я свой вопрос.

— Имеется, сынок, имеется — она снова улыбнулась и вернулась к своей работе.

Внезапно я почувствовал на себе чьей-то взгляд. Оглянулся, стараясь незаметно осмотреть цех, но не мог понять, откуда исходит это ощущение наблюдения. Наконец, я его увидел. Мужчина высокого роста, довольно молодой, с безупречными манерами и осанкой аристократа. Он стоял, закутанный в черное шерстяное пальто, небрежно опершись на балюстраду. Его скучающий взгляд, холодный и проницательный, словно взгляд льва, окидывающего своё владение, скользил по цеху, на мгновение остановившись на мне. Я показался ему досадной мухой, нарушившей покой его царства. Его лицо казалось мне знакомым, но я никак не мог вспомнить, где я его видел. Точно не в партии. Скорее всего, на одном из светских раутов, куда меня иногда брала с собой мать. Может быть, он был управляющим или бухгалтером фрау Салуорри? И, кажется, он понял, кто я и зачем я здесь.

Мои догадки подтвердились буквально через несколько минут. Судьба, словно играя со мной в кошки-мышки, послала мне бригадира, который внезапно материализовался у меня за спиной.

— Господин Сальваторе желает Вас видеть — сказал он своим хриплым голосом, и я послушно последовал за ним.

Мы поднялись на второй этаж, и я оказался рядом с управляющим. Вблизи он казался ещё более внушительным и величественным, нежели издали. Его прямая спина, гордая осанка и проницательный взгляд говорили о власти и уверенности в себе. Он больше походил на хозяина фабрики, чем сама фрау Салуорри. В его серо-голубых глазах плескалась непоколебимая уверенность и холод, а губы были сомкнуты в тонкую, жёсткую линию. Я кивнул ему в знак приветствия, но он даже не потрудился ответить.

— Ваша матушка не будет против, что Вы оказались в этом аду? — спросил он, не отрывая взгляда от кипящей жизни цеха.

— Думаю, ей все равно — ответил я, стараясь говорить спокойно и уверенно, хотя внутри все сжималось от тревоги. — Сегодня у моей сестры Микаэлы и Максимилиана Дресслера свадьба. Они все там, в Лейпцигском особняке.

— А Вы, значит, воспользовались моментом, чтобы провести агитацию среди моих рабочих? — его голос был тихим и мягким, словно мурлыканье кота, но в этой мягкости чувствовался скрытый стержень. Я изобразил удивление, повернувшись к нему с готовым возражением на губах, но слова замерли, не родившись. В руках Сальваторе я увидел листок бумаги, на котором был написан текст моей речи.

Я замялся, почувствовав, как пунцовость приливает к лицу. Моё амплуа заботливого брата рассыпалась на куски, раскрывая истинную цель. Молодой человек даже не удивился, его глаза оставались холодными и спокойными.

— Агитируйте, вот Ваша трибуна — сказал он, слегка отойдя в сторону и указывая на цех. Сальваторе был абсолютно уверен в своих работницах. Он знал, что они даже не станут меня слушать.

И я, сгорая от стыда и волнения, забрался на небольшую возвышенность, служащую своеобразной трибуной. Внезапно я понял, что совершенно забыл свой тщательно заученный текст. Страх и смущение парализовали меня. Ещё никогда я не чувствовал себя настолько уязвимым и опозоренным. И, к моему удивлению, я не увидел в глазах Сальваторе торжества или злорадства. Там теплилось нечто другое… Разочарование?

— Уважаемые работницы, товарищи! Сёстры!

Каждый день, приходя в цех, я вижу ваши усталые лица, ваши руки, истерзанные тяжёлым трудом. Я слышу грохот станков, который заглушает ваши песни, ваши мечты, ваши надежды.

Вы проводите здесь, в этих стенах, большую часть своей жизни, отдавая свои силы, свою молодость, своё здоровье на благо госпожи Салуорри и других капиталистов. Вы создаёте богатство своими руками, но сами живете в нищете и лишениях. Ваши дети голодают, ваши семьи ютятся в тесных, сырых квартирах, а ваши мужья и братья гибнут на войнах, которые развязывают буржуи ради своих прибылей.

Задумайтесь, кому выгодно такое положение вещей? Кому нужна эта система, где одни живут в роскоши, а другие влачат жалкое существование?

Только буржуям! Только капиталистам! Они наживаются на вашем труде и горе!

Но так не должно быть! Не должно быть разделения на богатых и бедных, на господ и рабов!

Мы – рабочий класс – являемся основой этого общества. Мы создаём все материальные блага, мы двигаем прогресс, мы строим будущее! И мы имеем право на достойную жизнь! Мы имеем право на справедливую долю того богатства, которое создаём своими руками!

Настало время сказать «хватит»! Настало время сбросить с себя оковы капиталистического рабства! Настало время взять власть в свои руки!

Только мы сами можем изменить свою жизнь! Только объединившись, мы сможем построить новое, справедливое общество, где не будет эксплуатации и угнетения, где каждый человек будет иметь право на труд, отдых, образование и медицинскую помощь!

Вступайте в наши ряды! Боритесь вместе с нами за свои права! За светлое будущее для себя и своих детей!

Да здравствует рабочий класс! Да здравствует социалистическая революция! – голос Сальваторе, подобно грому, прокатился по цеху, заставив станки замолчать и сердца учащённо биться. Работницы, словно заворожённые, поднимались со своих мест, их взгляды были прикованы к руководителю, чьи слова, клинком, рассекали затхлый воздух. Бригадир, подобно медведю, разбуженный посреди зимней спячки, лениво почесал затылок и, скрестив руки на груди, прислонился к массивной колонне, наблюдая за происходящим.

— Вы живёте хорошо, трудясь на госпожу Салуорри, – продолжал Сальваторе, его голос наполнился горечью, – но другие немцы стонут под жестоким гнетом капиталистов, лишённые всякой поддержки!

— Вас же уволят! – прошептал я, чувствуя, как страх перебирает кишки.

— И что же нам делать? – послышался робкий голос из толпы.

Внезапная смелость охватила меня. Я вытащил из кармана пачку листовок и бросил их вниз. Рабочие тут же набросились на них, жадно хватая и читая.

— Господин Кесслер, – голос Сальваторе пропитан был едкой иронией, хотя бледное лицо оставалось бесстрастным, – не забывайте агитировать на своих заводах. У вас там, насколько мне известно, условия намного хуже. Не стоит прятаться за спинами тех, кого вы поддерживаете. Лучше быть отвергнутым, чем трусом. А теперь бегите, пока я не натравил на вас охранников.

Едва он закончил фразу, как бригадир двинулся в мою сторону, его тяжёлые шаги отдавались эхом в напряженной тишине цеха. Паника захлестнула меня, я не успел даже спросить имя управляющего, узнать, что движет этим человеком – гнев, чувство долга или, может, он поддерживал эти убеждения? Мысли путались, ноги сами несли меня прочь, сердце бешено колотилось в груди, лёгкие горели огнём. Я бежал, спотыкаясь и задыхаясь, сквозь лабиринт узких улочек, окутанных темнотой и пропитанных запахом угля и бедности. Моя лошадь ждала в баре на окраине квартала, и я стремился к ней, ища спасения в седле. Только когда я вскочил на лошадь и помчался прочь, в голове вспыхнула тревожная мысль: я оставил Сальваторе листок с речью. Листок, который мог стать моим приговором. Он мог запросто отнести его жандармам, и тогда мои дни были бы сочтены. Оставалось жить в постоянном ожидании ареста, словно приговорённый, каждый шорох принимая за шаги жандармов, пришедших забрать меня. Каждый день мог стать последним.

Ганс, как корабль после шторма, медленно приходил в себя после бурных переживаний, связанных со свадьбой сестры. Отсутствие Мичи в доме, несомненно, облегчало его страдания. Однажды я застал его в саду, напротив увитой зеленью беседки. Он, погруженный в свои мысли, лениво перекатывал шары по изумрудной траве, играя в крокет. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, делали его лицо ещё более бледным, а непослушные рыжие волосы, давно не знавшие ножниц парикмахера, отливали золотом.

Заметив меня, он замер, бросив молоток на траву. Этот безмолвный жест был красноречивее слов – Ганс хотел поговорить. Я не стал противиться его желанию.

— Ты считаешь Максимилиана достойным мужем для Мичи? – спросил он, голос его звучал глухо, кажется ему было физически больно произносить эти слова. В интонации чувствовались и горечь, и недоумение, и даже оттенок зависти. Неужели он пытался найти во мне союзника, человека, который разделит его сомнения и неодобрение по поводу выбора сестры?

— Я думаю, родителям виднее, – ответил я спокойно, стараясь не выдать своего раздражения. Мне не хотелось ввязываться в этот разговор, обсуждать достоинства и недостатки Максимилиана. А ещё я намеренно бы не стал обсуждать с Гансом то, почему я так хотел, чтобы Мичи вышла замуж за Дресслера.

Судя по искривившимся в презрительной гримасе губам, мой нейтральный, по сути, ответ ему откровенно не понравился. Меня же, в свою очередь, буквально захлестнула волна раздражения, вызванная его инфантильным, эгоистичным поведением. Это вечное осуждающее молчание, словно я был виноват в самом факте своего существования, уже порядком надоело. Каждый раз, когда он снисходил до того, чтобы обратиться ко мне с вопросом, он тут же награждал меня этим презрительным, полным высокомерия взглядом. Черт возьми, да он вообще заметил моё существование лишь благодаря тому, что Микаэла осмелилась обратить на меня внимание! И ладно бы дело было во мне или в каких-то моих действиях, но я ведь никогда, ни единого раза не делал ему ничего плохого намеренно! Напротив, я старался держаться в стороне, не лезть в семейные разборки, но это не мешало ему смотреть на меня как на пустое место.

— Чего ещё ждать от Адама Кесслера, – с едкой, издевательской интонацией произнёс Ганс, – ты всегда поддакиваешь лишь тем, кто у власти. Безликий, бесхребетный приспособленец!

В его голосе звучало откровенное презрение, он словно плевал мне в лицо этими словами. Я почувствовал, как щеки наливаются краской, а кулаки непроизвольно сжимаются. Мне хотелось ударить его, заставить замолчать, но я взял себя в руки. Я не дам ему удовольствия видеть мою слабость.

— Что бы ты ни делал, последнее слово всегда будет за твоей матерью, – прошипел я, вкладывая в свой голос всю насмешку и презрение, на которые был способен, – и вряд ли она допустит, чтобы её любимый сынок поддался грехопадению. Мичи никогда не будет твоей, и я рад, что смог повлиять на её решение сохранить здравый рассудок.

Я намеренно выделил слова "Мичи никогда не будет твоей", "грехопадение" и "здравый рассудок", чтобы ещё сильнее намекнуть, что я не первый день живу и знаю об их не совсем братско-сестринской связи. Я знал, что попал в цель, когда увидел, как его лицо исказилось от ярости.

— Ты ещё наивнее, чем кажешься, – процедил он сквозь зубы, сдерживая гнев с трудом, – ты доверился той, кто хотел удушить тебя в колыбели. Она ненавидит тебя не меньше, чем я.

Его слова прозвучали как гром среди ясного неба. Я остолбенел, не в силах поверить услышанному. Мичи... хотела убить меня? Но почему?

— Твоими руками? – спросил я слабым голосом, – она ведь ничего не делала без твоей помощи.

Вопрос мой повис в воздухе, оставшись без ответа. Но ответ мне был и не нужен. Все и так было ясно. Всё семейство чёртовых убийц.

Отстранившись от Ганса, я побрёл прочь, чувствуя, как ноги становятся ватными, а земля уходит из-под них. В какой-то момент я очнулся у мастерской Бернда. Взгляд бесцельно скользил по двору, не в силах сосредоточиться. Бернд, раздевшись по пояс, энергично рубил дрова, а вокруг него, словно стайка весёлых воробьёв, носились его дети. Марья, повязав голову платком, усердно стирала белье в большом деревянном тазу, а детвора, смеясь и толкаясь, развешивала чистые простыни и полотенца на верёвки, натянутые между деревьями.

Я опустился на скамейку, обхватил голову руками, впиваясь пальцами в волосы. Это просто минутная слабость, уговаривал я себя. Это пройдёт. Удивление, боль, гнев – все это скоро утихнет.

— Адам? – голос Бернда раздался внезапно, заставив меня вздрогнуть. Он стоял рядом, его рука легла мне на плечо.

Я поднял на него глаза, и в памяти вновь всплыли слова Юдит, ударив меня с новой силой.

— Уходи из этого дома, Бернд – проговорил я, с трудом шевеля одеревенелыми губами.

Бернд нахмурился, провёл рукой по затылку.

— По-моему, барчонок, ты немного сдурел, – ответил он, – я только перевёз сюда семью.

— Она подставила Стэна. Убила первую жену моего отца. И теперь подставила тебя, заставив его убить. Она должна была помочь ему скрыться, но обманула. Она – чудовище, скрывающееся под ликом благодетельницы – выдавил я, каждое слово давалось мне с невероятным трудом.

— Откуда... – начал Бернд, но не договорил. Его глаза расширились от ужаса, он словно понял что-то очень важное.

— Это я написал письмо, – ответил я, и в моём голосе он услышал не только боль и отчаяние, но и твёрдую уверенность в своих словах.

Больше я не проронил ни слова, лишь бросил короткий, многозначительный взгляд на его молодую жену, призывая её к благоразумию, и решительным шагом покинул мастерскую. В глубине души теплилась надежда, что Бернд понял серьёзность моих слов и осознал нависшую над ним опасность.

Я прекратил свои визиты к нему, не желая навязываться и усугублять ситуацию. Свободное время я проводил в своей комнате, погрузившись в учёбу, и искал утешения и забвения в книгах и статьях.

Страх за собственную жизнь не терзал меня. Даже если бы Бернд решился рассказать матери мою версию событий, я был готов к этому. Мой разум продумывал партию на несколько шагов вперёд.

Я начал бережно откладывать карманные деньги, создавая фундамент для будущей, независимой жизни. Аскетизм стал моим верным спутником: я отказывал себе во многих удовольствиях, предпочитая экономить каждую монету и бросать её в свою неприметную копилку.

Я был готов к любым испытаниям, лишь бы не допустить, чтобы моя судьба оказалась в руках этих жестоких и лицемерных людей. Я сам буду строить свою жизнь, даже если придётся начать её с нуля.

***

Дабы нить повествования не терялась, стоит упомянуть о чудесном подарке, преподнесённом мне тётей Юдит на день рождения. Это был не просто игрушечный поезд, а настоящее произведение искусства – головной вагон, облачённый в черное одеяние, с изящными позолоченными трубами и колёсами, сверкающими подобно солнечным лучам.

Восхищённый его красотой, я, немедля ни мгновения, разобрал его на части, стремясь постичь тайны его устройства и воссоздать его собственными руками.

К тому времени я, подобно подмастерью, постиг многие премудрости Бернда, ловко владел отвёрткой и обладал базовыми знаниями о железных конях, мчащихся по стальным рельсам. Уменьшенная копия паровоза поражала своей детализацией: все элементы были искусно уменьшены, но сохраняли своё место, словно в оркестре, где каждый инструмент играет свою важную роль.

Воображение рисовало мне новый облик паровоза – в стиле элегантных английских, со вставками цвета молочного шоколада и тонкими белыми линиями, словно росчерками пера, украшающими головной вагон. В глубине души даже родилось имя для него – "Катрина", в честь Катрины Шварц, с которой вы уже знакомы, хотя и под другим именем.

После свадебного торжества Мичи, когда мы вернулись в родные стены, отец решил порадовать нас походом в театр. На сцене разыгрывалась пьеса Мольера "Тартюф", где главную роль исполняла Катрина. Сквозь призму театрального грима я не сразу узнал её озорные, лучистые глаза, но её звонкий, словно колокольчик, голос вновь пробудил воспоминания о нашей первой встрече на тайном собрании революционеров.

— Ах, Катрина Шварц! Какая же она чарующая! – восхищённо шептались дамы в ложах.

— Божественно играет! Лучшая актриса во всей Пруссии! — вторили им джентльмены в партере.

— Ей нет равных! Талант и красота в одном лице! – раздавалось со всех сторон.

Когда она грациозно приблизилась к краю сцены и озарила зал широкой улыбкой, моё сердце затрепетало. Это была Агнешка, искусно скрывавшая свою неземную красоту под маской хрупкости, бледности и скромных нарядов.

Сердце ликовало от того, что в этой толпе незнакомых лиц я увидел человека, который, несмотря на мимолётность нашего знакомства, был мне бесконечно ближе, чем все эти аристократы в своих дорогих одеждах. Мне страстно хотелось, чтобы она тоже заметила меня, но я не осмелился нарушить её триумф.

После этой незабываемой встречи образ прекрасной революционерки, блиставшей на театральных подмостках, не покидал моих мыслей.

Встретившись с Майей в уютном полумраке бара у Фрица, я не удержался и с воодушевлением рассказал ей о своей случайной встрече с Агнешкой в театре. Майя озаряла своей улыбкой мой рассказ, искренне радуясь нежданному открытию.

Оказалось, что работа актрисой была для Агнешки не просто призванием, но и своеобразным пропуском в мир высшего света, где она, искусно притворяясь наивной и беззаботной овечкой, могла подслушивать важные разговоры и собирать ценную информацию. Благодаря своей феноменальной памяти, Катрина Шварц как губка впитывала услышанное, а затем передавала все Юзефу, который, в свою очередь, становился связующим звеном между ней и остальными членами нашей тайной организации.

Мы, в отличие от некоторых других революционных групп, никогда не прибегали к террору как методу борьбы, предпочитая просвещать рабочий класс и пробуждать в нем классовое сознание. Однако, были и те, кто придерживался более радикальных взглядов, например, анархисты. Они организовывали громкие стачки и демонстрации, а иногда даже покушались на жизнь аристократов.

Конечно, ни Катрина, ни кто-либо другой из нашей партии не мог дать абсолютной гарантии, что информация, обсуждаемая на секретных встречах, не попадёт в руки анархистов. Однако, пока что никто не заподозрил Катрину в шпионаже, и она продолжала пользоваться доверием высшего общества, и напоминала мотылёк, порхающий среди ярких огней аристократических салонов.

Мы, наслаждаясь теплотой нашей встречи, решили пропустить по кружке пенного пива. Устроившись в самом тёмном углу бара, мы развернули свежий номер газеты, выпущенной Юстасом.

— А почему он сам не пришёл? Что-то случилось? – поинтересовался я, с тревогой глядя на Майю.

— Увы, дела его совсем плохи. Маркус организовал ему путёвку в санаторий в Литве. Чахотка совсем измучила беднягу, кровь горлом идёт. Врачи говорят, что нужен покой и лечение. Не удивительно, столько времени в том сыром и холодном подвале провести – Майя с горечью вздохнула и сделала большой глоток пива, пытаясь заглушить горькие мысли.

— Может, ему нужна финансовая помощь? Я готов поделиться своими сбережениями – предложил я, искренне волнуясь за Юстаса.

— Благодарю тебя, Адам, но с этим все в порядке. Маркус позаботился о нем. Его хорошо устроили в санатории. К тому же он там немного подрабатывает, чтобы не сидеть без дела. Говорят, питание там приличное, и врачи хорошие. Ты, кстати, сможешь через Агнешку газеты и письма ему передавать. Она имеет возможность передать письмо любому человеку – слабая улыбка на мгновение осветила её лицо.

— А в каком именно санатории он находится? Я бы хотел знать, куда отправлять письма – спросил я, нахмурившись.

— В Друскининкай. Это курортный городок в Литве. Только запомни имя для подписи. Не Юстас Малецкий, а Доктор Адоменас. Так будет безопаснее для всех нас, – прошептала Майя, опасливо оглядываясь по сторонам.

— Вам с Юстасом нужно найти квартиру получше. Ему категорически нельзя возвращаться в тот сырой подвал после санатория. Его здоровье и так подорвано – сказал я, с готовностью предложить свою помощь в поисках жилья.

— Не беспокойся, Адам. Через неделю сюда приедет наш товарищ из Польши, мы зовём его Писатель. Он немец, и тоже предан делу революции. У него здесь есть связи, он обязательно поможет нам с жильём. Я не переживаю на этот счёт – ответила Майя, стараясь придать своему голосу уверенность.

— А как мне передавать письма и газеты Катрине? Есть ли какой-то особый способ? – спросил я, желая уточнить все детали.

— Все очень просто. Кладёшь письмо или газету внутрь букета и отправляешь его в гримёрную театра, где она работает. Есть специальный сигнал, чтобы она поняла, что в букете есть послание. Красные тюльпаны означают, что записка есть. Если же букет из других цветов, значит, послания нет – подробно объяснила Майя.

— А как я пойму, что письмо дошло до адресата, и получу ответ? – продолжил я свои расспросы.

— Видишь у Фрица в углу барной стойки тот старый деревянный ящик с надписью "Потерянные вещи"? Под ним Катрина будет оставлять ответы – письма или газеты. Только прежде, чем доставать их, убедись, что Фриц ничего не заподозрил и не наблюдает за тобой – предупредила Майя. Я кивнул, внимательно изучив ящик, который она указала.

Конечно, было печально узнать о болезни Юстаса. Без него мы все чувствовали себя немного сиротами, хотя я и знал свой фронт работы. Но я представлял, как тяжело Майе справляться со всем в одиночку, хотя она и старалась не показывать вида. За все время нашего знакомства я ни разу не видел их порознь. Они всегда были вместе, словно две половинки одного целого. Юстас поддерживал её, помогал, защищал, был для неё не просто старшим братом, а настоящим оплотом и опорой. Пусть он и ворчал на неё порой, но было видно, как сильно он её любит и заботится о ней.

— Я слышала, как прошла агитация на фабрике Салуорри. Ты большой молодец, Юстас просил передать, что гордится тобой, — вырвала Майя меня из мыслей. — Очень ценно, что ты участвуешь в нашей непростой борьбе.

Майя крепко обняла меня, и я подумал, что, раз Юстас временно не может выполнять роль брата, то я сам буду приглядывать за ней.

Десять дней назад, когда небо ещё только наливалось первыми красками зари, Бернд растворился в предрассветной дымке. В его нехитром багаже лежала не только смена белья и скудные пожитки, но и скромная горсть моих сбережений – посевной материал для новой жизни на чужой земле. Сердце щемило, но я знал – это необходимо. Заботливая Катрина, не покладая рук собирала нектар возможностей, облетая все уголки Миттена в поисках подходящего места для Бернда. И вот удача улыбнулась: к моменту отъезда у порога дома его уже дожидался некто господин Хенляйн, чьё имя – миттенский нотариус – произносилось в округе с почтительным придыханием. Этот человек, облечённый властью и влиянием, сулил дяде не просто обучение какому-то ремеслу, а настоящее посвящение в таинства юриспруденции, а впоследствии и «чистую» работу, щедро приправленную обещаниями солидного, более чем достаточного заработка. Бернд, обладающий цепким, проницательным умом и ненасытной жаждой знаний, был, безусловно, желанным учеником. Хенляйн позаботился и о жилище, предоставив им временный кров – просторную, по слухам, комнату в своём доме. Она должна была стать не тесной клеткой, а своего рода гнездом, где они смогли бы удобно разместиться, не стесняя друг друга. По крайней мере, так утверждал Хенляйн.

Камень тревоги, давивший на грудь, чуть сдвинулся с места. Мысль о том, что Бернд попадёт в лапы моей матери терзала меня. Но Хенляйн... Человек с положением, с именем. В этом мире, где справедливость часто склонялась к тем, у кого громче звенят монеты в кармане, положение Хенляйна служило своеобразным оберегом. Конечно, это циничное утешение, но всё же это давало хоть какую-то надежду, иллюзорное, но такое необходимое чувство безопасности для Бернда. Полиция охотнее станет разбираться, если что-то случится с протеже нотариуса, чем с безымянным бродягой. Эта мысль, хоть и пропитанная горечью, теплила в моей душе крошечный огонёк успокоения.

Подводя черту под нашей короткой, но оставившей глубокий след встрече, я могу сказать лишь одно: я безмерно рад знакомству с этим человеком. Бернд поразил меня ясным взглядом на мир, какой-то внутренней силой, которая просвечивала сквозь его скромность. В нем чувствовалась надёжная опора, здравомыслие, не свойственное его молодым годам. Он оказался тем редким типом родственника, которым можно гордиться, и на которого можно положиться. И эта мысль согревала. Рядом с тёплыми, полными нежности образами Юдит и её детей, которые всегда будут жить в моём сердце, теперь навсегда поселился светлый лик Бернда Смита. Лицо, озарённое лучами надежды, лицо, которое, я верю, ещё не раз осветит этот мир улыбкой. И эта вера была для меня важнее всех богатств мира.

Майя стала частью моего повседневного бытия. Верный данному себе слову, я приглядывал за ней, периодически появляясь на её пороге с нехитрым пропитанием. Поначалу она гордо отказывалась от моей помощи, но я с тайным удовлетворением наблюдал, как запасы, оставленные мной, постепенно тают. Писатель, благодаря своим связям, нашёл для неё и Юстаса крошечную комнатку. Конечно, условия были более чем скромными: в этой коммунальной квартире, помимо них, ютилось ещё семь человек. Воздух был пропитан запахами бедности, постоянно слышались кашель, детский плач, но лицо Майи светилось счастьем – ведь это было несравнимо лучше сырого и холодного подвала.

Она устроилась на хлопчатобумажную фабрику Салуорри и, получив первую зарплату, львиную долю отправила в Друскининкай и Замосць, поддержав семью и оплатила жильё. Юстасу же гордо сообщила, что прекрасно справляется сама и ни в чем не нуждается. В такие моменты я засматривался на эту девушку, мудрую не по годам, поражаясь её самопожертвованию во благо других. Эта черта, казалось, была врождённой у всех революционеров. Сам будет голодать и мёрзнуть, а последний кусок хлеба отдаст нуждающемуся… И тут меня осенила мысль: скорее всего, Майя делилась принесённой едой с многодетной семьёй из той же коммуналки.

Именно тогда, вдохновлённый примером Майи, я, наконец, набрался смелости и приступил к изучению одного из фундаментальных трудов коммунистической идеи – «Капитала» Карла Маркса. Сложный, порой запутанный язык философии давался мне с трудом. Несмотря на мою врождённую усидчивость и дисциплину, приходилось перечитывать некоторые абзацы снова и снова, словно распутывая замысловатый узел. И вот, что мне удалось постичь: теорию прибавочной стоимости, порождающую неизбежную классовую борьбу между буржуазией и пролетариатом; товарный фетишизм, скрывающий истинные отношения между людьми; циклическую природу капитализма, обречённого на кризисы перепроизводства; и, наконец, неизбежность наступления социализма, как логического итога развития истории.

Эта последняя мысль заставила меня задуматься. Даже если революция победит, капитализм, словно гидра, может возродиться из пепла. Возможно, мы не доживём до этого мрачного дня… а может, и доживём. И даже тогда, через многие десятилетия, социализм все равно восторжествует, хоть мы этого и не увидим. Но какой бы ни был исход, единственный верный путь – продолжать бороться. Ведь Маркс и Энгельс, несмотря на поражения и преследования, не сложили оружия. Их идеи, словно семена, разлетелись по всему миру, пустили корни в разных странах, о чем красноречиво свидетельствовали газетные вырезки, которые я бережно собирал. И эта мысль вдохновляла меня больше всего.

Под впечатлением от прочитанного, словно охваченный пророческим духом, я написал Юстасу длинное письмо, изложив свои выводы и размышления. Он просил держать его в курсе моих наблюдений, моего постепенного погружения в пучину коммунистической философии, и я с рвением неофита выполнял его просьбу.

Увы, вместе с интеллектуальным просветлением в мою жизнь прокралась и пагубная привычка – курение. То блаженное расслабление, которое я испытал в день свадьбы Мичи и Максимилиана, оказалось коварным соблазном. Мой организм решил, что трубка с мягким табаком – лучшее лекарство от душевных терзаний. И теперь каждый вечер, словно ритуал, я отдавал дань этому новому пороку, после чего проваливался в глубокий, безмятежный сон, чтобы к пяти утра встретить рассвет бодрым и отдохнувшим.

В самом доме царила странная, гнетущая тишина. Он словно замер, оцепенел, однажды глубоко вдохнув свежего воздуха и теперь боясь нарушить хрупкое равновесие. Я больше не видел Ганса, старательно избегая встреч с ним, обедая то раньше, то позже всех остальных. Семейство Кесслер дрейфовало в океане собственных проблем и планов, предпочитая не замечать друг друга. Только Клэр и отец постоянно совещались о чем-то важном, их голоса, словно нити заговора, переплетались в тишине кабинета.

Я же, движимый жаждой правды, не собирался отказываться от своего расследования. Специально заведённая папка с компроматом постепенно толстела. На листах бумаги вырисовывалась приблизительная картина происходящего, словно мозаика, собранная из обрывков подслушанных разговоров. Но мне нужны были более весомые улики. Я подозревал, что ключ к тайне Анжелики хранится в кабинете отца, но не исключал и библиотеку. Ведь дедушка когда-то сказал мне мудрые слова: «Библиотека хранит не только книги, но и все сведения о доме, от самого первого его жильца».

Эта папка, тяжёлая от секретов, стала своеобразной страховкой в этой опасной игре. Я ещё не знал, как именно распоряжусь собранным компроматом, но предчувствовал, что когда-нибудь он может спасти мне жизнь. Эта мысль дарила иллюзорное чувство безопасности. Но я отдавал себе отчёт, что злоупотреблять этим оружием нельзя.

Я знал, что когда-нибудь, оглядываясь назад, я осужу себя за эту холодную расчётливость. Но, вырастая в этом кишащем «террариуме» живых паразитов, я невольно научился их же методам. Здесь, в этом доме, тебя мгновенно примут за беззащитного дождевого червя и съедят живьём, если ты сам не покажешь зубы, не научишься кусаться. Это был жестокий урок выживания, и я усвоил его на отлично.

В пятницу почтальон доставил весточку от Мичи, тонкий конверт с франкфуртским штемпелем. Клэр, с трепетом в руках, вскрыла письмо и вслух прочитала известия от дочери. Мичи писала о своей новой жизни, о переезде в просторный дом Максимилиана, где можно было днями бродить по одной его половине, так и не встретив мужа, погруженного в работу в другой. Описывала свою повседневность, наполненную визитами в светские салоны – дамы, знакомые с Максимилианом, оказывали ей явное внимание. Дни пролетали незаметно за рукоделием, музыкой и чтением; иногда Мичи отправлялась на верховые прогулки, вдыхая свежий воздух свободы. И, конечно же, как и полагается даме её круга, решила совершенствоваться в английском. В её письме просвечивали и дальновидные планы: после поездки в Санкт-Петербург Мичи намеревалась завести ребёнка, чтобы окончательно укрепить своё положение в доме Дресслеров, словно пустив корни в плодородную почву.

Лицо Клэр, слушавшей письмо, сияло. Не просто благоговением, а чем-то большим – торжеством матери, чей тщательно выстроенный план блистательно воплощался в жизнь. В каждом слове Мичи она слышала не только рассказ о повседневности, но и подтверждение своего собственного успеха. Дочь занимала положенное ей место в высшем свете, вращаясь среди влиятельных людей, купаясь в лучах богатства и уважения. Это была не просто удачная партия для Мичи, это была победа всего клана Кесслер, ступенька вверх на социальной лестнице. И Клэр, как истинный стратег, с гордостью обозревала плоды своих трудов. Финансовое благополучие Дресслеров становилось залогом стабильности и для нас. Это была сладкая победа, вкус которой Клэр смаковала с особенным, почти чувственным удовольствием. В её глазах плясали огоньки самодовольства, а губы сами собой складывались в едва заметную улыбку.

Среди вороха исписанных строк, повествующих о новой жизни Мичи, затерялось и мимолётное упоминание обо мне. Клэр, скользнув по ним равнодушным взглядом, без тени интереса в голосе обронила: «Тебе тоже что-то тут написано». И с презрительной небрежностью, как бы бросая кость под ноги дворовой собаке, швырнула письмо мне под ноги. Я даже не пошевелился, чтобы поднять его. Мой взгляд, острый как лезвие, сам нашёл нужные строчки: короткая, формальная просьба Мичи написать ей. Ни теплоты, ни сестринской заботы. А о Гансе – ни слова. Видимо его имя и сам образ, были тщательно вычеркнуты из новой, блестящей жизни Мичи Дресслер.

Загадка, заключённая в этих немногих строчках, не давала мне покоя. Чего хочет от меня Мичи? Клэр знает все подноготную нашего дома и, безусловно, уже осведомила дочь о последних событиях. Значит, обращаясь ко мне, Мичи преследовала какую-то иную цель. Хотела о чем-то попросить или что-то сообщить?

Я решил выждать. И дело было даже не в моём отношении к Мичи. Просто не видел смысла отправлять письмо с единственным скупым вопросом. Мне нечего было ей рассказать, поделиться своими мыслями и сомнениями. Я понимал, что она, погруженная в свой новый, блестящий мир, никогда не поймёт моих взглядов, моего стремления к справедливости. В лучшем случае она просто проигнорирует моё письмо. А в худшем… может ненароком подставить, выдав мои секреты тем, кому не следует. Зная легкомысленный нрав сестры, её неумение хранить тайны, я подозревал, что она уже отправила мне ответ, новое письмо, полное сплетен и просьб. И это письмо должно было прибыть со дня на день. Оставалось лишь ждать и готовиться к новому витку этой странной, запутанной игры.

Приложения к записи 15

«Здравствуй, Адам К.!

Твоё письмо с размышлениями о «Капитале» дошло до меня. Я несказанно рад, что ты осилил этот труд! Вижу, ты не стоишь на месте, развиваешься, используешь свободное время для поглощения полезной литературы. Уверен, твои статьи теперь заиграют новыми красками, обретут глубину и проницательность. Мне нравится, как ты умеешь объяснять сложные вещи простыми словами – это именно то, что нужно для рабочих, для простого народа.

Не стоит унывать из-за мысли, что мы, возможно, не доживём до Революции, или что после неё капитализм может вернуться. Любое поражение – это всего лишь повод провести работу над ошибками, чтобы наши дети и внуки смогли возобновить борьбу и добиться победы. Не забывай, что искра революции может вспыхнуть и в другой стране. И тогда опыт наших неудач поможет рабочим других стран избежать ошибок, усилить борьбу. А мы, в свою очередь, должны быть готовы поддержать их, чем сможем.

Мои дни в Друскининкай текут спокойно и размеренно. Кашель стал отступать. Один местный знакомый посоветовал мне специальный сбор для облегчения кашля – мать-и-мачеха, тимьян и дурман. И, знаешь, это действительно помогает! Я, наконец, стал нормально спать. Воздух здесь чистый, настоящий эликсир жизни, везде пахнет лечебными грязями и минеральными водами. Питание отличное, денег мне хватает. Догадываюсь, что ты присматриваешь за Майей. Передай ей, пожалуйста, что я ни в чем не нуждаюсь, и ей не стоит отправлять мне деньги. Пусть лучше позаботится о себе.

Кстати, как она? Знаю, что в своих письмах она будет приукрашивать действительность, но я все равно беспокоюсь за неё. Надеюсь, у неё все хорошо.

К письму прилагаю наброски для газеты. Добавь их, пожалуйста, в ближайший номер.

С уважением,

Доктор Адоменас»

«Уважаемый Доктор Адоменас,

Прилагаю к письму свежий номер газеты с Вашими набросками. Надеюсь, читатели оценят их по достоинству.

Искренне рад слышать об улучшении Вашего здоровья. Однако не советую торопиться с возвращением в Берлин. Пожалуйста, доведите лечение до конца, позвольте лечебным силам Друскининкай полностью восстановить Ваши силы. Не беспокойтесь о Майе, она уже взрослая девушка, даже старше меня, и вполне способна позаботиться о себе. Зная её характер, Вы, конечно, понимаете, что мои просьбы не тратить свою зарплату на Вашу поддержку окажутся тщетными. Она настолько самоотверженна, что готова последнюю рубашку снять, лишь бы помочь ближнему. Поэтому советую Вам просто принять её помощь и, если деньги Вам сейчас действительно не нужны, откладывать их. Когда-нибудь Вы сможете вернуть ей этот долг.

Да, я действительно забочусь о Майе, но ровно настолько, насколько она позволяет мне это делать. Она независимая, сильная девушка с бойцовским характером. Вам есть чем гордиться. Писатель, как Вы знаете, помог ей с жильём. Комната, которую она снимает, небольшая, но тёплая. Уверяю Вас, я не приукрашиваю действительность, как и Майя. Она действительно довольна своими условиями жизни.

В связи с этим у меня возник вопрос. Я хотел бы более активно участвовать в деятельности партии, в частности, помочь с поиском и вербовкой новых членов. Возможно ли это? Готов выполнять любые поручения.

С уважением,

А»

«Мой дорогой Адам,

Надеюсь, это письмо найдёт тебя в добром здравии. Извини, что в прошлый раз написала так мало – была в суматохе переезда и обустройства на новом месте. Франкфурт – город шумный и беспокойный, но я постепенно привыкаю. Дом Максимилиана, как я уже писала, просто огромен, порой мне кажется, что я блуждаю в городе, а не в доме. Светские рауты следуют один за другим, новые знакомства, обязанности… Времени катастрофически не хватает.

Но несмотря на всю эту мишуру, мысли мои часто возвращаются в Берлин, к вам всем. Как ты? Как папа, Клэр? И… как Ганс?

Знаю, что между нами произошла неприятная сцена, и я поступила не очень хорошо. Но, поверь, я ни на миг не забывала о Гансе. Несмотря на обиду, я искренне переживаю за него. Как он перенёс моё замужество? Как справляется со всем происходящим? Чем сейчас занимается?

Адам, я очень прошу тебя, узнай о нем все, что сможешь. И напиши мне. Только, пожалуйста, никому ни слова об этой моей просьбе, особенно самому Гансу. Не хочу, чтобы он думал, будто я навязываюсь или пытаюсь вмешиваться в его жизнь. Просто… мне нужно знать, что с ним все в порядке.

Надеюсь на твоё понимание и помощь. Жду твоего письма с нетерпением.

С самой тёплой сестринской любовью,

Мичи»

«Милая Мичи,

Твоё письмо получил, не ожидал, что среди светских раутов и новых знакомств ты найдёшь время вспомнить о своей прошлой жизни. Франкфурт, говоришь, шумный и беспокойный? Что ж, надеюсь, ты уже прикупила себе достаточно платьев и шляпок, чтобы не слишком выделяться на фоне местных модниц.

Что касается Ганса, то… он все ещё дышит. Твой отъезд, конечно, стал для него настоящей трагедией, похлеще, чем последний акт самой слезливой оперы. Он, бедняга, целыми днями бродит, словно тень, бормоча что-то о неблагодарности и коварстве женщин. В работу, правда, тоже ушёл с головой, видимо, решил построить себе новый мир.

Если тебя так сильно беспокоит судьба Ганса, то почему бы тебе не написать ему самой? Или ты боишься, что он не оценит твоей внезапной сестринской заботы после того, как ты так элегантно выпорхнула из его жизни?

В общем, Мичи, думаю, на этом можно и закончить нашу трогательную переписку. У тебя, наверняка, есть дела поважнее, чем вспоминать о своих "шалостях" в Берлине.

Всего наилучшего в твоей новой, блестящей жизни,

Адам»

Предыдущая запись стала финальной в моей тетради, чернильным эпилогом детской наивности. Пришло время заводить новую – чистый лист, ждущий истории взросления, истории борьбы. Не знаю, сколько информации она принесёт вам, дорогие читатели будущего, и не знаю, напишу ли я её полностью. Тень жандармов ложится на город всё гуще, их сети сплетаются всё теснее, захватывая революционеров одного за другим. «Играть в революцию» становится всё опаснее, детская забава превращается в жестокую реальность. Идейность требует серьёзного подхода, отчаянных решений, холодной отваги и бесстрашия перед лицом неизбежного.

Когда-то, на первых страницах этой истории, я писал о равенстве в подполье, о том, что здесь не смотрят на возраст, что ребёнок и взрослый равны в своей преданности делу. Тогда это вызывало во мне восторг и уважение. Теперь же я понимаю истинную причину такого равенства: в подполье нет места детям. Никто не будет терпеть капризы, нюни и детские страхи. Жизнь, суровая и непрощающая, научит быть взрослым. Жизнь и вечный, леденящий душу страх, что однажды в дом постучат жандармы, их тяжёлые сапоги осквернят святость домашнего очага.

Я убегал уже от них. Спасла меня случайная шляпа, найденная на улице, спрятавшая Адама Кесслера от натренированных глаз сыскарей. Я бежал так быстро, что казалось, будто лёгкие вот-вот разорвутся, ноги превратятся в кровавое месиво. В боку кололо с непривычки, отчаянно хотелось остановиться, упасть на землю и сдаться на милость преследователей. Но что-то двигало меня вперёд, неуловимое и могущественное, словно сама воля к жизни. Добравшись до тёмного проулка, я затаился в его глубине, выжидая, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Через несколько минут, убедившись, что опасность миновала, я вышел обратно, уже без шляпы, в своей дорогой одежде, словно ничего не произошло.

Я постоянно клеил листовки. Везде, где только можно. На людных площадях и в тихих переулках, на стенах домов и заборах. Доезжал ночами до ближайших деревень и расклеивал их там, неся слово правды в самые отдалённые уголки. Пальцы покрывались ожогами от горячего клея, рука дрожала от усталости, но я продолжал. Страх и долг стали моей пищей, заглушая физический голод и вызывая постоянную потерю аппетита.

Я стал намного чаще выступать перед рабочими. Набирался смелости, посещая заводы знакомых родителей. Кричал во всё горло, своим хриплым, ломающимся голосом самые жестокие агитационные фразы, призывая людей проснуться от спячки, открыть глаза и подумать о своей жизни. Я хотел быть их будильником, неумолимым и громким, разбудить их от этого сладкого сна, который на самом деле был кошмаром.

Тем временем в стране свирепствовала смерть. Кладбища распустили свои чёрные крылья, каждый день принимая десять и более новых могил. Условия жизни ухудшались, нищета и голод становились постоянными спутниками простых людей. Бисмарк, железный канцлер, казалось, не хотел замечать этого, был слишком занят своими политическими играми. Местечковая коррупция расцветала пышным цветом, вбивая ещё один гвоздь в крышку гроба праведной жизни крестьян и рабочих. Обращаясь к мелкому чиновнику, граждане либо ждали месяцами решения своей проблемы, либо получали отказы в оказании помощи, оставаясь один на один со своим горем.

Но худшее, что может быть — уныние. Нельзя позволять его черным костлявым рукам управлять нами. Нельзя давать ему возможность победить и заглушить революцию в сердце. А оно бывает больно колется, когда рабочие не согласны что-то менять. Ведь большинство так или иначе придерживается индивидуализма, и пока их семью не затрагивают проблемы, нет смысла обнажать свой клинок.

Помнится, ещё в мае, я бережно вложил в свой дневник краткую переписку с Юстасом, которого мы знали в Друскининкай как доктора Адоменаса. Одно письмо было от него самого, полное надежд на скорую встречу и тревоги за наше общее дело. Второе – от меня, с просьбой разрешить вербовать новых людей в партию. Эти письма были для меня словно ниточка, связующая меня с уверенностью продолжать идти до конца. Я передал его Агнешке, надеясь, что она найдёт способ передать его Юстасу. И ждал, ждал с замиранием сердца, когда же придёт ответ, хотя бы несколько строк, которые подтвердят, что с Юстасом всё хорошо. Но дни тянулись бесконечно долго, недели сменяли друг друга, а ответа всё не было. Наконец, Агнешка вернула мне письмо. Её лицо было мрачным, а в глазах читалась безнадёжность. Юстас пропал. Он не подал условленного сигнала из санатория, не вышел на связь ни с кем из наших товарищей. Словно растворился в воздухе. В наших сердцах зародилось страшное предчувствие. Скорее всего, ему пришлось бежать, скрываться от полиции, которая, вероятно, уже шла по его следу. Мы оказались совершенно бессильны перед этой ситуацией. Всё, что нам оставалось – это ждать, ждать и надеяться на лучшее, надеяться, что Юстас найдёт способ дать о себе знать, что он жив и находится в безопасности.

Майя, была в отчаянии. Её сердце сжималось от волнения и страха за брата. Она металась по дому, не в силах найти себе места. Несколько раз я встречал её на вокзале, она собиралась ехать в Друскининкай. Мне приходилось удерживать её почти силой, убеждать, что сейчас не время для импульсивных действий, что поиски могут быть смертельно опасны. Если Юстас действительно попал в поле зрения жандармерии, то, скорее всего, они уже расставили ловушку и ждут, когда кто-то из его близких или друзей попытается найти его. Я был абсолютно уверен, что это так. Это была ловушка, хитрая и безжалостная, и она обязательно захлопнется, как только кто-то попадётся на наживку. Нам оставалось только ждать, затаив дыхание, надеяться, чтобы Юстас был достаточно осторожен, чтобы избежать жандармской клетки.

Пока не было подтверждено, но подозрение, что Юстаса арестовали, уже тяготело над нами, тяжёлое и холодное. И всё же, жизнь подполья продолжалась. Наша маленькая ячейка понимала: колесо борьбы не должно остановиться. Съезды, встречи, листовки – всё должно идти своим чередом, несмотря на постоянную опасность. В воздухе вибрировало напряжение, готовность к действию. Если худшие опасения подтвердятся, Маркус, Юзеф и Шмидт, ветераны подпольной борьбы, немедленно вступят в игру. Социал-демократия своих не бросала. Юстас сам вдалбливал нам с Майей этот принцип: помощь – да, но тень, анонимность – превыше всего. Восемьдесят процентов усилий – на борьбу, двадцать – на спасение попавших в беду. Жестокая, но необходимая арифметика выживания. И всё же, ледяной прагматизм не мог полностью подавить тревогу и желание помочь. Скромная сумма, переданная Агнешке – скорее жест отчаяния, чем реальная помощь, но даже искра может разжечь пламя. А вдруг именно эта искра окажется решающей?

Отъезд Ганса в Оксфорд, на медицинский факультет, стал едва заметной рябью на поверхности моей бурной жизни. Без прощаний, без объятий. Лишь отец и Клэр вышли проводить его до кареты, и обрывок фразы, брошенной Гансом словно мимоходом – "Не приеду до самого конца учёбы" – донёсся до меня, отчётливый и холодный, как звон монет об могильный камень. Теперь их взгляды, тяжёлые от невысказанных упрёков и подозрений, сфокусируются на мне, словно лучи прожектора. Клэр, с её удушающей заботой и стремлением контролировать каждый мой вздох, и всё это лицемерное, блестящее общество, в которое я вынужден погружаться время от времени, – все они теперь будут смотреть на меня ещё пристальнее. Я был готов к этому. Готов к неизбежному разоблачению, к тому, что моя двойная жизнь всплывёт на поверхность, как труп в пруду. Готов к отречению тех, кого я когда-то называл семьёй. Собранная сумка и деньги, спрятанные на черный день, – мой единственный билет в неизвестность. Но если арест случится раньше… Мне нужно найти место. Абсолютно секретное, надёжное, известное только мне. Место, где мои немногие вещи и деньги, ключи от моего гипотетического будущего, будут в безопасности.

Я решил обследовать комнаты Ганса и Мичи, надеясь найти хоть малейший намёк на подтверждение моих подозрений об их отношениях или хотя бы узнать о них что-то новое.

Открыв дверь в комнату Ганса, я шагнул в пространство, пропитанное строгостью и сдержанностью. Стены, выкрашенные в ровный серый цвет, словно подчёркивали аскетичность обстановки. Никаких украшений, никаких лишних деталей – только функциональная мебель, необходимая для жизни.

Первое, что бросалось в глаза, – это массивный письменный стол из светлого дерева, занимавший почётное место у стены. Его отполированная поверхность блестела, отражая тусклый свет, проникающий сквозь окно. На столе царил идеальный порядок: аккуратно сложенные бумаги, подставка с перьями и чернильницей, несколько книг с ровно обрезанными страницами.

У противоположной стены стояла простая кровать с металлическим изголовьем. На ней лежало аккуратно заправленное одеяло серого цвета, гармонирующего с общим тоном комнаты. Рядом с кроватью располагалось небольшое окно, выходящее, судя по всему, во внутренний двор. Тяжёлые шторы были раздвинуты, впуская в комнату скупой дневной свет.

Вдоль одной из стен стоял высокий платяной шкаф из того же светлого дерева, что и письменный стол. Его гладкие дверцы были плотно закрыты, не выдавая ни малейшего намёка на содержимое. Рядом с ним располагался книжный шкаф, за стеклянными дверцами которого виднелись ряды книг, расставленных в строгом алфавитном порядке.

В воздухе витал едва уловимый, но отчётливый аромат аккуратности и порядка, смешанный с лёгким запахом дерева и бумаги. Создавалось впечатление, что Ганс лишь ненадолго отлучился, вышел на прогулку или по делам, и вот-вот вернётся, чтобы сесть за свой письменный стол и продолжить учёбу. Эта почти стерильная чистота и порядок невольно вызывали чувство насторожённости, словно я вторгся в чьё-то очень личное пространство.

Я двигался по комнате медленно, осторожно ступая по деревянному полу. Старые половицы поскрипывали под моими ногами, издавая тихие, мелодичные звуки. Я прислушивался к каждому скрипу, словно пытаясь уловить в них какую-то скрытую мелодию, подсказку, которая могла бы направить меня на верный путь.

Мой взгляд скользил по книжным полкам, заставленным томами книг. Я внимательно изучал корешки, проводя пальцем по вытесненным названиям, останавливаясь на каждой, пытаясь угадать содержание по загадочным титулам. Некоторые из них были мне знакомы, другие казались совершенно незнакомыми и интригующими. Я брал книги с полок, листал страницы, надеясь найти случайно оставленную закладку, записку или хотя бы подчёркнутую фразу, которая могла бы пролить свет на тайну Ганса и Мичи.

Закончив с книгами, я принялся за шкафы. Тщательно осматривал каждую полку, простукивал стенки, ища потайные отделения или двойное дно. Ощупывал карманы висевшей в шкафу одежды Ганса, проверяя швы и подкладку. Даже пуговицы на его пиджаках не ускользнули от моего внимания – я осторожно проверял каждую из них, надеясь, что она окажется секретной.

Письменный стол также подвергся тщательному обыску. Я медленно выдвигал ящики один за другим, ощупывая их внутренние стенки и дно. В них лежали аккуратно сложенные бумаги, перья, чернила, но ничего, что могло бы хоть как-то связывать Ганса с Мичи или подтвердить мои подозрения. Три ящика – и три разочарования.

Постепенно надежда найти хоть что-то начала угасать. Либо я ошибался в своих предположениях, и между Гансом и Мичи не было никакой тайной связи, либо Ганс оказался настолько предусмотрителен, что тщательно убрал все следы, которые могли бы меня навести на след.

Меня не покидало смутное беспокойство, и я решил зайти и в комнату сестры. Но Микаэла перевезла львиную долю своих вещей в дом Максимилиана. И всё же, я начал осматривать то, что осталось. Сгорая от любопытства и нарастающего подозрения, я начал методично осматривать каждую игрушку. Я проверял карманы кукольных платьев, заглядывал внутрь плюшевых зверей, даже разобрал башенку из кубиков, надеясь найти хоть малейший намёк, записку, фотографию – что угодно, что могло бы пролить свет на эту странную ситуацию.

Но мои поиски оказались тщетными. Игрушки были пусты. В комнате Мичи, кроме игрушек, не было абсолютно ничего. С тяжелым сердцем, полным неразрешённых вопросов и усилившихся подозрений, я вышел из комнаты, чувствуя, что загадка становится все более запутанной. Тихо прикрыв за собой дверь, я бросил последний взгляд на безжизненно яркие игрушки и покинул комнаты.

Прошло два дня. Мысль о комнате Ганса и необъяснимой пустоте в комнате Мичи продолжала беспокоить меня, словно заноза. Но навязчивое желание разгадать эту загадку временно отступило на второй план, уступив место более прозаичной проблеме. Мой шкаф был до отказа набит одеждой, и я решил воспользоваться свободным местом в комнате брата.

Зайдя в комнату Ганса, я открыл платяной шкаф. Внутри висели несколько его костюмов, аккуратно разложенных по плечикам. На полках лежали сложенные рубашки и свитера. Я начал перекладывать свои жакеты, стараясь не нарушить царивший здесь порядок. Взяв в руки очередной жакет, я почувствовал, как что-то отлетело от него. Металлический звон о деревянный пол – пуговица. Она отскочила от края шкафа и покатилась под кровать Ганса.

Вздохнув, я понял, что без пуговицы не обойтись. Жакет был один из моих любимых, и я не хотел его терять. Кровать Ганса стояла низко, почти у самого пола. Чтобы достать пуговицу, мне пришлось опуститься на колени, а затем лечь на живот и протянуть руку под кровать. Пальцы нащупали гладкий деревянный край. Это была не пуговица. Заинтересованный, я подтянул находку к себе. На свет появилась небольшая, искусно сделанная шкатулка из тёмного дерева.

Шкатулка оказалась неожиданно тяжелей для своих размеров. Я приподнялся, уселся на пол, прислонившись спиной к кровати, и осторожно открыл крышку. Сердце забилось быстрее, предчувствуя важное открытие.

Внутри, на мягкой бархатной подкладке, лежал миниатюрный портрет Мичи. Он был написан на слоновой кости тонкой и искусной кистью. Мичи на портрете улыбалась своей очаровательной, немного застенчивой улыбкой, и казалось, что её глаза живые и смотрят прямо на меня. Портрет был аккуратно перевязан узенькой жёлтой лентой – такой же лентой Мичи обычно завязывала свои волосы. Рядом с портретом лежал небольшой локон тех же рыжих волос, сверкающий в приглушенном свете комнаты.

Под портретом я обнаружил несколько сложенных листков бумаги. Это были письма, написанные от руки, без конвертов. Только пробежав глазами первые строчки, я сразу узнал почерк Ганса – ровный, чёткий, с характерным наклоном букв влево. В груди сжалось что-то тяжёлое. Я понимал, что держал в руках секрет, который Ганс так тщательно охранял. Тайна, связывающая его с Мичи, наконец начала раскрываться передо мной. Оставалось только прочитать эти письма и понять, что же на самом деле происходило.

Я позволяю вам быть свидетелями того ужаса, что я испытал, читая каждую строку. Шок и отвращение. Лучше бы я не жаждал так отчаянно добираться до истины. Лучше бы подавил в себе любопытство.

«Моя маленькая любимая рыжая Мишель,

Прости меня, умоляю! Я был не прав, тысячу раз не прав, что не защитил тебя от злой Клэр. Ты же знаешь, моя нежная, моя хрупкая, что если бы я посмел поднять руку на эту фурию, если бы даже, по твоему желанию, избил её до полусмерти, – она бы осыпала тебя ещё более жестокими оскорблениями, ещё более изощренными издевательствами. И мысль об этом, о твоих слезах, о боли, которую она могла бы тебе причинить, парализовала меня, сковала по рукам и ногам.

Моя маленькая любимая искорка, я бы душу дьяволу продал, чтобы ты простила меня! Ты слышишь, как я плачу? Каждый день, каждую минуту я оплакиваю свою жизнь без тебя. Эта разлука – пытка, ад кромешный! Клянусь, если мы не начнём общаться снова, если ты не вернёшь мне свет своей улыбки, я повешусь! Эта невыносимая вина, этот грызущий меня изнутри червь сожрёт меня заживо!

Мишель, сестра моя, любовь всей моей жизни, единственная госпожа моего сердца… Если ты хочешь, чтобы я разделил твоё заточение, я сделаю это! Клянусь! Хочешь, я тоже перестану выходить из этой комнаты? Скажи только слово! Постукивай своими чудесными, тонкими пальчиками по стене, и я буду отвечать тебе. Только не молчи, умоляю! Не убивай меня этим молчанием, этой ледяной стеной равнодушия!

Навеки, до последнего вздоха, только твой, единственный, любящий тебя больше жизни,

Ганс»

«Моя обожаемая, моя ненаглядная Мишель,

Каждый миг, проведённый вдали от тебя, – это адская мука, огонь, сжигающий меня изнутри. Стены этой проклятой комнаты давят на меня, душат, словно хотят вырвать из груди бьющееся только для тебя сердце. Мне невыносимо знать, что ты так близко, за этой тонкой перегородкой, и в то же время так недостижимо далеко. Почему, зачем ты заточила себя в этой темнице? Почему лишила меня света твоих глаз, тепла твоих рук?

Я изнываю от тоски, Мишель! Воспоминания о тебе – единственное, что поддерживает во мне жизнь. Я закрываю глаза и вижу тебя: твои золотистые волосы, рассыпанные по плечам, твою лучезарную улыбку, твои глаза, сияющие ярче тысячи звёзд… И твои губы, моя сладкая Мишель! Я жажду их как пустыня жаждет дождя! Эти губы, дарившие мне самые красочные, самые пьянящие поцелуи, вкус которых я до сих пор чувствую на своих губах.

Прости меня, моя богиня, за то, что не смог уберечь тебя от грубости этого мира. Я готов на все, чтобы искупить свою вину! Только скажи, что мне нужно сделать, и я сделаю это не раздумывая! Выйди ко мне, моя любовь! Освободи меня из этого плена одиночества! Один твой взгляд, одно твоё прикосновение – и я снова буду жить!

Твой навеки,

Ганс.»

«Моя бесценная Мишель,

Ты не поверишь, какую гнусную интригу плетёт против нас эта проклятая Клэр! Она вознамерилась женить меня на Хелле! На этой бледной, безжизненной кукле, чьи глаза пусты, как ночное небо без звёзд! Представляешь, какое кощунство?! Она хочет приковать меня к ней, словно каторжника к галерам! Но я лучше лягу под поезд, чем соглашусь на этот фарс! Клянусь тебе, моя любовь, я никогда не принадлежал и не буду принадлежать никому, кроме тебя!

Пусть Клэр пеняет на себя! Если она будет настаивать на своём, я найду способ избавиться от Хеллы. Я не позволю никому встать между нами! Наша любовь – это священное пламя, которое не в силах потушить никакие интриги и козни!

Мишель, моя страсть к тебе с каждым днём становится все сильнее! Я мечтаю о моменте, когда смогу снова прижать тебя к себе, вдохнуть аромат твоих волос, ощутить вкус твоих губ… Эта разлука разрывает меня на части! Выйди ко мне, моя богиня! Я умру без тебя!

Твой навеки,

Ганс.»

«Мишель,

Я… я не понимаю тебя. Адам был у тебя. Тот самый Адам, которого ты так старательно избегала все эти годы. Которого ты обвиняла… во всем. И ты… ты впустила его. В свою комнату. В свой… свой мир. Зачем, Мишель? Зачем?!

Ты же сама построила эту стену, между нами, между собой и всем миром. Заперлась в этой комнате, отгородилась от всех, кто пытался тебя понять, помочь… И теперь ты нарушаешь свои же правила, свои принципы… ради чего? Чтобы досадить мне? Чтобы показать, как сильно я тебя обидел?

Это… это же просто детство, Мишель! Глупая, детская игра! Ты играешь с огнём, ты играешь с моими чувствами! Разве ты не понимаешь, что каждый твой поступок, каждое твоё слово – это кинжал в моё сердце?

Я так хотел верить, что ты другая… Что ты выше всех этих мелких интриг и обид… Что наша любовь… наша связь… сильнее всего на свете… Но… но я ошибался.

Ты сама разрушаешь все, что было, между нами, Мишель. И я… я не знаю, что мне теперь делать…»

«Мишель! Мишель! МИШЕЛЬ!

Как ты могла?! Как ты посмела?! Выйти замуж за этого… этого… Дресслера?! Это же… это же просто немыслимо! Предательство! Ты растоптала нашу любовь, нашу священную клятву! Ты бросила меня в пучину отчаяния, обрекла на вечные муки! Я проклинаю тот день, когда впервые увидел тебя! Проклинаю твои прекрасные глаза, твои волшебные волосы, твои губы, которые… которые я так любил целовать… Проклинаю Клэр, эту ядовитую гадюку! Это все она! Она с самого начала строила козни против нас! Давила на тебя, угрожала, шантажировала! Я знаю! Я чувствую!

О, Мишель… Моя нежная, моя любимая… Зачем? Зачем ты это сделала? Разве ты не помнишь наших прогулок под луной, наших тайных встреч, наших пламенных объятий? Разве ты забыла, как мы клялись друг другу в вечной любви? Или все это было ложью? Игра? Жестокая издёвка над моими чувствами?! Клэр отравила твой разум своим ядом! Она лишила тебя воли!

НЕТ! Я не верю! Ты не могла! Ты же моя рыжая белка, моя искорка, моя богиня! Ты не могла предать нашу любовь! Это все они, этот проклятый Дресслер и эта ведьма Клэр! Они сговорились против нас! Но я спасу тебя, моя любимая! Я вырву тебя из их лап! Я… я… я буду ждать тебя… всегда…

Вернись ко мне, Мишель… Я все прощу… Я буду любить тебя ещё сильнее… Только вернись… Умоляю…»

«Моя любимая Мишель,

Дом опустел без тебя. Каждый уголок, каждая тень шепчут твоё имя. Я брожу по комнатам, словно призрак, и всюду вижу тебя: вот ты смеёшься, сидя у камина, вот ты читаешь книгу в саду, вот ты играешь на фортепиано… А сердце сжимается от боли, потому что тебя здесь больше нет.

Ты была так прекрасна в своём свадебном платье, моя дорогая… Как ангел, сошедший с небес. Когда я видел тебя, у меня перехватывало дыхание. В тот миг я забыл обо всем на свете… и только мечтал, что это я стою рядом с тобой у алтаря, что это я беру твою руку в свою…

Я знаю, моя нежная Мишель, что виноват перед тобой. Я понимаю, что мои ошибки, моя слабость причинили тебе боль… непрощающую боль. И если ты не можешь меня простить, я приму это. Потому что ты заслуживаешь счастья, заслуживаешь любви… даже если эта любовь не моя.

Я буду хранить в своём сердце воспоминания о тебе, моя рыжая белка, моя искорка… И молить небеса о твоём счастье. Где бы ты ни была.

Навеки твой,

Ганс.»

Следующий лист бумаги был скомкан, и исписан более неровным почерком

«Мишель,

Черт бы побрал этого Адама! Вечно он сует свой нос куда не следует! Я… я не хотел ему рассказывать… Вырвалось… В порыве гнева… Он так меня бесил своей высокомерной уверенностью, своим менторским тоном…, и я… я сказал ему. Про подушку. Про то, как ты… хотела…

Боже, какой же я идиот! Теперь он знает… Знает нашу страшную тайну… И будет смотреть на тебя с этим своим проклятым сочувствием… Будет делать вид, что понимает…, ненавижу его! Ненавижу до глубины души! Лучше бы дедушка нас не застукал… Лучше бы я… доделал своё дело…

Уезжаю в Лондон. Сегодня вечером. Поезд отходит в десять. Скорее всего, мы долго не увидимся. Оксфорд ждёт. Новая жизнь.

Это очередное письмо, которое я тебе не отправлю. Сколько их уже накопилось? Целая стопка… Молчаливых свидетелей моей… моего безумия.

Я буду скучать по тебе, Мишель. Как бы я ни старался тебя ненавидеть, забыть… не получается. Ты – заноза в моём сердце. Наверное, ты права… Наша… наша любовь – это проклятие. Нам нужно жить… как нормальные люди. Жениться… рожать детей… Забыть обо всем…

С этой поры, как только я переступлю порог Оксфорда, я – Джон. Ганса больше нет. Он умер. Забудь это имя. Забудь меня.

Прощай»

Новости пришли неожиданно, как удар под дых. Юстаса арестовали. Агнешка, всегда такая сдержанная и немногословная, сообщила об этом с бледным лицом и дрожащим голосом. Оказалось, что один из врачей, молодой парень, который всегда казался таким тихим и незаметным, был жандармским стукачом. Он доносил на Юстаса, тщательно собирая информацию о его связях, разговорах, планах. И вот настал день, когда эта информация достигла критической массы.

За Юстасом пришли рано утром. Свидетелей не было, все произошло быстро и тихо. Его увезли в кандалах, не дав даже собраться или попрощаться с близкими. Направление – Польское королевство. Там его должны были судить по всем статьям, которые жандармы смогли ему пришить. Возможности были мрачными.

Один из польских сочувствующих по прозвищу Янек рискуя собственной безопасностью, выбираясь из жандармского плена, передал Агнешке письмо от Юстаса для Майи, а она в свою очередь разрешила мне его спрятать.

«Майя, моя бесценная сестра!

Пишу тебе эти строки из мрачных стен царской тюрьмы, куда меня бросили за преданность делу революции. Дух мой не сломлен, вера в победу пролетариата крепка, как сталь.

Не тревожься за меня понапрасну. Тюрьма - не преграда для настоящего социалиста. Здесь я найду новых соратников, закалю свою волю и продолжу борьбу даже в этих стенах.

Знай, что я ни о чем не жалею. Каждый удар, каждое лишение - лишь шаг на пути к светлому будущему, к освобождению рабочего класса от оков капитализма.

Передай пламенный привет нашим товарищам. Пусть продолжают борьбу, не страшась репрессий. Революция требует жертв, и мы готовы их принести.

Крепко обнимаю тебя, моя дорогая сестра.

Верь в победу!

Твой брат,

Юстас

P.S. Не предпринимай никаких попыток освободить меня. Это может быть опасно для тебя и для всего дела. Жди моего сигнала.»

Майя словно окаменела. Тяжёлая печаль легла на её плечи, согнув их под своей невидимой тяжестью. Каждый раз, когда я заходил к ней, она сидела за своим столом, молча печатая листовки. Ее пальцы механически выстукивали знакомые лозунги, а взгляд был устремлён в пустоту. Лицо бледное, губы плотно сжаты. Она словно отгородилась от внешнего мира невидимой стеной, погрузившись в свои мысли.

Я знал, что в её голове сейчас целая воронка мыслей, тревог, страхов. Арест Юстаса стал для неё тяжёлым ударом. И именно эта невысказанная боль, не давала ей услышать меня, видеть меня. Но я все равно старался её поддержать. Говорил ей о том, что Юстас сильный, что он справится, что он вернётся. Хотя сам не очень верил в свои слова.

Пытался убедить её и себя в том, что Юстас был готов к такому повороту событий. Раз он не испугался продолжать свою революционную деятельность, зная, какой риск на себя берет, значит, он был готов и к аресту. Он не из тех, кто сдаётся перед трудностями. И ему было бы очень огорчительно, если бы мы, его товарищи, опустили руки. Мы должны продолжать бороться. За него. За наши идеалы. За наше будущее.

Наступил новый, 1887 год. Время неумолимо текло, мир вокруг менялся, и мы менялись вместе с ним. Я понимал, что Майе нужно продолжать дело, которому они с Юстасом посвятили свою жизнь. Она не могла просто сидеть сложа руки, погрузившись в горе и отчаяние. Поэтому, собрав всю свою решимость, я буквально взял её за руку и перевёл под руководство Маркуса, одного из влиятельных членов партии. Сам я тоже перешёл в его ячейку, чтобы быть рядом с Майей и продолжать вести борьбу.

Маркус был совершенно не похож на Юстаса. Если Юстас был бурей, вихрем, увлекающим всех за собой своей энергией и страстью, то Маркус был спокойствием, невозмутимостью. Но это спокойствие не было признаком лености или безучастия. Напротив, я бы сказал, что он был не менее пылким революционером, чем Юстас, просто он не был вспыльчив. Маркус подходил к делу с холодной головой, тщательно продумывал каждый шаг, анализировал все возможные последствия. И именно благодаря этой хладнокровности и расчётливости он безупречно выполнял любое поручение партии.

Переход в ячейку Маркуса означал и изменение нашей конспиративной деятельности. Теперь мы гарантированно будем чаще видеться с Юзефом и Агнешкой, которые также были в этой ячейке. Но встречи теперь будут проходить в другом конце города, что добавляло сложностей и рисков. Нам придётся быть ещё более осторожными и бдительными.

Первое поручение, которое мы получили от Маркуса, было предельно лаконичным и чётким: залечь на дно. Ситуация в Пруссии резко обострилась. По всей стране начались массовые облавы и аресты. Жандармы рыскали повсюду, выискивая революционеров и всех, кто им сочувствовал. Стукачам были обещаны щедрые вознаграждения за поимку «врагов государства», и эти «охотники за головами» активизировались с удвоенной энергией. Новости об арестах сочувствующих или активных анархистов поступали почти ежедневно. Воздух сгустился от страха и подозрений.

В такой обстановке любая деятельность становилась слишком опасной. Мы, как и Юстас незадолго до своего ареста, застыли в вынужденном бездействии, ожидая знака от Маркуса. Это ожидание было мучительным, наполненным тревогой и неопределённостью. Словно затишье перед бурей.

Я, следуя инструкциям, снова сосредоточился на наблюдении за внутренней жизнью дома. Это было скучно и однообразно, но необходимо. Нужно было быть в курсе всех событий, всех перемен, всех подозрительных личностей, появляющихся в доме. Любая мелочь могла оказаться важной.

Дети, выросшие в семьях с эмоционально отстранёнными родителями, рано осваивают искусство лжи. И дело не в том, что они наслаждаются обманом или стремятся к нему. Напротив, многие из них в глубине души ненавидят ложь, презирают её. Но они вынуждены лгать, чтобы защитить себя, свой внутренний мир, свои тайны от холодного равнодушия родителей. Ложь становится для них своеобразным щитом, барьером, отделяющим их от эмоциональной пустоты, царящей в семье.

Они лгут о своих чувствах, о своих мыслях, о своих друзьях, о своих увлечениях. Лгут о том, что им нравится и что не нравится. Лгут, чтобы избежать критики, насмешек, осуждения. Лгут, чтобы хоть как-то приспособиться к сложной и непроницаемой эмоциональной атмосфере в доме. И с годами это мастерство оттачивается до совершенства. Они становятся виртуозами лжи, способными обмануть кого угодно.

Конечно, ложь, как и любой обман, рано или поздно вскрывается. И тогда наступает расплата. Но есть более тонкий и изящный инструмент манипуляции – полуправда. Полуправда – это искусство скрывать истину, не прибегая к откровенной лжи. Это умение выбрать из всей картины событий только те детали, которые выгодны тебе, и преподнести их так, чтобы создать нужное впечатление. Полуправда гораздо сложнее в распознавании, чем откровенная ложь, и поэтому она гораздо эффективнее.

И если ребёнок начинает уходить из дома, стремясь найти тепло и понимание вне семьи, он должен быть готов к тому, что рано или поздно ему зададут вопрос: «Почему ты уходишь? И куда?» И от того, насколько убедительным будет его ответ, будет зависеть очень многое.

И все же, несмотря на все мои предосторожности, я попался. Оказался под испытующим, тяжёлым взглядом отца, который, как выяснилось, давно хотел со мной поговорить. Все началось ещё в начале зимы. Однажды, возвращаясь домой под утро после очередной вылазки, я столкнулся с отцом, смотревшим в окно. Он бросил на меня быстрый, испытующий взгляд, но тогда, видимо, решил, что ему показалось. Или просто не захотел верить в то, что видит.

Но двумя днями назад фрау Хомбург, невольно выдала меня, пожаловавшись отцу, что я постоянно «клюю носом» на уроках, явно не высыпаюсь. Это и стало последней каплей.

Отец, как и многие взрослые, пытающиеся вывести на чистую воду «запуганного мальчишку», воспользовался старым, как мир, приёмом – «Я все знаю». Это был хитрый психологический трюк, рассчитанный на то, что ребёнок, испугавшись неминуемого разоблачения, расскажет все сам.

В такой ситуации начиналась своего рода лотерея. Либо он действительно все знает, и тогда лучше признаться сразу, либо он блефует и хочет выведать правду из тебя, чтобы потом наказать. Но я был уверен, что меня никто не мог выдать. Я слишком тщательно готовился к каждой вылазке, прилагал массу усилий, чтобы мой грим был безупречным. И это работало. За все время своей… борьбы, я не раз встречал знакомых нашей семьи на улицах города, но никто меня не узнал. Кроме, пожалуй, Сальваторе.

Я сидел в большом кожаном кресле напротив отцовского стола, утопая в высокой спинке. Поза получилась немного нелепой, даже комичной, но это было мне только на руку. Моя природная худоба и большие, немного растерянные глаза придавали мне вид совершенно наивного и ничего не понимающего мальчишки. Мне практически не приходилось играть, чтобы отец поверил в мою искренность.

— Что Вы знаете, папа? — спросил я, намеренно делая ударение на последнем слоге по-французски. Отец всегда поощрял моё стремление к изучению языков, и я часто использовал этот небольшой трюк, чтобы расположить его к себе.

Он молча смотрел на меня, долгим, пронизывающим взглядом. Пытался разглядеть во мне лжеца, увидеть хоть малейший признак вины или испуга. Я же, в свою очередь, смотрел на него вопросительно, чуть приподняв брови и слегка наклонив голову. Старался изобразить на лице недоумение и лёгкую озадаченность.

— Ты куда-то уходишь ночью и приходишь под утро, — наконец произнёс он, нахмурив брови. В его голосе звучала сдержанная строгость, но я не чувствовал в нем ни гнева, ни раздражения. Пока что он просто констатировал факт. И это давало мне небольшую фору.

Я медленно, словно с огромным трудом, опустил взгляд, стараясь не встретиться с пронизывающим взором отца. Губы задрожали, а на глаза навернулись слезы, которые я с трудом сдерживал. Надо было выглядеть максимально убедительно. Я начал что-то невнятно бормотать себе под нос, изображая испуг и раскаяние. Плечи поникли, словно под тяжестью невыносимой вины. Голова опустилась ещё ниже, подбородок почти упёрся в грудь. Я сжался в кресле, словно пытаясь стать невидимым. Создавалось впечатление, что меня только что избили. Наконец, сделав глубокий вдох и собрав все своё мужество (которого, на самом деле, было хоть отбавляй), я медленно, неуверенно кивнул.

— Немедленно рассказывай! — голос отца разорвал напряженную тишину. Он говорил резко, отрывисто, с явной угрозой в интонации. Слова прозвучали словно удар грома, заставив меня вздрогнуть и ещё больше сжаться в кресле. В кабинете воцарилась тяжёлая, давящая атмосфера.

— Я… Я… Я влюбился, папа, — выдохнул я, словно признаваясь в страшном преступлении. Голос дрожал, прерывался, едва слышно пробиваясь сквозь сжатые губы. Я на мгновение задержал дыхание, боясь услышать отцовскую реакцию. — Так влюбился, что… что голова кругом… и совсем не могу спать…

— Влюбился? — отец резко переспросил, и в его голосе явно слышалось недоверие. Он пристально смотрел на меня, словно пытаясь прочесть мои мысли. Затем его взгляд стал более задумчивым, брови слегка разгладились. Видимо, он мысленно подсчитал, что мне через пару недель исполнится четырнадцать, и я действительно уже вступил в тот возраст, когда у детей случаются первые романтические переживания. Напряжение в кабинете немного спало, воздух словно стал легче.

— И… кто она? — голос отца потерял свою резкость и грозность. Теперь в нем звучало скорее любопытство, даже некоторое умиление. Он откинулся на спинку кресла, словно расслабляясь, и его взгляд стал более мягким, почти мечтательным. Видимо, он вспомнил себя в юности, свои первые романтические переживания, первую влюблённость.

Я немного приободрился, чувствуя, что лёд начал таять. Но все ещё старался держаться своей роли раскаявшегося проказника.

— Катрина Шварц, папа, — тихо произнёс я, называя имя Агнешки, которое она использовала для конспирации. Имя слетело с моих губ словно невольно, как будто я выдал какую-то большую тайну.

Услышав незнакомую фамилию, отец нахмурился. На его лбу появились глубокие морщины, а взгляд стал сосредоточенным, напряженным. Он молча постукивал пальцами по столу, словно перебирая в памяти знакомые имена, пытаясь вспомнить, кто эта Катрина Шварц, где он мог её видеть, слышал ли о ней раньше. В кабинете снова воцарилась тишина, прерываемая лишь тихим постукиванием отцовских пальцев. Мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем его лицо наконец прояснилось. Морщины на лбу разгладились, взгляд стал более спокойным. Видимо, он что-то припомнил. Возможно, связал это имя с театром, с моими просьбами купить цветы. Но я решил не рисковать и ещё больше заверить его в своей невиновности, добавив пару убедительных деталей.

— Вы же помните, — продолжил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более искренне и взволнованно, — как часто я просил вас купить букеты? И как носил их… в театр? Это… это всё для неё. Для Катрины.

Я сделал небольшую паузу, словно стесняясь своего признания, и поспешно добавил:

— Она… она очень красивая, папа. Правда. У неё такие… такие прекрасные глаза… И волосы… как… как золото…

Я снова замолчал, ища подходящее сравнение, и наконец нашёл:

— И её улыбка… она такая… такая лучезарная… Она… она заставляет моё сердце сжиматься от… от волнения…

Я опустил глаза, изображая застенчивость и смущение. Щеки слегка покраснели – на этот раз уже по-настоящему. Мне самому стало немного неловко от собственной лжи. Но отступать было поздно.

— Она же… слишком взрослая для тебя, — отец покачал головой, и в его голосе послышались нотки сомнения. Он словно сам себе задал этот вопрос, пытаясь осмыслить ситуацию.

— Разве возраст — помеха любви? — обречённо вздохнул я, изображая страдания юного Ромео. Эта фраза прозвучала настолько пафосно и наивно, что мне самому стало смешно.

— Любить, конечно, люби, — отец улыбнулся краешком губ, — но я тебе сразу скажу, что жениться ни я, ни мать вам не дадим. Во-первых, она значительно старше тебя. Во-вторых, я видел её в театре… она, скажем так, пользуется вниманием мужчин. А в-третьих, она… невыгодная партия.

Отец говорил спокойно, рассудительно, словно объяснял мне простые и очевидные вещи. А я тем временем изображал типичного глуповатого подростка с горячим сердцем, для которого все эти рассуждения о возрасте, репутации и выгодности брака не имели никакого значения. Я упрямо смотрел перед собой, сжав губы и нахмурив брови, словно демонстрируя отцу свою непреклонность и глубину своих чувств. Я хотел, чтобы он увидел передо собой не хитрого лжеца, а безнадёжно влюблённого юнца, готового на все ради своего чувства.

— Вы… вы позволите нам видеться, папа? — спросил я, и мой голос задрожал от притворного волнения. Я поднял на отца полные мольбы глаза, стараясь выглядеть как можно более жалким и беззащитным.

— А вы… все-таки гуляете вместе? Или… она… что-то… делает по отношению к тебе? — отец замялся, подбирая слова. Я прекрасно понимал, к чему он клонит. Если бы я ответил утвердительно, он бы решил, что Агнешка больна… что она склонна к… к педофилии. Эта мысль была настолько абсурдной и отвратительной, что меня передёрнуло.

— Нет, папа, — поспешно ответил я, опустив глаза. — Она… она пока не отвечает мне взаимностью. Я… я просто… любуюсь ею издали…

— И ты… просто бегаешь туда каждую ночь, чтобы… обивать пороги театра и… страдать? — отец приподнял брови, и в его голосе снова послышались нотки недоумения. Он явно больше не понимал моих «высоких» чувств.

— Ночью… она выступает в балете… в Берлинской государственной опере… я хожу туда, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более мечтательно и романтично. В этой фразе была лишь доля лжи. Катрина действительно танцевала в балете, но не в Берлинской государственной опере, а в небольшом, малоизвестном театре, находящемся неподалёку. И ходил я туда не для того, чтобы любоваться ее танцем, а для встреч с Маркусом и Юзефом. К счастью, об этом театре мало кто знал. Ночные выступления Агнешки были удобным прикрытием для наших конспиративных встреч.

— Хоть одна умная… — прошептал отец, видимо, имея в виду Агнешку и ее выбор в пользу искусства, а не каких-то там юношеских увлечений. Затем, немного помолчав, он добавил более строгим тоном: — Но если ты начнёшь отставать по учёбе из-за этой… своей… любви, то сядешь под домашний арест. И никакого театра! Ясно?

— Ясно, — пробормотал я, все ещё изображая подавленность и раскаяние. Внутри же меня наполняло торжество. Трюк сработал! Отец поверил в мою выдуманную влюблённость.

Однако я понимал, что на этом мои хлопоты не заканчиваются. Нужно было обязательно встретиться с Агнешкой и предупредить ее о своей «влюблённости». Рассказать ей о разговоре с отцом и о том, что к ней, возможно, подойдут поговорить, расспросить о мне. Я не сомневался, что Агнешка меня прикроет. Она была не только талантливой актрисой и танцовщицей, но и преданным товарищем, на которого всегда можно было положиться.

Но также я не сомневался в том, что если отец расскажет Клэр об этом разговоре, то она непременно вызовет меня «на ковёр». А это уже была совсем другая история. С Клэр такие трюки не проходили. Она видела меня насквозь. И мне придётся приложить гораздо больше усилий, чтобы убедить ее в своей невиновности.

Четырнадцать. Мир встретил мой день рождения тишиной. Предрассветные сумерки, густые и синие, словно черничный кисель, заполнили комнату. За окном беззвучно кружилась метель, вздымая снежные вихри, превращая двор в кипящее белое море.

Как и год назад, я всё утро простоял перед зеркалом, всматриваясь в отражение, пытаясь уловить неуловимые перемены, которыми время незаметно отмечало меня. Ещё в июне мой голос начал предательски ломаться, спотыкаясь на гласных, то взмывая в нежданную фальцетную высоту, то проваливаясь в хриплую глубину. Теперь он звучал непривычно, по-взрослому, с новой, едва уловимой вибрацией. Низкий от природы, он все же сохранял юношескую звонкость, обещая к двадцати пяти годам обрести настоящую мужскую глубину и силу.

Подбородок и верхняя губа покрылись мягким, едва заметным пушком – первой, почти невесомой бородкой, словно морозным инеем. Я вытянулся, словно молодой побег после тёплого дождя. Порядочно вытянулся! Сто семьдесят шесть сантиметров – примерно так я оценивал свой новый рост, горделиво выпрямляя спину.

Впрочем, эта внезапная стремительность роста придала моей фигуре некоторую нескладность. Плечи резко расширились, руки стали казаться непропорционально длинными, детская пухлость щёк исчезла, уступив место более чётким линиям, а кисти, ещё недавно маленькие и пухлые, обрели новую изящность и гибкость. Я стоял перед зеркалом, неуклюжий и длинноногий, словно жеребёнок, едва научившийся владеть своим телом, и смущённо улыбался отражению, чувствуя, как внутри меня просыпается что-то новое, незнакомое и волнующее.

Дневник мой стал тоньше. Записи в нём – реже, отборнее. Я больше не выплёскивал на бумагу ежедневный поток мыслей и впечатлений, безжалостно расходуя листы. Теперь я тщательно отбирал только то, что казалось мне по-настоящему важным и интересным, словно коллекционер, сортирующий марки.

Сама мысль о ежедневном заполнении страниц вызывала во мне недоумение, граничащее с отвращением. Кому нужна эта дотошная хроника быта, это бесконечное перечисление мелких событий? Разве что душевнобольным, чтобы их лечащий врач мог отслеживать динамику состояния.

Идея вести дневник ради самоанализа, ради возможности проследить эволюцию собственной личности тоже кажется мне чуждой. Я не вижу в этом ни малейшего смысла. Вряд ли в глубокой старости я буду перечитывать пожелтевшие страницы, испытывая ностальгию или, хуже того, горькое сожаление о том, чего не сделал, чего не достиг.

Моя жизнь – не черновик, который можно переписать, исправляя ошибки и заполняя пробелы. Она – стремительный поток, несущий меня в неизвестность. И я не собираюсь тратить время на бесполезные сожаления. Я приму столько испытаний, сколько мне отмерено судьбой, и пройду свой путь до конца, не оглядываясь назад.

После известия об аресте Юстаса я отправил ему два письма. Представился кузеном, спросил о здоровье, о делах, стараясь писать нейтрально, без лишних эмоций. Я понимал: он узнает мой почерк. Но ответа так и не дождался. Скорее всего, жандармы перехватили мои послания. Или, что более вероятно, Юстас сам решил оборвать все связи с внешним миром, сосредоточившись на общении только с сестрой.

В письмах я использовал зашифрованный язык, доступный только посвящённым. Писал о том, что мы временно залегли на дно, прервали всякую деятельность и ждём условленного сигнала. Майя же отправила ему отдельное, ещё более засекреченное послание. Сообщила, что перешла под командование Маркуса и, вероятно, вместе с Юзефом временно переберётся во Францию, чтобы организовать там новый штаб сопротивления. Дальнейшие планы Майи зависели от обстоятельств. Возможно, она присоединится к Маркусу и Юзефу, а возможно, переждёт какое-то время в Швейцарии, у Тилли. Дело в том, что соседи заметили подозрительную активность вокруг дома Майи и сообщили, что жандармы расспрашивали о ней. Возникли опасения, что среди нас завёлся предатель.

Сейчас Майя скрывается в театре. Агнешка, рискуя собственной безопасностью, укрыла ее в своей гримёрке. К Тилли Майя планирует выехать послезавтра. Окончательное решение о том, присоединяться ли ей к Маркусу и Юзефу во Франции или остаться в Швейцарии, будет принято после их отъезда, когда ситуация станет более ясной.

Сырой, пронизывающий ветер, насыщенный запахом угольной копоти и гниющих овощей, вихрем носился по узким, кривым улочкам. Мощёные булыжником, они были изъедены временем и небрежением, словно старый, забытый богом скелет. Дома, слепленные из грязного кирпича, теснились друг к другу, словно нищие, греющиеся у костра. Окна, затянутые лоскутами тряпья и заклеенные бумагой, смотрели на мир пустыми, лихорадочными глазами. В воздухе висел тяжёлый дух бедности, отчаяния и застарелой боли. Здесь, в этом лабиринте нищеты и горечи, жизнь теплилась еле-еле, словно чахлый огонёк на пронизывающем ветру.

В одном из таких домов, в крошечной каморке, где даже днём царил полумрак, жила вдова фрау Ланге с тремя детьми. Муж ее, рабочий на фабрике, погиб год назад, попав в станок. С тех пор фрау Ланге перебивалась случайными заработками, стирая белье, убирая в богатых дома, но денег катастрофически не хватало.

Ремни наполненного рюкзака неприятно давили на плечи, непривычно тяжёлые. Перед выходом я открыл шкаф Ганса. От туго набитых полок пахнуло кедром и лавандой. Я бегло перебрал вещи, выбирая самое необходимое — тёплый кашемировый свитер, несколько пар тонких, но прочных носков из мериносовой шерсти, мягкие фланелевые брюки. Все это было практически новым, едва ношенным. Затем я зашёл в комнату Мичи. На спинке кресла висело ее любимое платье из тонкой шерсти, рядом — несколько пар шёлковых чулок и кружевной шарф. Я аккуратно сложил все это в рюкзак, поверх вещей Ганса. На кухне я задержался дольше, перебирая припасы. Взял свежий хлеб из пекарни, куски вяленой говядины и колбасы, несколько спелых груш и яблок, баночку малинового варенья

Я направился к бару Фрица, чтобы узнать новости и услышать разговоры рабочих, узнать поменяли ли они своё настроение, но по пути решил заглянуть к фрау Ланге. О ней я слышал от одной из наших горничных, когда та рассказывала другой о том, что её подруга снова потеряла работу. Она говорила, что это всё из-за сына Роя и собиралась как-то её навестить и помочь, но я решил раньше.

Я приоткрыл хлюпкую дверь и вошёл. Фрау Ланге сидела у постели Роя, гладя его по лбу. Его лицо, бледное и истощённое, казалось полупрозрачным как молодой листок. Он постоянно кашлял, надрываясь и задыхаясь, и фрау Ланге с замиранием сердца слушала этот кашель, зная, что каждый приступ может стать последним.

Я без слов снял рюкзак, стараясь не греметь пряжками. Тяжесть приятно сошла с плеч. Опустил его на пол, бережно, боясь разбудить спящего малыша. Расстегнул тугой узел и достал буханку хлеба, ещё тёплую, с хрустящей корочкой. Она пахла дрожжами и дымом. Рядом положил кусок сыра, завёрнутый в чистую льняную тряпицу, несколько румяных яблок, с гладкой, блестящей кожицей и палку колбасы. Я протянул все это фрау Ланге. Она молча приняла еду, ее натруженные руки слегка дрожали. В ее потускневших от горя глазах блестели слезы, но она не произнесла ни слова, лишь кивнула мне в знак благодарности.

— Позвольте мне посмотреть его, — сказал я тихо, кивком указывая на Роя.

Фрау Ланге бесшумно отодвинулась, освобождая мне место. Я подошёл к кровати и наклонился над мальчиком. Бледный, худенький, он лежал неподвижно, с закрытыми глазами. Его дыхание было прерывистым, слабым. Лоб горел. Я прикоснулся к его руке — она была сухая и горячая. Мои знания в медицине были более чем скудны, я не знал, что могу сделать, но невыносимо было стоять и наблюдать за его страданиями. Я хотел хоть чем-то помочь, хоть немного облегчить его боль, даже если это было просто моё присутствие рядом.

— Я работать не могу, — всхлипнула фрау Ланге, голос ее дрожал, словно надломленная ветка. — Устроюсь куда-нибудь, как только Рою станет легче. Обещали место прачки… Но сейчас он совсем плох.

Ее слова обрывались, превращаясь в глухие, надрывные рыдания. Она закрыла лицо потрёпанным платком, ее плечи тряслись. Из-под ткани донёсся приглушенный, полный отчаяния шёпот:

— Помрёт, наверное…

От этих слов мороз пробежал по коже. В голосе фрау Ланге не было даже тени надежды, только безысходность и горечь.

— А остальные дети? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно.

Фрау Ланге резко вскинула голову, отчего платок сполз с ее лица. Глаза были красными и опухшими от слез. Она кивнула в угол комнаты, где висела потёртая ситцевая штора, прикрывая нечто вроде алькова. Из-за шторы доносилось тихое, приглушенное поскуливание. Там, в тесной темноте, прятались двойняшки-девочки, чуть старше Роя. Они молчали, затаив дыхание, словно маленькие зверьки, забившиеся в нору от страха. Их беззвучное присутствие делало атмосферу в комнате ещё более тяжелой и гнетущей.

Внезапно в памяти всплыли приступы Юстаса, его бледное лицо, скрюченное от боли. Я вспомнил, как Майя облегчала его страдания, и интуитивно повторил ее действия. Подвинув шаткий стул ближе к постели, я сел рядом с Роем и осторожно убрал с его лба влажные, пшеничного цвета волосы.

— Не бойся, маленький борец, я не сделаю тебе больно, — прошептал я, стараясь говорить как можно ласковее и успокаивающе.

Затем, повернув голову, бросил короткий взгляд на фрау Ланге:

— Поставьте греться воду. Ему нужно дать тёплое питье. А мне принесите таз с холодной водой и чистые тряпки. Давно началась лихорадка?

— Три дня уж как, — ответила она дрожащим голосом и, словно пробуждаясь от оцепенения, засуетилась, стараясь выполнить мои указания.

Я осторожно раздел Роя, его тело было обжигающе горячим. Фрау Ланге поставила рядом таз с водой и стопку чистых льняных тряпок. Я смочил одну из них в холодной воде, слегка отжал и принялся обтирать мальчика, с особой тщательностью протирая шею, лоб, подмышки, внутренние сгибы локтей и колен. Рой слегка зашевелился, с благодарностью приоткрыл сухие, потрескавшиеся губы и хрипло втянул воздух, словно жаждущий путник в пустыне. На мгновение мне показалось, что в его глазах мелькнул огонёк надежды.

Я не имел ни малейшего понятия, почему, находясь в постоянном контакте с чахоточными больными, я до сих пор не подхватил эту смертельную болезнь. Возможно, меня хранил какой-то невидимый щит, а может, просто повезло. Как бы то ни было, это странное обстоятельство притупляло чувство страха, порождая иллюзию неуязвимости. Где-то в глубине души теплилась непоколебимая уверенность, что меня эта напасть минует.

Достав из рюкзака трубку, я насыпал в неё щепотку специальной травяной смеси, приготовленной по рецепту Юстаса. Он утверждал, что это средство способно облегчить дыхание в кратчайшие сроки и снять приступы кашля. Чиркнув спичкой, я поджёг смесь, от которой пошёл густой, терпкий дым с примесью запаха мяты и шалфея. Затем протянул трубку Рою.

— Вдыхай, — сказал я, — маленькими порциями. И не глубоко.

Рой, дрожащими ручонками, взял трубку. Пальцы его были тонкими и бледными, словно восковыми. Он несколько раз безуспешно пытался поднести ее к губам, но руки не слушались. Тогда я аккуратно придержал трубку у его рта.

— Вдыхай-вдыхай — повторил я, — маленькими глоточками. Вот так.

Рой послушно втянул дым, закашлялся, но потом дыхание его стало чуть ровнее. Пока он боролся с приступом удушья, я осторожно вытащил из-под него смятую, жёсткую подушку. Расправив, я сложил ее вдвое и положил обратно, приподняв верхнюю часть тела Роя так, чтобы он лежал полусидя. Это должно было облегчить давление на лёгкие и хоть немного улучшить дыхание. Я видел, как ему сразу стало легче дышать, хотя лицо его по-прежнему оставалось бледным и измученным.

— Не кормите его, пока температура не спадёт. Лучше давайте побольше питья. Тёплой воды, молока, если есть, — я достал из кармана несколько монет и положил их рядом с продуктами на столе. Затем снова посмотрел на ребёнка, стараясь придать своему голосу ободряющие нотки. — А ты к отцу не собирайся пока, малец. Рано ещё. На тебе мать и две сестры, кто им помогать будет? Ты же у них единственный мужчина в доме.

Рой, прикрыв глаза, сделал ещё один глоток из трубки и тихо выдохнул дым. Затем, глядя на меня снизу вверх, слабо спросил:

— Как тебя зовут?

— Меня зовут Адам, — ответил я.

— Бог послал мне тебя, Адам, — слабо улыбнулся Рой. Под его глазами залегли тёмные, лихорадочные круги.

— Бог послал тебе болезнь и смерть отца… — начал я, но тут же осёкся, понимая, что мои слова звучат слишком жестоко. — … как испытание, — продолжил я более мягко, — великому грешнику. А ты разве грешник?

Я взял его маленькую, худенькую руку в свою. На ладони были видны царапины, едва затянувшиеся тонкой плёнкой новой кожи. Это были следы его собственных ногтей. Видимо, во время приступов боли Рой так сильно сжимал кулаки, что протыкал себе кожу. Теперь, ослабевший от болезни, он уже не мог сжимать руки.

— Больно? — спросил я тихо, проводя большим пальцем по его ладони, словно пытаясь стереть следы страданий. И тут же заметил небольшое пятно крови на его коже. На мгновение мне показалось, что я задел его ранки, но, приглядевшись, понял, что кровь моя. Мой собственный палец, неглубоко порезанный о край жестяной банки, когда я собирал припасы, начал снова кровоточить. Я быстро сжал руку в кулак, пряча порез.

— Не больно, — прошептал Рой, его голос был слабым, но в нем появилась какая-то новая, незнакомая мне интонация. Что-то вроде доверия, что ли.

В этот момент фрау Ланге подошла к кровати с кружкой тёплой воды в руках. Пар поднимался над поверхностью, создавая иллюзию тепла и уюта в этой холодной, мрачной комнате. Я осторожно взял кружку и, поддерживая голову Роя, напоил его маленькими глотками.

— Я приду через два дня с новостями о работе. Если все получится, как задумано, вы сможете сразу приступить к своим обязанностям, а я пока присмотрю за вашими детьми, — сказал я, поднимаясь со стула. В тот же миг я почувствовал, как фрау Ланге крепко обняла меня. Ее руки, грубые и шершавые от тяжёлой работы, сжимали меня с неожиданной силой. На мгновение я даже растерялся, но потом понял, что это объятие — не просто выражение благодарности, а жест отчаяния, мольба о помощи, которую она больше не в силах сдерживать.

И вот я снова оказался на фабрике Дьявола, но уже в берлинской. Она почти ничем не отличалась от лейпцигской — те же массивные кирпичные здания, те же высокие трубы, изрыгающие в небо клубы черного дыма, тот же непрерывный гул работающих машин. Разве что масштабы были крупнее, раза в полтора. У ворот меня остановил охранник — крепкий мужчина с проницательным взглядом и густыми, насупленными бровями. Он с явной насторожённостью отнёсся к моей просьбе провести меня к господину Сальваторе. Однако, услышав мою фамилию, которую в тех кругах знали довольно хорошо, охранник сразу изменил тон, стал чрезвычайно вежливым и даже извинился за первоначальную подозрительность. По пути к кабинету он пояснил, что управляющего зовут Александр и что с ним нужно говорить исключительно по делу, чётко и внятно, не мямлить и ни в коем случае не лгать. "Он это сразу чует", — добавил охранник многозначительно.

Обойдя секретаря, который даже не успел и слова сказать, мы оказались в просторном кабинете, обставленном с тяжёлой роскошью. Темные дубовые панели на стенах, массивный письменный стол, кожаные кресла — все здесь дышало солидностью и властью.

Александр Сальваторе расположился за массивным письменным столом, полностью поглощённый заполнением каких-то документов. Его кисть, с длинными, худощавыми пальцами, ловко орудовала пером, выписывая строки с удивительной быстротой и точностью. На бумаге не было видно ни единой кляксы, ни малейшей помарки. С моего места я мог разглядеть его ровный, почти каллиграфический почерк, слегка наклонённый вправо. При этом он умудрялся второй рукой перелистывать толстый бригадирский журнал, бегло прочитывая записи, словно фотографируя их взглядом

Он, безусловно, знал о моём присутствии. Я чувствовал это всем своим существом. В кабинете повисла тяжёлая, наэлектризованная тишина. Сальваторе не спешил поднимать взгляд, словно не замечая меня. Перо в его руке продолжало скользить по бумаге, выводя ровные, чёткие строки. Он методично перелистывал страницы журнала, шелест бумаги казался в этой тишине оглушительным. Я стоял перед ним, чувствуя, как каждая секунда растягивается в бесконечность. Меня охватило странное ощущение, будто я нахожусь на сцене перед невидимой публикой, а Сальваторе — режиссёр, который намеренно выдерживает паузу, нагнетая атмосферу ожидания. Я был уверен, что он играет со мной, испытывает моё терпение, заставляя нервничать. Эта молчаливая дуэль воли казалась мне нескончаемой, а скрытое напряжение, висевшее в воздухе, становилось почти физически ощутимым. В конце концов, не в силах больше выносить эту мучительную паузу, я решил заговорить первым.

— Здравствуйте, господин Сальваторе, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, несмотря на внутреннее волнение. — Прошу прощения за мою наглость. Я не предупредил о своём визите и… вторгся в ваш кабинет без доклада. Я искренне благодарен вам за то, что вы… не выдали меня тогда… в Лейпциге. Можно сказать, я ваш должник. Но, если вы позволите, я залезу в яму долгов ещё глубже и… попрошу вас об одной маленькой услуге.

Только после этих слов Александр Сальваторе медленно поднял голову и устремил на меня свой строгий, проницательный взгляд. Его глаза, цвета холодной морской волны, смотрели внимательно и оценивающе, словно рентгеном просвечивая меня насквозь. Я понял, что он не узнал меня по голосу. В нашу последнюю встречу, в Лейпциге, мой голос был ещё совсем мальчишеским, тонким и писклявым. Теперь же он звучал иначе, ниже и твёрже. На лице Сальваторе мелькнуло тень недоумения, он пристально всмотрелся в меня, словно пытаясь вспомнить, где мы могли видеться. Наконец, распознав меня, он с лёгким кивком снова опустил взгляд на документы.

— Вы знаете о моей… скажем так, нелегальной деятельности, — продолжил я, — поэтому вас вряд ли удивит мой круг общения. У меня есть одна знакомая… женщина. Вдова. Трое детей на ее плечах, один из них тяжело болен. Все знакомые работодатели уже выгнали ее за то, что она вынуждена пропускать работу из-за ребёнка. У неё теперь нехорошие рекомендации. Я обещал ей, что присмотрю за ее сыном, если она найдёт новое место. Не могли бы вы взять ее к себе на фабрику? Она ответственная и трудолюбивая, руки золотые. Она будет полезна вашей бригаде. Ее фамилия Ланге. Марлен Ланге.

— А что с ее сыном? — Александр Сальваторе, наконец, оторвался от документации и посмотрел на меня внимательным взглядом.

— Чахотка, — ответил я коротко.

Сальваторе молча открыл толстый блокнот в кожаном переплёте, что-то написал в нем, затем вырвал листок и протянул мне. На листке был написан адрес. Взяв чистый лист бумаги, он принялся писать письмо, изредка бросая на меня прищуренный взгляд.

— Как зовут мальчика? — спросил он, не переставая писать.

— Рой Ланге, — ответил я.

Нагрев кусок сургуча над пламенем небольшой спиртовки, Александр сложил письмо в конверт, капнул на него расплавленным сургучом и прижал свою персональную печать.

— Я дал тебе адрес врача. Его зовут доктор Ландау. — Сальваторе протянул мне запечатанный конверт. — Если сможешь привезти мальчика к нему, привози. Если нет — сходи сам, дай ему это письмо и… — он достал из ящика стола несколько монет и добавил их к тем, что лежали на столе, — … и эти деньги. Письмо не вскрывай, а то даже читать не станет. Скажи, что от меня. Если мальчика нельзя транспортировать, пусть врач сам придёт. Тогда заодно пусть посмотрит и остальных детей.

Я почувствовал, как горло сжалось и сковало комом. Мне хотелось достойно поблагодарить Сальваторе за его щедрость и участие, но слова застряли где-то внутри. Я лишь молча кивнул, сжимая в руке конверт, словно бесценную реликвию.

— И ещё… — добавил Сальваторе, внимательно глядя мне в глаза. — Если он начнёт просить больше денег… скажи, что я… что Сальваторе просил передать, что он и так ему должен. Понял?

Я снова кивнул, не в силах произнести ни слова. В голове проносился вихрь мыслей и чувств — благодарность, надежда, и в то же время тревога за Роя и его семью.

Возвращаясь домой, я снова и снова прокручивал в голове разговор с Александром Сальваторе. Его неожиданная помощь, его участие к судьбе совершенно незнакомых ему людей… Это было так непохоже на тот образ жестокого, беспринципного дельца, который рисовала Клэр. Я вспоминал ее слова, полные предубеждения и презрения, с какими она говорила о Надин и всех, кто был с ней связан. «Хищники, кровопийцы, наживающиеся на чужом горе…» — эти и подобные эпитеты сыпались из ее уст, словно из рога изобилия. И только сейчас, столкнувшись с проявлением гуманности со стороны человека из этого «гнезда разбойников», я понял, что материнские оценки были продиктованы не столько праведным гневом, сколько банальной завистью. Завистью к их богатству, к их власти, к их положению в обществе. Эта мысль была неприятной, но от неё нельзя было отмахнуться. Она занозой сидела в моём сознании, заставляя переосмыслить многие вещи.

Сегодня мне выпало непростое поручение - доставить письмо доктору Ландау. Раньше я никогда не бывал в этой части города, да и самого доктора никогда прежде не видел. Знал о нем лишь по рассказам, которые, признаться, не внушали особого доверия. Говорили, что он гений, но гений со странностями, нелюдимый, и ведёт затворнический образ жизни. Но дело не терпело отлагательств: маленький Рой, совсем ещё ребёнок, угасал от чахотки буквально на глазах. Каждый его вздох, каждый мучительный приступ кашля отзывался болью в моём сердце. И вот, именно мне выпало идти к этому загадочному доктору, в надежде, что он сможет помочь мальчику. Мысль о том, чтобы тащить обессилевшего Роя на себе через весь город в такую зимнюю стужу, была невыносима, поэтому я и отправился в путь один, с тяжёлым сердцем и запечатанным конвертом в кармане.Дорога казалась бесконечной. Пронизывающий ветер пробирался под одежду, замораживая не только тело, но и душу. Город, окутанный зимней мглой, выглядел неприветливо и тоскливо. Наконец, после долгих блужданий, я оказался перед домом, который, по описанию, принадлежал доктору Ландау.Зрелище, представшее передо мной, не внушало оптимизма. Старый, обшарпанный дом, казалось, был заброшен давно и прочно. Скрипнувшая калитка впустила меня в запущенный двор, где под толстым слоем снега едва угадывались заросли бурьяна. Не решаясь сразу стучать, я постоял на крыльце, собираясь с духом.Наконец, я постучал. Тишина. Я постучал снова, громче. И вот, спустя какое-то время, за дверью послышались шаркающие шаги. Дверь медленно, со скрипом отворилась, и на пороге возник пожилой человек.Это и был доктор Ландау. Невысокий, седовласый, он производил впечатление человека, сломленного годами и, возможно, какими-то неведомыми мне тяготами. Маленькие глазки смотрели на меня из-под седых бровей с каким-то странным, недобрым прищуром. В них читалась то ли затаённая обида, то ли усталость от жизни. Его выпирающий живот, казавшийся кривым и бугристым, наводил на мысли о серьёзной болезни. Ноги, изуродованные, вывернутые наружу, говорили о давнем недуге. Он стоял, тяжело опираясь на узловатую палку, и походил на старое, искорёженное непогодой дерево.— Доктор Ландау? — неуверенно спросил я.Он кивнул, не говоря ни слова. Я протянул ему конверт, запечатанный сургучом, пояснив, что мне поручено передать его лично в руки и что это - по рекомендации.Он взял конверт дрожащими, узловатыми пальцами, и, к моему удивлению, жестом пригласил меня войти. Шаркая, он провёл меня в гостиную и, указав на кресло, произнёс: "Подождите там".Гостиная была под стать всему дому: мрачная, неуютная, с давно не чищенными коврами и пыльной мебелью. Тусклый свет едва ли проникал сквозь заиндевевшее окно, за которым завывала вьюга. Я присел на краешек продавленного кресла, съёживаясь от холода, и стал ждать.Вскоре вернулся Ландау. Он уселся напротив, и тут я заметил, что в руках он держит большую лупу в потёртой оправе. Оказалось, что он вытащил ее из нагрудного кармана своего старого, засаленного сюртука. Приблизив её к глазам, он вскрыл конверт и принялся читать, водя лупой по строчкам. По мере чтения, лицо его менялось: брови хмурились, губы беззвучно шевелились. Время от времени он начинал неразборчиво бубнить себе под нос.Дочитав, он отложил лупу и, тяжело вздохнув, произнёс: "Всё-то помнит этот ваш Сальваторе". Голос его, хриплый и дребезжащий, выдавал сильное волнение. Он с трудом поднялся с кресла и, прихрамывая, стал ходить по комнате. Вид у него был растерянный, словно он не знал, что делать дальше.Внезапно, словно что-то вспомнив, он подошёл к старому шкафу и достал оттуда кожаный саквояж, видавший, похоже, не один десяток лет. Затем, к моему полному изумлению, он начал торопливо собирать вещи, беспорядочно запихивая в саквояж какие-то бумаги, склянки, инструменты. Он то и дело что-то ронял, кряхтел и бормотал себе под нос неразборчивые слова.Встреча с доктором Ландау, с самого начала не предвещавшая ничего хорошего, оборачивалась сущим мучением. Приятным собеседником его точно нельзя было назвать. С первых же минут нашего знакомства он начал не то, что ворчать, а, скорее, изливать на меня потоки беспричинного недовольства. Казалось, его раздражало абсолютно все: и погода за окном, и необходимость покидать свой мрачный дом, и сам факт моего визита.Но особенно его возмущала мысль о том, что за оказанную мне услугу ему придётся, как он выразился, "щупать блохастых детишек". Эта фраза, произнесённая с таким пренебрежением и брезгливостью, больно резанула слух. Неужели он настолько чёрств душой, что даже страдания ребёнка не вызывают в нем ни капли сострадания? К тому же, он с каким-то непонятным раздражением вспомнил о профессоре, который когда-то пророчил ему "светлое будущее", а не прозябание в этих, как он выразился, "муравейниках". Что он имел в виду, осталось для меня загадкой, но тон, которым это было сказано, не оставлял сомнений: Ландау был глубоко разочарован своей жизнью и винил в этом кого угодно, только не себя.С каждой минутой, проведённой в его обществе, моё терпение иссякало. Я постепенно начинал вскипать, жалея, что вообще ввязался во все это и обратился к нему за помощью. Его бесконечное брюзжание, едкие замечания, откровенное хамство – все это было невыносимо. Внутри нарастало глухое раздражение, смешанное с брезгливостью. Неужели этот озлобленный, эгоцентричный старик – тот самый гениальный врач, от Сальваторе? Неужели именно ему я должен доверить судьбу маленького Роя?Единственное, что удерживало меня от того, чтобы встать и уйти, хлопнув дверью, – это мысль о мальчике. Рой был так плох, что счёт шёл буквально на часы. Он угасал, и только чудо могло его спасти. И если этот чудотворец, пускай и ворчливый, и неприятный, - единственная надежда Роя, я должен был терпеть. Я обязан был переступить через свою гордость, через отвращение, которое вызывал он во мне, ради спасения невинной детской жизни. Но если бы не предсмертное состояние Роя, если бы была хоть малейшая возможность найти другого врача, менее капризного, более человечного, я бы ни секунды не раздумывая, развернулся и ушёл, оставив Ландау наедине с его желчью и разочарованием.Фрау Ланге не встретила нас у дверей, когда мы, зябко поёживаясь от промозглого январского ветра, переступили порог её скромного жилища. Комнату, служившую одновременно и кухней, и гостиной, и спальней для ребятишек, окутывал полумрак, разгоняемый лишь тусклым светом, пробивавшимся сквозь затянутое грязноватой тканью окно. В воздухе витал стойкий запах варёной капусты, смешанный с едва уловимым ароматом сырости. На простом, сколоченном из грубых досок столе, среди нехитрой утвари – пары поцарапанных кружек, жестяной миски и почерневшего от времени ножа – белел клочок бумаги. Это была записка, нацарапанная торопливым, неровным почерком фрау Ланге.В ней фрау Ланге извиняющимся тоном сообщала, что, к своему глубокому сожалению, вынуждена была отлучиться на работу. Далее, в нескольких строках, она торопливо обрисовала состояние Роя. Слова её дышали надеждой и робкой радостью: «Температура у него, слава Богу, спала. Он даже покушал немного, я ему сварила жидкой кашки, и он с аппетитом съел целую тарелку! И, представьте себе, сам поднимался с постели! Сил у него, конечно, ещё маловато, но он такой упрямый, мой маленький герой…» Сам Рой, маленький герой поспешно написанной записки, виновник тревог и надежд фрау Ланге, обнаружился тут же, в комнате. Он сидел на узкой, продавленной кровати, застеленной старым, выцветшим одеялом. Худенький, с копной непослушных светлых волос, он был увлечённо занят важным делом - сооружением бутербродов. На коленях у него лежала доска, а рядом, на шаткой табуретке, громоздились нехитрые припасы: краюха черного хлеба, тонкий ломтик, варёной колбасы, и что-то ещё, неразличимое в полумраке. Ловкими, несмотря на недавнюю болезнь, движениями, Рой отрезал толстые ломти хлеба и аккуратно укладывал на них скудную снедь.В другом углу комнаты хлопотала одна из его сестёр. Она сосредоточенно, по-взрослому, орудовала большим, почти с неё ростом, веником, старательно подметая пол. Пылинки, подсвеченные слабым лучом солнца, лениво кружились в воздухе, создавая иллюзию золотистой метели. Девочка, одетая в залатанное платьице, явно перешедшее к ней по наследству от старших знакомых, с усердием, достойным лучшего применения, гоняла по полу мелкий мусор, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух.При нашем появлении Рой оторвался от своего занятия. Он вскинул на нас свои большие, ясные глаза, цвета спелых васильков, обрамлённые пушистыми ресницами, и на его бледном, ещё отмеченном печатью недавней болезни личике, расцвела широкая, по-детски искренняя и беззаботная улыбка. В этой улыбке светилась радость встречи и неподдельный восторг, словно наше появление было для него самым большим и долгожданным событием дня.— Адам! Адам! — голос Роя сорвался на радостный, звенящий фальцет. Он, позабыв про недоделанные бутерброды, в единый миг оказался на краю кровати. — Адам, ты только послушай! — продолжил он, задыхаясь от переполнявших его чувств, — Я сегодня совсем-совсем не кашлял! Ни разу! — Это сообщение, казалось, было для него самым важным известием, которым он спешил поделиться со всем миром, и особенно со мной.Переполненный энергией и радостью выздоровления, мальчишка, не дожидаясь ответа, резво спрыгнул с кровати, босыми ногами шлёпнув по холодному дощатому полу. Он бросился ко мне, словно маленький, неуклюжий щенок, жаждущий ласки, но его порыв был бесцеремонно прерван. Младшая сестра, до этого момента усердно подметавшая пол, вдруг ловко развернулась и шутливо, но ощутимо шлёпнула Роя веником по худеньким, торчащим из-под коротких штанин, ногам.— Ай! — от неожиданности вскрикнул Рой, останавливаясь как вкопанный. Боль в его голосе была скорее наигранной, чем настоящей. — Ты чего дерёшься?! — добавил он, уже не столько обиженно, сколько с укоризной в голосе, поворачиваясь к сестре.— А ты не мешай подметать! — не по-детски резонно и с явным чувством превосходства ответила девочка. Её тон был строг, но в глазах плясали озорные искорки. Она ни на мгновение не прекратила своего важного занятия, продолжая сосредоточенно водить веником по полу, словно и не было никакой помехи в виде только что выздоровевшего брата.Пока разворачивалась эта маленькая сценка между братом и сестрой, доктор Ландау, не теряя времени даром, приступил к приготовлениям. Его движения были отточены многолетней практикой, лишены суеты, но полны сосредоточенности. Он аккуратно, стараясь не задеть стоящие на нем предметы, поставил свой увесистый, потёртый саквояж, хранивший в себе целый арсенал медицинских инструментов, на единственный в комнате стул. Стул этот, с облупившейся краской и шаткими ножками, сиротливо стоял рядом с кроватью Роя, и, казалось, только и ждал, когда же на него что-нибудь поставят.Затем Ландау, чуть пригнувшись, чтобы не удариться головой о низкий потолок, подошёл к углу комнаты, где на небольшой, грубо сколоченной тумбочке, стоявшей у окна обнаружился эмалированный таз. Видимо, фрау Ланге успела приготовить его для доктора, зная его щепетильность в вопросах гигиены. Рядом с тазом стоял глиняный кувшин с водой, прикрытый чистой тряпицей. Ландау, не дожидаясь приглашения, ловко снял тряпицу и аккуратно наполнил таз водой из кувшина. Доктор деловито засучил рукава своей белоснежной, но уже не первой свежести, рубашки и тщательно, с явным знанием дела, вымыл руки в тазу, не забыв при этом и про запястья.Только после этого, вытерев руки о предусмотрительно повешенное на спинку стула полотенце, Ландау, наконец, подошёл к Рою, который все ещё, не отрываясь, наблюдал за сестрой.— Иди сюда, юноша, — коротко, без лишних слов, произнёс Ландау.Рой, услышав непреклонный голос доктора, на мгновение замер, перестав наблюдать за сестрой, занятой уборкой. Он сначала робко посмотрел на меня, и в его васильковых глазах мелькнул немой вопрос, будто он спрашивал моего разрешения подойти к Ландау. Словно искал поддержки и одобрения. Я едва заметно кивнул, и этот мой безмолвный ответ придал ему смелости. Рой послушно, маленькими, ещё неуверенными шагами, направился к доктору, который уже ждал его, излучая спокойную уверенность.Тем временем, Ландау, не сводя глаз с приближающегося мальчика, открыл свой видавший виды саквояж, и извлёк оттуда фонендоскоп. Этот инструмент, казалось, был ровесником самого доктора: кожаные трубки потрескались от времени, а металлическая головка была покрыта мелкими царапинками, безмолвными свидетелями множества осмотров. Прежде чем приложить фонендоскоп к телу мальчика, Ландау на мгновение зажал головку в своих широких ладонях, согревая холодный металл теплом своих рук, чтобы не доставлять ребёнку неприятных ощущений.Приложив фонендоскоп к худенькой груди Роя, Ландау принялся внимательно вслушиваться в звуки, скрытые внутри щуплого тельца. Он медленно, сантиметр за сантиметром, перемещал головку фонендоскопа по груди и спине мальчика, и по мере того, как он это делал, его брови сходились все ближе к переносице, а лицо становилось все более хмурым и озадаченным. Казалось, он слышал что-то, что никак не укладывалось в его медицинской картине мира. Наступила очередь осмотра горла. Достав из саквояжа деревянный шпатель, Ландау попросил Роя открыть рот. С широко раскрытым ртом и высунутым языком, худенький, Рой и вправду напоминал маленького диковинного мышонка, в котором врачи пытались разглядеть нечто необычное. Ландау же, вооружившись ещё несколькими инструментами из своего саквояжа, продолжал осматривать ребёнка с разных сторон, пытаясь разгадать сложную загадку.Наконец, после тщательного и, казалось, бесконечного осмотра, Ландау выпрямился и произнёс, глядя на меня, а не на Роя:— Что вы мне голову морочите? Мальчик абсолютно здоров. — В его голосе звучало не столько раздражение, сколько искреннее недоумение.— Как здоров? — удивление, граничащее с шоком, отразилось на моем лице. — Он же вот только при смерти лежал, несколько дней не мог подняться с кровати!— Вот так. Здоров, — повторил Ландау, невозмутимо пожимая плечами. — Легкие абсолютно чистые, хоть сейчас в кругосветное плаванье отправляй. Горло здорового, светло-розового цвета. Никаких признаков воспаления, кровотечения или ранок нет. Белки глаз, как вы сами видите, чистые, здорового цвета. — Ландау развёл руками, словно не понимая, как ещё объяснить очевидное.— Я не умру? — тихо, с надеждой в голосе спросил Рой, до этого молча наблюдавший за нашим диалогом.— Когда-нибудь умрёшь, — серьёзно ответил Ландау, глядя на мальчика. — Но не в ближайшее время, это я тебе точно говорю. — В его голосе прозвучала нотка, похожая на уверенность в своих силах.Несмотря на своё заявление о полном здоровье Роя, доктор Ландау не спешил уходить. Он оставался в квартире ещё некоторое время, уделяя внимание и другим детям фрау Ланге – шустрым двойняшкам, которые, казалось, совсем не замечали происходящего. Ландау осмотрел и их, с той же тщательностью и вниманием, что и Роя. Однако и этот осмотр не принёс никаких сюрпризов: двойняшки, как и их старший брат, оказались такими же здоровыми. Доктор Ландау покинул квартиру фрау Ланге почти сразу же после осмотра двойняшек. Он собрал свои инструменты, аккуратно уложил их в саквояж, и, не прощаясь, направился к выходу. Его уход был стремительным, почти поспешным. Он даже не обернулся, чтобы ответить на мой прощальный кивок, не попросил проводить его, как это обычно делалось из вежливости. Казалось, он был рад поскорее покинуть это место, вычеркнуть его из своей памяти, навсегда перестать быть даже мимолётным, случайным свидетелем этой вопиющей, режущей глаз бедности. Словно само пребывание в этой квартире, пропитанной запахом нищеты и отчаяния, было для него невыносимым.Я же, отложив свои планы, решил остаться. Меня терзали смутные сомнения, не давала покоя мысль, что доктор мог ошибиться, или, что ещё хуже, намеренно солгать, не желая тратить время и силы на безнадёжного, по его мнению, пациента. Мне нужно было самому убедиться, что Рой действительно здоров, что это чудесное исцеление не минутное облегчение, за которым последует ещё более страшный рецидив.И вот, я остался наедине с детьми фрау Ланге, в этой маленькой, убогой комнатушке, ставшей на время моим наблюдательным пунктом. Рой, освобождённый от пристального внимания доктора, сначала робко, а потом все смелее, начал осваиваться в роли здорового ребёнка. Он больше не сидел сиротливо на кровати, а бегал по комнате, играл с двойняшками, и его звонкий смех, такой непривычный в этих стенах, наполнял пространство. Я внимательно следил за ним, прислушивался к каждому его вздоху, ловил каждое движение. Два часа, что я провёл у них, тянулись невыносимо долго, но за все это время Рой ни разу не закашлялся, дыхание его оставалось ровным и чистым, а на щеках, ещё недавно бледных, начал проступать робкий румянец.Что произошло в этой комнате, как объяснить это чудесное, почти мгновенное исцеление? У меня не было ответа. Я не знал, каким образом ребёнок, ещё вчера находившийся на грани жизни и смерти, вдруг смог победить самую распространённую и смертельно опасную болезнь в мире, болезнь, уносившую тысячи жизней, особенно среди бедняков. Это казалось невероятным, необъяснимым с точки зрения медицины, но факт оставался фактом – Рой был здоров. И это необъяснимое чудо несказанно меня радовало. Я был уверен, что и фрау Ланге, вернувшись с работы, будет безмерно счастлива, увидев своего сына здоровым и полным сил. Это чудо давало надежду, что не все ещё потеряно, что даже в самых страшных обстоятельствах есть место для необъяснимого, для веры в лучшее.

Время, казалось, остановилось, сжалось в тугую, удушающую спираль. Меня поглотила вязкая, непроглядная тьма будничных, однообразных месяцев, полных томительного ожидания. Я словно ослеп в этой монотонной мгле, потерял ориентиры, перестал видеть цель, ради которой все затевалось. Каждый день был похож на предыдущий, как две капли воды, и я ощущал всем своим существом, каждой клеточкой тела, каждым нервом, как тянется время.

Минуты складывались в часы, часы – в дни, а дни – в бесконечную, однообразную череду, лишённую смысла и цели. Я физически ощущал, как утекает время, как оно давит на меня, сжимает в своих безжалостных тисках. Это сводило меня с ума, заставляло изводиться от беспомощности и бессилия. Я метался в клетке собственного бездействия, остро осознавая, что мы увязли, что мы не можем двигаться дальше, не можем продолжать нашу борьбу, не можем перейти к решительным действиям.

Но, вместе с тем, я понимал, что это вынужденное бездействие – не бессмысленная трата времени, а необходимый этап, часть тщательно продуманного плана. Это было выжидание. Наблюдение. Шпионаж. Подобно солдатам-разведчикам, затаившимся в засаде, мы были вынуждены замереть, слиться с местностью, стать невидимками, чтобы изучить врага, выведать его слабые места, дождаться подходящего момента для атаки. Разведчики в тылу врага порой проводят долгие часы, а то и дни, не вставая со своей позиции, не выдавая себя ни единым движением, терпеливо наблюдая за каждым шагом противника. Этим же занимались и мы – вели скрытое наблюдение, собирали информацию, выжидали.

Я не мог никого упрекнуть в этом вынужденном затишье, в этом "засиживании", как окрестили его некоторые, особо нетерпеливые. Я понимал, что это необходимая жертва, что от нашего терпения, от нашей способности выждать, затаиться, зависит успех всего дела. Я знал, что за каждым днём этого мучительного ожидания стоит нечто большее, что это не просто потерянное время, а инвестиция в будущую победу. И это понимание помогало мне держаться, не терять надежды, верить, что тьма будней когда-нибудь рассеется, и мы снова сможем ринуться в бой.

И всё же, несмотря на гнетущее ощущение бессилия и невозможность вести открытую, масштабную борьбу, я не мог позволить себе опустить руки и сдаться. Раз не получалось изменить мир одним решительным ударом, я выбрал другую тактику – путь малых дел, путь неустанной, кропотливой работы на благо людей. Я решил вести свою борьбу здесь и сейчас, в тех условиях, в которых оказался, помогая всем, кому только мог протянуть руку помощи.

Каждый день я искал тех, кто нуждался в поддержке, в защите, в добром слове. И, оказывая эту помощь – будь то медицинский уход, юридическая консультация, или просто кусок хлеба – я не забывал о главном. Я говорил с людьми, убеждал, разъяснял, агитировал и агитировал, не уставая, в каждой беседе, при каждом удобном случае. Я вплетал идеи социальной справедливости, равенства, братства в ткань повседневной жизни, стараясь достучаться до каждого сердца, до каждой души.

Я глубоко убеждён, что настоящий революционер, истинный социалист не имеет права бездействовать, прятаться в щели, отсиживаться в стороне во время облав и гонений. Жизнь не стоит на месте, она продолжается, и, увы, народ от этого богаче и счастливее не становится. Если мы, революционеры, будем лишь сотрясать воздух красивыми лозунгами, обещая манну небесную после победы, но при этом призывая людей: "Вы только устройте революцию, а мы потом придём и всем поможем", то нас никто не поддержит. Это тупиковый путь, обречённый на провал.

Власть имущие не так глупы, как может показаться. Рано или поздно они поймут, что одними лишь репрессиями и насилием, народ не удержишь в повиновении. Они сменят тактику, догадаются, что людей можно приманить не только страхом, но и подачками – теми самыми пресловутыми "пряниками". И тогда наша борьба станет ещё сложнее.

Именно поэтому я не собирался отступать, не собирался сдаваться, даже если бы у меня была такая возможность. Я не из тех, кто бежит с поля боя при первых же трудностях. Я оставался здесь, среди людей, среди боли и страдания, среди нищеты и несправедливости, чтобы каждый день, каждым своим действием доказывать, что другая жизнь возможна, что борьба имеет смысл, что мы не одни. Вот что я имел в виду, когда говорил о своей борьбе.

Конечно, наш путь не был усыпан розами, и было бы лицемерием и ложью утверждать, что все вокруг встречали нас с распростёртыми объятиями, внимая каждому слову с благоговением. Я хочу быть честным и признать, что реальность была куда суровее, а наша борьба – далека от романтического идеала. Мы сталкивались не только с непониманием, но и с откровенной враждебностью, с недоверием, со злобой, копившейся в людях годами.

Я слышал разные высказывания, порой резкие, обидные, полные горечи и разочарования. Нам бросали в лицо упрёки, нас осыпали насмешками. Многие, особенно из тех, кто хлебнул лиха сполна, кто потерял всё, кто видел смерть близких, открыто говорили, что дворяне никогда не поймут истинного положения нищих, никогда не смогут разделить их боль, их страдания. В их глазах, полных усталого скепсиса, читалось глубокое недоверие. Они не прятали этот скепсис, не пытались скрыть за вежливой улыбкой – слишком много было пережито, слишком много обещаний было нарушено.

Их можно понять. Они имели полное право не верить нам, сомневаться в искренности наших слов. Они имели право думать, что дворяне, даже те, кто называет себя социалистами, в конечном итоге их обманут, как обманывали всегда. Что, придя к власти, эти "благодетели" забудут о своих обещаниях, о равенстве и братстве, и снова начнут править в своих интересах. И они имели полное право не верить в то, что власть, даже если её удастся вырвать из рук нынешних правителей, действительно окажется в руках народа, в руках простых немцев, а не перейдёт к очередной клике, жаждущей наживы и привилегий.

Голод, нищета, разруха, царившие вокруг, болезни, уносившие жизни детей, отчаяние, безысходность – все это ожесточало людей, лишало их способности видеть хоть какой-то просвет впереди. Они теряли веру, переставали надеяться на перемены к лучшему. Многие из них считали всю нашу агитацию пустым звуком, бессмысленным сотрясанием воздуха, за которым не стоит ничего, кроме трусости и нежелания реально действовать, реально менять ситуацию. Они считали, что мы просто болтуны, которые прячутся за красивыми словами, боясь рискнуть своей шкурой.

К тому же, многие жили в постоянном страхе, страхе перед возвращением старых порядков. Они были уверены, что Бисмарк, рано или поздно вернёт себе власть, и тогда полетят головы, и в первую очередь – головы тех, кто осмелился поверить в перемены, кто пошёл за революционерами. И этот страх парализовал их волю, заставлял молчать, терпеть, не высовываться.

И, признаюсь честно, далеко не каждого из этих измученных, озлобленных людей нам удавалось переубедить. Не хватало слов, не хватало аргументов, не хватало сил, чтобы пробить стену недоверия, отчаяния и страха. Это была тяжёлая, изнурительная борьба, борьба за каждую душу, за каждую искру надежды, и не всегда мы выходили из неё победителями.

Некоторые даже слышать не хотели, упрекая в недостаточно осознанных годах, что тоже было не удивительно.

Встречались и те, кто наотрез отказывался нас слушать, кто с порога захлопывал дверь, даже не дав договорить. Они осыпали нас упрёками, порой оскорблениями, а некоторые, особенно пожилые, умудрённые горьким опытом люди, с презрением указывали на наш, по их мнению, слишком юный возраст, отсутствие жизненного опыта, наивность и неопытность. "Что вы, молокососы, можете знать о жизни? Что вы можете предложить, кроме своих пустых мечтаний?" – слышалось в их словах, полных горечи и разочарования. И это тоже было неудивительно, ведь за плечами у этих людей была целая жизнь, полная лишений, несправедливости и обманутых надежд. Как можно было винить их за то, что они не верили молодым идеалистам, обещавшим изменить мир?

Нет, я решительно не мог мириться с таким положением вещей, не мог прозябать в этом болоте бездействия, в этой серой, удушающей повседневности, когда каждый день похож на предыдущий, когда неизвестность давит, словно каменная плита, когда ты заперт в четырёх стенах собственных сомнений и страхов, как в тюремной камере. Ощущение заточения, невозможности действовать, менять мир к лучшему было для меня невыносимым.

Я провёл много бессонных ночей, мучительно размышляя над тем, что же я могу сделать, как могу реально помочь людям, а не просто раздавать пустые обещания. Я понимал, что одними лишь подачками, раздачей денег и продуктов, делу не поможешь. Это лишь временное облегчение, пластырь на гниющей ране, но не лекарство от болезни. Людям нужна была не просто милостыня, им нужна была системная помощь, им нужна была надежда, им нужна была вера в то, что их жизнь может измениться, что они не обречены вечно влачить жалкое существование. И я был готов всего себя, без остатка, посвятить этой цели, отдать все свои силы, знания, энергию на то, чтобы помочь им обрести эту надежду, эту веру, эту новую жизнь. Я был готов бороться за каждого человека, за каждую семью, за каждое светлое будущее, каким бы трудным и тернистым ни был этот путь.

После долгих раздумий, после бессонных ночей, проведённых в поисках решения, я, наконец, нашёл то, что, как мне казалось, могло реально изменить жизнь людей к лучшему. Я решил, что буду ездить по окрестным сёлам и деревням, не охваченным системой обязательного образования, и обучать грамоте детей из беднейших семей, тех, кто был лишён возможности получить даже начальные знания. Это был шанс дать им в руки инструмент, который мог бы вырвать их из круга нищеты и невежества, дать им возможность самим строить свою судьбу.

Однако, это решение было непростым и требовало не только моего твёрдого намерения и решимости, но и согласия, и поддержки моих близких. Ведь для осуществления задуманного мне придётся брать лошадь, а значит, каждый раз испрашивать на это разрешение у родителей, что само по себе было непросто. К тому же, мои поездки неизбежно будут затягиваться допоздна, а то и до поздней ночи, что, несомненно, вызовет беспокойство и, возможно, неодобрение.

И вот, собравшись с духом, я решил начать разговор с родителями за обедом, воспользовавшись минутой затишья, когда все были заняты едой, а разговоры стихли. Мне стоило огромных усилий вновь обратиться к Клэр "мама". Несмотря на то, что её тайна, давно перестала быть для меня секретом, воспоминания о прошлом, о том, как я узнал правду, все ещё отзывались болезненным, пульсирующим стуком в висках. Эти воспоминания были тяжёлыми, давящими, как свинцовые тучи, и каждый раз, когда я называл Клэр мамой, они, словно невидимые призраки, вставали между нами, напоминая о той пропасти, что лежала между нами.

— Почтительно прошу вас рассмотреть мою просьбу о разрешении на посещение близлежащих деревень и сёл, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и уверенно, но при этом не терял почтительности. — Я был бы крайне признателен, если бы вы также соблаговолили выделить мне лошадь для этих поездок. Понимаю, что это большая просьба, и заверяю вас, что я в полной мере осознаю свою роль в нашей семье и отдаю себе отчёт в том, что именно и зачем я собираюсь делать. Я также понимаю, что в силу моего юного возраста с меня пока что снята ответственность за серьёзные решения и поступки. Тем не менее, я прошу вас поверить мне на слово. Я даю вам торжественное обещание, что буду и впредь усердно выполнять все домашние задания, порученные мне фрау Ирмой, и сдавать все положенные экзамены точно в установленный срок. Я не подведу вас и не дам повода усомниться в моей ответственности и добросовестности.

После моих слов наступила тишина. Клэр, оторвавшись от своей книги, устремила на меня свой взгляд. В её глазах читалось неприкрытое удивление, смешанное с каким-то странным, незнакомым мне доселе выражением. Казалось, она видит меня впервые. Будто до этого момента я был для неё лишь частью обстановки, безмолвной тенью, безропотным домашним зверьком, не имеющим права голоса. И вдруг этот самый "зверёк" заговорил, да не просто заговорил, а осмелился высказать собственное желание, попросить о чём-то, что выходило за рамки привычного уклада. Взгляд Клэр был настолько пронзительным и необычным, что я невольно ощутил лёгкое смущение, словно на меня направили яркий луч света, высвечивающий все мои мысли и чувства.

— И какая же тебе корысть от этих поездок по деревням и сёлам? — в голосе Клэр звучал неподдельный интерес, смешанный с лёгким недоверием. Она отложила книгу в сторону, полностью сосредоточившись на нашем разговоре. Отец, до этого момента увлечённо поглощавший обед, тоже оторвался от трапезы. Он свернул свою газету и отложил её на край стола, его взгляд, обычно рассеянный и безразличный, теперь был прикован ко мне, полный любопытства. В комнате повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов.

— Моя цель — обучать грамоте детей, — ответил я, стараясь говорить как можно более спокойно и убедительно. — Как вам известно, в Пруссии действует закон об обязательном начальном образовании. Однако, не нужно обладать даром ясновидения, чтобы понять, что в действительности этот закон исполняется не везде. Сельские учителя зачастую не справляются со своими обязанностями. Причин тому множество, но одна из главных — это переполненные классы. В таких условиях невозможно обеспечить качественное образование каждому ребёнку, уделить должное внимание, проследить, чтобы каждый ученик усвоил материал. Я же хочу, если не исправить ситуацию, то по крайней мере, предложить действенную помощь.

Я говорил уверенно, ровным тоном, стараясь не смотреть прямо в глаза ни Клэр, ни отцу. Вместо этого я сосредоточился на своих руках, лежащих на коленях, старательно разглаживая несуществующие складки на брюках. Всем своим видом я демонстрировал твёрдость намерений и уверенность в своей правоте. Я был готов к любым вопросам и возражениям, готов отстаивать свою позицию до конца. В конце концов, я продумал все заранее, взвесил все "за" и "против" и был абсолютно убеждён в том, что моё решение не только правильное, но и единственно верное.

— Адам, — Клэр мягко произнесла моё имя, отчего по спине пробежал лёгкий холодок, — неужели ты не можешь найти себе другое увлечение? Почему именно это? — в её голосе не было и намёка на насмешку, сарказм или снисходительность. Лишь искреннее, неподдельное любопытство, смешанное с едва уловимым оттенком беспокойства. Она действительно хотела понять, что движет её сыном, почему он так стремится возиться с деревенской беднотой, тратить своё время и силы на то, что не принесёт ему ни выгоды, ни признания. Её глаза внимательно изучали моё лицо, пытаясь разгадать тайну, скрытую за лавиной юношеского максимализма.

— Потому что я люблю людей, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более естественно, — и особенно люблю детей. Мне нравится находиться в их обществе, наблюдать за их непосредственностью, искренностью, живым умом. И мне по-настоящему интересно учить их, делиться с ними своими знаниями, видеть, как в их глазах зажигается огонёк понимания, как они с каждым днём узнают что-то новое, растут, развиваются. Почему, имея возможность учиться самому, имея доступ к знаниям, я не могу подарить эти знания другим? Почему я должен лишать себя удовольствия видеть, как другой человек, благодаря мне, становится умнее, образованнее, счастливее? — я сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями. — К тому же, — добавил я чуть тише, — это отличная возможность не путаться у вас под ногами, не мешать вам заниматься своими делами. Я буду занят полезным делом, и вы сможете спокойно вздохнуть, зная, что я не бездельничаю, а провожу время с пользой.

В комнате снова воцарилась тишина. Клэр молчала, обдумывая мои слова. Отец, казалось, снова погрузился в свои мысли, лишь изредка бросая на меня короткие, ничего не выражающие взгляды. Я же сидел, напряжённо ожидая их вердикта, готовый к любому исходу, но в глубине души надеясь на то, что они поймут меня и одобрят мой выбор.

— Потому что бедняки — варвары? — в голосе Клэр, несмотря на его кажущуюся скучающую интонацию, проскользнула едва уловимая нотка иронии. Она словно бросала мне вызов, провоцировала на откровенный разговор, желая увидеть, как я буду выкручиваться из этой щекотливой ситуации. Её взгляд, обычно мягкий и рассеянный, теперь был острым и цепким, словно она пыталась проникнуть в самую глубь моей души, понять истинные мотивы моего поступка.

— Разве Вы бы назвали себя варваром, матушка? — я моментально парировал, вопросом на вопрос, при этом вскинув брови в притворном удивлении. — Вспомните то время, когда Вы сами находились среди таких людей, когда Вы были одной из них. Разве тогда Вы не мечтали о том, чтобы кто-нибудь протянул Вам руку помощи, обучил Вас грамоте, дал Вам знания, не требуя ничего взамен? Разве не этого Вы ждали, надеялись, верили, что когда-нибудь Ваша жизнь изменится к лучшему? — я говорил с нажимом, стараясь достучаться до её сердца, разбудить в ней давно забытые воспоминания о её собственном прошлом, о тех трудностях и лишениях, которые ей пришлось пережить.

— Каждый работает ровно столько, сколько он хочет, — Клэр произнесла эту фразу спокойно, почти равнодушно, словно констатируя непреложную истину. — И добивается ровно тех результатов, на которые хватает его усилий, — добавила она, словно ставя точку в этом разговоре. Её слова прозвучали,как нерушимая стена, отделяющая мир достатка и благополучия от мира бедности и лишений. В её глазах больше не было иронии, лишь холодное безразличие, словно она в одно мгновение отгородилась от меня, от моих слов, от моих идей невидимым барьером. Она давала понять, что разговор окончен, и ей нечего больше добавить.

— Вовсе нет, мама, это не так, — я возразил твёрдо, но с уважением, стараясь не переходить на повышенный тон. — Количество приложенных усилий не всегда прямо пропорционально результату. Ваша оценка была бы справедлива, если бы мы говорили о людях, которым изначально предоставили равные возможности, но они по какой-то причине не захотели или не смогли ими воспользоваться. Однако в данном случае ситуация совершенно иная. У этих детей, о которых я говорю, просто нет возможности учиться, нет столько свободного времени, сколько его было у меня, сколько его есть у многих других детей из обеспеченных семей. Едва ребёнку исполняется тринадцать лет, а то и раньше, он уже вынужден взваливать на свои хрупкие плечи непосильную ношу — обязанность кормить семью. Особенно тяжело приходится тем, на ком висит ответственность за мать, младших братьев и сестёр. Такой ребёнок, возможно, и рад был бы продолжить учёбу, мечтал бы о высшем образовании, стремился бы к знаниям, но у него нет иного выбора, кроме как идти работать, чтобы прокормить своих близких. Он не может позволить себе роскошь учиться, когда его семья голодает.

На протяжении всего нашего диалога отец хранил молчание, не вмешиваясь в дискуссию. Его взгляд переходил с меня на Клэр и обратно. Время от времени на его губах появлялась лёгкая, едва заметная улыбка, словно он получал удовольствие от наблюдения за нашим спором, находя его в какой-то степени забавным. Я же, в свою очередь, старался держать зрительный контакт с Клэр, вкладывая в свой взгляд всю серьёзность и настойчивость, на которую был способен. Мне было важно донести до неё свою мысль, убедить её в своей правоте, показать, что моё решение не было спонтанным капризом, а являлось результатом долгих размышлений и искреннего желания помочь тем, кто в этом нуждается. Я не сводил с неё глаз, надеясь увидеть в них хоть каплю понимания, хоть тень сомнения в её непоколебимой уверенности.

— Это как-то связано с Катриной? — наконец спросила Клэр, прервав затянувшееся молчание. В её голосе прозвучала едва уловимая насмешка, а в глазах мелькнули озорные искорки, выдающие её внутреннее ликование. Казалось, она наконец-то нащупала моё слабое место, ухватилась за ниточку, которая могла бы распутать весь клубок моих, как ей казалось, хитросплетений. Она явно предвкушала мою реакцию, ожидая, что я занервничаю, начну оправдываться, выказывать признаки смущения при упоминании имени Катрины. В этот момент она, без сомнения, чувствовала себя хозяйкой положения, держащей в руках все козыри.

— Нет, матушка, это никак не связано с Катриной, — ответил я как можно более спокойно и уверенно, стараясь не выдать ни малейшего волнения. — Моё решение продиктовано исключительно моими собственными интересами и убеждениями. Катрина, при всём моём уважении к ней, не имеет на меня такого сильного влияния, чтобы Вам стоило бить тревогу и пытаться оградить меня от её общества. Уверяю Вас, я прекрасно понимаю свою роль в её жизни и не строю иллюзий относительно своего положения. Я не стремлюсь стать для неё кем-то большим, чем я есть на самом деле, и не пытаюсь возвыситься, преследуя её интересы. — Я сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями. — Ещё будучи совсем юным, я делился своими знаниями с другими людьми, вспомните хотя бы Бернда. Помните его? — я вопросительно посмотрел на Клэр. — Он ведь не смог попасть в школу как раз из-за той самой проблемы, о которой я говорил ранее — переполненные классы. Он не хотел обременять свою сестру, вынужденную в одиночку обеспечивать семью...

— Достаточно, — резко, но не громко, перебила меня Клэр. Её голос звучал устало, но в то же время в нём проскальзывали нотки разочарования. — Я всегда полагала, что Кесслеры, в первую очередь, ищут исключительную выгоду в каждом своём поступке, — она сделала паузу, как она всегда называла «разочарования» — но ты, Адам, разрушаешь моё устоявшееся представление о собственных детях. Ты ломаешь стереотипы, которые я сама же и создала. — Клэр слегка скривила губы в горькой усмешке, словно признавая своё поражение в этом безмолвном противостоянии. — Делай, как знаешь, — бросила она, махнув рукой, демонстрируя, что разговор окончен и она больше не желает обсуждать эту тему. В её жесте читалось не столько разрешение, сколько безразличие, смешанное с лёгким оттенком досады. Она словно говорила: "Я умываю руки. Ты волен поступать, как тебе вздумается, но я не одобряю твоего выбора".

Этот короткий, но ёмкий диалог оставил после себя странное послевкусие. С одной стороны, я добился своего, получил разрешение, о котором просил. Но, с другой стороны, в словах матери сквозило разочарование, которое неприятным комом застряло в горле. Я не мог понять, что именно так сильно задело её в моём решении. Было ли это искреннее непонимание моих мотивов, или же она просто не желала признавать, что её дети могут руководствоваться не только эгоистичными побуждениями, но и искренним желанием помогать другим?

— Ну, коли мать дала своё согласие, то и я, соответственно, не возражаю, — произнёс отец, не отрываясь от еды. Его голос звучал спокойно и буднично, словно речь шла не о моём, пусть и небольшом, путешествии, а о каком-то незначительном событии, не заслуживающем особого внимания. Сказав это, он вновь углубился в трапезу, демонстрируя полное равнодушие к дальнейшему развитию событий. Для него этот вопрос был решён, и он не видел смысла тратить на него своё время и энергию.

После этого краткого, но ёмкого разрешения, я принялся за сборы. Вполне вероятно, что некоторые страницы моего дневника, повествующего об этих событиях, в дальнейшем будут заполнены неровным, торопливым почерком, выведенным простым карандашом — верным спутником в моих странствиях. Особенно, если я решу вести записи в пути, когда под рукой не окажется пера и чернил, а тряская повозка или спина лошади не позволят писать аккуратно и разборчиво.

Я тщательно упаковал свой саквояж, уложив в него несколько книг, которые, как я надеялся, пригодятся мне в обучении деревенских детей, небольшой запас провианта на первое время, и кое-какие личные вещи, которые могли бы понадобиться, если бы я, по каким-либо причинам, не смог вернуться домой в тот же день.

Фрау Ирма, мой наставник и учитель, долго и упорно пыталась отговорить меня от этой затеи с заочным обучением. Она приводила множество аргументов, ссылаясь на мой юный возраст, неопытность, возможные трудности и опасности, подстерегающие меня в пути. Но, в конце концов, она сдалась, скрепя сердце, и выдала мне учебные задания на неделю вперёд. При этом она строго-настрого наказала, чтобы ровно в следующее воскресенье все задания были выполнены в полном объёме, без каких-либо поблажек и оправданий. Я же, в свою очередь, предпринял попытку уговорить фрау Ирму поехать со мной, помогать мне в обучении, делиться своим опытом и знаниями с деревенскими детьми. Однако она наотрез отказалась, заявив с нескрываемым высокомерием, что привыкла работать в богатых домах, среди достойных людей, а не "на помойке себя нашла", чтобы возиться с неграмотными крестьянами. Её слова больно кольнули меня, но я не стал спорить, понимая, что переубедить её будет практически невозможно.

Итак, прежде чем приступить к активным действиям, я решил тщательно изучить обстановку на местах и составить чёткий план своих уроков. Передо мной стоял выбор: сосредоточиться на одной деревне, организовав там полноценное комплексное начальное образование, или же охватить сразу несколько близлежащих деревень и сёл, проводя занятия в каждом из них.

У каждого варианта были свои плюсы и минусы. Если я остановлюсь на первом варианте, то смогу полностью погрузиться в учебный процесс, уделяя максимум внимания каждому ученику, тщательно прорабатывая материал и добиваясь глубокого понимания предмета. Я смогу обосноваться в одной деревне, выстроить доверительные отношения с жителями, стать своим человеком. Однако, такой подход ограничивал количество детей, которым я мог бы помочь.

Второй вариант, с охватом нескольких населённых пунктов, позволил бы мне обучить гораздо больше детей. Но неизбежно возникла бы проблема переполненных классов, с которой, как я уже знал, не справлялись и местные учителя. В таком случае мне пришлось бы работать на износ, тратя колоссальное количество сил и энергии, чтобы донести знания до каждого ученика в таких непростых условиях. Я понимал, что, скорее всего, не смогу долго выдерживать подобный темп. И если я почувствую, что не справляюсь с нагрузкой, что усталость берёт верх, то на ближайших каникулах я предприму попытку найти единомышленников среди своего круга общения. Буду искать таких же неравнодушных, как и я сам, готовых посвятить своё время и силы благому делу просвещения. Я надеялся, что смогу убедить свою кузину Хеллу присоединиться ко мне. Вместе мы смогли бы охватить гораздо больше учеников, распределить нагрузку и добиться лучших результатов. Её помощь была бы неоценима.

Это решение далось мне нелегко. Я долго взвешивал все "за" и "против", понимая, что от моего выбора зависит судьба многих детей. Но, в конце концов, я решил, что попробую приглашать в одну деревню детей из нескольких, а там будет видно. Главное — начать действовать, а трудности можно преодолевать по мере их поступления.

Мой путь лежал в Тифенбах — небольшую деревушку, затерявшуюся среди полей и лесов в тридцати километрах к востоку от Берлина. Как и большинство подобных поселений, Тифенбах представлял собой скопление маленьких, белёных домиков, теснившихся вдоль главной улицы и разбегавшихся от неё вправо и влево, словно тонкие нити паутины, сплетающейся в незамысловатый узор. Деревенская тишина, убаюкивающая и умиротворяющая, нарушалась лишь редким лаем собак, доносящимся с разных концов, да протяжным мычанием коров, возвращающихся с пастбища. К этому привычному деревенскому звуковому фону неожиданно примешался мелодичный перезвон колоколов, разлившийся по округе серебристой волной. Звон доносился из церкви, расположенной неподалёку от дома местного шульца — старосты деревни. Именно к нему я и решил направиться в первую очередь, как только устроил свою лошадь у трактирщика, обеспечив ей на время моего пребывания в деревне кров и еду. Мне не терпелось узнать у него, как можно применить свои силы в этой деревне.

Подойдя к церкви, я невольно залюбовался открывшимся видом. Небольшое, но изящное здание из белого камня, увенчанное остроконечным шпилем, казалось, излучало особый, неземной свет. Колокольный звон, наполнявший воздух, создавал атмосферу праздника и торжества. Позже я узнал, что это был свадебный перезвон, который разливался в честь праздника двух любящих сердец.

Подойдя ближе к внушительному, добротному дому шульца, построенному в стиле фахверк, с характерными тёмными балками, выступающими на белёном фасаде, я заметил, что дверь заперта. Моему взору предстала колоритная фигура — старушка, расположившаяся на скамейке у самого входа. На голове у неё был белоснежный чепец, из-под которого выбивались седые пряди, а одета она была в старомодное платье, украшенное многочисленными кружевами, давно вышедшими из моды, но, видимо, дорогими её сердцу. Она сидела, слегка покачивая ногами, обутыми в грубые башмаки, и усердно вязала спицами какую-то вещицу, то и дело бормоча себе под нос. Старушка была так увлечена своим занятием, что даже не подняла головы, когда я подошёл. Казалось, она погрузилась в какой-то свой, недоступный постороннему взгляду мир, полный воспоминаний и тихой, старческой печали. Каждый раз, когда её палец случайно натыкался на острое окончание железной спицы, она недовольно ворчала, сетуя на своё ослабшее зрение, мешающее ей заниматься любимым делом.

Я не стал её беспокоить, понимая, что ей сейчас не до разговоров. Попробовал открыть дверь, но она оказалась заперта. Немного растерявшись, я постоял в нерешительности, не зная, что предпринять дальше.

— С другой стороны вход, — вдруг произнесла старушка, не отрывая взгляда от вязания. Её голос был скрипучим и немного хриплым, но в нём звучала неожиданная твёрдость. — Фонхоф ещё дом не открыл от зимней стужи. Все сейчас только в одной комнате сидят. Клянусь Богом, в этой чёртовой дыре только на улице теплее, чем во всём доме! — она покачала головой, и в этом жесте чувствовалась не столько жалоба на холод, сколько глубокое, застарелое недовольство всей своей жизнью, полной тягот и лишений.

— Премного благодарен, — ответил я старушке, слегка поклонившись в знак признательности. Её неожиданная подсказка оказалась как нельзя кстати. Обойдя дом, я направился по узкой, вытоптанной в ещё не растаявшем снегу дорожке, ведущей, судя по всему, к другому входу.

Стоило мне только переступить порог, как меня обдало волной могильного холода. В доме было значительно холоднее, чем на улице, и это ощущалось особенно остро после тёплого весеннего солнца. Пройдя через кухню, где, по крайней мере, ещё ощущалось слабое тепло от недавно растопленной печи, я оказался в тёмном, узком коридоре. Здесь холод пробирал до костей, заставляя ёжиться и ускорять шаг. Я увидел, как от моего дыхания в воздухе клубится лёгкий пар, и это зрелище лишь усилило ощущение промозглой сырости, царившей в этом жилище.

Обитатели дома, если их вообще можно было так назвать, учитывая полное отсутствие с их стороны каких-либо признаков жизни, встретили меня не просто негостеприимно, а откровенно недружелюбно. Никто не вышел мне навстречу, не поприветствовал, не поинтересовался целью моего визита. Казалось, я попал в заброшенный дом, где давно уже не ступала нога человека. Мне пришлось самостоятельно, ориентируясь лишь на смутные звуки, доносящиеся из глубины дома, искать нужную комнату, где, как я надеялся, находился шульц Фонхоф. Каждый шаг по скрипучим половицам отдавался гулким эхом в пустых комнатах, создавая гнетущую атмосферу, заставлявшую чувствовать себя незваным гостем в этом негостеприимном жилище.

Блуждая по тёмным, холодным коридорам, я наконец уловил приглушённые звуки, доносящиеся из одной из комнат. Заглянув внутрь, я обнаружил гостиную, в которой и находился искомый мною шульц. Он сидел в глубоком кресле, приняв позу, удивительно напоминающую знаменитую позу Наполеона в Фонтенбло с картины Поля Делароша: правая рука заложена за борт сюртука, левая покоится на бедре, голова слегка наклонена вперёд, взгляд устремлён в одну точку. Впрочем, выражение лица шульца не имело ничего общего с императорским величием. Напротив, на его лице застыло выражение глубокой, беспросветной тоски. Он безучастно наблюдал за тем, как рыжий полосатый кот, расположившийся у его ног, играет с полуживой мышью, то отпуская её на несколько сантиметров, то снова хватая острыми когтями, не давая бедному созданию ни единого шанса на спасение.

— Господин шульц? — негромко окликнул я, нарушая гнетущую тишину, царившую в комнате.

Мужчина вздрогнул, словно от неожиданного удара, и медленно поднял на меня свои круглые, водянистые глаза. В первое мгновение его лицо исказила гримаса крайнего неудовольствия, смешанного с раздражением. Было очевидно, что мой визит был не просто нежеланным, а крайне обременительным для него. Приветливого выражения лица, хотя бы из вежливости, он для меня не нашёл.

— Ты кто такой? — спросил он хриплым, недовольным голосом, в котором звучала нескрываемая угроза. Его тон и манера держаться напоминали поведение сторожевого пса, готового в любую секунду броситься на чужака, осмелившегося нарушить границы его владений. Он медленно поднялся со своего кресла, с трудом распрямляя затёкшие члены, и сделал несколько шагов мне навстречу, словно намереваясь преградить мне путь.

Однако, когда утренний полумрак, царивший в комнате, немного рассеялся, и ему удалось как следует разглядеть меня, а главное — мой костюм, его взгляд преобразился. Я специально выбрал для этого визита дорогую, пусть и не самую удобную для путешествия одежду, надеясь, что она поможет скрыть мой юный возраст и придаст мне больше солидности в глазах деревенского старосты. И, похоже, расчёт оказался верным. Взгляд шульца из угрожающего превратился в заискивающий, в нём появился неподдельный интерес, смешанный с плохо скрываемым подобострастием.

— Меня зовут Адам Кесслер, — представился я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно и спокойно, несмотря на внутреннее напряжение.

— Вы прибыли с родителями, господин Кесслер? — в голосе Фонхофа прозвучала надежда, словно он рассчитывал, что за мной стоит кто-то более взрослый и влиятельный, с кем можно вести серьёзный разговор.

— Нет, я приехал один, — ответил я, стараясь не выдать своего волнения.

— И чем же Тифенбах может быть полезен столь юному господину Кесслеру? — на лице Фонхофа появилась натянутая, неестественная улыбка, за которой, однако, скрывалось неподдельное любопытство. Он явно пытался понять, что привело столь молодого человека из, судя по всему, состоятельной семьи в их глухую деревню.

— Дело в том, господин Фонхоф, — начал я, — что я прибыл сюда с целью обучать детей. Я хочу дать им начальное образование, помочь им освоить азы грамоты, счёта, открыть для них мир знаний, — я говорил убеждённо, вкладывая в свои слова всю искренность своего намерения.

— Вы что?! — воскликнул Фонхоф, перебивая меня на полуслове. Его лицо мгновенно вытянулось, а натянутая улыбка сменилась выражением крайнего изумления и беспокойства. — У нас нет лишних денег на содержание учителей. Деревенская казна пуста, нам едва хватает средств на самое необходимое!

— Мне не требуется плата за мой труд, — поспешил успокоить его я. — Мне будет достаточно, если вы предоставите мне комнату для проживания, обеспечите меня питанием, позаботитесь о моей лошади и экипаже, а также выделите подходящее помещение, где я мог бы проводить занятия. Все расходы, связанные с приобретением учебных материалов, таких как книги, парты, доска, я готов взять на себя. Более того, я был бы признателен, если бы Вы оповестили о начале уроков жителей трёх соседних деревень: Эдельвейс, Вебербах и Анненталь. Я уверен, что и там найдутся дети, желающие получить образование.

Я с замиранием сердца ждал его ответа, понимая, что от этого разговора зависит судьба моего начинания. В голове проносились тысячи мыслей: "А вдруг он откажет? Что тогда? Как убедить его? Неужели всё было зря?".

— Просто феноменально! — воскликнул Фонхоф, и на этот раз в его голосе не было и тени иронии. Он был искренне поражён моим предложением, не веря своим ушам. — Вы готовы тратить всё своё время, силы, да ещё и собственные средства на обучение деревенских ребятишек, не требуя ничего взамен? Это просто не укладывается в голове! А как же Ваши родители? — в его глазах мелькнула тень сомнения. — Они поддерживают столь... необычное начинание?

— Полностью поддерживают, — твёрдо ответил я. — И, если мои слова кажутся Вам недостаточно убедительными, у меня есть письмо от отца, подтверждающее его согласие и одобрение моего решения, — добавил я, понимая, что в глазах деревенского старосты я всё ещё выгляжу слишком юным и несамостоятельным для принятия подобных решений.

В этот момент я смотрел на Фонхофа прямо, без тени сомнения, взглядом, который я позаимствовал у Клэр. Она обладала уникальной способностью смотреть на людей так, словно не желала больше слышать ни слова, словно всё уже было решено и обсуждению не подлежало. Этот взгляд, полный непоколебимой уверенности и внутренней силы, не раз помогал ей добиваться своего. Сейчас же я пытался воспроизвести его, вкладывая в него всю свою решимость и настойчивость. Мне не терпелось приступить к осуществлению задуманного, а затянувшийся разговор с шульцем казался мне досадной помехой, пустой тратой времени. Я чувствовал, что теряю драгоценные минуты, которые мог бы потратить на подготовку к занятиям.

Чтобы ускорить процесс и окончательно развеять сомнения Фонхофа, я достал из внутреннего кармана небольшой, но увесистый кожаный мешочек, туго набитый монетами. Не говоря ни слова, я вложил его в руку шульца, давая понять, что это не просто слова, а серьёзное предложение, подкреплённое материально. Этот жест должен был стать решающим аргументом, последней каплей, которая перевесит чашу весов в мою пользу. Я понимал, что подкуп — не самый честный метод, но в данной ситуации он казался мне единственно верным способом добиться желаемого.

— С полной ответственностью и осознанностью я приступаю к своим обязанностям, преисполненный искренним желанием оказывать посильную помощь местному населению. Не подумайте, это не секундная прихоть, а взвешенное решение, подкреплённое не только врождённым трудолюбием, но и годами усердной учёбы. Мне посчастливилось постигать грамоту под чутким руководством одного из самых выдающихся педагогов Пруссии, чьё имя известно далеко за ее пределами. И теперь, вооружившись этими бесценными знаниями, я готов применить их на практике. Если вас не затруднит, прошу вас, окажите мне небольшую любезность. Как только комната, о которой мы говорили, будет готова к моему заселению, будьте добры, дайте мне знать. До тех пор я позволю себе немного отдохнуть в местном трактире, дабы восстановить силы после утомительной дороги.

С этими словами я учтиво развернулся и, не дожидаясь ответа, направился в сторону трактира, предвкушая заслуженный отдых. Надеюсь, мои манеры и тон не были восприняты как проявление надменности или высокомерия. Подобное поведение мне абсолютно чуждо. Однако, должен признаться, за все свои осознанные годы проживания в Пруссии я успел не понаслышке познакомиться с особенностями немецкого бюрократического аппарата. И, к сожалению, без пресловутого "ускорителя" в виде мешочка с золотыми монетами, любезно вручённого чиновнику, решение любого, даже самого пустякового вопроса, могло затянуться на весьма продолжительное время. В данном случае, я лишь предпочёл немного ускорить неизбежное, чтобы иметь возможность как можно скорее приступить к своим прямым обязанностям.

Устроившись в небольшой, но уютной комнатке, расположенной на втором этаже трактира, я придвинул к себе хлипкий столик, служивший, по всей видимости, единственным местом для письма в этом скромном жилище. Достав из дорожного саквояжа листок бумаги, чернильницу и перо, я погрузился в размышления, тщательно подбирая слова для письма, адресованного фрау Ланге.

В этом письме мне предстояло изложить весьма деликатную просьбу – убедить фрау Ланге позволить мне взять Роя, а в идеале и двух его сестёр, на обучение. За тот недолгий срок, что мы провели вместе, я успел проникнуться к этому смышлёному мальчугану искренней симпатией. В его живом взгляде и цепком уме я увидел нечто большее, чем просто детскую непосредственность. В нем таился огромный потенциал, который, как мне казалось, я мог бы помочь раскрыть. Я полюбил Роя почти как младшего брата, и в моём сердце зародилось горячее желание взять его под свою опеку, направить на путь знаний и дать ему путёвку в достойную жизнь.

Мне хотелось передать ему все те знания, которые я сам с таким трудом и усердием приобретал на протяжении многих лет. Я мечтал воспитать из него настоящего мужчину, человека чести и долга, который в будущем станет надёжной опорой для своей матери и сестёр, сможет защитить их от невзгод и обеспечить им безбедное существование. Я верил, что Рой, с его природным умом и жаждой знаний, способен достичь многого, и я был готов сделать все возможное, чтобы помочь ему в этом.

В глубине души я очень надеялся, что фрау Ланге откликнется на мою просьбу и позволит Рою приехать сюда. Я понимал, что для неё это будет непростое решение – отпустить своего сына в чужую деревню, доверить его незнакомому человеку. Но я искренне верил, что смогу оправдать ее доверие. Я надеялся, что мой посильный вклад в выздоровление её младшего ребёнка станет своего рода залогом моих добрых намерений, убедит фрау Ланге в том, что я ни в коем случае не причиню Рою никакого вреда, а напротив, стану для него заботливым наставником и верным другом.

Закончив письмо, я аккуратно сложил его и запечатал в конверт. Внутрь я вложил некоторую сумму денег – не как плату, а скорее как знак моей готовности взять на себя все расходы, связанные с обучением и содержанием Роя и его сестёр. Это был жест доброй воли, призванный ещё раз подчеркнуть серьёзность моих намерений и мою искреннюю заботу о будущем этой семьи.

Представьте себе бескрайнее море, погруженное в непроглядную тьму. В этой темноте, полной неизвестности и потенциальных опасностей, плывут корабли – это наши дети, начинающие свой жизненный путь. И посреди этой тьмы возвышается учитель – настоящий маяк, излучающий яркий свет знаний и мудрости. Его свет – это не просто указатель, это символ надежды, безопасности и верного направления. Он помогает кораблям-ученикам ориентироваться в бушующем море жизни, избегать рифов незнания и подводных течений заблуждений, уверенно держа курс на достижение своих целей.

С первого неуверенного росчерка пера, с маленькой закорючки в прописи, начинается это удивительное плавание. Это не просто освоение грамоты, это первый шаг в большой и очень долгий путь, полный приключений. Каждая новая буква, каждое прочитанное слово, каждое решенное уравнение – это веха на этом пути, приближающая к новым горизонтам знаний. Этот путь не всегда усеян розами, он полон трудностей и испытаний, но именно они закаляют характер, развивают интеллект и формируют личность. И на каждом этапе этого пути рядом с учеником находится учитель, готовый поддержать, направить и вдохновить.

Жизнь образованного человека – это не монотонное существование в рамках привычного и обыденного. Это калейдоскоп событий, впечатлений и открытий. Да, это могут быть и активные авантюры, как у заядлых путешественников, жаждущих исследовать дальние страны и неизведанные уголки планеты. Но чаще всего самые захватывающие приключения разворачиваются в мире литературы, окружающей нас. Будь то простое письмо от друга, содержащее важные новости, свежий выпуск газеты, открывающий окно в мир текущих событий, или целые тома книг, хранящие в себе мудрость веков и истории великих людей – все это становится источником новых знаний, переживаний и открытий. Литература питает наш разум, развивает воображение, учит сопереживать и понимать других людей. Она позволяет нам проживать сотни жизней, не выходя из дома, путешествовать во времени и пространстве, исследовать глубины человеческой души.

Именно поэтому человек учится всю свою жизнь, непрестанно тянется к знаниям. Это естественная потребность развивающегося разума, стремление к самосовершенствованию и пониманию окружающего мира. Окончив школу, юный путешественник не бросает штурвал своего корабля. Он может выбрать путь практического познания, отправившись на работу, где его наставниками станут опытные товарищи, готовые поделиться секретами мастерства и бесценным жизненным опытом. Или же он может продолжить свое плавание в гавани университета, где под руководством профессоров будет углублять свои знания, осваивать новые науки и готовиться к самостоятельной профессиональной деятельности.

Но особенно важно непрерывное обучение для тех, кто сам ведет корабли сквозь тьму – для педагогов. Подобно врачам, спасающим жизни и заботящимся о здоровье людей, учителя несут ответственность за интеллектуальное и духовное развитие своих учеников. И чтобы их знания соответствовали времени, чтобы они могли дать своим подопечным самое лучшее и актуальное, им необходимо постоянно учиться самим. Ведь наука не стоит на месте, она подобна бурной реке, постоянно меняющей свое русло, бурлит и предлагает что-то новое в самых разных областях. Появляются новые технологии, методики обучения, научные открытия, и учитель должен быть в курсе всех этих изменений, чтобы оставаться эффективным проводником в мире знаний. Он должен постоянно совершенствовать свое мастерство, расширять свой кругозор, осваивать новые инструменты, чтобы его свет всегда был ярким и указывал верный путь его ученикам.

В тот день, казалось, само время замерло, когда я переступил порог класса. Не просто класса – целого мира, вместившего в себя тридцать маленьких вселенных, тридцать пар глаз, готовых вот-вот распахнуться навстречу неизведанному. Мой путь учителя начинался именно здесь, с этих шестилеток, доверенных моему попечению, как хрупкие ростки – заботливым рукам садовника.

Мне был выделен просторный класс, залитый мягким светом весеннего солнца. Стены, украшенные детскими рисунками, казалось, дышали ожиданием, а расставленные рядами парты напоминали маленькие кораблики, готовые отправиться в плавание по бескрайнему океану знаний. И вот, я, их новоиспечённый капитан, едва ступил на палубу, как двадцать девять пар глаз, по-совиному больших и круглых, впились в меня с немым вопросом. В них плескалась целая гамма чувств: настороженный испуг первооткрывателей, ступающих на незнакомую землю, робкое недоверие к чужаку, нарушившему их хрупкий мир, и едва уловимое любопытство, присущее всем детям без исключения.

Лишь одна пара сияла иначе. В них не было ни тени страха, только чистая, незамутненная радость и непоколебимая уверенность. Этот взгляд пронзил меня до глубины души, вселяя надежду и предвкушение чего-то необыкновенного.

Слова бессильны передать тот внутренний восторг, что охватил меня в то мгновение. Я смотрел на эти лица, чистые и невинные, как новые листы бумаги, жаждущие быть исписанными мудрыми словами и добрыми напутствиями. В них я видел не просто учеников, а будущих творцов, мыслителей, первооткрывателей. Они тянулись к знаниям, к этой бесценной драгоценности, что испокон веков считалась достоянием богатых мира сего. Но истинное богатство не в золоте и шелках, а в мудрости и просветлении, в способности мыслить, творить, менять мир к лучшему.

И эти дети, доверенные мне судьбой, могли стать по-настоящему богатыми, обретя знания, открыв в себе таланты, о которых, возможно, и не подозревали. Их путь лежал через тернии и испытания, через усердный труд и настойчивость. Их путь отличался от пути тех, кто, имея возможность позволить себе всё, порой не стремился к свету знаний, погрязая в праздности и довольствуясь лишь материальными благами.

В тот момент, стоя перед классом, я осознал, что мой путь учителя – это не просто работа, это призвание. Это миссия – вести эти маленькие кораблики через бури и штили к заветной цели, оберегая их от опасностей и помогая раскрыть свой уникальный потенциал. И я был готов отдать все свои силы, весь свой опыт и знания, чтобы каждый из этих юных путешественников достиг своего берега, обрёл свой истинный достаток – богатство души, ума и сердца. Ведь именно в их руках – будущее, а в моих – возможность сделать это будущее светлым и прекрасным. И эта мысль наполняла меня ощущением невыразимого счастья и ответственности, с которой начинается, пожалуй, каждый учительский путь.

На моём рабочем столе, выстроившись аккуратными стопками, лежали книги, дневники и тетради, приготовленные к уроку. Рядом поблёскивал мел, а в углу замерла новенькая указка. Всё было готово к началу учебного года.

Но первый урок я решил сделать особенным – ознакомительным. Вместо строгих правил и сухих фактов – живое общение. Хотелось показать детям своё человеческое лицо, чтобы они не видели во мне бездушную машину, чтобы не боялись ошибаться и задавать вопросы.

Мне было важно, чтобы ученики чувствовали себя комфортно, не страшились проявлять себя. Ведь именно в свободе мысли, в отсутствии страха перед ошибкой рождается истинное знание.

Я стремился создать атмосферу доверия, показать, что я не просто учитель, но и человек, готовый выслушать, понять, помочь. Хотелось верить, что этот необычный первый урок станет ключом к сердцам моих учеников, откроет им дверь в мир знаний, где правят не страх, а любознательность и радость открытий. Ведь именно таким, на мой взгляд, и должен быть урок – живым диалогом, ведущим к взаимопониманию и новым горизонтам.

— Меня зовут Адам Кесслер, - мой голос, усиленный тишиной ожидания, бархатисто разлился по классу, - вы можете обращаться ко мне "учитель" или "господин Кесслер". - Я сделал небольшую паузу, обводя взглядом притихшие лица, - В ближайшие четыре года я буду вашим классным руководителем. Четыре года... - повторил я, словно смакуя это словосочетание, - За это время мы станем с вами не просто классом, а маленькой, дружной семьёй.

Я видел, как в глазах детей загораются искорки любопытства.

— Вместе мы отправимся в увлекательное путешествие, где каждый день будет наполнен новыми открытиями. Мы будем вместе обогащаться знаниями, словно старатели, добывающие крупицы золота из бескрайней сокровищницы мудрости. Знания - это ключ, - проникновенно продолжил я, - ключ, который откроет перед вами любые, даже самые массивные и неприступные замки этого мира. И тогда вы сможете увидеть, как он многогранен, как он удивителен и прекрасен во всех своих проявлениях!

Я сделал ещё один выразительный акцент, чтобы подчеркнуть торжественность момента.

— Да, должен признать, путь познания долог и тернист. - Мой тон стал чуть более приземленным, но не менее теплым. - Кому-то из вас учёба будет даваться играючи, а кому-то потребуется чуть больше времени, чуть больше усердия, чтобы покорить гранит науки. - Я ободряюще улыбнулся. - Но знайте одно: что бы ни случилось, какие бы трудности ни встретились на вашем пути, вы всегда можете подойти ко мне. - В моём голосе зазвучала неподдельная искренность. - Не стесняйтесь спрашивать, делиться сомнениями, искать помощи. Я обещаю, что найду время для каждого из вас, выслушаю, помогу, направлю. Ведь мы теперь одна семья, а в семье принято поддерживать друг друга, не так ли?

Эта речь, обращенная к моим новым ученикам, была выверена до последнего слова. Я долго проговаривал её про себя, снова и снова шлифуя фразы, подбирая интонации, стараясь сделать её максимально понятной и легкой для восприятия этими юными умами. Ведь одно дело – говорить со взрослыми, искушенными в речи, и совсем другое – обратиться к детям, чей жизненный опыт ещё так мал.

Но не только о ясности изложения я беспокоился. В процессе подготовки я невольно возвращался мыслями в собственное детство, в свои первые шаги на тропе знаний. И перед глазами вставали картины учебных будней, порой, увы, навевавших скуку. Я вспоминал, как монотонно и, казалось, бесконечно долго учительница объясняла тему, как трудно было сосредоточиться, когда за окном звенела весенняя капель, а мысли уносились далеко-далеко от опостылевших сочинений и учебников.

И ведь это была моя жизнь – жизнь, наполненная строгим этикетом, выверенными манерами, тем, что принято называть "культурностью". Меня с ранних лет окружали книги, музыка, искусство, меня учили сдержанности и правилам хорошего тона. Но что же тогда говорить об этих деревенских ребятишках, чья жизнь, как мне представлялось, была соткана из совсем иных материй? В ней наверняка было куда больше резвости, непоседливости, озорства, всего того, что в строгом родительском обществе, порой, заклеймят "бескультурьем" и "варварством".

Их мир – это, скорее всего, не чопорные гостиные и строгие гувернантки, а бескрайние поля, звонкие речки, шумные игры и безграничная свобода. Смогут ли они, привыкшие к вольной жизни, усидеть за партами? Поймут ли сухой язык учебников? Не заскучают ли, не отвернутся ли от учёбы, едва начав свой путь?

Эти мысли роем кружились в моей голове, порождая тревогу и чувство огромной ответственности. Я понимал, что если этим детям будет неинтересно, если они не смогут усвоить материал или, что еще хуже, вовсе не захотят учиться, то вина за это ляжет не на них. Нет, это будет моя вина, мой провал как педагога.

Ведь именно я, их учитель, должен создать ту самую благодатную среду для познания, ту атмосферу увлеченности и поиска, которая пробудит в них искренний интерес к учебе. Я должен привить им любовь к обучению, показать, что знания – это не скучные догмы, а увлекательное приключение, полное удивительных открытий. И это задача не из легких. Она требует не только глубокого знания предмета, но и тонкого понимания детской психологии, умения найти подход к каждому ребенку, зажечь в его сердце искру любознательности. И я был полон решимости сделать всё возможное, чтобы справиться с этой задачей, чтобы стать для моих учеников не просто учителем, но мудрым наставником и верным другом на пути к знаниям.

Мысль о том, что скука – злейший враг учёбы, не давала мне покоя. Я понимал: если ребёнку будет невыносимо скучно на уроках, если каждый учебный день будет для него чередой томительных часов, то он никогда в жизни не полюбит учиться. Знания будут ассоциироваться у него лишь с унылой зубрёжкой и бесконечным потоком непонятных правил.

В лучшем случае, его приманит лишь призрак будущей выгоды, смутная перспектива того, что "это неплохой способ заработать денег в дальнейшем". Но и в этом случае учёба превратится в тягостную рутину, в унылую обязанность, которую нужно просто перетерпеть ради призрачного будущего благополучия.

И такой ребёнок, повзрослев, рискует стать человеком, который работает исключительно ради выгоды. Он будет проглатывать горечь нелюбимого дела, не понимая, что её нужно тщательно пережевывать, осмысливать, извлекать из неё уроки. Он будет торопиться добиться результата, гнаться за успехом, не получая удовольствия от самого процесса познания, от радости маленьких и больших открытий.

И нет, это вовсе не путь к успеху, не путь к счастью. Потому что такие люди, как правило, становятся заучками, теми, кто не понимает усвоенный материал, а лишь механически заучивает его, чтобы потом так же быстро забыть. Они, словно попугаи, могут повторять чужие мысли, но не способны рождать свои собственные. Они лишены главного – способности мыслить критически, анализировать, сопоставлять факты, делать собственные выводы.

Моей же сокровенной мечтой было, чтобы каждый из моих тридцати учеников научился смотреть на мир широко открытыми глазами, не просто смотреть, а видеть, не просто слушать, а понимать суть вещей, явлений, процессов. Я хотел, чтобы они научились постигать взаимосвязь между разными предметами, между прошлым, настоящим и будущим, чтобы они научились видеть красоту и гармонию в окружающем мире.

В этом, на мой взгляд, и заключается истинная гениальность – не в сухом накоплении знаний, а в умении их осмысливать, применять, творить. Гениальность – это не бездумное следование правилам, а способность видеть суть вещей, находить нестандартные решения, создавать нечто новое, обогащая мир своим уникальным видением. И я верил, что в каждом из моих учеников дремлет этот потенциал, и искра гениальности, которую я, как учитель, должен помочь им разжечь. Ведь моя задача – не просто передать им сумму знаний, а научить их мыслить, чувствовать, понимать и любить этот удивительный и многогранный мир.

Я решил пройтись по домам всех своих учеников, чтобы по-настоящему окунуться в их привычную атмосферу, обсудить их интересы и увлечения. Это путешествие позволило бы мне лучше понять их мир и таким образом выработать индивидуальный подход к каждому ребенку, учитывая особенности их характера и восприятия.

Вот, например, Рой. Он уверенно занимает место на первой парте, и его глаза светятся интересом, когда я

рассказываю очередную историю. Рой совершенно восхищен солдатами. У него есть две оловянные фигурки солдатиков, которые он бережно хранит на полке в своей комнате. Но, несмотря на их яркие формы и игрушечный вид, Рой не играет с ними. Он деликатно размещает их на своем письменном столе, как настоящие реликвии, и только иногда нежно касается их, словно опасаясь, что его прикосновение может привести к их разрушению. Он не хочет потерять ту магию, которую они представляют — храбрость, приключения и мир великих дел.

Я часто рассказываю ему увлекательные истории о воинах, их подвигах и приключениях, использую это не только для развлекательного момента, но и как мощный инструмент для обучения. Каждая история становится отправной точкой для нашего занятия, в процессе которого я могу обучать его основам счёта: мы вместе подсчитываем, сколько шагов солдаты сделали к своей победе, сколько раз они победили врагов. Эти занятия открывают перед Роем новые горизонты познания, и во время таких рассказов он, само собой, начинает задавать вопросы: «А как они узнали, сколько врагов на поле боя?» или «А сколько всего солдат в одной команде?». Эти вопросы неизменно приводят нас к математическим задачам, которые он решает с огромным удовольствием.

Не менее важным аспектом становится и развитие навыков чтения и письма. Он начинает проявлять интерес к буквам и словам, погружаясь в мир, о котором ранее только мечтал. Его восхищение солдатами становится идеальной основой для того, чтобы мы вместе могли раскатывать алфавит, составлять простые фразы, а затем и целые предложения.

Во время этих занятий я также стараюсь объяснять Рою дни своей жизни, используя образы из его любимых сказок. Помогая понять ему, что чувства и переживания, которые он испытывает, аналогичны тем, что испытывают герои его историй. Мы разговариваем о страхах и надеждах, проводя параллели между его жизнью и приключениями солдат.

Теперь позвольте мне вернуться к продолжению своей мысли и обратить внимание на важный аспект, который я не упомянул ранее. Учитель не должен высмеивать своих учеников, превращая их в объект насмешек, подавая пример остальным. Это, к сожалению, распространённая практика, которая не находит себе места в здоровой образовательной среде, и её последствия могут быть крайне разрушительными.

Когда учитель позволяет себе шутить над учеником или демонстрировать его недостатки перед классом, это создает атмосферу страха и стыда. Дети начинают ощущать себя уязвимыми, и такая агрессия может привести к тому, что они начнут проявлять ненависть к учебному процессу и вообще к школе. В этом контексте обучение превращается в пытку, а предметом их ненависти становится не только сам процесс, но и учителя, которые должны были бы быть поддержкой и наставниками.

Как следствие, многие дети, осознавая, что их родные и близкие строго убедят их в необходимости учёбы и хороших оценок, начинают тонуть в этом внутреннем конфликте. Они понимают, что плохие оценки повлекут за собой разочарование и упреки со стороны родителей. Но вместо того, чтобы увидеть конструктивный подход, который мог бы побудить их к самостоятельной работе над собой, они ощущают, что у них нет выхода. Ненависть к учебе, вызванная насмешками и унижениями, перерастает в агрессивные поведения и выпад против системы, которая их помимо их желания заставляет учиться.

Так происходит жуткий парадокс: дети, вместо того чтобы сосредоточиться на понимании предмета и желании учиться, перенаправляют свой гнев на тех, кто кажется им более уязвимым — на своих одноклассников. Они выбирают себе жертву, на которой срывают накопившуюся злобу и напряжение. Легко убедить себя, что именно этот ребенок заслуживает презрения, в то время как подлинная угроза кроется в том, что сам процесс обучения становится жертвой чьей-то злобы.

Это замкнутый круг, в котором страдают все: ученики, страдающие от неуверенности и агрессии, учителя, терпящие недовольство и напряжение, и в конце концов, родители, переживающие за успехи своих детей. Чтобы разорвать его, учителя должны осознать, что их задача — поддерживать и вдохновлять. И в момент, когда мы начнем искренне заботиться о наших учениках и проявлять уважение к их индивидуальности, мы откроем двери к пониманию, сотрудничеству и, прежде всего, любви к знаниям.

Итак, я осознаю, что этот дневник — не просто сборник записей, но и рефлексия моих мыслей, моих переживаний, моя совесть, которая будет неотъемлемой частью моего пути как учителя. Я даю себе строгую клятву следовать намеченному пути, избегая соблазнов, которые могут отвлечь меня от этой цели. Независимо от трудностей, которые могут возникнуть на этом пути, я решительно настроен оставить класс с тем багажом знаний, который я планировал передать им с самого начала.

Это не просто слова, это мой внутренний обет, который не позволяет мне отступить, когда я сталкиваюсь с трудностями. Я понимаю, что данный процесс может быть сложным и даже порой изнурительным. Но я твёрдо верю, что настойчивость и терпение — мои незаменимые союзники в этой благородной миссии. Я буду искать пути, как донести до детей важные для их будущего знания, и открою для них новые горизонты.

Я также даю себе обещание не обижать детей. Я понимаю, что каждое слово, произнесённое в классе, и каждое действие имеют значение. Я стремлюсь стать для них не только источником знаний, но и опорой, и вдохновением. Моя цель заключается в том, чтобы создать атмосферу доверия и поддержки, где каждый ученик будет чувствовать себя в безопасности и сможет открыто выражать свои мысли и чувства.

Я ни в коем случае не стану дурным примером для своих учеников. Я стремлюсь быть тем человеком, который вдохновляет их на лучшее, а не отвлекает от цели. Важно понимать, что уважение невозможно заслужить с помощью страха или подавления. Я клянусь добиться его через собственный пример, показывая, что истинная сила заключается в понимании, поддержке и активном слушании.

Я отказываюсь от оружия насилия и любой другой формы агрессии. Я верю, что могу наладить дисциплину и уважение, используя только силу духа и доброту. Каждое взаимодействие с детьми должно основываться на взаимопонимании и уважении, и я намерен создать такую классную атмосферу, где каждый ученик будет стремиться к знанию, а не к страху. Это мой путь, и я готов идти по нему с открытым сердцем и полным осознанием своего назначения.

И снова я вернулся к тому моменту, когда стоял перед своим классом, завершая длинную, но искреннюю речь. Словно в замедленном мире, я ощущал, как каждое произнесённое мной слово отзывается в умах моих учеников. Внимательные, хотя и слегка недоуменные взгляды преподавались мне в ответ, и среди них я заметил Роя, который слегка кивнул, подавая знак поддержки. Эта мелочь, этот жест, придавал мне уверенности и вдохновения.

— Сейчас Рой раздаст вам всем тетради, — произнёс я, указывая на стопку тетрадей, аккуратно сложенных на столе. Рой, словно стрела, мгновенно направился к стопке, и я продолжил свою мысль. — Перед тем, как научиться читать, мы с вами овладеем основами письменности, счета и рисования. Каждому из вас будет выдана тетрадь: зелёная — для письма, жёлтая — для счета, а по рисованию вы будете получать специальные листочки.

Я, тем временем, бродил по классу, словно фотограф, запечатлевающий каждый момент в своей памяти. Смотрел на лица детей, стараясь "сфотографировать" их эмоции, запомнить выражения их лиц, связывая каждое лицо с именем, с которым они представились. Это было важно для меня; я хотел, чтобы каждый из них знал, что я вижу их, чувствую и готов разделить с ними этот путь обучения.

Рой, проявляя расторопность, ловко раздавал тетради, обегая класс широкими шагами. Его лёгкие движения привносили в атмосферу урока нотку динамики. Наконец он вернулся на своё место, довольный выполненной задачей. В классе воцарилась тишина, но она была не напряжённой, а наоборот, чем-то волнующей, что давало ощущение ожидания. Иногда тихий шёпот пробивался сквозь это молчание, но я намеренно не обращал на него внимания, понимая, что это естественная реакция детей, у которых нервозность и любопытство переплетались в одно целое.

В этот момент я ощутил, как важно создать для них безопасное пространство, где они могли бы не только учиться, но и чувствовать себя свободными, смелыми в выражении своих мыслей и чувств. Этот день стал началом нашего совместного путешествия, где каждый из нас будет расти и развиваться, преодолевая преграды и открывая новые горизонты. С этим ощущением я готовился перейти к следующим урокам, полным надежд и ожиданий, что каждая новая тетрадь принесёт им знания, вдохновение и, возможно, даже радость.

— Начнем мы с того, что все мы являемся жителями Пруссии, и, следовательно, нам всем знаком немецкий язык. Этот факт становится нашей общей основой для общения и обучения. Я говорю с вами по-немецки, и вы понимаете меня; ваши родители также используют этот язык, и вы без труда воспринимаете их слова. Это удивительное согласие, которое связывает нас, ведь каждый из нас имеет возможность передавать мысли, чувства и идеи с помощью одного и того же инструмента — языка.

Важно осознать, что каждое слово, которое вы слышите или произносите, представляет собой определённый набор букв, аккуратно расставленных в строго заданном порядке. Каждая буква — это кирпичик, из которого мы строим слова, предложения и целые истории. Итак, основа всего языка — это буква, с ней мы и начнем наше путешествие.

Задумайтесь: буквы не существуют по отдельности; они объединяются, образуя алфавит. Алфавит — это структура, где каждая буква занимает своё особое и неповторимое место. В нем всего двадцать шесть букв, каждая из которых уникальна и важна, но порядок их расположения не всегда образует слово. За каждой буквой стоит своя история, своё звучание, и именно эти звучания позволяют нам формировать звуки, которые наделяют наши мысли смыслом.

Мы с вами начнем с самой первой буквы немецкого алфавита, которая как будто является воротами в удивительный мир языка. Откройте, пожалуйста, свои тетради на первой странице. Убедитесь, что у вас есть перед глазами пространство, куда вы сможете записывать свои мысли и открытия. Теперь возьмите в руку карандаш; он не просто инструмент, он ваш проводник в мир буквы, слова и языка. Давайте вместе погрузимся в это увлекательное путешествие, начиная с основной единицы нашего общения — первой буквы, той, которая станет началом всего, что мы будем изучать.

Я не стану подробно описывать весь урок, ведь он был полон мелочей и нюансов, которые трудно передать словом. Тем не менее, отметим, что это был действительно интересный опыт. Например, объяснять, как правильно держать карандаш — это как делиться с кем-то своим секретом, тем, что давно стало для меня привычным и обыденным, но для них, для этих детей, это было чем-то совершенно новым.

Когда я начал демонстрировать, как аккуратно и уверенно взять в руки этот простой инструмент, я оказался удивлён состоянием, в котором находились мои ученики. Они смотрели на меня с таким сосредоточенным вниманием, словно я открывал для них целый мир. Я заметил, что в классе царила почти полная тишина: единственным звуком был скрип бумаги и шорох карандаша по столу. Это было настоящим чудом — они слушали меня, не перебивая и не отвлекаясь, хотя для них это занятие могло показаться обыденным.

Задумавшись об этом, я осознал, что, возможно, я оказался заложником своего собственного восприятия мира. Я привык к тому, что многие аспекты обучения кажутся мне понятными и логичными, и, как результат, я иногда забываю, что для детей это может быть совершенно иной опыт. Деревенские дети, как правило, воспитываются в строгих рамках, где дисциплина и уважение к старшим являются непременным условием. Я понимал, что их уважительное отношение ко мне, как к учителю, не просто формальное. Они действительно воспринимают каждое моё слово, каждое объяснение как важный урок, значение которого выходит за рамки простой передачи знаний.

В то время как я стараюсь быть мягким и отзывчивым, наверное, для них это тоже является своего рода новизной в общении с взрослыми. Я стал понимать, что моя роль в их жизни — гораздо более многослойна, чем просто преподавание предмета. Я являюсь связующим звеном между их миром и тем, что они могут узнать и понять благодаря знаниям. И если моя мягкость и открытость предоставят им новое понимание общения с взрослыми, я чувствую, что двигаюсь в правильном направлении.

Во время этого урока я не просто обучал их основам письма, я, возможно, открывал для них новые горизонты, показывая, что учиться можно не только в строгих рамках, но и через понимание, поддержку и уважение. Этот процесс стал для меня не только работой, но и своеобразным хранилищем вдохновения, собирая воедино опыт наших совместных взаимодействий.

Но шульц уверен, что они могут увидеть слабость в моей мягкости и "сесть на шею, свесив ножки", мой ответ "по себе людей не судят", останется лишь на этих страницах.

Как вы уже могли понять, достопочтенная фрау Ланге, скрепя сердце, все же дала свое высочайшее соизволение на переезд Роя ко мне, как только в моем полном распоряжении оказался небольшой, но весьма уютный домик. Сам господин Фонхоф, будучи крайне впечатлён моим искренним желанием (ну и, разумеется, не в последнюю очередь, финансовыми возможностями моих уважаемых родителей), не только любезно выделил мне этот дом, но и даже, проявив недюжинную щедрость, приставил ко мне экономку, молоденькую вдову по имени Фредерика Ленке, особу весьма миловидную и, судя по всему, весьма расторопную.

Со своей стороны, я дал твёрдое, как гранит, обещание фрау Ланге, что Рой будет всегда сыт, одет, обут и обласкан, а также будет регулярно, а именно каждую субботу и каждое воскресенье, когда я, собственно, буду иметь возможность наведываться домой, демонстрировать ей свои новоприобретенные знания и умения. Что же касается девочек, то их, увы, фрау Ланге отпускать наотрез отказалась, мотивируя это тем, что по дому всегда найдется уйма работы, требующей женских рук, а разлучать неразлучных двойняшек ей, по ее собственным словам, совершенно не хотелось, да и, признаться, было бы несколько жестоко с ее стороны. Так что девочки остались под ее неусыпным контролем, а Рой, к моей несказанной радости, перебрался жить ко мне.

Рой, как и подобает любознательному ребенку его возраста, буквально засыпал меня бесчисленными разговорами и вопросами. Обо всем на свете! Стоило мне лишь обронить какое-нибудь слово, как за ним немедленно следовал целый поток, нескончаемый водопад вопросов, чему я, признаться, был несказанно рад. Ибо, если ребенок задает вопросы, значит, им движет живой интерес, значит, он действительно стремится постичь суть вещей, а не просто бездумно кивает головой, как болванчик, втайне желая поскорее избавиться от утомительного диалога и вернуться к своим забавам.

Часто, как и в этот самый вечер, мы уютно располагались у камина, наслаждаясь теплом потрескивающих поленьев и мягким, танцующим светом пламени. Рой усердно корпел над своими уроками, то и дело старательно выводя в тетради еще совсем новую для него, витиеватую букву "А". Его маленькая ручка, еще не привыкшая к перу, то и дело выводила неровные, забавные закорючки, но он не сдавался, снова и снова выводя заветную литеру, пока она не начинала походить на свой прекрасный, каллиграфический прообраз. Я же, сидя напротив, с удовольствием наблюдал за его стараниями, мысленно радуясь, что мой юный подопечный столь усерден и любознателен, ибо, как известно, именно в этом и кроется залог будущего успеха.

— Когда же я, наконец, научусь писать так же быстро и ловко, как ты, Адам? – с нетерпением в голосе спросил Рой, отрываясь от своего занятия и устремляя на меня свой полный надежды взгляд.

— Скорость письма, мой дорогой друг, приходит лишь с опытом, с неустанной практикой, – ответил я, ласково улыбаясь. – Если ты будешь лениться и пренебрегать упражнениями в письме, то твоя рука быстро утомится, станет непослушной, и ты совсем разлюбишь писать. А ведь письмо – это великий дар, позволяющий запечатлеть свои мысли и чувства на бумаге, передать их другим людям, сохранить для потомков.

— Когда-нибудь, – с мечтательной интонацией произнес Рой, – я стану самым грамотным человеком на свете, и ты будешь мной безмерно гордиться, Адам!

— Конечно, Рой, – с нежностью ответил я, – я всегда буду тобой гордиться, что бы ни случилось. Да я и сейчас уже горжусь тобой, твоим усердием, твоим стремлением к знаниям.

— Правда? – недоверчиво переспросил он, и в его глазах зажегся робкий огонек надежды.

— Чистая правда, – заверил я его. – Но, вот послушай меня, Рой, – мой голос стал серьезнее, – может статься, что жизнь когда-нибудь нас разлучит, таковы, увы, превратности судьбы, и хоть мне совсем не хочется об этом думать, но мы должны быть готовы ко всему. Так вот, я прошу тебя, пообещай мне, что ни при каких обстоятельствах ты не бросишь учиться… Пообещай мне, что всегда будешь стремиться к новым знаниям, будешь читать книги, изучать науки, совершенствовать свой ум. Ибо знание – это свет, который осветит твой путь даже в самые темные времена.

— Ты хочешь уйти от меня? – грустно спросил Рой, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога, а в глазах застыли непрошенные слезы.

— Я не знаю, мой дорогой друг, как сложится моя судьба, и уж тем более не ведаю, что уготовано тебе, – ответил я, стараясь придать своему голосу как можно больше уверенности и спокойствия. – Но пока у нас есть время, пока мы вместе, я прошу тебя, умоляю, не бросай учиться. Это самое важное, что я могу тебе дать.

— А что, если у меня не будет учителя? – с еще большей грустью спросил Рой, не сводя с меня полных надежды глаз. – Кто же тогда направит меня на путь истинный?

— Я дам тебе все необходимые основы, заложу крепкий фундамент знаний, – твердо пообещал я. – Ты знаешь, что всё в этом мире неразрывно взаимосвязано? Как и знания, мой милый Рой. Все начинается с азов, с простого и понятного, а затем, постепенно, ты постигаешь все более сложные и глубокие материи. Просвещаясь, накапливая знания, ты будешь неизбежно понимать, что кое-что из окружающего мира остается для тебя темным, непонятным, и, возможно, тебе даже будет казаться, что оно ниже и недостойно твоего внимания, – я сделал многозначительную паузу. – Но никогда, слышишь, никогда не задирай нос, не превозносись над другими и не осуждай то, чего бы ты ни увидел, с чем бы тебе ни пришлось столкнуться в жизни. Ибо не всё и не всегда зависит от наших желаний, от нашей воли. Есть еще и непреодолимые обстоятельства, превратностей судьбы, из-за которых жизнь может внезапно свернуть совсем на другую дорогу, не ту, которую мы для себя наметили. И вот тогда, мой дорогой Рой, именно знания, острый ум и накопленный опыт помогут тебе либо вовсе не оступиться и не встать на скользкую дорожку, либо, если уж это неизбежно, дадут тебе в руки те самые заветные коньки, благодаря которым ты сможешь проехать этот опасный и непредсказуемый путь максимально безболезненно и с минимальными потерями.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, Адам, – голос Роя дрогнул, выдавая его волнение, и он, отложив в сторону свой карандаш, торопливо подошел ко мне. Тут же маленькие, но на удивление сильные ручки крепко обвили мою шею, прижимаясь всем своим хрупким тельцем. – Ты навсегда останешься для меня самой первой, самой главной буквой алфавита. Потому что, как только я буду выводить ее в своей тетради или увижу ее где-то еще, на вывеске магазина, в книге, на страницах газеты, я всегда, слышишь, всегда буду думать о тебе, вспоминать тебя, Адам.

В этот самый миг я почувствовал, как мое сердце, словно споткнувшись, пропустило удар, болезненно сжавшись в маленький, твердый комочек, а затем, будто, испугавшись собственной остановки, ухнуло вниз и забилось снова, но уже в каком-то беспорядочном, рваном ритме. В горле встал предательский ком, дышать стало тяжело, и меня охватило доселе неведомое, почти животное чувство тревоги, от осознания того, что однажды, волею судьбы, наши пути с Роем могут разойтись навсегда.

Рой стал для меня звездой, единственной, чей яркий, теплый свет способен осветить мой путь даже в самую страшную, самую непроглядную бурю, разогнать тьму и указать верное направление. Еще никогда и ни к кому я не испытывал столь тонкой, столь глубокой, почти кровной привязанности, такого неразрывного душевного родства. Он стал для меня всем: смыслом моего существования, моим светом, моим воздухом, моей надеждой. И мысль о том, что когда-нибудь я могу его потерять, была для меня невыносима.

— Позови, пожалуйста, экономку, Рой, а сам пока выпей чаю, – прошептал я, изо всех сил стараясь скрыть предательскую дрожь, появившуюся в моем голосе. Мне нужно было срочно взять себя в руки, собраться с мыслями и принять хоть какое-то решение, пока меня окончательно не захлестнула волна отчаяния.

Фредерика Ленке не заставила себя долго ждать и появилась в комнате почти сразу же, как только Рой, послушно выполнив мою просьбу, позвал ее. Она торопливо опустила рукава своего платья, которые были закатаны, вероятно, из-за стирки, и платком вытерла со лба мелкие капельки испарины, выдававшие ее недавнее усердие. Видимо, день у нее выдался хлопотный.

— Звали, сударь? – спросила Фредерика, почтительно склонив голову.

— Могу ли я всецело Вам доверять? – в свою очередь, спросил я, внимательно вглядываясь в ее лицо, пытаясь разглядеть в ее чертах хоть малейший намек на неискренность.

— Конечно, господин, можете быть уверены в моей преданности, – твердо ответила она, и в ее голосе не было ни тени сомнения.

— В таком случае, – я сделал глубокий вдох, собираясь с духом, – пообещайте мне, что если вдруг, по воле злого рока, случится такая крайняя необходимость, что я не смогу вернуться в деревню, вы, не мешкая ни минуты, отведете Роя по адресу, который я Вам заблаговременно сообщу, и вернете его родной матери? Обещайте мне, что сделаете все возможное, чтобы он оказался в безопасности, под крылом своей семьи. Это крайне важно для меня, Фредерика, возможно, это самое важное, о чем я когда-либо Вас просил.

— Хорошо, господин, будьте покойны, я исполню вашу просьбу в точности, – без колебаний ответила Фике, и ее твердый, уверенный тон не оставлял сомнений в искренности ее слов. – Можете на меня положиться.

Я же, в свою очередь, с самого первого дня, как Рой переступил порог моего дома, готовился к худшему, к тому, что однажды в мою дверь может постучать полиция, привлеченная, например, досужим любопытством соседей или же доносом недоброжелателей, и тогда я буду бессилен что-либо изменить, не смогу сам вернуть Роя в родные края, к его матери. Именно поэтому я и продумал все до мелочей, предусмотрел запасной план, заручившись поддержкой верной Фредерики.

И вот сейчас, получив ее твердое, нерушимое заверение, я почувствовал, как тяжелый камень, давивший все это время мне на грудь, немного ослабил свою хватку. Тревога, терзавшая меня, чуть отступила, сменившись робкой надеждой на то, что, возможно, не все еще потеряно, и даже если судьба распорядится самым жестоким образом, Рой не останется один, не пропадет в этом огромном, безжалостном мире. У него будет шанс вернуться домой, под защиту своей семьи, туда, где его любят и ждут. И эта мысль, словно луч света в кромешной тьме, согревала мою душу и давала силы жить дальше.

Знакомство с моим собственным классом, с вверенными мне людьми, растянулось почти на два долгих месяца, наполненных бесконечной чередой встреч и разговоров. Разумеется, все вышло бы гораздо быстрее, если бы не присущая местным жителям обстоятельность и радушие. Каждый, буквально каждый житель деревень, от мала до велика, от последнего батрака до почтенного шульца, считал своим непременным долгом пригласить меня к себе в гости, приветить как самую важную, самую почетную персону.

И вот, я, словно знатный вельможа, совершающий путешествие по своим владениям, переходил из дома в дом, из одной деревни в другую, где меня уже ждали, встречали с распростертыми объятиями, усаживали за стол, угощали лучшими яствами. От скромных жилищ простых крестьян до добротных домов зажиточных шульцев, от уютных, пахнущих свежим хлебом кухонь до торжественных, наполненных тихим благоговением залов, где собирались деревенские советы – везде меня принимали с неизменным радушием. И каждый с нескрываемым нетерпением делился со мной не только щедрыми угощениями, но и своими мыслями, заботами, последними новостями, слухами и сплетнями, что было для меня особенно ценно, ибо позволяло лучше узнать свой народ, понять его чаяния и нужды.

Сами же деревни, разбросанные там и сям по холмистой местности, покрытой, роскошным изумрудным бархатом густых лесов, будто сошли со страниц старинных немецких сказок, настолько живописным и идиллическим был их вид. Дома, издали похожие на искусно сделанные игрушки, с их характерными фахверковыми стенами, выкрашенными в белый цвет и пересеченными темными деревянными балками, с островерхими, крытыми красной черепицей крышами, с маленькими окошками, украшенными яркими, пылающими на солнце цветами герани, – все это отчетливо передавало не только местный колорит, но и богатую культуру всей страны, ее самобытность и неповторимый дух.

А в центре каждой деревни, словно сердце, бьющееся в такт жизни, возвышалась кирха, чей тонкий, устремленный в самое небо шпиль, казалось, пронзал небесную твердь, соединяя земной мир с небесным . И часто, нарушая деревенскую тишину, раздавался мелодичный колокольный звон, то созывая верующих на службу, то оповещая округу о тех или иных важных событиях – рождении или смерти, свадьбе или празднике, радости или горе. И в эти минуты, казалось, сама душа деревни, ее сокровенная суть, изливалась в этом чистом, серебряном звоне, разносясь далеко окрест, напоминая людям о вечном, о Боге, о скоротечности бытия и незыблемости "истинных" ценностей.

Местность эта, конечно, не столь оживленная, как шумные, полные суеты города, и на первый взгляд может даже показаться, что жизнь здесь совсем замерла, погрузившись в тихую, сонную дремоту. Однако, чем дольше живешь здесь, чем больше глаз привыкает к неспешному течению дней, тем яснее и понятнее становится тебе нехитрый уклад здешнего быта, его простые радости и печали.

Вся атмосфера в целом была какая-то особенная, приземленная, и эта удивительная приземленность в настоящем моменте, удивительным образом наблюдалась как у взрослых, так и у детей. Не было у них, в отличие от городских жителей, несбыточных грез, смелых, дерзновенных мечтаний о чем-то большем, о какой-то иной, лучшей доле. У девочек, например, все помыслы сводились к тому, чтобы удачно выйти замуж за справного, работящего парня, нарожать побольше здоровых, крепких детишек, да молить Бога, чтобы никто из домочадцев не хворал, не умер раньше времени, а дальше – будь что будет, как судьба распорядится.

У мальчиков же мечты были чуть более разнообразны, но все равно просты и понятны: построить свой дом, крепкий, добротный, чтобы было где жить с семьей, ну а если повезет, то, может быть, и выбиться в солдаты, повидать мир, послужить на благо своей земли. Вечерами, после тяжелого трудового дня, наполненного заботами и хлопотами, ребятишки собирались все вместе на улице и затевали незамысловатые игры – в салки, в прятки, благо места для этого было предостаточно. А девочки, как маленькие хозяюшки, нянчились со своими самодельными куклами, с любовью сшитыми из луба, набитыми соломой и одетыми в разноцветные лоскутки.

Некоторые дети, те, что постарше, уже вовсю помогали взрослым по хозяйству: ухаживали за домашним скотом, кормили кур, доили коров, а то и наравне с родителями работали в полях, под палящим солнцем, не зная усталости. Но в основном, конечно, из моего класса все больше заботились о младших братьях и сестрах, присматривали за ними, пока родители заняты делами, топили камин в доме, чтобы было тепло и уютно, да занимались уборкой, поддерживая порядок в своих скромных жилищах. И во всем этом чувствовалась какая-то особая, трогательная простота, безыскусная мудрость, присущая людям, живущим в гармонии с природой, с землей, которая их кормит и одевает.

Выходит, что моя задача не сводится лишь к тому, чтобы просто узнать об увлечениях моих подопечных, об их скромных, незатейливых радостях. Нет, мой долг гораздо глубже и более ответственен – я должен с помощью тщательно продуманных уроков, помочь им самим найти, раскрыть свои истинные увлечения, те самые искорки таланта, что, возможно, дремлют в их душах, ожидая своего часа. Я должен стать для них тем самым проводником, который, взяв за руку, поведет их по дороге познания, открывая перед ними новые горизонты, пробуждая в них жажду знаний, стремление к чему-то большему, чем простое, обыденное существование.

А это значит, что в нашу и без того насыщенную программу необходимо добавить еще один, чрезвычайно важный элемент – чтение сказок. Именно сказок, этих волшебных историй, полных чудес, приключений и глубокого смысла, которые способны не только увлечь, развлечь ребенка, но и зажечь в его сердце огонек мечты, разбудить воображение, научить сопереживать, отличать добро от зла, верить в справедливость и торжество добра.

Ведь именно в сказках, передаваемых из поколения в поколение, хранится мудрость народа, его душа, его представления о мире, о добре и зле, о красоте и уродстве, о любви и ненависти. И я верю, что именно через сказки, через эти волшебные, чарующие истории, я смогу достучаться до сердец моих учеников, помочь им раскрыть свои таланты, найти свое призвание в жизни, чтобы они не просто прожили свои дни, а оставили после себя добрый след, сделали этот мир хоть чуточку лучше, светлее и добрее.

В один из редких выходных дней, когда я, собрав все свои усердие и прилежание в кулак, отправился в Берлин, дабы сдать достопочтенной фрау Ирме выполненные задания и получить от нее новые, не менее сложные и заковыристые, я решил, пользуясь случаем, зайти в кондитерскую лавку, чтобы купить моим дорогим ученикам, какое-нибудь вкусное угощение. Выбор мой пал на разноцветные, манящие своим видом конфеты и леденцы, похожие на драгоценные камешки. Я с неподдельным воодушевлением, почти как ребенок, предвкушающий лакомство, наблюдал за кондитером, ловко набиравшим холщовые мешочки своими сладкими, ароматными творениями. Чаша весов под увесистой грудой конфет стремительно тяжелела, предвещая мне немалые траты.

— А-адам, – раздался вдруг за моей спиной знакомый, мелодичный голос, и в тот же миг маленькая, но цепкая ручка Агнешки, легла на мое плечо. В нос ударил резкий, дурманящий запах ее дорогих духов, столь любимых всеми столичными модницами. – Наконец-то я тебя нашла, свиделась с тобой, любовь моя! – последние слова, «любовь моя», она произнесла с явной, нескрываемой насмешкой, словно желая уколоть меня, напомнить о том злополучном дне, когда я по неосторожности так опростоволосился перед родителями.

Я же, в свою очередь, выдавил из себя какую-то неловкую, натянутую улыбку, похожую скорее на гримасу, но руки ее, тем не менее, не убрал, оставив лежать на своем плече.

— Я уехал из поместья, живу теперь в деревне, работаю, – будничным тоном ответил я, стараясь скрыть за показным равнодушием свое внутреннее волнение. – Есть ли у тебя какие-нибудь известия от Майи или Юстаса? Может быть, Юзеф и Маркус уже уехали? – посыпались с моей стороны вопросы.

— Уехали, да, все по своим делам, – невозмутимо ответила Агнешка. – Но новостей пока, увы, нет. Тебе лично писем тоже нет ни от кого, извини. А вот Майя мне недавно писала, – тут ее голос оживился, – сообщила, что ведет сейчас активную работу в Швейцарии, что у них там большие планы…

— Ваши конфеты, господин, – прервал наши пересуды кондитер, протягивая мне увесистые свертки со сладостями. Я машинально, не глядя, расплатился с ним, взял мешочки и, подхватив Агнешку, которую я, кстати, по привычке все еще продолжал называть Шварц, под локоть, вывел ее на улицу, подальше от любопытных ушей.

— Так вот, – продолжила она, как ни в чем не бывало, – планируют побег Юстасу. Дело, сам понимаешь, серьезное, рискованное.

— Так он все-таки дал сигнал? – невольно вырвалось у меня. В голосе моем прозвучало нескрываемое огорчение, вызванное тем, что меня, как оказалось, держали в неведении, не посвящали в столь важные дела, не сочли нужным сообщить о готовящемся побеге. Впрочем, я тут же постарался взять себя в руки и скрыть обуревавшие меня чувства.

— Давай будем честны друг с другом, Адам, – Катрина, вдруг осеклась и, опустив глаза, как провинившаяся школьница, заговорила тише, – Ты же прекрасно понимаешь, что ты, хоть и близок партии, но все же из другой семьи, совсем из другого круга. Твои родители, как тебе наверняка известно, весьма приближены к самому Бисмарку, к его свите, – она сделала многозначительную паузу, – а это, сам понимаешь, накладывает определенный отпечаток, создает, так сказать, некоторые сложности.

— Они с ним не общаются вовсе… – начал было я, пытаясь оправдаться, но тут же осекся, пораженный внезапной, ужасной догадкой. – Постой, постой, – голос мой дрогнул, – ты что же, считаешь, что это я сдал Юстаса? Ты думаешь, что это я виноват в его аресте?

— Нет, ну что ты, Адам, конечно же, нет! – поспешно, даже с каким-то испугом в голосе, заверила меня Агнешка. – Мы так не думаем, не думаем!

— Говори как есть, Кэтрин! – не выдержал я, и голос мой сорвался на крик. Ярость, обида, жгучее чувство несправедливости – все это всколыхнулось во мне, закипело, поднялось огромной, мутной волной, грозя затопить, захлестнуть с головой. Перед глазами, словно в тумане, пронеслись долгие, мучительные бессонные ночи, когда я, не зная отдыха, стирая пальцы в кровь, яростно стучал по клавишам печатной машинки, выводя бесконечные строки листовок и газет, призывающих к свободе, к справедливости, к борьбе. Неужели все это было зря? Неужели мои товарищи считают меня предателем? Меня?! – от этой мысли сердце сжалось от невыносимой боли.

Я был настолько поглощен своими горькими мыслями, что даже не сразу заметил, как Агнешка, пытаясь, видимо, хоть как-то меня успокоить, принялась поправлять платок на моей шее, своими ловкими пальчиками расправляя непослушные складки ткани. Ее заботливые прикосновения, легкий, дурманящий аромат духов, исходящий от нее, – все это на мгновение вернуло меня в реальность, заставило хоть немного унять бушевавшую внутри бурю.

— Не повышай, пожалуйста, голос, Адам, – так тихо сказала Агнешка, что ее слова прозвучали почти как шепот, – умоляю тебя, не кричи. – И добавила еще тише, почти неслышно: – Пойми, под подозрением не только ты. Всех подозревают, такова суровая реальность, в которой мы живем.

— Не бери свои слова назад, Агнешка, не пытайся меня успокоить, думая, что можешь этим меня обидеть, – голос мой, хоть я и старался говорить спокойно, все еще дрожал от сдерживаемого гнева. – Скажи мне прямо, без утайки, кто именно думает, что я предатель? Кто посмел бросить на меня тень подозрения?

— Юстас и Майя, – неохотно призналась Агнешка, потупив взор.

— Они что, пишут тебе? – изумленно воскликнул я. – Так, значит, он все-таки поддерживает связь с партией, несмотря на заключение?

— Да, он пишет, – подтвердила она, – насколько это возможно в его положении.

— И что же он пишет? – с нетерпением спросил я, жадно вслушиваясь в каждое ее слово.

— Писал, что ни в чем не нуждается, что держится молодцом, – ответила Агнешка.

— А когда он подал сигнал? Когда дал знать, что готов к побегу? – не унимался я.

— На прошлой неделе, – тихо проговорила она, – совсем недавно.

— Постой, постой, – я лихорадочно пытался осмыслить услышанное, – они что же, считают меня предателем только из-за того, что Юстаса арестовали? Но ведь уже доподлинно известно, что его подставил кто-то из тех, кто находился с ним в санатории, кто-то из своих. Это же очевидно!

— Дело не только в аресте Юстаса, – с грустью в голосе проговорила Шварц, – они думают, что ты причастен и к истории с Майей. Ведь только ты и Писатель знали, кто на самом деле живет в том доме, под чьим именем она скрывается.

— Но почему же тогда они не считают виновным Писателя? – недоуменно воскликнул я. – Почему все подозрения пали именно на меня?

— Его убили при задержании, – глухо ответила Агнешка, и в ее голосе прозвучала неприкрытая боль. – Так, по крайней мере, говорят.

— Когда? Когда его пытались задержать? – я был потрясен этой новостью.

— В январе, – еще тише ответила она.

Я почувствовал, как по всему телу пробежала мелкая, нервная дрожь. Меня будто ударили чем-то тяжелым по затылку, а затем, не дав опомниться, с размаху толкнули в ледяную прорубь. Мир вокруг пошатнулся, в глазах потемнело.

— Адам... – Кэтрин, заметив мое состояние, положила свои руки мне на плечи и слегка сжала их, словно пытаясь привести меня в чувства. – Послушай, – ее голос звучал мягко, но в то же время твердо, – если за тобой действительно ничего нет, то рано или поздно все выяснится, правда выйдет наружу, и с тебя снимут все подозрения. Я уверена в этом. Нужно только немного подождать.

Я убрал её руки, ощутив их холод и дрожь. Пальцы, которые еще недавно ласкали, теперь казались чужими, словно ледяные щупальца.

— Так бывает, Адам, — голос звучал глухо, как из-под толщи воды. — Ты прекрасно знаешь, чем мы занимаемся. Это игра, где правила меняются каждую секунду, где нет друзей и врагов, а только временные союзники и мишени. Рано или поздно все оказываются под подозрением. Все, без исключения. И я, и ты.

Внутри закипала ярость, обжигая изнутри, но я сумел сохранить внешнее спокойствие.

— Я передам тебе письмо для них... — слова давались с трудом, горло пересохло.

— Нет! — она резко оборвала меня, в ее глазах блеснул стальной огонек. — Никто не должен знать, что ты знаешь. Ни одна живая душа. Юстас сбежит, это несомненно. И он будет проверять тебя. Исподтишка, как крыса, рыскающая в поисках сыра. Вытерпи его проверку. Выдержи, как выдерживал все до этого.

— Проверку? Отлично, пусть заглянет в Тифенбах, как отстреляется, — бросил я, голос дрогнул, выдавая бурю внутри. Я развернулся и ушёл прочь, не оборачиваясь, не желая видеть ее лица.

Спину прожигал взгляд, но я не замедлил шаг. Кто-то подставил меня. Кто-то цинично и хладнокровно развязал войну внутри партии, и мишенью стал я. Кто-то очень хотел, чтобы я ушёл. Чтобы я исчез, растворился в тумане. Но как искать предателя, когда у меня под ответственностью целый класс? Когда на моих плечах судьбы этих мальчишек и девчонок, которые верят мне, которые смотрят на меня с надеждой? Никак. Это невозможно. Я сделаю то, что делал всегда, что умею лучше всего — затаюсь и буду наблюдать из-за камыша. Как охотник, выслеживающий добычу. Как змея, замершая в траве. Я буду ждать, терпеливо и безмолвно, пока предатель не выдаст себя, пока не совершит роковую ошибку. И тогда я нанесу удар.

Здравствуй, сын!

Пишу тебе, хоть и не знаю, прочтёшь ли. Кажется, твоя мама задолжала мне кругленькую сумму – целых 15 тысяч золотых. Поспорили мы с ней, помнится, о том, вернёшься ли ты через месяц. А в итоге прошло восемь, а ты всё ещё там, словно пустил корни. Вот, держи 7 тысяч – твоя доля выигрыша. Я говорил ей, что ты упорный мальчик, что в тебя этот стержень с детства вбит. Оказывается, я всё-таки знаю тебя лучше, чем твоя собственная мать.

Мы редко общаемся, сын. Даже не знаю, почему. То ли ты не тянешься, то ли я. Может, просто жизнь так сложилась. Но я всё равно хочу сказать, что горд видеть тебя таким взрослым, самостоятельным. Пускай и издалека.

Сам я недавно перенес простуду. Долго болел, тяжело. В итоге зрение совсем ни к черту стало, теперь вот с очками хожу, как старый филин. Книги без них читать – мука. Но твоя мама заботилась обо мне, как могла. В целом, я рад, что она рядом.

Ты многое пропускаешь, уехав из дома. Жизнь тут кипит, знаешь ли. Нам пришло письмо от Максимилиана. Представляешь, Мичи беременна! И вот-вот должна родить. Говорят, не успели раньше рассказать, всё время в разъездах, ветер их носит.

Ганс тоже написал. Сказал, что устроился наконец. Первый семестр закрыл, готовится ко второму. На каникулах хочет подработать. И, знаешь, что самое смешное? Запретил его Гансом называть. Только Джон теперь, на английский манер, видите ли. Молодежь…

Ты хоть отпишись, как ты там? Как поживаешь? Не нуждаешься ли в чём-то? Если нужно – только попроси, всё привезём. Я всё равно стараюсь передавать тебе что-то через этого Шульца. А то ты когда к учительнице ходишь, даже не заглядываешь. Обидно, знаешь ли.

Ладно, будь здоров. Пиши, если что.

Папа.

"Адам харашо пишет, а я ищо ни умею" Рой

Здравствуй, Адам.

Пишу тебе с тяжелым сердцем. Мне до сих пор жаль, что наш последний разговор вышел таким… скомканным. Жаль, что ты так огорчился. Надеюсь, ты не разочаровался в нашем общем деле. Не стоит винить идею из-за нескольких гнилых яблок в корзине. Предатели есть и были всегда и везде, как крысы, прячущиеся в подвалах.

Есть и хорошие новости. Маркус и Юзеф, наконец, закрепились во Франции. Даже прислали первую газету оттуда – свеженькую, с типографской краской. Я вложила её в конверт, полистай на досуге. Они, кстати, ни на секунду не поверили в то, что ты способен на предательство. Говорят, знают тебя как облупленного. А ещё за тебя заступились Шмидт и Кох на собрании. Просили вернуть… Ну, как вернуть… Пока ещё не поступал сигнал от Маркуса, так что официального запроса не было. Честно-честно.

На этом, увы, мои хорошие новости заканчиваются. Боюсь, следующая новость тебя очень огорчит. Это огромная потеря для всех нас… В попытке бежать был застрелен Юстас.

До сих пор не верится, что это произошло. Майя уже уехала в Польшу на похороны. Пустота какая-то внутри… Очень больно. (Здесь чернила расплылись, словно слёзы.) Юстас был нашим замечательным товарищем, настоящим другом, и вёл борьбу до последнего вздоха. На срочном съезде в честь него были опущены флаги. Вот такая скорбь…

Прости, что ты узнаешь об этом таким образом. От меня, а не от кого-то из своих. Но это ещё больше доказывает, что мы не должны сдаваться, как бы тяжело нам ни было. Мы должны продолжать его дело. Мы должны помнить о нём. Крепись, Адам. Мы все сейчас нуждаемся в силе.

С уважением,

Агнешка.

Я сидел в забытьи, в каком-то, тягучем оцепенении. Пальцы сами собой зарылись в волосы, беспокойно перебирая пряди. Шум вокруг – голоса, скрип половиц, далекий лай собаки – доходил до меня словно сквозь вату, не вызывая никакой реакции. Воспоминания о времени, проведенном в борьбе плечом к плечу с Юстасом и Майей, жгли изнутри, словно каленым железом. Сердце сжималось, готовое разорваться от понимания, что Юстас умер, считая меня предателем. Эта мысль, как заноза, застряла в мозгу, пульсируя тупой болью.

Я сжимал кулаки до судорог в руках, до побеления костяшек, пряча в них свой гнев, который не мог выплеснуть, не мог из себя выдавить. Зубы стискивались так, что казалось, вот-вот сотрутся в мелкую крошку. Глаза заволокло пеленой, туманом, я не видел ничего перед собой, только расплывчатые пятна света и тени. Я сидел, утонув в кресле, не чувствуя собственного тела, слыша лишь быстрый, прерывистый стук собственного сердца. Тук-тук-тук… Как барабанная дробь перед казнью.

Вдох-выдох…

Ничего. Пустота. Боль не утихала.

Вдох-выдох…

Ничего. Всё та же давящая, разрывающая изнутри пустота.

Не помогает. Ничего не помогает.

Неужели это состояние и есть тот самый разрыв сердца, о котором пишут в книгах? Или оно уже разорвалось, треснуло, рассыпалось на осколки, а я просто не заметил, не почувствовал в этом оцепенении? Дыхание перехватило так, словно железный обруч сдавил грудь. Я не мог даже выдохнуть, боясь, что этот выдох станет последним. Где-то под ребрами защемило остро, жгуче, и казалось, что любая попытка вздохнуть полной грудью просто убьёт меня, разорвёт на части.

Нет, слезы упорно не хотели идти. Глаза высохли, как пустынные колодцы. Лицо стянуло непроницаемым мрамором. Я не знаю, как ещё описать свое состояние в тот момент. Хрупкость… Невероятная и пугающая. Казалось, что если в доме появится хоть малейший ветерок, я разобьюсь на мелкие кусочки и исчезну, словно меня и не было.

Это как резкое пробуждение ото сна под холодным душем. Жизнь безжалостно встряхивает за плечи, вытаскивая из тумана иллюзий, и шепчет прямо в ухо, что подполье – это не детские игры, не романтические сказки, а жестокая, кровавая реальность. И даёт выбор: идти дальше, рискуя всем, что есть, или послушать её, остаться, сохранить все те блага, что она тебе подарила: крышу над головой, тепло домашнего очага, иллюзию безопасности.

Одолевает животный, парализующий страх. Будто убивают не только товарища, но и держат дуло пистолета прямо у лба. Чувствуется холод металла на коже. Один неверный шаг, или одно неосторожное слово – и всё кончено. Шаг влево, шаг вправо – расстрел. И в этой леденящей душу ситуации задаешься вопросом: а насколько хватит человеколюбия, веры, сил, чтобы не отступить, не сломаться, не предать память погибшего друга и продолжать бороться?

Революция – это ненасытная машина. Чудовище, которое питается огромным количеством самых верных ей сыновей и дочерей. И она заставляет вести постоянную, изнурительную торговлю с собой, с собственной совестью, с собственными страхами, чтобы и в дальнейшем верой и правдой служить ей. И чем глубже в ней, чем больше ей отдаешь, тем более изощренной и жестокой становится эта торговля. Самые преданные, самые верные платят самую высокую цену – они отдают свою жизнь.

Я долго не мог взять перо, чтобы снова что-то написать. Рука дрожала, словно в лихорадке, пальцы не слушались. Я даже вырвал страницу из тетради, истомленную кляксами — следами моей внутренней борьбы. Это дурное состояние, этот тяжелый груз никак не хотел меня отпускать, и напоминал прилипшую к подошве грязную, липкую смолу.

Я не заболел, хотя мне казалось, что вот-вот свалюсь с ног, обессиленный какой-то невидимой болезнью, и больше никогда не встану. Тело налилось свинцом, каждое движение давалось с трудом.

Но меня охватила страшная, изматывающая бессонница. Целую неделю я не мог сомкнуть глаз. Веки прекратили подчиняться. Я валялся в постели, ворочался, бессильно считая трещины на потолке. Устал до изнеможения. Пытался себя усыпить, испробовав все известные мне методы: считал овец (дошел до нескольких тысяч), ходил на службу в церковь, читал наискучнейшие произведения (даже финансовые отчёты казались захватывающим чтивом), пил снотворный отвар (который обычно валил меня с ног через пару минут). Ничего.

Под глазами прочно залегли два темных круга. Щеки впали от того, что аппетит тоже куда-то пропал. Даже любимый яблочный пирог казался безвкусной жвачкой. Моя жизнь превратилась в томительное, бесконечное ожидание сильной болезни, которая, как мне казалось, вот-вот нагрянет и скорее всего убьет меня. Но для Роя я прилежно делал вид, что что со мной всё в порядке. Натягивал на лицо маску бодрости, хотя внутри всё разваливалось на части.

Последнее осеннее солнце робко ворвалось в Тифенбах, озаряя его увядающую зелень золотом и прощальным блеском. Шла вторая неделя моей бессонницы. Иногда мне казалось, что я схожу с ума. Граница между реальностью и бредом становилась всё тоньше. Я стал больше пребывать в одиночестве, зарываясь в ворох литературы и конспектов, ища спасения от галлюцинаций. Я понимал, что Роя это обижает, что он хочет моего внимания, но пульсирующая боль в голове, ударами молотка по черепу, не давала мне возможности посвящать ему и часа. Я был пустой оболочкой, лишённой сил и эмоций.

Видимо, ему надоело ждать, когда я, наконец, вынырну из своего добровольного заточения и обращу на него внимание. Терпение Роя, похоже, лопнуло, как натянутая струна. Он решительно, но бережно убрал от меня все книги и тетради, разбросанные по столу в творческом беспорядке. Затем, взял меня за руку. Его ладонь была теплой и удивительно успокаивающей. Это нежное прикосновение вернуло меня из мира теней и призраков в реальность.

— Пойдём, — сказал он по-взрослому серьёзно, с интонацией, которой я раньше за ним не замечал. В его голосе звучала не детская требовательность, а глубокая, почти отеческая забота.

Я послушно встал, не увидев в его глазах ни намёка на каприз. В его больших, бездонных очах, которые обычно сияли радостью и весельем, сейчас плескалось беспокойство и нервозность. Он смотрел на меня с такой тревогой, словно видел перед собой не взрослого мужчину, а маленькое беззащитное существо.

Он вёл меня на улицу, забавно шаркая своими туфлями. В этой шаркающей походке было что-то трогательное и одновременно мужественное. Он показывал мне, как ему тяжело, как он старается, как он борется со своими детскими слабостями, чтобы помочь мне, взрослому.

Мы вышли на улицу. Солнце тут же осветило лицо, нежно обласкав его живительным теплом. Ветер ласково взъерошил волосы, словно пытаясь стряхнуть с них тяжесть бессонных ночей и дурных мыслей. Лёгкие, словно жадные губки, наполнились свежим, чистым воздухом. Действительно, дышать стало гораздо легче. Грудь расправилась и ушло ощущение не прекращаемой духоты

Мы пошли в лес, точнее, на самую его окраину. Ноги едва поднимались на небольшой холм, словно я нёс на своих плечах невидимый груз. А Рой, которому полтора месяца назад исполнилось семь лет, бодрым козлёнком скакал рядом, то подталкивая меня в спину, то хватая за руку и вытягивая за собой.

— Ты, как старый дедушка, Адам! — воскликнул он, звонко и беззаботно, задыхаясь от недетской тяжести, которую он взвалил на свои хрупкие плечи.

— Не надрывайся, я иду тихонько, — сказал я сквозь сбившееся дыхание.

— Надо быстрее, скоро начнутся плохие дни, а мы до сих пор нормально не погуляли, — сказал он с укоризной в голосе. В этих словах звучало всё детское нетерпение и жажда жизни, которых мне так не хватало в последние дни.

— Подожди, Рой, подожди, мне нужно отдохнуть, — выдохнул я, чувствуя, как силы окончательно покидают меня.

Я тяжело опустился на траву, словно подкошенный. В моих руках дневник. Механически, словно мудрёный механизм, я делаю свои записи, чувствуя тяжесть во всем теле. Кажется, я…

Адам упал. Я бужу его, а он спит. Он не хочет домой идти. Не могу разбудить. Надо кого-то позвать помогать.

Адам спит уже 2 дня и 2 ночи. Никто не будит его. Фике говорит, что он очень сильно устал. Я никому не показываю этот дневник. Я не хочу чтобы Адам умерал. Не болей пожалуста Адам я тебя люблю.

Мы с Фике написали маме письмо, и она приехала! Ура! Теперь она заботится об Адаме, как и обо мне. Мама такая добрая и нежная! Она разбудила Адама! Но ему еще надо отдыхать. Мама сварила ему вкусный-вкусный суп! Она сказала, что Адам скоро поправится! Ура! А я играю с Ангелой и Марией и учу их писать.

Я обещал Адаму учиться и учусь сам!

Рой здесь самодельничал… Но я очень рад, что мои уроки не проходят даром. Пару клякс? Пустяки. Его стремление и упорство когда-нибудь дойдут до того, что он будет писать не хуже самых искушённых филологов. Мой умный Рой… Я горжусь, что ты учишься, и бесконечно благодарен, что ты так переживал за меня.

Я спал два с половиной дня пребывая в кошмарах, но не в силах из них выбраться. Мне снился Стэн, стоящий в лесу недалеко от поместья. Он смотрел на меня своими безумными, наполненными дикой болью глазами и беззвучно шептал что-то. Звал к себе, манившей рукой. Я хотел бежать от него, но не мог. Едва только я поворачивался в сторону дома, как его рука молниеносно хватала меня за запястье и впивалась в кожу до крови . И как только я поворачивал голову к нему, я видел, что это не Стэн вовсе, а Юстас. Он смотрел на меня, а глаза его были запавшими, словно у скелета. Они смотрели со скорбной тоской и немым обвинением. И молча он протягивал мне нож. Вкладывал в мою руку, а я пытался оттолкнуть его, выронить нож, но только глубже всаживал его ему в сердце.

Лицо Фрау Ланге, склонившееся надо мной, когда я проснулся, вызвало волну облегчения и одновременно беспокойства. Первое, что я спросил, было: «С Роем всё в порядке?» И когда я увидел, как она улыбается, вся усталость, тяжёлым плащом, сползла с моих плеч.

Я уверен в том, что моя предыдущая оболочка, измученная бессонницей и горем, умерла от тяжёлой хвори. И здесь и сейчас передо мной новая оболочка – отдохнувшая, возрождённая. Во мне очень много сил, энергии и огромное желание потратить эту энергию с пользой. Я снова готов жить и бороться.

Нет, не будет с моей стороны ни единой попытки связаться с Майей, ни единого письма, ни единого слова, брошенного в пустоту. Зачем? К чему эти бесполезные старания доказать, что я не предатель, что её подозрения – лишь горький плод заблуждений? Если в её душе, несокрушимым монолитом, застыла эта догма, если вера её в мою виновность крепка, как сталь, то разве смогут эти жалкие клочки бумаги, исписанные чернилами, поколебать эту твердыню? Она их даже читать не станет, отшвырнёт прочь, как нечто грязное, омерзительное, не желая пачкать свой взор видом этих строк. Её сердце, когда-то открытое и чуткое, теперь заковано в ледяные оковы недоверия, и не сыскать ключа, способного растопить этот лёд.

Весть о гибели товарища, с которым делил горе, обрушилась на меня, точно удар грома. Тяжёлым молотом скорби разбила она сердце, оставив в нём незаживающую рану, наполненную болью и пустотой. Словно часть души моей ушла вместе с ним в небытие, оставив после себя лишь зияющую бездну. Но я не смею, не имею права предаваться отчаянию, уступать безволию и слабости. Не для себя, нет, не для собственного спасения, а для тех, кто поверил мне и протянул руку дружбы, кто увидел во мне не врага, но наставника, учителя, ведущего их по тернистому пути знаний. Эти юные, чистые души, доверившиеся мне, ищут во мне опору, свет надежды, и я не могу их подвести.

Меж тем, несмотря на горечь утраты, дела мои идут на лад, принося свои скромные, но такие ценные плоды. Мы уже сделали первые, ещё неуверенные, но такие важные шаги в освоении грамоты. И вот уже мои ученики, с трогательным усердием складывают буквы в слоги, слоги – в слова, постигая тайны чтения, открывая для себя новый, неизведанный мир, полный чудес и открытий. Зимой, когда земля облачится в белоснежный саван, а мороз украсит окна хрустальными узорами, я мечтаю свозить их в Берлин, к главной ёлке, что горделиво возвышается у Бранденбургских ворот. Для этого я непременно договорюсь с шульцем, о паре крепких телег. Я хочу подарить им сказку, показать великолепие рождественских огней, многоцветие праздничных красок, сияющих, словно звёзды , хочу, чтобы их сердца наполнились восторгом и изумлением. А после, вернувшись домой, попрошу их запечатлеть свои впечатления на бумаге, облечь пережитые чувства в слова, чтобы сохранить эти бесценные мгновения не только в памяти, но и на хрупких страницах, поделившись частичкой волшебства с другими. Я верю, что этот опыт станет для них незабываемым источником вдохновения и света, который будет согревать их души долгие годы. И пусть эти строки станут свидетельством того, что даже в самые тёмные времена можно найти в себе силы идти вперёд, неся добро и надежду тем, кто в них нуждается.

Дыхание зимы всё явственнее ощущается в сонном Тифенбахе. Робкий, ещё не смелый первый снег, словно искусный ювелир, тонкой серебряной каймой обрамляет ветви деревьев, причудливо изгибающиеся под его невесомой тяжестью, оседает на покатых крышах домов, преображая привычный пейзаж. Кое-где он уже успел закрепиться, образовав островки первозданной белизны, но местами, поддавшись робкому, почти неуловимому теплу, растаял, оставив после себя лишь влажные отметины, напоминающие о мимолётности красоты. С этим первым снегом приходит и ощущение неуловимых перемен. Кажется, я стал взрослее, не просто старше на год, а именно взрослее, глубже, мудрее. Время, теперь, ощущается мной особенно остро. Раньше, в круговороте нескончаемых дел, забот и поручений, оно, словно песок сквозь пальцы, утекало незаметно, неосязаемо. Но теперь, даже здесь, в размеренной тишине Тифенбаха, вдали от столичного шума и суеты, оно несётся с пугающей быстротой, стремясь наверстать упущенное. Вот я, полный энтузиазма и вдохновения, переступаю порог школы, готовясь открыть детям двери в удивительный мир знаний. Только начинаю урок, увлечённо рассказывая, объясняя, и вот уже, по мановению невидимого дирижёра, пролетели четыре урока, и детям пора уходить, унося с собой в сердцах частичку нового, неизведанного. Вот, казалось бы, только забрезжил рассвет нового дня, понедельник вступил в свои права, а я уже в компании Роя, моего неизменного спутника, мчусь по дороге в Берлин, чтобы вновь встретиться с фрау Ирмой, отдать ей выполненные задания, и получить новые, ещё более сложные, но и при том более увлекательные. К слову, она довольна моими успехами, видит во мне не просто исполнителя, а человека думающего, ищущего. Она отмечает мои способности к химии и биологии, говорит, что в этих науках я проявляю недюжинный талант, и пророчит мне будущее целителя человеческих тел. Но, несмотря на лестные слова, я твёрдо знаю, что медицина – не мой путь.

Время задуматься о будущем, о выборе университета, профессии, которая станет делом всей жизни. Почти год я посвятил учительскому труду, сея зёрна знаний в юные души, и теперь, оглядываясь назад, понимаю, что именно в этом моё призвание. Я хочу и дальше идти по этому пути, дарить детям свет знаний, помогать им раскрывать свои таланты, становиться личностями. Хотя, признаюсь, где-то в глубине души я понимал, что родители не одобрят мой выбор, посчитают его несерьёзным, мимолётным увлечением. В их глазах, вероятно, я должен был пойти по проторенной дорожке, окунуться в мир бизнеса, стать преемником семейного дела, продолжателем династии.

Они многое мне позволяют, смотрят сквозь пальцы на мои «странности», но не из-за слепой родительской любви, а скорее потому, что считают всё это моими юношескими капризами, игрой, не видя во мне зрелой личности, способной на осознанный выбор. Они просто откупаются от меня, позволяя вольности, пока я продолжаю играть роль послушной комнатной собачки, покорно исполняющей команды. Но я не вправе их осуждать. Они дают мне то, что могут, кидают подачки со своего стола, пока я не нарушаю установленных правил. В нашей семье, увы, нет любимых детей, нет места теплу и душевной близости. Особенно для Клэр… И вы, я уверен, помните, какая трагедия разыгралась в нашем доме, позволившая этой женщине взять бразды правления.

Кстати, я написал письмо Мичи с поздравлениями. Ну как, с поздравлениями... скорее, с формальным уведомлением о том, что я в курсе событий. Не мог же я совсем проигнорировать такое, хотя, признаться, особого восторга не испытываю.

И выразил надежду, что ребёнок унаследует исключительно всё самое лучшее от родителей: ум от отца, красоту от матери. Надеюсь, хоть что-то хорошее в ребенке проявится, хотя бы вопреки. Пожелал, чтобы унаследовал от папы... ну, допустим, его своеобразное чувство юмора, а от мамы - её умение добиваться своего, невзирая на средства. В общем, я был максимально любезен, насколько это вообще возможно в моей ситуации.

И пожелал ей самых лёгких родов. Ну а что еще пожелать? Пусть рожает, как говорится, в добрый час. Хотя, зная Мичи, даже из такого естественного процесса она умудрится устроить драму с заламыванием рук и прочими атрибутами. Надеюсь, хотя бы в этот раз обойдется без лишних представлений.

Ответ себя долго ждать не заставил, видимо, Мичи было очень скучно в её непростом положении. Еще бы, событий-то в её жизни сейчас немного, вот и цепляется за любую возможность пообщаться. Видимо, даже мое ироничное письмо показалось ей достойным внимания. Что ж, в её положении, наверное, любая весточка - уже событие.

Дорогой братик,

Спасибо тебе за слова поддержки, очень рада, что ты наконец-то решил оказать мне честь и написал письмо. Поэтому готовься к тому, что я буду тебя ругать. Разве хорошо, что из моей жизни пропали оба брата? Нет, мне нельзя ругаться и переживать. Рожу раньше времени.

Вижу, что тебе сообщили, что ты скоро станешь дядей. Обещаю буду говорить нашему сыну (а я не сомневаюсь, что это будет именно сын), что ты самый лучший дядя на свете.

Роды мои состоятся уже совсем скоро. В декабре. Я хочу назвать сына Эрнстом. Эрнст Дресслер, как тебе? Красиво согласись?

Родители уже сообщили о Джоне. Я не одобряю его поведения, хотя понимаю его. Я сама виновата, что он стал таким. Надеюсь к возвращению, он образумится.

Беременность помогла мне найти понимание у Максимилиана, нет ты не подумай, что он как-то строг со мной. Ты же помнишь наш разговор, перед тем, как он приходил сделать мне предложение? Так вот, я ему сказала, что меня очень расстроит, прямо-таки до выкидыша, если он начнёт сотрудничество с матерью. Я сказала, что не хочу, чтобы они становились партнёрами и лучше ему обратить своё внимание на Надин Салуорри. Он навёл справки о них, и остался крайне доволен, что все кто сотрудничают с Салуорри имеют прекрасную прибыль. Так вот, он пригласил их в дом, но к нам пришёл некий Роберт Макуорри — доверенное лицо по всем юридическим и экономическим вопросам. Очень красивый высокий смуглый мужчина. Они спокойно беседовали с мужем и он рассказал все преимущества работы с ним. Жена у него кстати невзрачная. Серенькая мышь. Так вот о чем я, Макс остался в восторге и незамедлительно призвал готовить договор.

Так вот, мама узнала об этом совсем недавно, и тут же примчалась. Такой крик стоял, я притворилась, что сплю и не выходила к ним, потом Макс сказал, что выпроводил её из дома и сказал, чтобы пока она не остынет, ноги её не было.

Так что, спасибо тебе Адам за эту прекрасную идею. Ты подарил мне не только прекрасного мужчину, но и дал возможность отомстить этой женщине за те нервы, что она у меня испортила.

P.S: Если она выкинет что-нибудь ещё, я тебе напишу. А ты всё-таки пиши чаще, скучаю.

С любовью,

Мичи Дресслер

Ах, Клэр… Эта женщина, несомненно, переживает сейчас не лучшие времена. Потеря столь значимого партнера, безусловно, нанесла ей сокрушительный удар. И, как следствие, я более чем уверен, что Микаэла будет вычеркнута из ее жизни, как досадная помеха. И внуки, увы, не станут исключением. Клэр, ослепленная яростью и жаждой возмездия, не остановится ни перед чем. Но прежде, чем нанести финальный удар, она непременно отомстит. Отомстит изощренно, жестоко, так, чтобы боль от потери была нестерпимой, чтобы каждый вздох отдавался мукой.

Годы, возможно, очень долгие , она будет вынашивать свой план, подобно змее, терпеливо выжидая удобный момент. Она будет тщательно искать оружие, которое сразит Микаэлу наповал, лишит ее всего, что ей дорого. И она добьется своего, будьте уверены. Клэр из тех, кто всегда доводит начатое до конца. И Микаэла, увы, сполна познает горечь и боль от этой мести. Она пострадает так сильно, как только можно себе представить, ее мир рухнет, обратится в прах.

Знал ли я об этом, когда предлагал Микаэле пойти по этому пути? Да, знал. Я прекрасно осознавал, на что обрекаю Мичи, какой ценой ей придется заплатить за этот триумф. Я предвидел всю боль, все страдания, которые ей предстоит испытать. И все же, я сделал это.

Вы можете меня осуждать, но после того, как я узнал о том, что меня хотели убить, ни о чем не жалею. Да, если надо, я отдам за революцию жизнь, но не позволю даже прикоснуться к ней кому-то вроде Мичи и... Джона. Он тоже получит своё. Не сомневайтесь.

Знаете ли вы, что дети обладают удивительной способностью поглощать негативные эмоции? Они впитывают в себя тревоги, печали и переживания взрослых, оставляя взамен чувство умиротворения и покоя. Если все идет своим чередом, если между вами и детьми царит гармония и взаимопонимание, то общение с ними превращается в своего рода успокаивающую головоломку, подобную сборке пазла. Каждая деталь встает на свое место, каждый элемент обретает смысл, и в душе воцаряется долгожданная тишина.

Время, проведенное с детьми, становится драгоценной возможностью погрузиться в собственные мысли, разложить их по полочкам, словно книги на стеллаже, и обрести ясность ума. Это как способ успокоить внутреннюю бурю, бушующую в душе, и обрести гармонию с самим собой. Дети, с их непосредственностью и чистотой, помогают увидеть мир под другим углом, отбросить все лишнее и сосредоточиться на главном.

Признаюсь, в моей жизни были моменты, когда меня одолевали сомнения. Я ошибочно полагал, что у меня не получится найти общий язык с классом, что он не потянется ко мне, не примет меня. Но жизнь, как это часто бывает, преподнесла мне сюрприз. Когда я заболел и вынужден был дать детям небольшие каникулы, все они пришли меня навестить. Эта искренняя забота и внимание тронули меня до глубины души.

Я читал им детские сказки и рассказы, а потом мы вместе мастерили поделки из бумаги. Эти простые занятия приносили нам обоим ни с чем не сравнимое удовольствие. Кое-кто из ребят особенно полюбил это занятие, и вскоре мой дом оказался буквально завален бумажными корабликами всех форм и размеров. Эти маленькие шедевры детского творчества стали для меня настоящим талисманом.

И я уверен, что именно дети, их искренняя любовь и поддержка, поспособствовали моему скорейшему выздоровлению. Они стали моим лекарством, моим источником жизненных сил, моим спасением. И я бесконечно благодарен им за это. Они подарили мне нечто большее, чем просто выздоровление, они подарили мне веру в себя и в силу истинной, бескорыстной любви.

Время тянется медленно, ньютоновская жидкость . Я все продолжаю ждать сигнала от моих партийных товарищей, весточки, что, подобно лучу света, пронзит мрак неизвестности и укажет мне дальнейший путь. Каждую субботу я, как и прежде, отправляюсь за новой порцией литературы, жадно поглощая каждое слово, каждую строчку, в надежде найти ответы на мучающие меня вопросы. Книги стали моими моими проводниками в мире идей и борьбы.

Продолжаю, несмотря ни на что, отправлять деньги Агнешке на нужды партии. Каждый грош – это мой посильный вклад в общее дело, моя вера в светлое будущее, за которое мы боремся. Не забываю и интересоваться делами любимых товарищей, ведь, несмотря на все трудности и опасности, мы остаемся единым целым, связанными общей целью и крепкой дружбой.

Агнешка… Она осталась моей единственной нитью, тонкой, но прочной, связывающей меня с подпольем, вынужденным взять передышку. Через нее я продолжаю отправлять туда, в самое сердце – непосредственному руководству, газеты и листовки, написанные мной, на одобрение старших товарищей. Каждое слово в них выверено, каждое предложение продумано, ведь от них может зависеть многое.

И вот, недавно Агнешка сообщила мне тревожную весть: в скором времени состоится съезд, на котором будет решаться моя судьба. Это будет не просто собрание, а настоящий "суд", где истцом выступит Майя, та самая с которой мы когда-то стояли плечом к плечу. Шварц, мудрая и проницательная, призвала меня найти убедительные доказательства моей невиновности, которые смогут опровергнуть все обвинения. И, что немаловажно, она настоятельно рекомендовала подготовить речь, пламенную, убедительную, способную достучаться до сердец и умов моих товарищей.

Чем я, собственно, и занялся, не теряя ни минуты драгоценного времени. Каждый день я посвящаю подготовке к этому судьбоносному съезду. Я перебираю в памяти все события, анализирую каждый свой шаг, каждое слово, чтобы найти неопровержимые доказательства своей правоты. Я пишу и переписываю свою речь, оттачивая её, чтобы она звучала мощно, убедительно, чтобы в ней была слышна правда, и только правда. Я готовлюсь к битве за свое честное имя, за свое будущее, за будущее нашей партии. И я верю, что одержу победу.

Съезд, которого я ждал с таким напряжением и тревогой, состоялся четырнадцатого декабря. Местом проведения была выбрана старая контора, затерянная где-то на задворках города, вдали от любопытных глаз и случайных свидетелей. Путь туда был неблизким, и когда я, наконец, добрался до места назначения, перед моими глазами предстало унылое зрелище: полуразрушенное здание с покосившимся крыльцом и облупившейся штукатуркой.

Войдя внутрь, я оказался в пыльном, давно не знавшем ремонта помещении. Окна были наглухо забиты досками, не пропуская ни единого луча света, отчего внутри царил гнетущий полумрак. Ветхая дверь, казалось, едва держалась на петлях и жалобно скрипела, стуча от любого, даже самого слабого, дуновения ветерка.

Однако, несмотря на запущенность самого здания, внутреннее пространство было преображено. Кто-то явно приложил немало усилий, чтобы приспособить это заброшенное помещение для нужд съезда. Офисные перегородки, столы и стулья были расставлены таким образом, чтобы сымитировать зал суда, создавая атмосферу напряженности и официоза. Это было сделано, без сомнения, намеренно, дабы подчеркнуть всю серьезность происходящего.

В центре этого импровизированного зала суда, за главным столом, уже расположился Кох. Он был невысокого роста, с копной рыжих волос, торчащих во все стороны. Круглые очки на его носу придавали вид скорее ученого или конторского служащего, нежели сурового революционера. Из всех нас, пожалуй, именно он больше всех подходил под расхожее описание "белый воротничок", но за этой безобидной внешностью скрывался острый ум и непоколебимая преданность делу. Его присутствие здесь, в качестве одного из судей, придавало происходящему еще больший вес и значимость. Я понял, что пощады ждать не придется, и битва предстоит нешуточная.

По левую руку от Коха расположился Шмидт. Высокий, худощавый, даже, можно сказать, излишне длинный, он напоминал тонкую трость, готовую вот-вот переломиться пополам. Его лицо, неизменно красное, словно от прилива крови или постоянного гнева, обрамляли большие, выдающиеся вперед залысины. Под носом красовались заметные усы, которые, казалось, жили своей собственной жизнью, подергиваясь при каждом его слове или движении.

В углу зала, стараясь слиться с окружающей обстановкой, стояла Агнешка. Верная своему обыкновению, на ней было неприметное серое платье, простое и без единого украшения. Её роскошные волосы были тщательно спрятаны под скромным чепцом. В этой сдержанности и заключалась её особая прелесть и неповторимый шарм.

Чуть поодаль я заметил Маркуса. Временная эмиграция, полная лишений и трудностей, наложила свой отпечаток на его внешность: он заметно похудел, осунулся, но его умные черные глаза-бусинки по-прежнему горели живым, пытливым огнем. В них читались и пережитое, и непоколебимая вера в наши идеалы, за которые он продолжал бороться, несмотря ни на что.

Наконец, мой взгляд остановился на Майе Малецкой, известной в наших кругах под партийным псевдонимом Юберрот . Время, разделившее нас полное испытаний и невзгод, разительно изменило её. Она повзрослела, превратилась из угловатого подростка в настоящую женщину. А безвременная смерть Юстаса, навсегда погасила те самые озорные, полные юношеского задора искорки, которые когда-то так ярко светились в её глазах. Теперь в них застыла глубокая печаль, печать пережитой утраты. От той порывистой, буйной, порой безрассудной девочки, которую я когда-то знал, не осталось и следа. Передо мной стояла другая Майя – сильная, решительная, но с навсегда затаившейся в глубине души обидой.

Встретившись со мной взглядом, Майя лишь едва заметно, презрительно дернула уголками губ, словно я был для неё не более чем досадной пылинкой, и тут же демонстративно уткнулась в свои бумаги. Листы, плотно исписанные содержали, без сомнения, её обвинительную речь, каждое слово которой было направлено против меня.

Я прошел к свободному столу и сел, стараясь держаться прямо и уверенно. Если они рассчитывали увидеть меня сломленным, запуганным, сжавшимся в комок от страха, то их ждало горькое разочарование. Я не собирался играть роль затравленной мыши. Напротив, во мне кипела ярость, и уверенность в собственной правоте крепла с каждой секундой. Я был готов к этой схватке, готов отстаивать свое честное имя, чего бы мне это ни стоило.

— Ну, раз все в сборе… — начал Кох, нарушив гнетущую тишину, и неспешно подошел к трибуне, стоящей в центре зала. Его голос звучал ровно, спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась скрытая сила. — Мы собрались здесь сегодня узким кругом, чтобы разобрать одно весьма неприятное и прискорбное дело. Не так давно погиб наш товарищ Юстас Малецкий, человек, более десяти лет своей жизни отдавший без остатка революционной борьбе. Его безвременная кончина – это невосполнимая утрата не только для нас, но и для всей Польши, для Литвы, для всех тех людей, с кем он успел поработать, с кем бок о бок шел к общей цели. Его сестра, Майя Малецкая, передала в партию заявление, в котором утверждает, что Юстас попал в руки жандармерии из-за анонимной записки, доноса, переданного в полицию… от Адама Кесслера. Это тяжкое обвинение, и мы, после долгих обсуждений, решили пойти на некоторые уступки, нарушить установленный порядок и позволить Адаму, в порядке исключения, выступить в свою защиту, представив доводы и аргументы. Майя, пожалуйста, вам слово, — закончил Кох и жестом пригласил Майю к трибуне.

Майя решительным шагом вышла к трибуне, её голос, звонкий и полный боли, разнёсся по залу, заставляя каждого присутствующего затаить дыхание:

— Товарищи! — начала она, обращаясь ко всем и одновременно ни к кому в отдельности. — Я служу делу партии с двенадцати лет, с того самого момента, как ещё совсем девчонкой, едва ли осознавая всю опасность, щеголяла в рваных башмаках по первому, ещё не устоявшемуся снегу, разнося листовки, написанные рукой убитого ныне пана Кароля. Его смерть стала для меня первым горьким уроком, первым столкновением с жестокой реальностью нашей борьбы. Я не раз и не два умирала от жестоких простуд и лихорадок, подхваченных на улицах, в сырости и холоде. Но, несмотря ни на что, я всегда продолжала, превозмогая боль и слабость, вести наше революционное дело, невзирая на голод, холод и постоянную опасность! Вы все хорошо знаете, как самоотверженно я выступала на нелегальных митингах и агитациях, как без тени страха в глазах несла слово правды в массы.

Голос Майи дрогнул, выдавая её волнение, но она тут же взяла себя в руки и продолжила:

— Юстас привел меня в это дело. Он стал моим учителем в мире борьбы и революционных идей. Он научил меня всему, что знал сам, и благодаря ему, несмотря на свой юный возраст, я смогла занять достойное место в рядах партии и стать полезной нашему общему делу. Но сейчас, к своему величайшему стыду, я вынуждена признать, что именно я привела к нам этого предателя, Адама Кесслера, — она произнесла моё имя с нескрываемым отвращением и презрением. — В чём я горько, глубоко раскаиваюсь. И если в том есть необходимость я прошу наказать и меня по всей строгости, за мою оплошность, за мою доверчивость, которая привела к таким трагическим последствиям.

Майя сделала паузу, собираясь с силами, и, наконец, произнесла:

— Я твердо убеждена, что именно Адам, и никто иной, сообщил жандармерии всё, что касалось нашей с Юстасом деятельности, выдав наши планы. Потому что никто, кроме него и Писателя не знал тех самых подробностей, которые стали известны полиции. Он предал не только нас с Юстасом, он предал всех нас, он предал наше общее дело! И поэтому я требую, чтобы Адама немедленно исключили из рядов партии и сурово наказали за его гнусное предательство!

С этими словами, Юберрот, закончив обличительную речь, вернулась на свое место. Тяжелое молчание повисло в зале. Все присутствующие, не сговариваясь, перевели взгляд на меня, ожидая моего ответа, моей реакции на эти страшные обвинения.

Медленно, стараясь не выдать охватившего меня волнения, я поднялся из-за стола. В руках я сжимал рулон листков, исписанных моей речью. Бумага неприятно хрустела под пальцами, выдавая моё внутреннее напряжение. От негодования, от несправедливости обвинений, от горького осознания того, что меня предал человек, которому я доверял, у меня всё внутри клокотало. Единственное доказательство Майи, для её чудовищных слов строилось на зыбком, абсурдном утверждении, что я, якобы, единственный живой человек, знавший о месте их проживания. Полнейший бред! Это было настолько нелепо, настолько не укладывалось в голове, что вызывало не столько страх, сколько глухое раздражение.

Подойдя к трибуне, я аккуратно разложил перед собой листки, исписанные словами моей защиты. Выпрямившись во весь рост, я обвёл взглядом зал, полный напряжённого ожидания. Мои товарищи, люди, с которыми я делил и радости, и горести, с которыми шёл бок о бок, рискуя жизнью, теперь смотрели на меня с подозрением, а в некоторых глазах читалась и откровенная враждебность.

Наконец, мой взгляд остановился на Майе. Она сидела, не сводя с меня глаз, в которых застыло выражение холодной, непримиримой ненависти. Но, в отличие от неё, я не собирался произносить свою речь в пустоту, не собирался обращаться к безликой толпе. Я решил говорить с ней, напрямую, глядя ей в глаза, как будто от этого разговора зависела не только моя судьба, но и что-то гораздо большее, что-то неуловимое, но невероятно важное. Я хотел, чтобы она услышала меня, чтобы поняла, что я не предатель, что я не мог поступить так подло, так низко. Это был мой единственный шанс достучаться до её сердца, затуманенного горем и жаждой мести.

— Мне искренне, глубоко жаль, что погиб Юстас Малецкий, — начал я, обращаясь к Майе, стараясь говорить как можно более ровно и спокойно, хотя внутри всё кипело от возмущения. — Именно его, я считаю своим главным учителем. Он привил мне любовь к идеям социализма, и благодаря ему я обрёл себя, нашёл своё место в жизни, в служении идеалам человеколюбия. Я всегда, не жалея сил, с отчаянием в сердце помогал каждому, кто нуждался в моей помощи, страдая от несправедливости. Сейчас я работаю учителем начальных классов в деревне Тифенбах. И, помимо местных ребятишек, я обучаю ещё детей из трёх окрестных деревень, стараясь дать им не только знания, но и частичку своей души.

Я сделал небольшую паузу, чтобы перевести дыхание, и продолжил:

— В партию я вступил в тринадцать лет, совсем ещё мальчишкой, впечатлившись листовкой, которую случайно увидел в баре у Фрица. Тот день перевернул всю мою жизнь. С тех самых пор, как только мои знания достигли необходимого уровня, я стал помогать Юстасу в написании листовок и газет. Я работал не покладая рук, до изнеможения. Клавиши на моей старенькой печатной машинке стерлись от постоянного использования, а пальцы, вечно в ссадинах и порезах, почти всегда были забинтованы. Но я не жаловался, я был счастлив, что могу быть полезным. Я участвовал не только в печати листовок, но и в их распространении, рискуя быть схваченным полицией. Ходил на агитации на заводах, участвовал в стачках и митингах, плечом к плечу с другими товарищами. Я нёс транспаранты вместе с тобой, Майя, и прекрасно помню, как мы с тобой не раз помогали Юстасу справляться с приступами мучительного, изматывающего кашля. И с такой же братской заботой и обеспокоенностью я интересовался его здоровьем, когда он находился в санатории, — я сделал паузу и, достав из внутреннего кармана пиджака увесистую кипу конвертов, продолжил, — вот, посмотрите, это письма от Юстаса из санатория Друскининкай. Агнешка может подтвердить, что я регулярно отправлял ему туда письма, газеты и деньги, стараясь хоть как-то облегчить его пребывание там. А узнав, где поселилась ты, Майя, после возвращения Юстаса, я старался помогать и тебе, обеспечивая всем необходимым, хотя ты часто отказывалась от моей помощи, — я продемонстрировал присутствующим несколько чеков и сопроводительных записок, служивших неопровержимым доказательством моих слов. — О задержании Юстаса мне сообщила ты, Майя, и ты же сама сказала, что полиции о нём сообщили в санатории, — я снова сделал паузу, доставая ещё одну записку от Майи и письмо, написанное рукой Юстаса уже из тюрьмы. — Когда Юстаса арестовали, я пришёл под начало Маркуса, — Маркус и Агнешка, сидевшие в зале, утвердительно кивнули, подтверждая каждое моё слово, — и привел с собой тебя, Майя, чтобы мы ни на миг не прекращали нашу борьбу, чтобы дело Юстаса продолжало жить. Сейчас, насколько мне известно, — я многозначительно подчеркнул это слово, давая понять, что это последняя информация, которой я располагаю, — Маркус велел нам затаиться и ждать сигнала и дальнейших указаний. Поэтому я, как уже сказал ранее, временно отошёл от активной агитационной деятельности и сосредоточился на помощи людям: лекарствами, продуктами, деньгами, всем, чем только могу.

Я вздохнул и, собравшись с силами, произнёс:

— Твоё обвинение, Майя, строится на том, что мои родители, а именно моя, надо признать, весьма дальновидная мать, стремится наладить связи с самим Бисмарком и заводит знакомства с людьми из его ближайшего окружения. Но я не несу и не могу нести ответственность за поступки и устремления своих родителей. Я отвечаю только за себя, за свои действия, и я привёл здесь немало доказательств того, что всегда искренне, от всего сердца вкладывал все свои силы и средства в наше общее дело, в нашу борьбу. И я глубоко возмущён и оскорблён откровенной клеветой товарища Юберрот в свой адрес. Но я спишу это на твою скорбь. Я дам тебе возможность в дальнейшем, когда боль немного утихнет, принести мне свои извинения. Вы же, товарищи, — я обратился к Коху и Шмидту, — можете установить за мной постоянное, негласное наблюдение, вести самый тщательный шпионаж. Что же касается меня, то, будь я виновен в том, в чём меня обвиняет товарищ Майя, я бы не пришёл сегодня сюда, не стал бы тратить время на защиту. Мне пришлось взять выходной в школе, потратить драгоценное время на разбор всей этой полнейшей околесицы, вместо того, чтобы провести очередной увлекательный день с моими любимыми учениками. И я не буду, Майя, требовать для тебя наказания, не буду уподобляться тебе. Безусловно, я уверен, что в наших рядах есть предатель, но этот предатель – не я. Майя, ты вела и продолжаешь вести работу довольно грязно, неосторожно, ты не соблюдаешь элементарных правил конспирации, тех рекомендаций, которые давал тебе твой же брат – опытный подпольщик, умевший распространять листовки буквально перед носом у полиции. Тебя же, Майя, несколько раз ловили за руку ярые противники коммунистических идей. Надеюсь, товарищ Майя, ты помнишь, откуда у тебя этот шрам на предплечье? — я испытующе посмотрел на Майю, затем перевел взгляд на Коха и Шмидта, и закончил, — Это всё, что я хотел сказать. Спасибо за внимание.

Я опустился на жесткий стул, и оглушающая тишина, словно тяжелый молот, ударила по вискам. Майя демонстративно отвернулась, ее взгляд застыл на пожелтевших, выцветших от времени газетных вырезках, небрежно приколотых к стене. Надежда, слабая и трепетная, еще теплилась в моей груди - быть может, она, так же как и я, остро ощущала, как этот проклятый суд, подобно безжалостному палачу, рубит на части нашу дружбу, оставляя после себя лишь зияющую пустоту и горький привкус разочарования.

Если бы только она пришла, если бы мы смогли поговорить наедине, без посторонних глаз и ушей, я бы непременно попытался достучаться до ее сердца, вразумить, открыть ей глаза. Но она не пожелала. Она предпочла этот фарс, разыгранный по нотам закона. А может, все гораздо проще и больнее? Может, она никогда и не ценила нашу дружбу, не считала ее чем-то важным, чем-то, что стоит беречь?

Как же горько это осознавать. Я ведь видел в Майе свою семью, единственную, настоящую. Я был готов отдать ей последнее, поделиться последним куском хлеба, последней каплей воды, лишь бы она ни в чем не нуждалась, лишь бы была счастлива. И вот, всё, что было дорого, всё, во что я верил, превратилось в прах, развеянный по ветру беспощадным вихрем сегодняшнего дня. Осталась только боль, глухая, ноющая боль потери, и горькое, отравляющее душу сожаление.

Нас вежливо, но настойчиво попросили покинуть зал заседаний, чтобы судьи могли уединиться для совещания. Я вышел в коридор, и по моему лицу, горящему от только что произнесенной речи и разъедающего изнутри разочарования прошелся ледяной ветерок. Сквозняк, проникающий сквозь щели между наспех приколоченными к оконным рамам досками, охладил кожу, возвращая ей привычный, болезненно-бледный оттенок.

Несмотря на то, что я стоял в нескольких шагах от Майи, ощущая исходящее от неё едва уловимое тепло, мои мысли были бесконечно далеко от этого унылого, пропахшего пылью и застарелым безразличием коридора. Они перенеслись туда, где мы жили с Роем, туда, где в воздухе витал дух беззаботного счастья и ожидания чуда. Я видел его с Фике. Они наряжали рождественскую ёлку, увешивая пушистые ветви не покупными шарами и огнями, а самодельными игрушками Роя сделанными из подручных материалов – забавными фигурками, вырезанными из бумаги и раскрашенными в яркие цвета.

Неважно, какой вердикт вынесут судьи, неважно, чем закончится это утомительное заседание. Я знал, что вечером вернусь в дом, наполненный светом и радостью. Меня встретит волшебный аромат свежей хвои, смешанный с дразнящим запахом имбирных пряников, которые Фике печет по своему особому рецепту. Там, в окружении Роя и Фике, я чувствовал себя по-настоящему спокойно и умиротворенно. Там мне было хорошо. Без малейшего колебания, без тени сомнения, я называл это место своим домом. Единственным настоящим домом, который у меня когда-либо был.

Спустя какое-то время, показавшееся мне вечностью, нас снова пригласили в зал. С замирающим сердцем я вернулся на свое место, ощущая, как холодеют кончики пальцев. Мой взгляд невольно приковался к фигуре Шмидта, который медленно, с каким-то особенным тщанием, поправлял очки на переносице. Казалось, он намеренно оттягивает этот момент, эту минуту, которая решит мою судьбу.

Он бросил короткий, изучающий взгляд сначала на меня, потом перевел его на Юберрот, сидевшую неподалеку с каменным лицом. Шмидт откашлялся, желая придать своему голосу больше твердости и звонкости, и, наконец, начал оглашать решение суда. Его слова, четкие и размеренные, врезались в тишину зала.

— Посовещавшись, мы пришли к заключению, что Адам представил достаточно веские и убедительные доказательства, полностью подтверждающие его невиновность, — голос Шмидта звучал ровно, но в нем чувствовалась какая-то особенная, почти торжественная нота. — Более того, в период, предшествующий сегодняшнему заседанию, нами была проведена дополнительная работа по сбору информации. Товарищ Юберрот, — он обратился к Майе, и в его голосе проскользнули стальные нотки, — Юстаса задержала полиция благодаря показаниям молодого врача. Вероятно, это произошло по чистой случайности или по неосторожности самого Юстаса. Врач случайно стал свидетелем части разговора, испугался последствий и счел нужным сообщить об этом властям. Что же касается Вас, Майя, — Шмидт снова вернул взгляд на зал, и в его глазах мелькнуло нескрываемое неодобрение, — есть основания полагать, что информация о Вашей деятельности поступила от соседей. Полагаю, нет необходимости напоминать, в каком неблагополучном районе располагалось Ваше жилище, и какие настроения там преобладали.

Шмидт сделал паузу, обводя взглядом присутствующих.

— Принимая во внимание все вышесказанное, суд постановил снять с Адама все выдвинутые против него обвинения и принести ему официальные извинения за причиненные неудобства и моральный ущерб. Более того, Майя, Вы также обязаны принести Адаму свои извинения, — его взгляд, устремленный на Майю, был полон строгости и осуждения. — Адам может беспрепятственно продолжать свою деятельность в партии, пользуясь полным доверием и уважением.

Утешали ли меня его слова? Принесли ли они хоть каплю облегчения? Нет. Нисколько. Абсолютно. Это был пустой звук, формальность, лишенная искренности и тепла. Я не стал дожидаться извинений Майи – они бы прозвучали фальшиво, вымученно, через силу, а мне этого не хотелось. От такого "извинения" стало бы только горше.

Шмыгнув носом, я резко развернулся и, не прощаясь ни с кем, быстрым шагом направился к двери. Почти бегом, я покинул зал суда, это давящее, душное помещение, пропахшее пылью и ложью. Мне хотелось как можно скорее оказаться дома, со своей семьей, смыть с себя грязь этого отвратительного дня, как смывают с кожи налипшую копоть. Мне не терпелось с головой окунуться в работу, наполнить свою жизнь смыслом, который не смогут отнять никакие суды и обвинения.

Нет, я не разочаровался в идее, не разочаровался в партии. Крушение потерпели лишь мои иллюзии и идеализированные представления о некоторых людях, которые раньше казались мне достойными восхищения. Когда я только начинал свой путь учителя, я мечтал привлечь к этому делу Майю, работать с ней бок о бок, вместе с Хеллой. Я видел в них единомышленниц, соратниц, способных зажигать сердца и вести за собой. Но, как оказалось, моим мечтам не суждено было сбыться. Майя сделала свой выбор, и этот выбор оказался не в пользу нашего общего дела.

Что ж, к чёрту! К чёрту все эти разбитые надежды и горькие разочарования! Я не позволю им сломить меня. К чёрту тебя, Майя Малецкая.

«Дорогой Адам,Спешу поделиться с тобой радостной вестью – я родила! Как и предчувствовала, это мальчик. Мой маленький львёнок, мой Эрнст. Роды выдались непростыми, малыш оказался настоящим богатырем, очень крупным. После родов я долго приходила в себя, проспала почти сутки. Но Максимилиан, мой муж, не жалея сил и средств, нашел лучших врачей, окружил меня заботой и вниманием, и благодаря их усилиям я довольно быстро иду на поправку. Сейчас чувствую себя гораздо лучше.Я безмерно люблю своего крошку, он такое чудо! К сожалению, кормить грудью не получается – совсем нет молока. Но мы нашли выход, нашли кормилицу, так что малыш не голодает. Запомни, Адам, эту важную дату – Эрнст родился 18 декабря. Представляешь, у вас с ним разница в днях рождения всего месяц! Видишь, какой подарок я тебе преподнесла на день рождения, почти день в день?К моему огромному сожалению, мама не смогла приехать на это радостное событие, не разделила со мной счастье появления на свет внука. Был только отец. Знаешь, Адам, я все чаще ловлю себя на мысли, что вы с ним – единственные по-настоящему здравомыслящие, адекватные люди во всей нашей семье. Теперь к вам присоединились еще двое: Максимилиан, ставший мне надежной опорой и любящим мужем, и, конечно, наш малыш Эрнст.Отец рассказал мне, что ты сейчас занимаешься важным и благородным делом – обучаешь грамоте детишек из бедных семей в деревнях. Как продвигается твоя работа? Доволен ли ты? Удалось ли тебе достичь каких-либо успехов на этом поприще? И еще один, более личный вопрос, который меня волнует – не встретил ли ты женщину, с которой хотел бы связать свою дальнейшую судьбу, создать семью? Пишу тебе эти строки, полная нежности и любви,Твоя Мичи Дресслер»«Приветствую, товарищ К.!Спешу сообщить Вам, что Ваши статьи, а именно: «Берлинский рабочий», «Медицина только для богатых» и «Разрубим оковы гнёта», были опубликованы в нашей газете и получили самые одобрительные комментарии от руководства партии. Более того, эти публикации вызвали небывалый резонанс среди читателей, значительно повысив тираж и популярность издания. В этом конверте Вы найдете скромное, но искреннее вознаграждение за Ваш неоценимый вклад в наше общее дело. Убедительно просим Вас и впредь создавать материалы, освещающие жизнь и борьбу рабочего класса. У Вас удивительный дар – Вы умеете излагать сложные идеи классиков марксизма простым, доступным языком, понятным каждому простому человеку.Ваши статьи навели меня на мысль, что Вы готовы перейти на новый уровень борьбы. Я хотел бы сделать Вам предложение, от которого, надеюсь, Вы не сможете отказаться. Мы приглашаем Вас вступить в ряды нашей партии и занять свое законное место среди нас, плечом к плечу с товарищами, ведущими непримиримую борьбу за светлое будущее. Если раньше Вы поддерживали партию как сочувствующий, то теперь у Вас появится возможность стать полноправным участником революционного движения, отныне без руководства исключительно наравне со всеми. Это, безусловно, сложная, крайне ответственная и, возможно, даже опасная работа, но, судя по Вашим статьям, по Вашей непоколебимой преданности делу, я уверен, что Вы к ней полностью готовы.P.S.: Сигнала к началу активных действий, как и прежде, следует ожидать в условленное время, в условленном месте. Вся партия пока находится в режиме ожидания. Прошу Вас, не поддавайтесь унынию и не огорчайтесь из-за этой вынужденной паузы. Помните, что революционная борьба – это не спринт, а марафон. Она требует не только решительности и отваги, но и огромного терпения, выдержки. На это уходит не два и не три года, а, возможно, целая жизнь. Вспомните Карла Маркса, основоположника нашего учения. Он начал свой путь более сорока лет назад и до последнего вздоха, не жалея сил, боролся за освобождение рабочего класса, отдав делу революции четыре десятилетия своей жизни. Берегите себя, не подвергайте себя неоправданному риску и продолжайте свое благое дело – обучение детей. Это тоже важная часть нашей общей борьбы. Если Вы принимаете наше предложение и готовы вступить в партию, повесьте на дверь Вашего дома еловый венок, перевязанный синей ленточкой. Это будет знаком Вашего согласия.С глубоким уважением и надеждой на скорую встречу,Товарищ Шмидт.»«Адам!Твой внезапный уход со съезда был таким неожиданным, таким стремительным, что мы даже не успели обменяться и парой слов, не говоря уже о полноценном разговоре. Я хотела сказать тебе, что твоя речь была просто блестящей! Ты говорил с такой страстью, с такой убежденностью, что заставил всех нас, затаив дыхание, слушать каждое твое слово. Из тебя, без сомнения, выходит прекрасный оратор.Я слышала, ты взял на воспитание мальчика. Какое благородство! У меня как раз есть пара билетов на "Щелкунчика" в театр, и, что особенно символично, представление состоится на Рождество. Приводи своего мальчугана, будет чудесный праздник!Пожалуйста, не держи на нас зла, не обижайся. Поверь, как я и говорила тебе раньше, многие в партии с самого начала верили в твою честность и невиновность. А что касается Майи… Пойми ее, она сейчас переживает тяжелейшее горе. После ареста Юстаса она словно потеряла часть себя, стала совсем другой, сама не своя.Кстати, хочу поделиться с тобой еще одной новостью, которая, я уверена, тебя порадует. Партия опубликовала твои статьи! И нет, не думай, что это какой-то жест примирения или попытка загладить вину. Вовсе нет. Твои работы совершенно случайно попали в руки товарища Шмидта, и он был ими искренне восхищен. Твой талант, и умение облекать сложные идеи в простые и понятные слова произвели на него сильнейшее впечатление. Он нашел в них слог Юстаса, и я ему сказала , что ты иногда выпускал статьи под его именем . Он даже дал распоряжение перевести твои статьи на русский, английский и французский языки и отправить их в соответствующие типографии для публикации за рубежом. Представляешь, какой успех?Кажется, я высказала все, что хотела. Но, самое главное чуть не забыла! От всей души поздравляю тебя с наступающим Рождеством! Желаю тебе огромного счастья, крепкого здоровья и неиссякаемого вдохновения для новых свершений! И все-таки, подумай насчет "Щелкунчика". Это было бы замечательным подарком и для тебя, и для твоего мальчика.С искренним уважением и самыми теплыми пожеланиями,Агнешка»«Мой любимый Адам,Вот уже почти целый год мы не общались, не писали друг другу, не делились новостями. Целый год молчания! Я очень-очень по тебе скучаю. Мне не хватает наших разговоров, твоих писем, твоего общества. Дядя Альберт иногда рассказывает маме о том, что происходит в вашей семье, так я узнаю хоть какие-то крупицы информации о тебе. Из его рассказов я поняла, что ты сейчас занят очень важным и благородным делом — обучаешь детей грамоте. Это так здорово, так на тебя похоже!А у меня произошло важное изменение в жизни - я бросила гимназию и перевелась на домашнее обучение. Просто в один день я поняла, что больше не могу выдержать там ни единой минуты, и твердо заявила об этом маме. Представляешь, какой был скандал? Но я настояла на своем. Жизнь в нашем доме идет своим чередом, как будто и нет никакой войны, никаких потрясений. Герберт женился. Его избранница – прекрасная девушка, и сейчас она ждёт ребёнка. Мы все с нетерпением ждем появления на свет нового члена нашей семьи. Хайо, мой второй брат, тоже не терял времени даром и нашёл свою даму сердца. Он по уши влюблен и, кажется, дело идет к свадьбе. О! Чуть не забыла самую, на мой взгляд, радостную новость! Аннелиза, наконец-то, разлюбила Ганса, окончательно и бесповоротно! Ты даже представить себе не можешь, как я счастлива! Это просто камень с души!Адам, милый, родной мой, умоляю тебя, напиши мне хоть пару строк, хоть самое маленькое письмо! Расскажи, как твои дела, как ты живешь, что тебя радует, что тревожит? Мне так важно знать, что у тебя все хорошо.С бесконечной любовью и нежностью,Твоя Хелла Штибер»

Вернувшись домой, я обнаружил на своем столе внушительную стопку писем, что немало меня удивило. Хотя, справедливости ради, стоит отметить, что перед Рождеством почта всегда перегружена, и, вероятнее всего, многие из этих посланий были написаны гораздо раньше, просто задержались в пути.К сожалению, на сам праздник, на Рождество, родители не отпустили своих детей со мной в город, и их можно было понять: беспокойство за своих чад в такое непростое время вполне естественно. Но, к счастью, за пару дней до заветной даты нам все-таки удалось вырваться в Берлин.Словами не передать тот восторг, который светился в глазах моих маленьких подопечных, когда они увидели огромную, украшенную сверкающими огнями рождественскую ёлку! Казалось, в этот момент для них не существовало ничего, кроме этого волшебного зрелища. Они завороженно разглядывали каждую игрушку, каждую гирлянду, каждый мерцающий огонек. Впрочем, их интересовало абсолютно все: и проезжающие мимо повозки, запряженные лошадьми, и разодетые в дорогие платья и костюмы прохожие, и уличные торговцы, зазывающие покупателей сладким ароматом свежих имбирных пряников и разноцветных леденцов…Но настоящий фурор вызвал у мальчишек автомобиль, который они до этого видели только на картинках в книжках! В одно мгновение все остальное перестало для них существовать. Они плотной гурьбой окружили диковинную машину, не решаясь не то что прикоснуться к ней, но даже дышать в ее сторону, словно боялись спугнуть это чудо техники.А потом, согретые радостью и весельем, мы взялись за руки, образовав вокруг пушистой, сверкающей разноцветными огнями ёлки живой, шумный хоровод. И полились, взмывая ввысь, к темному, усыпанному звездами небу, рождественские песни. Мы пели во все горло, не жалея голосовых связок, не стесняясь своей хрипотцы, вкладывая в каждую строчку всю душу, все переполнявшие нас чувства.Дети звонко, заразительно смеялись, перебивая друг друга, наперебой рассказывали заученные наизусть коротенькие, милые стишки, запинаясь от волнения и смущения. Их чистые, светлые голоса звучали особенно трогательно на фоне величественного безмолвия зимнего вечера. Когда же наши голоса окончательно охрипли от криков, смеха и песен, а щеки раскраснелись от мороза, мы переключились на другое, не менее веселое занятие – азартную игру в снежки. Снег, свежий и пушистый, идеально лепился, и вот уже в воздухе замелькали белые снаряды, сопровождаемые взрывами радостного смеха. Кто-то ловко уворачивался, кто-то, не успев среагировать, получал порцию снега за шиворот, но все были счастливы, все были вовлечены в эту веселую кутерьму.Наигравшись вдоволь, мы, уставшие, но довольные, принялись за еще одно традиционное зимнее развлечение – лепку снеговика. Снег охотно скатывался в плотные, тяжелые шары. Дети с усердием катали их по земле, пыхтя и отдуваясь, пока, наконец, не получились три огромных кома – основа нашего снежного исполина. Снеговик вышел на славу: неуклюжий, немного асимметричный, но такой милый и забавный! Вместо носа – морковка, вместо глаз – угольки, а на голове – старое, дырявое ведро. Мы с гордостью и нежностью смотрели на наше творение, чувствуя, как сердца наполняются теплом и ощущением настоящего, неподдельного счастья.***В этот раз Рождество преподнесло мне приятный сюрприз – в гости пожаловала фрау Ланге с дочерями. Наша небольшая, но дружная компания собралась за праздничным столом, который ломился от угощений. Фрау Ланге и Фике, известные своими кулинарными талантами, постарались на славу: они испекли ароматные яблочный и картофельный пироги, да не один, а несколько, наготовили множество сытных и вкусных горячих блюд. Наш скромный дом от пола до потолка пропитался атмосферой праздника, уюта и домашнего тепла.Мы сидели за столом, наслаждаясь вкусной едой и приятной компанией, подводили итоги уходящего года, делились друг с другом забавными историями из жизни, вспоминали смешные случаи, строили планы на будущее, мечтали.Рой, хоть и был еще ребенком, с неподдельным интересом слушал наши взрослые разговоры, изредка вставляя свои, порой наивные, но всегда искренние комментарии, размышления и вопросы, чем немало нас забавлял и умилял.— Рой, Ангела, Мария, — вдруг обратилась фрау Ланге к детям, усаживая их поближе к себе и ласково трепля каждого по щеке. — Вы знаете, как сильно я вас люблю. Вы – самое дорогое, что у меня есть, самые близкие и родные моему сердцу люди… И вот теперь, Адам, ты тоже стал мне по-настоящему родным человеком, — она перевела на меня теплый, благодарный взгляд. — Я хочу попросить у вас совета, и может, получить ваше разрешение. Дело в том, что, устроившись работать на фабрику Салуорри, я встретила там одного человека. Он очень добрый, порядочный, замечательный мужчина. И так случилось, что мы полюбили друг друга. Конечно, ваш папа, — голос фрау Ланге дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, — ваш папа навсегда останется в моем сердце, он всегда будет жить в нашей памяти. Но жизнь такова, что женщине, особенно в наше суровое время, очень тяжело, практически невозможно прожить одной, без сильного, крепкого мужского плеча. Клаус, мой избранник, очень хороший человек. Я верю ему, я чувствую себя с ним спокойно и защищенно. И вот, он сделал мне предложение, попросил стать его женой.— Это же просто замечательно! — воскликнула Фике, опережая меня. Ее голос звучал искренне и радостно. — Марлен абсолютно права, одной женщине, без мужской поддержки, приходится очень нелегко в наше время. А вы, дети, уже совсем взрослые, самостоятельные. Вы все прекрасно понимаете.Рой, казалось, был немного растерян. Он перевел взгляд на меня, словно ища в моих глазах поддержку или подсказку, как ему поступить в этой непростой ситуации, как ответить на такой важный вопрос. Затем он посмотрел на своих сестер, но те лишь неуверенно пожали плечами, не зная, что сказать.— Если он и вправду такой хороший, как ты говоришь… — неуверенно начал Рой, подбирая слова. — Если ты с ним по-настоящему счастлива, то… то какой смысл противиться? — он немного замялся, а потом добавил, видимо, чтобы придать своим словам больше веса: — К тому же, я всё равно живу теперь здесь, с Адамом.Я ободряюще кивнул Рою, давая понять, что одобряю его слова, что он все правильно сказал. Хотя я и чувствовал себя бесконечно близким с этой семьей, ощущал себя ее частью, все же были моменты, когда я понимал, что Адам Кесслер здесь, в их семейном кругу, все еще немного лишний. Это был один из таких моментов, тонкий, деликатный, касающийся только их семьи, и я не считал себя вправе вмешиваться, давать какие-либо комментарии или советы. Мое мнение в данном случае не имело решающего значения, и я предпочел остаться в стороне, предоставив им самим разобраться в своих чувствах и принять решение.В дверь постучали. Мы удивлённо переглянулись, обменявшись недоумёнными взглядами. Никто из нас, погружённых в уютную атмосферу вечера, не ожидал гостей, не предвидел нарушения нашего уединения. Легкое беспокойство коснулось моего сердца, и я, повинуясь неясному предчувствию, неспешно направился к двери. Мысль мелькнула, что наверняка это кто-то из соседей, возможно, Фонхоф, решил прервать своё одиночество и заглянуть на огонек, чтобы поздравить нас с праздником, поделиться радостью или просто поболтать о пустяках. Не задаваясь лишними вопросами, не чувствуя подвоха, я потянул ручку и распахнул дверь.На пороге, словно нежное видение, материализовавшееся из зимней сказки, возникла Хелла. Она стояла, подобно хрупкой снежинке, окутанная в белоснежный салоп, который обволакивал её фигуру, подчеркивая изящество и грацию. Её кудряшки, непокорные и живые, выбивались из-под элегантной шляпки, обрамляя милое лицо, словно драгоценный камень в искусной оправе, и падали на пушистый мех ровными, шелковистыми волнами, завораживая игрой света и тени. От неожиданности и непередаваемой красоты этого мгновения я замер на месте, скованный изумлением, лишившись на миг дара речи. Слова застряли в горле, не находя выхода, а мысли разлетелись, подобно испуганным птицам. Хелла же, не упуская драгоценного момента, воспользовавшись моим замешательством, смело шагнула вперед, крепко обняла меня, прижавшись всем телом, и уткнулась холодным, чуть влажным от мороза носиком мне в шею, вызвав легкую дрожь по всему телу и волну необъяснимого тепла в глубине души.— Адам... — приглушённо прошептала она. — Словами не передать, как я соскучилась...Заведя Хеллу в дом, я тут же, негромким, но решительным хлопком двери, отсёк поток ледяного воздуха, норовящего проникнуть в теплое жилище. Бережно, словно стряхивая драгоценную пыльцу с крыльев бабочки, я принялся освобождать её от налипшего снега. Она была вся усыпана им, словно снеговик, будто прошла пешком долгий, изнурительный путь от самого Берлина до нашего тихого Тифенбаха, преодолевая снежные заносы и вьюги. Я чувствовал всем своим существом как она дрожала мелкой, частой дрожью. Сердце моё сжалось от жалости и тревоги. Не мешкая ни секунды, я аккуратно помог ей снять мокрый, отяжелевший от снега салоп, ставший ледяным панцирем, и принялся лихорадочно искать по дому тёплые вещи. Шерстяные пледы, пуховые платки, мягкие свитера - всё шло в ход. Я кутал её, как хрупкий, драгоценный цветок, оберегая от холода, стремясь согреть своим теплом, своим дыханием.— Ты что, верхом сюда добиралась? — не в силах сдержать нарастающее беспокойство, возмущенным шёпотом, полным укора и тревоги, спросил я. Голос мой дрогнул, выдавая бурю эмоций, бушевавшую в душе.— Ты не приехал домой на Рождество, — её голос прозвучал неожиданно твёрдо, — а я поняла, что для меня Рождество без тебя — и не праздник вовсе. Это как ёлка без огней, как песня без слов, как зима без снега… пусто и холодно. Я не смогла вынести этого, не смогла… — Объятия её сжались с неожиданной силой, стиснув меня, будто железные обручи, будто она хотела не только согреться, но и скрутить меня в цепь, заковать в свои чувства, в своё отчаяние. В этом отчаянном жесте читалось и немое возмущение её собственным необдуманным поступком, и страх, и безграничная нежность. Если она простудится, последствия будут плачевны. Тревога ледяной иглой кольнула сердце, заставляя действовать ещё решительнее, ещё заботливее.Хелла, казалось, совсем не горела желанием знакомиться с моими друзьями, не стремилась к общению, не искала новых впечатлений. Мы так и застыли в коридоре, в тесном, почти интимном пространстве, в неподвижных, крепких объятиях друг друга, словно два дерева, сплетшиеся корнями и ветвями. Я, словно ища укрытия, уткнулся носом в её пушистые, пахнущие морозной свежестью и едва уловимым ароматом зимнего леса волосы, вдыхая этот дивный запах, такой родной и волнующий. Он уносил меня в мир воспоминаний, в уютную обстановку детства, наполненную теплом и беззаботностью. Не в силах больше сдерживать переполнявшую меня нежность, я поднял руки к её лицу, аккуратно очертил линию подбородка, ощущая под пальцами нежную, бархатистую кожу, и принялся бережно, с трепетной заботой втирать тепло в её разрумянившиеся от холода, ледяные щеки. Кончики моих пальцев ласково скользили по её коже, пытаясь разогнать холод, вернуть лицу живой, теплый румянец.— У нас накрыт стол, — мой голос звучал тихо, нарушая тишину коридора, — конечно, не так роскошно, как в доме родителей, не так изысканно и богато, но поверь, очень вкусно. Уверен, ты очень уставшая и голодная после такой долгой дороги, продрогла до костей. Поэтому давай пройдём, я сам тебе отрежу наш фирменный картофельный пирог, он просто тает во рту. Хочешь?В ответ на слова моя шея почувствовала едва заметный, робкий кивок. Хелла побоялась нарушить хрупкое очарование момента. Этот легкий, почти невесомый жест, полный согласия и доверия, согрел меня изнутри. Я слегка отстранился, освобождая Хеллу из своих объятий, но не выпуская её из своего поля зрения, не разрывая незримой связи, и нежно приобнял её за плечи, ощущая под ладонью хрупкость её фигуры, и, заботливо завёл в просторную гостиную, наполненную теплым светом, ароматами праздничных блюд и тихим потрескиванием дров в камине.— Познакомьтесь, это Хелла, моя кузина, — произнёс я, представляя её своим друзьям, собравшимся в гостиной. Мой голос звучал чуть напряжённо, но уверенно, в нём сквозило желание сгладить неловкость момента и представить Хеллу в самом лучшем свете.Взгляд Роя, до этого момента спокойный и безмятежный, на мгновение наполнился лёгкой настороженностью, словно он, подобно чуткому зверю, пытался уловить в воздухе незримые флюиды, исходящие от незнакомки, оценить степень её дружелюбия и безопасности. Но уже через секунду, словно прочитав в её глазах искренность и доброту, он расслабился, и его лицо озарилось приветливой, обезоруживающей улыбкой. Видимо, интуиция, обостренная годами жизни в непростом мире, подсказала ему, что от Хеллы не исходит никакой угрозы, что она – свой человек, которому можно доверять. Не теряя времени, Рой подошёл к ней и, не сдерживая порыва дружеских чувств, заключил её в крепкие объятия, такие же искренние и тёплые, какими совсем недавно одаривал меня.— Ты такая же хорошая, как и Адам? — неожиданно спросил он, нарушая воцарившуюся тишину. Его вопрос, по-детски прямой и непосредственный, прозвучал неожиданно и заставил меня слегка смутиться, почувствовать лёгкий укол неловкости. В нём сквозило нечто большее, чем просто любопытство, — возможно, желание убедиться, что Хелла достойна войти в наш круг, что она разделяет наши ценности и взгляды.— Не знаю, — просто ответила Хелла, и её уста озарила искренняя, звонкая смешинка. Её смех, чистый и заразительный, разрядил атмосферу, добавив в неё нотку лёгкости и непринуждённости. В этом простом ответе, лишённом притворства и кокетства, было больше мудрости и глубины, чем в пространных речах. Он свидетельствовал о её скромности, честности и умении не судить о себе слишком строго, но и не преуменьшать своих достоинств.При появлении Хеллы, Фике и фрау Ланге, до этого момента пребывавшие в расслабленном состоянии, словно по команде, встрепенулись и принялись расторопно поправлять свои скромные одежды, приглаживать волосы, нервно теребить края скатерти, приводя себя и всё вокруг на столе в порядок, стремясь сделать его наряднее, придать ему более торжественный и презентабельный вид. Их движения были суетливы, но исполнены искреннего старания. Простые, добродушные лица женщин выдавали явное смущение, выдавали неуверенность в себе, выдавали опасение не соответствовать, возможно, высокому положению гостьи, её утончённости и аристократизму. Они словно пытались скрыть за внешней суетой внутреннее волнение, робость перед незнакомым человеком, который, как им казалось, стоял на ступеньку выше их в социальной иерархии. Но я, зная Хеллу как облупленную, будучи уверен в её душевной простоте, доброте и отсутствии высокомерия, отлично понимал, что вся эта суета излишня, что для неё совершенно неважны ни пышность убранства, ни изысканность блюд, ни социальный статус окружающих. Для неё гораздо важнее искренность, душевное тепло и дружеское расположение.— Ну что вы? Не стесняйтесь меня, мне очень приятно со всеми познакомиться, — произнесла Хелла, одарив всех своей лучезарной, обезоруживающей улыбкой, словно подтверждая мои мысли, развеивая последние сомнения и наполняя комнату светом своей искренности. Её слова, простые и сердечные, прозвучали как нельзя кстати, растопив лёд неловкости и смущения.И вот, преодолев все формальности, мы всемером оказались за одним столом, тесным кругом объединённые атмосферой праздника, уюта и дружеского расположения. Между мной и Хеллой, как настоящий джентльмен и галантный кавалер, разместился Рой, который, не теряя ни минуты, принялся увлечённо рассказывать Хелле о себе, о своей жизни, о своих маленьких радостях и печалях. В нём не было ни тени смущения, ни капли робости, которые так часто сковывают детей в присутствии незнакомых взрослых. Напротив, он держался с удивительной непринуждённостью и даже с некоторым артистизмом, словно маленький актёр на большой сцене, делился своими успехами и провалами, своими мечтами и надеждами, то и дело вызывая у нас с фрау Ланге сдержанные улыбки и понимающие переглядывания, полные нежности и снисходительности к его детской непосредственности.И снова, как и в прошлые дни наша скромная жизнь наполнилась звуками рождественских песен. Мелодии, знакомые с детства, простые и трогательные, лились из наших сердец, сплетаясь в единый хор, полный искренней радости и душевного тепла. Мы пели, забыв обо всем на свете, отдаваясь во власть музыки, погружаясь в атмосферу волшебства и единения. Потом, отложив в сторону серьезность взрослых, мы с азартом, присущим разве что детям, увлеклись играми, шуточными состязаниями, где каждый мог проявить свою ловкость, смекалку и чувство юмора. Веселье лилось через край, наполняя комнату звонким смехом и радостными возгласами.А когда азарт игр немного утихал, наступало время историй. Каждый из нас, по очереди, делился своими рассказами – смешными и грустными, поучительными и просто забавными, реальными и выдуманными. Истории из детства, воспоминания о юности, случаи из жизни, байки, услышанные от других, – все шло в ход, создавая пеструю мозаику из слов, образов и эмоций. Мы слушали друг друга с неподдельным интересом, сопереживая, удивляясь, смеясь и грустя вместе с рассказчиком.И, конечно же, в этот вечер мы много и счастливо смеялись. Смех звучал повсюду – искренний, заразительный, идущий из самой глубины души. Мы смеялись над шутками, над забавными историями, над собой, над нелепыми ситуациями, над самой жизнью, которая, несмотря на все свои трудности и невзгоды, все же прекрасна и удивительна. Смех сближал нас, делал родными, дарил ощущение безграничного счастья, такого простого и такого неповторимого, которое можно испытать только в кругу самых близких и дорогих людей, в атмосфере любви, понимания и абсолютного принятия. Смех был живым воплощением праздника, его квинтэссенцией, его душой.Некоторые страницы хочется переписать, сделать их светлее, но я оставляю всё как есть. Перечитывая их, я чувствую лёгкую грусть, но и благодарность за прошедшие дни. Дневник уже заметно пухлый - первая тетрадка за два года исписана почти полностью. Я понимаю, что слишком увлекаюсь, записывая сюда всё подряд, но это помогает мне разобраться в себе. Я скуп на оценки тех, кто встречается на моём пути, скуп на подробности их слов и поступков. Выборочно записываю сюда лишь то, что особенно зацепило, что первым приходит на ум, когда я вспоминаю о них. Наверное, это и есть самое важное, самое ценное для меня.Скоро, как только накоплю достаточно впечатлений и размышлений, открою новую тетрадь. И тогда запишу туда всё, что происходит в моей душе, все радости и печали, все надежды и сомнения. Всё то, что делает меня живым.Адам КесслерС надеждой на лучшее.

1891 г.

И вправду, наивность моя не знала границ. Я видел, и считал себя исключительным взрослым, в итоге понимаю, что я попал в самое заточение ублюдского юношеского максимализма. Кто я? Адам К. на первых рядах митингов с красными транспарантами. Адам К. на первых страницах партийной литературы. Или. Адам Кесслер, заключенный под стражу, подстреленный при попытки побега и избитый до полусмерти жандармскими сапогами. Адам Кесслер, харкающий кровью неделю из-за отбитых органов, валяющийся на шконке, как брошенная бродячая собака и натягивающий до подбородка одеяло, воняющее клопами и крысами.

Или человек без имени и фамилии вовсе продолживший, как параноик разговаривать со своим дневником?

Ах, да дневник новенький, ничего не знающий, ничего не помнящий. А тот кто его прочтёт, если найдёт, вспомнит, что я закончил его в Рождество, в возрасте четырнадцати лет в компании дорогих сердцу людей.

Его будет интересовать, что же такое случилось, что этот мальчик оказался в тюрьме и единственным источником света для него теперь служило маленькое окошко? Что случилось с его друзьями и близкими? Что случилось с детьми, которых он обучал?

Тот, кто найдет этот дневник, наверняка, будет терзаться вопросами и мучительно искать ответы, пытаясь понять, что же такое страшное, непоправимое случилось, что же за роковые события перевернули жизнь этого мальчика, этого юного Адама, превратив его из восторженного идеалиста в узника, заточённого в четырёх стенах? Что же стало с его друзьями и близкими, с теми, кто был ему дорог, с теми, кто заполнял его жизнь смыслом, радостью, теплом? Что произошло с детьми, которых он обучал?

Восемьдесят восьмой и восемьдесят девятый годы, промелькнувшие, как два коротких вздоха, прошли, на первый взгляд, очень спокойно, убаюкивающе мирно, не предвещая грядущих бурь, не омрачаясь громкими потрясениями. Если, конечно, не считать смерти Эрнста, малыша, не дожившего до своего первого дня рождения всего двух месяцев, безвременно ушедшего из жизни, сражённого неизвестной, таинственной болезнью, перед которой оказалась бессильна медицина. Доктора, лучшие умы, светила науки, так и не смогли установить причину, оставив диагноз покрытым пеленой неизвестности.

Мичи, раздавленная потерей, замкнулась в себе, ушла в глухую оборону, перестала выходить на связь со всеми, оборвав нити, связывающие её с внешним миром, даже с собственным отцом, отгородившись от всех стеной молчания и боли. Максимилиан писал, что она здорова – настолько, насколько вообще может быть здоров человек, переживший такую страшную, невосполнимую утрату, – но её душа, наверняка, кровоточили незаживающей раной.

Родители, тем временем, добились немалых успехов на поприще бизнеса, став вторыми на рынке автопрома, уступая лишь могущественной, непотопляемой империи Салуорри . Это достижение, впрочем, не принесло им желанного удовлетворения, а лишь добавило тревог. Клэр, натура нервная и мнительная, очень переживала из-за этого, изводила себя и окружающих, опасаясь, видимо, мести со стороны конкурентов, зависти, интриг, опасаясь потерять всё в одночасье.

Джон, как всегда, был скуп на слова и эмоции, почти не баловал их письмами, не делился подробностями своей жизни, держался особняком, словно жил на другой планете. Хотя, учитывая его непростой, замкнутый характер, его, мягко говоря, прохладное отношение к Клэр, даже редкие, скупые строчки, прилетавшие от него, были для неё настоящим даром, знаком внимания, свидетельством того, что он всё-таки помнит о них, что они всё-таки не совсем чужие ему люди.

Аннелиза, упорхнувшая из семейного гнезда, связала свою судьбу с молодым английским офицером по фамилии Калпепер, человеком, видимо, решительным и серьёзным, и уехала с ним в далёкий, туманный Бирмингем, начав новую главу своей жизни на чужбине, вдали от родных и друзей.

Счастье, которое так щедро улыбнулось дочери Юдит, оказалось предательски недолгим. Хрупкий цветок увял слишком рано – в промозглом феврале 1890 года воспаление легких безжалостно оборвало нить ее жизни, оставив Хеллу сиротой на попечении моего безутешного отца. А расчетливая Клэр, не теряя времени, уже сплела новую паутину интриг, решив судьбу кузины без ее ведома. Хеллу, едва оправившуюся от горя, ждала участь жены Джона. К его возвращению из Оксфорда должна была состояться свадьба, против воли невесты. А я... Моё сердце разрывалось от боли и бессилия. Данное когда-то обещание оберегать Хеллу от брака было безвозвратно нарушено – я оказался за тюремной решеткой, бессильный что-либо изменить.

Свой первый и последний класс я выпустил с тяжелым сердцем. Я вложил в этих ребят всю душу, стараясь не просто обучить их грамоте, но и зажечь в их сердцах искру любви к знаниям, к неустанному поиску истины. К пятому классу, благодаря упорству и трудолюбию моих учеников, свободных мест в гимназии стало больше, что открывало перед ними дорогу к дальнейшему образованию, к новым горизонтам. Но судьба распорядилась иначе. Мой арест поставил жирный крест на учительской карьере. Теперь страницы того, уже потрепанного временем, дневника останутся единственным свидетельством моих педагогических трудов, единственным напоминанием о том, кем я был и чему посвятил свою жизнь. Теперь от меня осталась только горькая тень, отпечатавшаяся на пожелтевших страницах, да воспоминания в сердцах тех, кого я когда-то учил. И только в их успехах, в их достижениях я смогу найти хоть какое-то утешение, зная, что мои усилия не были напрасны.

Арест настиг меня в мае, как раз в самый разгар агитационной кампании, что я развернул в рыбацком районе. День и час выступления я доверил лишь Агнешке, моей верной соратнице. К тому времени мы уже действовали сообща, плечом к плечу, организовав не одну стачку. Встречи наши стали еще более конспиративными – теперь мы не рисковали собираться даже в театре, как прежде, а каждый раз искали новое, укромное место. Я окончательно порвал с Маркусом и Юзефом, превратившись в самостоятельную, независимую боевую единицу партии. Шмидту мы, конечно, сообщили о предстоящей крупной акции, упомянув, что если все пройдет гладко, то не исключена и забастовка, но детали – место, время, пароли – обсуждались исключительно вдвоем с Агнешкой.

В тот роковой вечер, около восьми часов, мы спустились к рыбацкой пристани. Рыбаки, уставшие после тяжелого дня, уже причалили свои лодки и неспешно складывали снасти. Влажный ветер трепал волосы, а крики птиц смешивались с гомоном голосов. Ничего, ровным счетом ничего не предвещало беды. Агнешка взошла на импровизированную трибуну – перевернутую лодку – и начала свою речь. Голос ее, сильный и звонкий, разносился над бухтой, привлекая внимание рыбаков. Я же, стоя чуть поодаль, раздавал листовки и зорко следил за толпой, готовый в любой момент прикрыть Агнешку от возможной агрессии. Внутри все сжималось от напряжения. Каждый раз, выходя на агитацию, я чувствовал этот липкий страх, но не за себя – за Агнешку. Что, если кто-то из рыбаков окажется провокатором? Что, если полиция уже где-то рядом, затаилась в тени, готовая наброситься в любой момент? Сомнения, как черви, точили изнутри. Правильно ли я поступаю, подвергая ее такой опасности? Не слишком ли высока цена за наши идеалы?

Агнешка говорила вдохновенно, ее слова, пропитанные неподдельной верой в лучшее будущее, западали в души уставших людей. Я видел, как загораются надеждой их глаза, как расправляются плечи. В эти минуты я забывал о своих страхах, о терзающих меня сомнениях. Я верил, что мы делаем правое дело, что наши усилия не напрасны. Но эта вера была хрупкой, как тонкий лед. Одно неверное движение, одно неосторожное слово – и все могло рухнуть, погребая нас под обломками наших надежд. А в воздухе уже витало что-то неуловимо тревожное, словно перед грозой. Сгущались сумерки, и тени становились все длиннее и зловещее. Но я списывал это только мое воображение, разыгравшееся от нервного напряжения.

Грянул выстрел. Резкий, оглушительный, он разорвал вечернюю тишину, перекричав и гомон толпы, и журчание Шпре. Я обернулся на звук и в следующее мгновение мое сердце, казалось, пропустило удар, а затем и вовсе провалилось куда-то в пустоту. На сером, невзрачном платье Агнешки, там, где еще секунду назад был лишь аккуратный вырез, теперь расплывалось, расползалось во все стороны уродливое, мокрое пятно. Кровь сочилась сквозь ткань, окрашивая ее в бордовый, но неестественный для восприятия цвет. Агнешка пошатнулась, ее глаза, еще мгновение назад горевшие огнем, остекленели, и она, как подкошенная, рухнула на землю.

Все произошло в считанные секунды, но для меня они растянулись в бесконечность. Шок, парализующий страх, ужас, отчаяние – целый вихрь эмоций захлестнул меня, лишив способности двигаться, думать, дышать. Я упал на колени рядом с ней, подхватил ее безвольное тело на руки, прижимая к себе, словно пытаясь защитить от той невидимой опасности, что витала в воздухе. "Агнешка! Нет! Только не ты!" - хриплый, сорванный крик застрял в горле. Пальцы судорожно ощупывали рану, пытаясь остановить хлещущую кровь. Но она все текла и текла, теплая, густая, унося с собой жизнь.

Я вглядывался в сгущающиеся сумерки, в темноту, что наползала из-за спин рыбаков, пытаясь разглядеть убийцу, угадать, откуда был сделан роковой выстрел. Но там, в колышущейся массе теней, ничего не было видно. Лишь смутные силуэты, да отблески фонарей на мокрых камнях. Пустота. И от этой пустоты, от неизвестности становилось еще страшнее.

Вскочив на ноги, я взвалил безжизненное тело Агнешки на плечо и, не разбирая дороги, бросился прочь от пристани, прочь от толпы, прочь от этого проклятого места. Каждый шаг давался с неимоверным трудом, ноги подкашивались, дыхание сбивалось. Я бежал так быстро, как только мог, подгоняемый страхом и отчаянием, но погоня уже настигала меня. Я слышал за спиной тяжелый топот копыт, хриплое дыхание лошадей, свист рассекаемого воздуха.

И вот, когда казалось, что спасения нет, что еще мгновение – и меня схватят, хлесткий удар кнута обжёг спину огнем. Дикая, невыносимая боль пронзила тело, подкосила ноги. Я потерял равновесие, споткнулся и, не удержавшись, покатился кубарем по каменистому склону, больно ударяясь о камни. Мир завертелся перед глазами, в ушах стоял звон. А когда я, наконец, остановился, то увидел над собой перекошенные от злобы лица четырех жандармов. Грубые руки схватили меня, выворачивая суставы, а в лицо ударил запах пота и лошадиного навоза. Конец. Все было кончено.

Карета, лязгая и скрипя, тащилась по булыжной мостовой, унося меня все дальше от мертвой Агнешки, от призрачной свободы. Мы миновали всего пару кварталов, когда во мне вдруг всколыхнулась ярость, отчаянная, безрассудная. Силы, казалось, покинувшие меня, вернулись, удесятеренные болью утраты и жаждой мести. Внезапно, собрав все свое мужество, я рванулся, нанес неожиданный, со всей силы удар ногой в живот ближайшему жандарму. Тот, ошеломленный, охнул и согнулся пополам. Секунда – и я, воспользовавшись замешательством, выпрыгнул из кареты, дверца которой, к счастью, еще не была заперта. Может, они понадеялись на мою сломленную волю, на то самое пресловутое "дворянское слово", кто знает...

Приземление вышло жестким, мостовая больно ударила по коленям, но я тут же вскочил и, не чувствуя боли, бросился бежать. Узкие улочки, темные подворотни, мелькающие тени – все слилось в сплошной, размытый калейдоскоп. Я петлял, как заяц, надеясь оторваться от погони, сбить жандармов со следа. Кажется, мне удалось пробежать километра два, не меньше, прежде чем пронзительный, разрывающий на части, удар в спину швырнул меня на землю. Тяжёлая, свинцовая пуля, выпущенная из жандармского ружья, вошла под лопатку, обожгла внутренности адским пламенем.

В этот раз пощады не было. Жандармы, взбешенные моим побегом, набросились на меня, как стая голодных псов. Удары сыпались градом, пинки, тычки, боль, острая, пульсирующая, застилала сознание. Я уже не сопротивлялся, не кричал, лишь беззвучно шевелил губами, моля о скорейшей потере сознания. Результат этой жестокой экзекуции вам уже известен – он был описан в самом начале.

Сломленный, избитый, с пулей в теле, я не хотел, чтобы кто-то из моих родных знал о моем аресте. Слишком стыдно, слишком больно было бы им узнать о моем позоре. Первым делом, еще находясь в бреду, я потребовал карандаш и листок, и что-то там написал в партию, но прочитав увидел только закорючки. И вот, я гнию здесь уже два долгих месяца, в этой сырой, провонявшей плесенью камере, но до сих пор – ни единой весточки, ни единого посетителя (хотя тело Агнешки должно было им что-то дать). Тем не менее я снова писал в партию самыми заковыристыми фразами, чтобы никто из жандармов ничего не понял. Но никто не пришел, никто не вспомнил обо мне. Тишина. Гнетущая, давящая тишина, от которой сводит с ума. Неужели меня бросили? Предали? Забыли? Эти мысли, словно крысы, скребутся в моей голове, отравляя остатки надежды.

Скрип ржавой двери – и вот снова меня вызывают на допрос. К Блюхеру. Этот будет уже четвертым по счету. Если выйду из его кабинета живым, то попробую продиктовать... Кому-нибудь... Говорят, вроде как сокамерника обещали подселить – ему, значит, и расскажу, что там было, как пытают, как ломают. Может, позже и сам найду возможность записать, если силы останутся и бумага найдется.

... Выжил. Кажется, на этот раз пронесло. Теперь вот, лежу на в карцере, и в памяти всплывает самый первый допрос. Тогда Блюхер еще был относительно спокоен, голос ровный, без угрозы. И вопросы задавал простые, будто бы даже с каким-то праздным любопытством: кто ты такой, мол? Как оказался в этой передряге с рыбаками? Как вообще докатился до жизни такой, что связался с компартией? Кто еще состоит в этой вашей шайке?

Молчу. Стиснув зубы, не произношу ни слова. Знаю, что каждое мое слово может обернуться против меня, против моих товарищей. За молчание поплатился – оставили без еды на трое суток. Голод выворачивал кишки наизнанку, в голове мутилось, но я терпел.

Второй допрос. Те же самые вопросы, та же издевательская вежливость в голосе Блюхера. И снова молчу. Молчу, зная, что за этим последует. И вот тогда в ход пошли уже не уговоры, а кулаки. Сначала Блюхер с размаху ударил меня лицом об угол стола, хрустнули зубы, во рту стало солоно от крови. Потом, играючи, толкнул к двери, а когда я оступился, принялся остервенело пинать ногами, целясь в живот, в пах, по ребрам. Боль была такая, что я думал – не выдержу, закричу. Но снова стерпел, только кровь текла сильнее, заливая рубаху. Кое-как дополз до камеры, отлеживался потом, отходил. Каждый вдох отзывался острой болью в груди, каждое движение причиняло мучения. Но я знал, что не сдамся. Не предам.

Третий допрос. Скрипнула дверь, и я, с трудом переставляя ноги, вошел в уже знакомую камеру. Блюхер, как всегда, сидел за своим массивным, полированным столом. Лощеный, выбритый до синевы, с аккуратной, подстриженной бородкой, он был само олицетворение прусской педантичности. Маленький, щуплый, с миловидным, почти женским лицом, на первый взгляд он мог бы показаться безобидным, если бы не холодный, колючий взгляд стальных глаз. Одет Блюхер был в безупречно выглаженный мундир жандармского офицера: темно-синий, почти черный китель с высоким, жестким воротником-стойкой, украшенным серебряными петлицами, плотно облегал его сухопарую фигуру. На плечах – серебряные эполеты с бахромой, на груди – несколько медалей, тускло поблескивающих в свете керосиновой лампы. Брюки, заправленные в высокие, начищенные до блеска сапоги, сидели на нем, как влитые, подчеркивая худобу ног. Весь его облик – от идеально сидевшей одежды до гладко зачесанных назад волос – излучал какую-то неестественную, кукольную аккуратность, которая вызывала скорее неприязнь, чем расположение.

Блюхер выждал, пока я, опираясь на стену, доковыляю до стула и с трудом опущусь на него. Лишь тогда он снисходительно улыбнулся, обнажив мелкие, острые зубы.

— Ну, что, Адам Кесслер? Как здоровье? – вкрадчиво поинтересовался он, и в голосе его прозвучала едва скрытая насмешка. — Полегчало ли после наших прошлых бесед?

— Не жалуюсь, – прохрипел я, с трудом разжимая сведенные судорогой челюсти.

— Что? Совсем не болит совесть? – Блюхер подался вперед, впиваясь в меня взглядом. – Хотя у предателей она разве есть? Совесть – это для порядочных людей, а не для таких отбросов, как ты. Читай давай, письмо от своей матушки, – с этими словами он щелчком пальцев отправил конверт в полет по столешнице. Тот, крутанувшись, остановился прямо передо мной.

Несмотря на боль, на слабость, я потянулся к конверту. Руки дрожали. Вскрывая его, я сразу узнал размашистый почерк Клэр. Забавно, – горькая усмешка тронула мои губы. – Все-таки узнала. Значит, не совсем я еще для них потерянный человек. Или же просто любопытство заело? Что ж, в любом случае, это письмо – единственная ниточка, связывающая меня с прошлым, с тем миром, который я, кажется, потерял навсегда.

— Вслух читай! – рявкнул Блюхер, и от его окрика у меня внутри все похолодело.

Глубоко вздохнув, я начал читать, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— "Уважаемый господин Блюхер. Вы писали мне, спрашивая о моём младшем сыне Адаме..." – слова давались с трудом, в горле стоял ком. – "...Мы приняли непростое решение отказаться от него, и пусть он отвечает за свои поступки как самостоятельный гражданин Пруссии. Адам Кесслер больше не является нашим сыном и не имеет никакого отношения к нашей семье. С уважением, Клэр Кесслер".

Каждое слово этого короткого, безжалостного письма отдавалось болью в сердце. Вот и все. Отреклись. Вычеркнули из своей жизни, как будто меня и не было никогда.

— Понял, да? – Блюхер с явным удовольствием наблюдал за моей реакцией. – Тебя твои богатенькие родители не спасут, ублюдок. Они от тебя отказались, как от паршивого щенка. Так что теперь ты полностью в моей власти. Отвечай, кто состоит в этой вашей чертовой партии!

— В какой такой партии? – из последних сил я пытался сохранить остатки самообладания. – О чем вы говорите?

— Не смей делать из меня идиота! – взревел Блюхер, теряя остатки своего показного спокойствия.

Он резко встал из-за стола и, тяжело ступая, направился ко мне. Наверняка, он хотел встать надо мной, нависнув своей тушей, чтобы я, сломленный и запуганный, зажмурился, заскулил, как побитая собака. Но нет, я не дам ему такого удовольствия. Превозмогая боль, я продолжал сидеть, стараясь держаться прямо, насколько это было возможно.

— Отвечай! – Блюхер остановился прямо передо мной, его лицо исказилось от ярости.

— Я бы с радостью ответил, если бы понимал, что Вы от меня хотите, господин Блюхер, – голос мой предательски дрогнул. – Я правда не понимаю, о чем Вы говорите.

— Я хочу от тебя информацию о партии, в которой ты состоишь! – прошипел он, наклоняясь ко мне. От него разило табаком и одеколоном. – Где вы собираетесь? Кто ваши лидеры? Где вы отсиживаетесь, когда проворачиваете свои грязные делишки? Не смей играть со мной в дурака, Кесслер! При обыске у тебя были найдены листовки и газеты социалистов. Черновики твоих статей тоже нашли, а в них – открытые призывы к бунту! Отвечай, или я выбью из тебя эту революционную дурь!

— Что вы, господин Блюхер, клянусь вам, меня подставили, – я говорил тихо, но твердо. – Я всегда был честным человеком, законопослушным гражданином. Поверьте, я не имею никакого отношения к этим бумагам. Кто-то подбросил их мне, чтобы меня очернить.

Новая волна ярости захлестнула Блюхера. Словно дикий зверь, он набросился на меня. Удар, на этот раз кулаком в спину, был такой силы, что я, потеряв равновесие, с хрипом мотнулся вперед и грудью с размаху наткнулся на острый угол стола. Воздух с шипением вышел из легких, перед глазами поплыли разноцветные круги. Я начал задыхаться, судорожно хватая ртом воздух, но никак не мог вдохнуть. Еще один удар, на этот раз пинок сапогом в бок, и я, как подкошенный, рухнул на пол.

Блюхер, не давая мне опомниться, схватил меня за шиворот и, как тряпичную куклу, поволок по коридору. Я пытался вырваться, но хватка была железной. Он тащил меня по каменному полу, мимо тускло освещенных дверей камер, пока, наконец, не швырнул в какую-то крохотную, маленькую коморку. Здесь, в отличие от допросной, не было даже стола – лишь голые, сырые стены, источавшие затхлый запах плесени, да массивный, вбитый в потолок, железный крюк.

С нечеловеческой силой Блюхер дернул меня вверх, заставляя встать на цыпочки. Кандалы, к которым я был прикован, больно врезались в запястья и лодыжки. Одним рывком он зацепил наручники за крюк, и я беспомощно повис в воздухе, не доставая ногами до пола. Тело пронзила острая боль – руки, вывернутые под неестественным углом, затекли и онемели, ноги, лишенные опоры, сводило судорогой.

Блюхер, стоявший передо мной, с каким-то садистским наслаждением наблюдал за моими мучениями. В тусклом свете единственной, мигающей керосинки под потолком его лицо казалось еще более искаженным, почти демоническим. Одним резким движением он сорвал с меня остатки окровавленной рубахи, обнажая изувеченное тело. Я невольно вздрогнул, когда его пальцы, холодные и липкие, нащупали на моей спине еще не затянувшуюся рану от пули.

Внезапно в его руке блеснул нож. Острый, тонкий клинок, отполированный до зеркального блеска. Не говоря ни слова, Блюхер с силой воткнул его прямо в рану, туда, где еще совсем недавно зияла дыра от жандармской пули.

Дикая, невыносимая боль пронзила мое тело, от затылка до кончиков пальцев. Казалось, что меня режут на куски заживо. Из горла вырвался хриплый, сдавленный крик, но тут же оборвался – я прикусил губу, чтобы не закричать в голос, не дать Блюхеру насладиться моим унижением. Кровь, смешавшись с гноем, потекла по спине, заливая поясницу. Я закрыл глаза, из последних сил цепляясь за остатки сознания, чтобы не провалиться в спасительное забытье. Сколько еще это будет продолжаться? Сколько еще он будет терзать меня, прежде чем поймет, что я ничего не скажу? Я молчал, стиснув зубы, молчал, даже когда Блюхер начал медленно поворачивать нож в ране, наслаждаясь каждым моим вздохом, каждым судорожным вздрагиванием моего тела. Я знал, что если заговорю, если выдам хоть кого-то из своих товарищей, то никогда не прощу себе этого. Лучше смерть, чем предательство. И я был готов к смерти, готов ко всему, лишь бы не предать, не сломаться, не стать таким же, как он – жестоким, бесчеловечным зверем. Молчание – мое единственное оружие, и я буду молчать до последнего вздоха.

Нож, все еще торчащий из раны, Блюхер начал медленно поворачивать, словно проворачивая ключ в замке. Каждый миллиметр движения лезвия отзывался во мне новой волной невыносимой, раздирающей на части боли. Я чувствовал, как лезвие скребет по кости, как рвет мышцы, как задевает нервы. Тело била крупная дрожь, по лбу градом катился холодный пот. Сколько времени это продолжалось – секунды, минуты, часы – я не знал. Время потеряло всякий смысл, превратившись в сплошную, тягучую, бесконечную пытку.

— Ну что, Кесслер? – голос Блюхера, казалось, доносился откуда-то издалека, сквозь густой туман боли. – Может, теперь ты станешь сговорчивее? Расскажешь мне все, что я хочу знать?

Я молчал, лишь судорожно глотал воздух пересохшим ртом.

Тогда Блюхер вытащил нож и, с наслаждением наблюдая за тем, как из раны снова хлынула кровь, принялся наносить новые раны. Короткие, резкие удары сыпались один за другим, оставляя на моей груди, на плечах, на животе глубокие, кровоточащие порезы. Он резал методично, аккуратно, словно опытный мясник, разделывающий тушу.

— Где вы прячете типографию? – снова вопрос, но я уже не мог отвечать, не мог даже думать. Боль затмила все, заполнила собой все мое существо, вытеснив все остальные чувства и мысли.

Не добившись ответа, Блюхер перешел к другим методам. Он схватил меня за волосы и принялся с силой бить головой о стену. Раз, другой, третий... С каждым ударом в глазах темнело, в голове стоял гул, а боль становилась все более невыносимой. Я чувствовал, как что-то ломается внутри, как хрустят кости черепа, как сознание покидает меня.

— Кто твой связной? Назови имена! – кричал Блюхер, но его голос уже едва долетал до меня, тонул в густом, вязком тумане.

Он продолжал меня избивать, но я уже почти ничего не чувствовал. Лишь слабые отголоски боли, словно далекие раскаты грома, доносились до моего угасающего сознания. Я понимал, что это конец, что еще немного – и я умру. Но почему-то не было страха. Было лишь странное, безразличное спокойствие. И облегчение. Наконец-то все закончится. Наконец-то эта пытка прекратится.

Последнее, что я помню – это искаженное яростью лицо Блюхера, его мутный, безумный взгляд. А потом – темнота. Глубокая, бездонная, поглотившая меня целиком. Я провалился в беспамятство, словно в глубокий колодец, и на душе вдруг стало так легко, так спокойно. Боль ушла, оставив после себя лишь пустоту. И тишину.

Вопреки всему, я выжил. Смерть, казалось, уже дышавшая мне в затылок, отступила. Не знаю, сколько времени я провел в беспамятстве , сколько дней или недель балансировал на грани между жизнью и небытием – в лазарете ли меня приводили в чувство или бросили умирать в собственной камере. Время потеряло всякий счет, смешалось в один бесконечный, мучительный кошмар.

Очнулся я в карцере. Как я здесь оказался, кто меня сюда перетащил – не помню. Да и не все ли равно теперь? Первое, что я осознал – это кромешная тьма. Такая густая, плотная, что, казалось, ее можно потрогать руками. Лишь постепенно, спустя, наверное, часы, зрение привыкло к этому непроглядному мраку, и я начал различать смутные очертания своего нового пристанища.

Пишу сейчас, с трудом выводя буквы на клочке бумаги, который чудом удалось раздобыть. Наверное, строчки получаются неровными, кривыми, наползают одна на другую – но плевать. Сейчас не до каллиграфии. Главное – зафиксировать все, пока еще остались силы, пока еще не покинуло сознание.

Карцер – это каменный мешок, настоящая могила для живых. Крохотная, узкая конура, в которой невозможно даже выпрямиться в полный рост. Потолок низкий, покатый, давит, заставляя невольно сгибаться, съеживаться. Стены – голый, шершавый камень, покрытый ледяной испариной. От них веет могильным холодом, который пробирает до костей, заставляет тело содрогаться мелкой, изнуряющей дрожью. Под ногами – ледяной пол, усыпанный какой-то гнилой соломой, от которой исходит тошнотворный запах прели и разложения. В углу – дыра, заменявшая отхожее место, от нее несет едкой вонью мочи и экскрементов. Воздух здесь спертый, затхлый, кажется, что дышишь не воздухом, а какой-то липкой, омерзительной жижей, которая забивает легкие, вызывает приступы тошноты. Ни единого лучика света не проникает в эту каменную западню. Лишь тишина, давящая, зловещая, нарушаемая только мерным стуком капель, сочащихся с потолка, да собственным сбивчивым дыханием. И еще – крысы. Я слышу их возню в темноте, их противный писк, чувствую, как они шныряют по полу, иногда задевая мои ноги своими скользкими тельцами. От этого соседства становится еще более омерзительно, еще более страшно. Это место создано для того, чтобы сломить, уничтожить человека, превратить его в жалкое, сломленное существо, готовое на все ради глотка свежего воздуха, ради лучика света, ради избавления от этого бесконечного кошмара.

Перелистывая сейчас в памяти страницы прошлого, я и сам поражаюсь тому, как подробно, как тщательно я описывал в своем дневнике каждое, даже самое незначительное событие. Я уделял внимание мелочам, фиксировал нюансы, старался передать атмосферу, настроение, чувства. И, наверное, вас удивило, что о смертях самых близких мне людей – Юдит и Агнешки – я упомянул лишь вскользь, скупыми, сухими фразами. Без лишних эмоций, без подробностей, без той самой тщательности, которая была свойственна моим записям прежде.

Но дело в том, что для меня эти трагические события окутаны каким-то странным, иррациональным туманом. Они словно пребывают в сумраке, в некоей пограничной зоне между реальностью и сном. Я помню о них, знаю, что они случились, но сами образы, детали, переживания – все это размыто, лишено четкости, лишено той осязаемости, которая была присуща другим воспоминаниям.

Смерть Юдит, ее уход – это как далекое, едва различимое эхо. Я помню лишь чувство внезапной пустоты, оглушенности, но не более того. А гибель Агнешки, от рокового выстрела, ее угасающий взгляд – все это видится мне сквозь мутное стекло.

Эти потери – они как звезды, далекие и недостижимые. Я вижу их свет, но не могу дотянуться, не могу ощутить их тепло. Они существуют где-то на периферии моего сознания, в том особом пространстве, куда не проникают лучи разума, где царят лишь смутные тени, лишь обрывки воспоминаний. Возможно, это защитная реакция моей психики, попытка уберечь себя от невыносимой боли, от того ужаса, который неизбежно накроет меня, если я позволю себе полностью погрузиться в эти воспоминания, если я попробую снова пережить эти потери во всей их полноте. А может быть, дело в том, что смерть близких – это всегда нечто запредельное, нечто такое, что невозможно до конца осознать, принять, вместить в рамки обыденного опыта. И поэтому эти события остаются в моем сознании размытыми, нечеткими, словно далекие звезды, мерцающие в туманной дымке ночного неба.

Возможно, тюрьма – это не только наказание, не только страдание и лишения. Возможно, это еще и шанс. Шанс остановиться, прервать бесконечную гонку, вырваться из суеты, заглянуть внутрь себя. Здесь, в этом узилище, вдали от привычного мира, от его соблазнов и тревог, есть время подумать. Подумать неспешно, вдумчиво, без оглядки на внешние обстоятельства. Есть возможность разложить по полочкам все то, что накопилось в душе за долгие годы, перебрать воспоминания, как старые фотографии, оценить поступки, взвесить слова.

Тюрьма – это своего рода чистилище, место, где можно провести ревизию своей жизни, переосмыслить ценности, вынести самому себе приговор. И если окажется, что я виновен, а я чувствую, что вина моя велика, то мне предстоит нести этот тяжкий груз всю оставшуюся жизнь. Нести достойно, без ропота, без попыток оправдаться или свалить вину на других. Принять наказание как должное, как искупление за совершенные ошибки, за причиненную боль, за загубленные жизни.

Говорят, что тюрьма меняет людей, помогает расставить приоритеты, отделить главное от второстепенного, зерна от плевел. Возможно, это правда. И если мне суждено выйти отсюда, то я выйду совсем другим человеком. Не тем наивным юнцом, не тем одержимым фанатиком, не тем сломленным, истерзанным узником, которым я являюсь сейчас. Я стану кем-то иным, кем-то, кто прошел через горнило испытаний, кто познал боль утрат, кто осознал свою вину и готов нести за нее ответственность.

Но пока это лишь предположения, лишь зыбкие надежды на будущее. Сейчас же я нахожусь здесь, в этой смрадной, холодной яме, и каждый новый день – это борьба. Борьба за жизнь, за остатки разума, за сохранение себя как личности. И кто знает, сколько еще продлится эта борьба, и выйду ли я из нее победителем. Но одно я знаю точно: тюрьма уже оставила на мне свой неизгладимый след, она уже изменила меня, и я никогда не стану прежним.

Итак, Клэр отказалась от меня. Впрочем, иного я и не ожидал. Она никогда не допустит, чтобы тень, пусть даже самая малая, пала на репутацию её достопочтенного семейства. Десять лет, подумать только, десять долгих лет эта дама потратила на то, чтобы войти в ближний круг господина фон Бисмарка, снискать его расположение, стать там своей. И что же мы имеем в итоге? А в итоге обнаруживается, что её сын всё это время тайно работал против него, якшался с крамольниками! Да, господин фон Бисмарк формально пребывает в отставке, но, смею вас уверить, это лишь видимость! Он по-прежнему дергает за нити из своей тени, к его советам по-прежнему прислушиваются сильные мира сего. Его влияние не ослабло ни на йоту. И все десятилетние старания Клэр из-за меня, получается, пошли прахом.

Я не намерен сидеть, сложа руки, и покорно ожидать их визита. Уверен, у них уже всё схвачено, повсюду расставлены свои люди. А Клэр без сомнения, надеется, что я скоропостижно скончаюсь. Тихо, без лишнего шума. Как неудобный свидетель, которому ведомо, сколь труслива и безжалостна она бывает, на какие гнусности готова пойти ради сохранения чести семьи и положения в свете. Не дождётся. Порочащие её сведения надёжно укрыты мной. И до сих пор их никто не обнаружил, и, смею надеяться, не обнаружит. Пусть только посмеют явиться.

На Хеллу рассчитывать не приходится, ей ко мне путь заказан, особенно сейчас, когда свадьба на носу. Из этого раздуют бог весть что, а ей лишние проблемы ни к чему. Мичи, как обычно, не при делах, от неё помощи не дождёшься, а вот её супруг вполне может нанести визит. Он вхож в высшие круги, поддерживает отношения с Бисмарком, так что, вероятно, сочтёт своим долгом прийти и выразить мне своё отношение.Ну что ж, пусть приходит. Посмотрим, у кого нервы крепче.

Интересно получается... Те, кого я действительно хотел бы сейчас видеть, даже не подозревают, что меня схватили. И писать им не стану. Не хочу впутывать их в это, не хочу, чтобы они волновались. Одно дело - знать, что я в тюрьме, и совсем другое - видеть их слезы, слышать, как они убиваются, жалеют меня... Нет, на это у меня сил не хватит. Мне от одной мысли об этом уже тошно.

Я не отказываюсь от того, во что верю. И, конечно, я не испытываю гордости от того, что оказался за решёткой. Но я горжусь тем, что меня не сломали. Как бы ни измывались надо мной, какие бы муки я ни терпел, я не проронил ни слова. Голод, карцер, боль - всё это ничто, пока я молчу. И я буду молчать.

Сокамерника мне так и не выделили. Но я не чувствую сожаления. Одному тяжеловато, но терпеть можно.

Впервые за всё время меня вывели на общую прогулку. Десять минут, не больше. Мы ходили по кругу под конвоем, как стадо баранов, разговаривать запрещено. Один из заключённых, щуплый такой мужичок, всё же рискнул, поравнялся со мной и тихо спросил: "Первый срок?". Я кивнул. Он покачал головой, будто жалея меня, бедолагу. Конвоир, конечно, этот наш нехитрый контакт заметил. Как рявкнет: "Еще раз пасть откроете - пристрелю на месте!". После этого я уже ни с кем не пытался заговорить, себе дороже.

Кормят здесь отвратительно. Похлёбка из какой-то жухлой свёклы и сладкой картошки, плавает в ней горстка крупы непонятной. Первые дни, до того как начались допросы, я вообще не притрагивался к этой баланде, обходился чёрствым хлебом и эрзац-кофе, иногда просто водой. Потом и этого не стало.

Желудок уже, кажется, свыкся с тем, что еды почти нет. Голода как такового уже и не чувствую. Только курить хочется невыносимо. Иногда, один из надзирателей, видимо, сжалившись, тайком суёт мне сигарету. Я её растягиваю на три дня, до его следующего дежурства. Другой, его сменщик, – настоящий цербер, злой как чёрт. Только и знает, что орать на всех.

Мысли постоянно возвращаются к одному: кто же предатель? Кому Агнешка доверяла, а он оказался трусливой, подлой сволочью? Вряд ли это Майя. Да, мы с ней не ладили, отношения были натянутые, но она преданный член партии, идейная. Она ненавидела жандармов так же, как и меня … Хотя, с другой стороны, в нынешнем положении подозревать нужно всех и каждого. И на одной только ненависти далеко не уедешь, это слабое основание.

Дни тянутся невыносимо медленно, сливаясь в один бесконечный серый поток. Кажется, само время здесь остановилось, застыло, как смола. Подъём, скудная трапеза, допрос, карцер – и так по кругу, без конца и края. Стены камеры, кажется, с каждым днём сжимаются всё сильнее, давят, лишают последней надежды.

Допросы, как вы уже поняли... Это не допросы, а настоящая пытка. Бьёт нещадно, с остервенением. Садист Блюхер свирепствует и каждый раз в дело идут то кулаки то дубинка. Он задался целью выбить из меня имена и адреса моих товарищей по партии. Он просто зверь, а не человек. Каждый раз, возвращаясь в камеру, я едва держусь на ногах, тело горит огнём, каждый мускул сводит от боли. Но я нем, как рыба. Пусть изощряется в своих методах, пусть ломает кости – ему не удастся добиться от меня ни единого слова. Я дал слово, и я его сдержу, чего бы мне это ни стоило.

Говорят, суд назначен на конец августа или начало сентября.

Иногда, в редкие минуты затишья, когда конвоиры отвлекаются, мне удаётся перекинуться парой слов с другими заключёнными. В основном, это такие же, как и я, политические. Есть и обычные уголовники, но с ними разговоры короткие – другой мир, другие понятия. Среди своих же царит тягостное, но твёрдое молчание, прерываемое лишь редкими фразами, полными скрытого смысла и взаимной поддержки. Это молчание сродни тайному сговору, незримой клятве верности, что скрепляет нас крепче любых цепей.

Сон не приносит облегчения. Урывками, на жёстких нарах, в полубреду, снятся обрывки прошлой жизни, лица друзей, родных. Просыпаешься – и снова эта серая, давящая реальность. И только одна мысль греет душу: я не сломлен. Я не предал. И я выстою. Пусть знают, что волю мою им не сокрушить, как бы они ни старались. И пусть помнят: за каждым их действием, за каждым жестоким словом или ударом – за всем этим придётся ответить. Час расплаты непременно настанет.

Сегодня снова был день прогулки. Впрочем, она ничем не отличалась от предыдущих. Всё тот же унылый круг под бдительным оком конвоя, всё те же десять минут на то, чтобы вдохнуть глоток затхлого воздуха. Единственное, что нарушило привычный ход событий – это происшествие с тем самым щуплым, лысоватым заключённым, с которым я уже пытался заговорить в прошлый раз. Когда мы проходили мимо друг друга, он намеренно толкнул меня плечом и, оглянувшись на конвоиров, едва слышно прошипел, что я что-то обронил. Я хотел было возразить, что ничего не ронял, но тут же заметил у своих ног крохотный, туго свёрнутый клочок бумаги.

Сердце забилось чаще. Неужели весточка? От кого? С нескрываемым волнением я дождался конца этой мучительно долгой прогулки. Едва конвоир захлопнул за мной дверь камеры, я бросился к окну, единственному источнику скудного света. Дрожащими пальцами я развернул записку и, впиваясь взглядом в неровные строчки, принялся читать.

"Малой, реально бакланю, что у тебя первая ходка. Я-то тертый калач, по острогам не первый год кантуюсь, чуешь? Тут в одну харю рехнуться недолго, чокнешься быстрее, чем шнифтом подавишься. Тут порядочно народу на повторе чалится, так что все в курсах за нашу методу. Это, братишка, тюремный телеграф, по-другому стукалка. Ниже на бумажке шпора накарябана, как и чего. Два раза по стене тюкнул, перекур, три раза тюкнул - это буква "З", ну и так далее по шершавой. Ты к стукам да царапкам прислушайся, тут порой шуму больше, чем на ярмарке, когда барыги товар впаривают. Так что ты не кисни, малец! За правду сидеть не западло, понял?"

Эта записка стала для меня настоящим спасением и глотком свежего воздуха в затхлой атмосфере тюремной камеры. Она подарила надежду, принесла с собой невероятное облегчение. Возможность получать весточки с воли, возможность попросить о чём-то, вроде курева или бумаги для письма – это ли не бесценный дар в моём положении?

Я замер, прислушиваясь. Сначала была тишина – конвоир вышагивал по коридору, и я, вторя его шагам, кружил по камере, почти забыв о ноющей боли в избитом теле. Но вот шаги стихли вдали, и я, схватив свою жестяную миску, подскочил к стене у изголовья кровати. Сердце колотилось, как пойманная пташка. Набравшись духу, я выстучал: 2-5 4-3 3-4; 4-3 4-4 4-3; "Кто тут?"

Тишина. А затем – едва слышный, робкий стук в ответ: 6-5 "Я".

И следом: 4-3 6-1; 2-5 4-3 3-4 "Ты кто?"

Слёзы подступили к горлу, но я сдержался. Рука, сжимавшая миску, предательски дрожала, когда я выстукивал: 6-5 1-1 1-5 1-1 3-2; 1-1 4-3 6-1 "Я – Адам, а ты?"

"Я – Кристоф", – глухо отозвалась стена.

"За что сидишь?" – снова раздался дробный стук из-за стены.

"Политическая статья, как и у большинства здесь. А ты из каких?" – отстучал я в ответ.

"Анархист. А ты?"

"Социалист".

"Утопист".

"Это ещё с какой стати?" – возмутился я.

"Да потому что коммунизм ваш – это уравниловка. Это ж надо, чтобы все люди вдруг в одночасье поняли, что им ничего не должно принадлежать, что сосед-бездельник будет в потолок плевать и получать столько же, сколько ты, вкалывая от зари до зари. Чушь собачья! Ни одно живое существо, и человек в том числе, не способно жить в равенстве. Даже у вшивых волков в стае и то у каждого своя пайка, один больше мяса сожрёт за год, другой меньше. У одного логово получше, у другого – дыра какая-нибудь".

Я засмеялся. Он так долго стучал, а я так долго переводил, что всё напряжение спало. Даже боль исчезла из тела. Переведя дух от смеха, я начал стучать ответ.

"Анархисты – те же утописты, только вы ещё и мечтаете жить в вечном терроре и беспорядке. У вас же нет никакой чёткой программы, одна лишь оголтелая вседозволенность", – не остался я в долгу.

"Хорош, держишь ответ", – пришёл ответ из-за стены.

Я слабо улыбнулся и, обессиленный, опустился на кровать, прислонившись спиной к холодной стене. Снова раздался тихий стук.

"Я стучал до тебя, но никто не отвечал. Ты какой раз сидишь?"

"Первый, а ты?"

"Второй. Уже попадал в лапы к Блюхеру?"

Я замолчал, не в силах отстучать ответ. Перед глазами вновь всплыл налитый кровью яростью взгляд жандарма. В боку противно закололо от этих воспоминаний.

"Сильно он тебя?" – догадался Кристоф.

"Голову разбил", – признался я.

"Мне пальцы ломал, по очереди отбивал молотком", – последовал ответ, от которого у меня по спине пробежал холодок.

"Ко мне никто не ходит... Пока... Как здесь покупать курево или ещё что-нибудь?"

"Подожди, когда выдастся возможность. Может, уже после суда. Там работать можно. Когда слушание?"

"Скоро".

"У меня есть курево, я тебе передам в знак нашей дружбы. Пачку спичек уроню около камеры, поднимешь".

Я торопливо отстучал "спасибо" и отложил миску в сторону. Голова всё ещё гудела после допроса, боль не утихала. Я даже не помню, когда отключился. Голову мою Блюхер разбил знатно.

Я сижу, укрытый от посторонних глаз высокой, шелестящей травой, и смотрю на Шпре. Солнце щедрой рукой рассыпает по её волнам свои ласковые лучи, и река преображается, превращаясь в диковинного зверя – чернобурскую лисицу. Сама по себе чёрная, как вороново крыло, но с ярко-рыжими, пламенеющими пятнами солнечных бликов на густой шерсти.

Я невольно провожу рукой по земле, ощущая под пальцами податливую прохладу почвы, а внутри – какую-то странную, неизведанную прежде пустоту. Что-то заставляет меня повернуть голову, и я повинуюсь этому неясному порыву. Поворачиваю голову вбок... и вижу рядом с собой Агнешку.

Она сидит, безмятежно улыбаясь своей особенной, неповторимой улыбкой, чуть склонив голову набок. Кукольные, тугие кудри выбиваются из-под изящной шляпки и щекочут её тонкую, лебединую шейку. Я замираю, не в силах отвести взгляд от этого видения.

Вдруг Агнешка протягивает руку и накрывает мою ладонь своей. Я ощущаю лёгкое, едва уловимое прикосновение её пальцев к тыльной стороне моей ладони. Она невесомо ведёт ноготком по вздувшейся вене, и от этого, казалось бы, мимолётного жеста по всему телу разливается волна тепла.

— Я виноват, — шепчу я, и это признание срывается с губ помимо моей воли. Но Агнешка в ответ лишь отрицательно качает головой, и её кудри рассыпаются по плечам.

— Прости, — одними губами шепчет она, и этот беззвучный шёпот разрывает тишину.

— Кто предатель, Агнешка? — неожиданно для самого себя спрашиваю я, чувствуя, как внутри поднимается, закипает яростная буря. — Кому ты сказала о наших планах? Кому ты доверилась?

Она плачет. Беззвучно, без единого всхлипа, но я вижу, как по её щекам катятся крупные, прозрачные слёзы. И вдруг, к своему ужасу, я чувствую на собственных щеках обжигающую влагу – неужели и я плачу?

— Кому, Агнешка? — голос срывается, я нервно сжимаю её руку, но чувствую, как она истончается, ускользает из моей хватки, будто тонкое, невесомое кружево, уносимое порывом ветра.

Этот сон приснился мне накануне суда, и он оставил после себя глубокий след, поселив в душе тяжёлую, гнетущую тоску по боевой подруге. Образы из сна были настолько яркими, что я вновь пережил то чувство абсолютного бессилия, которое охватило меня в день ареста. Это бессилие было не просто неприятным - оно жгло изнутри, раздражало тем, что вынуждало меня признать собственную слабость, смириться с ней.

Меня снова вызвал на допрос Блюхер. Это был, как я понимал, последний допрос в нашем недолгом и, мягко говоря, неприятном знакомстве. И, зная, что от результатов этого допроса зависит его дальнейшее продвижение по карьерной лестнице, я понимал, что он сделает всё возможное, чтобы добиться от меня нужных ему показаний. Вероятно, он рассчитывал на то, что сломит меня, заставит говорить то, что ему нужно. Но мне удалось выстоять. Я не поддался давлению, не сломался, и в итоге, образно говоря, заставил его "утереться своими соплями". Я не дал ему того, чего он так жаждал, и, таким образом, одержал моральную победу над ним, несмотря на всю безвыходность своего положения.

- Дайте мне листок и чернильницу, - произнёс я, едва размыкая опухшие веки и наблюдая за ним сквозь узкие щёлочки. Глаза почти не открывались, словно веки налились свинцом.

Блюхер, похоже, ожидал совсем другого ответа. Моя просьба застала его врасплох, но он не подал виду. Лишь в глубине его глаз мелькнуло что-то похожее на торжество.

— Сообщишь мне, кто стоит за агитацией? — уточнил он, в его голосе слышалось едва скрываемое предвкушение. Казалось, он уже был уверен в своей победе.

— Верно, — кивнул я, подтверждая его догадку. Мой голос звучал хрипло и слабо, но твёрдо.

Блюхер, не теряя ни секунды, торопливо разложил передо мной чистый лист бумаги и поставил чернильницу. Затем, отступив на шаг, замер в ожидании, скрестив руки на груди. Его поза излучала уверенность и превосходство. Он был готов к моему признанию, к моему поражению.

— Помни, сучонок, — угрожающе прошипел он, наклонившись ко мне, - я дам огласку твоему позору. Ты будешь презираем всеми, как последняя шваль. Будешь как нищий скитаться по муравейникам, питаясь помоями. Тебе тюремные харчи райской пищей покажутся по сравнению с тем, что тебя ждёт на воле, если ты, конечно, останешься жив. Либо же, как вариант, ты просто сдохнешь в тюряге, как собака.

Он смаковал каждое слово, наслаждаясь моим унижением и своим могуществом. Блюхер пытался запугать меня, сломить мой дух, заставить пойти на сделку, но он не знал, что внутри меня уже всё решено.

Слова Блюхера не произвели ожидаемого эффекта. Лишь слабая улыбка тронула губы, но я ничего не ответил, продолжая сосредоточенно писать. Мысли были заняты другим. Неожиданно взгляд зацепился за его руку. Блюхер, нависнув надо мной, тяжело опирался ею о край стола, и я невольно обратил внимание на её внешний вид. Кожа на руке была грубой, огрубевшей от тяжёлого физического труда, потемневшей от солнца и ветра. Не рука аристократа, а скорее рука простого работяги.

И тут меня осенило! Эта деталь – грубая, мозолистая рука – вдруг раскрыла мне глаза на истинную сущность Блюхера. Я внезапно почуял в нём не силу и власть, а полную, абсолютную слабость. Я осознал, что он целиком и полностью зависим от своего служебного положения, от того места, которое он занимает в системе. Скорее всего, он был именно из тех, кто с огромным трудом, преодолевая неимоверные препятствия, выбрался из самых низов общества, и теперь любыми, даже самыми грязными способами пытается удержаться на завоёванных позициях.

В его душе, вероятно, кипела и бурлила жгучая ненависть к тем, кто изначально принадлежал к аристократии, и по собственной воле отказался от своего высокого положения, от привилегий, дарованных рождением. Он, вырвавшийся из грязи, презирал тех, кто по его мнению, предал свой класс, не ценил того, что имел.

И в этот момент я понял, что держу в руках каре. Козырный туз в нашей неоднозначной игре. Я осознал, что, несмотря на своё физическое бессилие, и зависимое положение заключённого, именно я в этой ситуации являюсь доминантом. Я имею над Блюхером моральное превосходство, я сильнее его духом, и он это подсознательно чувствует.

Я написал:

«Я, Адам Кесслер, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, настоящим заявляю, что беру на себя всю полноту ответственности за ведение агитационной деятельности, противоречащей существующему государственному строю Пруссии. К сему меня побуждали мои социалистические убеждения, коих я придерживался и придерживаюсь, невзирая на моё нынешнее положение.

Я действовал исключительно по собственной воле и разумению, без чьего-либо влияния, давления или принуждения. Все мои поступки были продиктованы исключительно внутренними убеждениями и стремлением к построению более справедливого общества, основанного на принципах равенства и братства.

В свою деятельность я, к сожалению, вовлёк мою подругу Катрину Шварц. Однако, я не признаю своей вины в её смерти. Её кончина стала трагическим стечением обстоятельств, но никак не следствием моих действий.

Я готов понести наказание за свою агитационную деятельность, но не более того. Я не убийца и не предатель. Я – человек, борющийся за свои идеалы, и я не отрекусь от них, даже под страхом смерти

Подпись: Адам К. »

Закончив писать, я решительно пододвинул листок к Блюхеру. В мой взгляд вернулась непоколебимая твёрдость, та самая, что была у меня до ареста, и я пристально посмотрел на него, не мигая.

Блюхер, бегло пробежав глазами по написанному, взорвался смехом, нервным, неестественным, в нём сквозило разочарование и злость.

— Ты из меня дурака хочешь сделать? — спросил он, когда приступ смеха утих.

— Это всё, что я могу сказать, — тихо, но твёрдо ответил я, не отводя взгляда. — Не примите эти показания — останетесь без нового служебного положения. А ведь вам так хочется прыгнуть из своей дыры, прямо к самому Вильгельму, не правда ли? — я понизил голос до шёпота, будто делился с ним сокровенной тайной. — До суда осталось не так много времени, не так ли? Что вы покажете господину судье? Пустой листок?

— Думаешь, я не смогу отсрочить суд? — Блюхер снова попытался взять инициативу в свои руки, но голос его уже не звучал так уверенно.

— Не сможете, — спокойно возразил я. — Вам нужно ловить новых "преступников", а мест в тюрьме не хватает. Надо как можно быстрее очищать камеры, чтобы освободить пространство для следующих арестованных. Ваше начальство будет крайне недовольно, если вы не будете укладываться в сроки.

После моих слов воцарилось молчание. Мы смотрели друг на друга, взвешивая сказанное и несказанное. Блюхер обдумывал мои слова, понимая, что я прав. Он попал в ловушку, которую сам же и расставил. Его амбиции оказались под угрозой. И, в конце концов, он сдался. Молча, без лишних слов, он принял моё поражение как свою победу, которую я ему позволил получить.

На том и решили. Блюхер забирал сфабрикованные мной показания, я оставался в тюрьме. Каждый получал то, что хотел. Или, по крайней мере, делал вид, что получал.

Судебное заседание было назначено на первое сентября. Именно там, в тесной, душной клетке для подсудимых, я впервые увидел Кристофа. Он оказался совсем молодым человеком, всего на пару лет старше меня. Его короткая стрижка, как у новобранца, и подтянутая, прямая осанка выдавали в нём военного. Он и впрямь напоминал солдата, только не на параде, а, скорее, после изнурительного марш-броска. В его поведении не было ни тени страха или волнения. Он сидел абсолютно спокойно, с полным безразличием ко всему происходящему, не проявляя ни малейшего уважения ни к судье, ни к кому-либо из присутствующих в зале суда. В его серых, как грозовое небо перед бурей, глазах читалась лишь глубокая, всепоглощающая усталость, словно он уже пережил всё, что только можно было пережить.

Толстое, оплывшее лицо судьи выражало полнейшую скуку и безразличие. Казалось, он уже давно, задолго до начала заседания, вынес для себя приговор по каждому из дел. Все виновны. В этом не было никаких сомнений. А сам суд был не более чем фарсом, обязательным, но утомительным спектаклем, разыгранным для толпы, в котором народу отводилась роль безмолвного хора, изредка выкрикивающего обвинения в адрес подсудимых, виновных лишь в том, что они посмели хотя бы подумать о сопротивлении, хотя бы на мгновение усомниться в божественной сущности Вильгельма, императора, помазанника Божьего. Этот суд был нужен лишь для того, чтобы дать людям возможность почувствовать своё мнимое превосходство над теми, кто осмелился пойти против системы, чтобы укрепить в них веру в незыблемость существующего порядка.

В какой-то момент я почувствовал на себе пристальный взгляд Кристофа и осторожно, стараясь не привлекать внимания, обернулся. Он, по всей видимости, тоже узнал меня, потому что едва заметно подмигнул. Это подмигивание было не дерзким или вызывающим, а скорее дружеским, ободряющим. Затем его взгляд стал серьёзнее, в нём появилась какая-то особая глубина, и я ясно прочитал в его глазах безмолвную поддержку: "Не бойся, эти псы только и ждут, когда ты испугаешься". Эти слова, не произнесённые вслух, но явственно переданные взглядом, придали мне сил и уверенности.

Судебное разбирательство тянулось бесконечно долго. Нас, подсудимых, в клетке было четверо, и суд поочерёдно заслушивал дело каждого. Кроме Кристофа, с которым мы уже успели переглянуться, был ещё один анархист — горбатый, уже довольно зрелый мужчина с усталым и измождённым лицом. Я был единственным социалистом, и ещё один подсудимый, как я понял из его дела, придерживался либеральных взглядов.

К моему удивлению и, пожалуй, облегчению, никого из своих знакомых в зале суда я не увидел. Только чужие, равнодушные или враждебно настроенные лица. Но именно это отсутствие знакомых лиц придавало мне странное чувство свободы и уверенности. Я чувствовал себя намного спокойнее, зная, что мне не нужно ни перед кем притворяться, не нужно играть роль. И, несмотря на то, что заседание длилось несколько часов, я, к собственному удивлению, не чувствовал усталости, простояв весь процесс на ногах.

Кристофу, как самому опасному из нас, предъявили обвинения по двум статьям. Первая — "Оскорбление его Величества", за что ему грозило три года тюремного заключения. Вторая — "Нарушение общественного порядка", и за это ещё три года. Когда ему предоставили слово для последнего выступления, Кристоф твёрдо и без тени сомнения заявил, что ни в чём не раскаивается. Его слова прозвучали, как приговор не ему, а им — судьям, прокурорам, всей этой глупой толпе, жаждущей зрелищ.

Либералу, в отличие от остальных подсудимых, повезло больше всех. Ему удалось отделаться лишь крупным штрафом в сто тысяч золотых — внушительная сумма, но, по-видимому, вполне подъёмная для него. Горбатый анархист получил два года тюремного заключения — приговор суровый, но, учитывая обстоятельства, не самый худший.

Ну а я... От меня, как от человека из богатой и известной семьи, отказавшегося от своего привилегированного положения и обрёкшего себя, по мнению общества, на вечный позор, ждали особой речи. Ждали покаяния, отречения от своих взглядов, признания своей вины. Они хотели услышать, как я ломаюсь, предавая свои идеалы.

И я заговорил. Но не о покаянии.

— Человечество с самого своего зарождения развивалось коллективно, сообща, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал громко и чётко. — Вместе люди придумали оружие, научились добывать огонь, изобрели орудия для обработки земли. Но в какой-то момент истории одним людям взбрело в голову поработить других. И это порабощение, одних другими длится уже не одну тысячу лет. Менялись лишь формы, менялись лозунги. Одни люди обогащались за счёт других, порабощали их, и чем дальше "развивалось" человечество, тем более изощрённые, тем более жестокие методы изобретались. В конечном итоге, власть имущие, эти так называемые статусные династии, решили, что большинство людей не имеет права на знания, на образование. Ведь необразованными, тёмными людьми управлять гораздо легче, чем просвещёнными. Человечество придумало религию, как опиум, как средство, помогающее пережить самые тяжёлые этапы своей жизни, дающее надежду на спасение, на помощь свыше. Но в итоге, и религия стала использоваться власть имущими, как оковы, сдерживающие народ в повиновении. Капитализм, пришедший на смену феодализму, пообещал людям золотые горы, свободу и процветание. И, поначалу, он действительно помог человечеству сделать огромный шаг вперёд, создать более прогрессивный мир. При капитализме даже детям из бедных семей дали возможность получить хотя бы начальное образование. Но чем дальше, тем яснее становится, что рабочий класс при капитализме живёт во всё более рабских, всё более удушающих условиях. Капитализм мёртв! Он мёртв окончательно и бесповоротно! Снимите же, дорогие рабочие, с глаз своих эту пелену, эту дымку, ослепившую вас, и проснитесь! Вы не скот! Вы — люди! Именно благодаря вам, вашему труду существуют все эти буржуи! Женщины, вы имеете право голоса наравне с мужчинами! Никто не должен позволять себя угнетать! Долой буржуазию, да здравствует Социалистическая Революция! — Я уже не говорил, я почти кричал, вкладывая в свои слова всю свою страсть и убеждённость, стараясь донести их до каждого, кто находился в зале суда. Я чувствовал ещё большее воодушевление, ещё больший подъём, чем тогда, когда мы вели агитацию на заводах. Здесь, в клетке, перед лицом враждебного суда, я был по-настоящему свободен от условностей и страха, от необходимости притворяться. И никто, даже судья, не мог отнять у меня эту внутреннюю свободу.

Закончив свою речь, я услышал за спиной аплодисменты. Это хлопал Кристоф, выражая свою поддержку и солидарность. Его аплодисменты были для меня дороже любых слов.

Меня, как и Кристофа, судили по двум статьям, обвинения были идентичны: "Оскорбление его Величества" и "Нарушение общественного порядка". Однако, вероятно, из-за моей пламенной, обличительной речи, наполненной революционным пафосом, мне назначили более суровый приговор. Пять лет за "оскорбление" и три года за "нарушение порядка". В общей сложности восемь лет заключения. Восемь лет, вырванных из жизни. Отбывать наказание нам предстояло в тюрьме города Брухзаль, известной своими строгими порядками.

Пожалуй, единственное, что по-настоящему выбило меня из колеи, заставив самообладание, с таким трудом удерживаемое, дать трещину, а сердце бешено заколотиться в груди, произошло уже после суда, когда нас вели к повозке, которая должна была доставить на железнодорожную станцию для дальнейшей отправки к месту заключения. Едва мы вышли из здания суда, как тишину разорвал пронзительный, полный отчаяния крик:

— Адам! — за ним последовал надрывный, полный боли и страдания плач.

Этот голос... Я узнал бы его из тысячи других, даже если бы не расслышал имени. Это был голос Роя. Он каким-то образом узнал о суде и примчался сюда, чтобы увидеть меня.

Рой, не обращая внимания на окрики и угрозы, подбежал ко мне и, обхватив мои ноги руками, крепко прижался, словно пытаясь слиться со мной воедино, впитать в себя частичку меня. Но конвойные, как бездушные машины, действующие строго по инструкции, с остервенением начали оттаскивать его от меня, грубо отрывая цепкие детские руки.

— Не положено! — прорычал один из конвоиров, не глядя на рыдающего ребёнка. Для него это был лишь очередной пункт в уставе, который нужно было неукоснительно соблюдать. Он не видел ни отчаяния в глазах мальчика, ни боли в моём сердце, разрывающемся от невозможности обнять брата, утешить его, защитить.

— Да чего вы, как звери? — хмыкнул Кристоф, наблюдая за происходящим. Его голос звучал негромко, но в нём ясно слышалось осуждение. — Ты представь, если бы тебя арестовали, и к тебе бы вот так же сынок бежал, маленький, беззащитный. Тоже бы так отшвыривал, как щенка? Словно это не живой ребёнок, а какой-то мешающий предмет?

Слова Кристофа, брошенные как бы между прочим, неожиданно возымели действие. Видимо, они попали в самую точку, задев конвоира за живое. Потому что в следующий момент конвоир, который только что грубо оттаскивал Роя, вдруг резко остановился. Он сделал вид, что ему что-то попало в сапог, наклонился и принялся нарочито медленно и тщательно ковыряться в нём, якобы пытаясь извлечь соринку или камушек.

Эта внезапная заминка, наигранная возня с несуществующей помехой в сапоге дала Рою драгоценные секунды, чтобы ещё раз взглянуть на меня, впитать мой образ, запомнить меня не в клетке, а здесь, на пороге к долгой разлуке.

— Адам, Адам, — снова подбежал ко мне Рой, воспользовавшись заминкой и крепко-крепко обнял меня, прижавшись всем своим маленьким тельцем. Я медленно, чтобы не испугать его и не спровоцировать конвой, опустился на корточки, оказавшись с ним на одном уровне.

— Послушай, — прошептал я, заглядывая в его полные слёз глаза, — у нас совсем мало времени. Помнишь, какое обещание ты дал мне в ту нашу встречу?

— Помню, — кивнул Рой, шмыгая носом. — Ты совершил что-то очень страшное? Что-то такое, за что тебя так наказывают?

— Я не отказался от своих убеждений, — тихо ответил я, стараясь, чтобы мои слова были понятны только ему, и ласково потрепал его по макушке, взъерошив непослушные волосы. — А как вы узнали о суде? Кто вам сообщил?

— Всё, вроде, вытащил, — послышался голос конвоира, который, закончив возиться с сапогом, снова взял на себя привычную роль. — Чего встали! А ну пошли! — он грубо пихнул меня в спину, заставляя подняться.

— Не грусти, Рой, — сказал я, пытаясь приободрить брата, и выдавил из себя улыбку, — Видишь? Я же не грущу, значит, и тебе нечего. Это совсем не страшно. А теперь беги к маме, она, наверное, с ума сходит от беспокойства.

В этот самый момент, словно по команде, Роя снова схватили и, несмотря на все его отчаянные протесты, возмущения и крики, грубо отшвырнули в сторону, как ненужного маленького котёнка. Это было жестоко и несправедливо.

— Куда ты уезжаешь? — выкрикнул Рой, пытаясь перекричать шум и суету. Он тянулся ко мне, но конвоиры были непреклонны.

— В Брухзаль, — ответил Кристоф вместо меня, видя, что волнение мне не даёт говорить. — Ты, малец, не переживай, он там не пропадёт! Я за ним присмотрю, не дам в обиду.

— Пиши мне письма! — крикнул уже я, стараясь перекрыть шум и расстояние. — Каждое твоё письмо будет для меня очень ценно! И, пожалуйста, не расстраивай маму, будь умницей, поддержи её!

Нас, не дав попрощаться с родными, грубо затолкали в душную, тесную повозку и захлопнули дверь. Через маленькое зарешёченное окошко я видел, как к рыдающему Рою подбежала растерянная, взволнованная фрау Ланге. Заметив слёзы на лице своего сына, она подняла голову и посмотрела в сторону отъезжающей повозки, туда, где за решёткой виднелось моё лицо.

Я с тяжёлым сердцем отвернулся, не в силах больше смотреть на эту душераздирающую сцену. Я не поворачивался, пока не стих плач Роя, пока повозка не свернула за угол, скрыв из виду и его, и фрау Ланге. Сердце разрывалось на части от боли, от бессилия, от невозможности что-либо изменить.

Так закончился один этап моей жизни и начался другой — этапирование. Сначала нас под конвоем подвели к железнодорожному составу, где предстояло отбыть к месту заключения. Перед посадкой, подвергли тщательному, унизительному обыску, проверяя, нет ли при себе запрещённых предметов. Затем, на нас надели тяжёлые, холодные ножные кандалы, сковывающие движения. После этого, словно опасных зверей, завели в вагон и рассадили по металлическим клеткам, установленным внутри.

Кроме нас с Кристофом, к поезду привезли ещё пятерых заключённых. Таким образом, арестованных оказалось семеро.

В вагоне было по-осеннему холодно и промозгло. Через металлические листы, закрывающие окна, во время движения поезда внутрь проникали потоки ледяного воздуха, отчего я продрог до костей. Но кого это волновало? Когда заканчивается юридическая свобода и человек становится бесправным заключённым, всем становится абсолютно плевать на его потребности, здоровье и чувства.

После прибытия в Брухзальскую тюрьму, меня и Кристофа определили в одну камеру. Она оказалась поразительно похожей на ту, в которой я содержался в Берлине во время предварительного заключения. Те же голые, серые, давящие стены, тот же тусклый, едва пробивающийся сквозь решётку свет, та же гнетущая атмосфера безысходности.

Единственным существенным отличием было окно. Здесь оно было заметно больше, чем в берлинской камере, пропуская чуть больше света и воздуха. Но и зарешечено оно было гораздо основательнее, толстые прутья не оставляли ни единого шанса на побег.

В камере, помимо наших двух коек, стояли ещё две, свободные, заправленные тюремными одеялами. Наличие свободных мест недвусмысленно намекало на то, что в ближайшее время к нам, скорее всего, подселят ещё кого-то из заключённых. Тюрьма, очевидно, не пустовала, и камеры заполнялись по мере поступления новых осуждённых. Нам предстояло делить это унылое, ограниченное пространство не только друг с другом, но и с пока ещё неизвестными сокамерниками.

— Могут провокаторов подсадить, — задумчиво произнёс Кристоф, устраиваясь на своей кровати и доставая из кармана сигарету. Он прикурил, глубоко затянулся и выпустил облачко дыма.

— Это как? — не понял я. — Что за провокаторы?

— Ну вот смотри, — Кристоф сделал ещё одну затяжку и начал объяснять. — Ты же Блюхера сильно бесишь, вывел его из себя, сорвал его планы. И он наверняка не хочет, чтобы ты раньше срока освободился. Поэтому он может подослать к нам в камеру какого-нибудь дурака, провокатора, задача которого будет постоянно тебя выводить из себя, провоцировать на конфликты, на драки. Вплоть до того, что он может попытаться тебя убить, или сделать так, чтобы ты его убил. Тут уж как карта ляжет.

Кристоф снова затянулся и продолжил:

— Знаешь, по досрочному, обычно выпускают тех заключённых, у кого кристально чистая репутация, кто вёл себя примерно, не нарушал режим, не вступал в конфликты. Так что ты не ведись на провокации, держи себя в руках, как бы тяжело ни было. Помни, что вместо восьми лет ты можешь отсидеть четыре, если будешь вести себя хорошо. Но, конечно, и это не гарантия. Могут и не дать, просто потому что твоя мордочка, например, кому-то из начальства не понравится. Всякое бывает.

Значит это не гарантия. Значит нужно иметь план Б в рукаве.

— Я очень жду хотя бы одного письма от своих, от партийцев, — признался я. — Они бы могли помочь мне, организовать побег, подкупить кого нужно. У них есть связи, есть деньги.

— А ты им писал? — поинтересовался Кристоф, внимательно наблюдая за мной.

— Писал, конечно, — ответил я и, опустив плечи, тяжело сел на свою кровать.

— И что? — Кристоф вопросительно приподнял бровь, явно ожидая продолжения.

— Ничего, — я горько усмехнулся. — Полное молчание. Из всех моих знакомых, только Рой пришёл на суд. Больше никого не было.

— Рой — это тот мальчик? Твой брат? — уточнил Кристоф.

— Да, он. Только он не родной мне брат, а названый.

— Странно, — протянул Кристоф, задумчиво потирая подбородок. — Обычно за своих борются. Со мной в прошлой тюрьме сидел один социалист, так его товарищи по партии вытащили, организовали побег. Я вообще слышал, что партия у вас довольно живенькая, активная, своих в беде не бросает...

— Может быть, они думают, что это я убил Агнешку? — вдруг осенила меня страшная догадка. Эта мысль, как молния, пронзила моё сознание, заставив похолодеть от ужаса. — Если они действительно так думают, то мне и ждать от них никакой помощи не положено. Тогда, в их глазах, я не идейный борец, не политический заключённый, а самый настоящий преступник, убийца. И, значит, они не станут за меня бороться.

— Что за Агнешка? Ты что-то побледнел. Всё хорошо? — в голосе Кристофа слышалось беспокойство.

Но я уже не слышал его вопросов. Мысли затянули меня в пучину собственных переживаний.

"Неужели они не будут разбираться?" — сверлила мозг единственная мысль. "А может, как раз, разбираются, поэтому не могут связаться?" — появилась робкая надежда. "Но я бы тогда получил письмо с вопросами," — тут же разбил ее холодный рассудок.

— Эй! Эй! — Кристоф щёлкнул пальцами прямо перед моим лицом, возвращая меня к реальности. — Если у тебя никого нет, то я просто попрошу жену присылать побольше сигарет, чая. — в его словах чувствовалась уверенность и готовность действовать. — На работе расценим обстановку и узнаем, кто всё добывает. Прорвёмся, если не будем сидеть сложа руки, — подбодрил он, и в его глазах зажёгся огонек решимости.

— Ты женат? — удивлённо спросил я, отрываясь от собственных мыслей.

— Конечно, — Кристоф улыбнулся, в глазах его заплясали теплые искорки. — У меня замечательная жена. Лора, — он ловко, будто фокусник, достал из кармана потёртую фотографию и протянул мне. На ней была изображена молодая девушка с густыми, блестящими русыми волосами, убранными в незатейливую прическу, и весьма миловидным круглым, довольно щекастым лицом, которое освещала застенчивая улыбка.

— Эта дама меня с ног свалила, когда я её увидел, — Кристоф мечтательно прикрыл глаза, на его губах играла нежная улыбка. — Сразу понял, что моя, что никогда в жизни не отпущу. А как она поёт... — он восторженно вздохнул, — Заслушаешься!

— А ребёнок есть? — я с любопытством разглядывал фотографию, пытаясь представить себе голос Лоры.

— Нет, пока нет, — Кристоф пожал плечами, ничуть не смутившись. — Но какие мои годы? — он подмигнул мне, и в его взгляде промелькнула озорная искорка.

— А сам откуда? Чем занимался, кроме анархизма? — я вернул ему фотографию, которую он бережно убрал обратно в карман, ближе к сердцу.

— Я из семьи потомственных военных, — начал Кристоф, постукивая пальцами по колену, словно отбивая какой-то только ему ведомый ритм. — Мне тоже, сам понимаешь, пророчили быть генералом, носить ордена, красоваться на парадах, — он усмехнулся, покачав головой. — Я-то, конечно, пошёл в армию, куда деваться? Вот только познакомился там с одним... как бы это сказать... увлечённым человеком, анархистом, — Кристоф сделал многозначительную паузу, выразительно подняв бровь, — ну и пошло-поехало. Завертелось.

Он замолчал, задумчиво глядя перед собой, будто заново переживая те судьбоносные события. Поделившись своей историей, он казался немного уставшим, но в то же время воодушевлённым. Взамен на его историю, я рассказал свою, снова погрузившись в недра горьких воспоминаний. Кристоф слушал на удивление внимательно, откинувшись на спинку кровати и сцепив руки в замок, с большим неподдельным интересом в глазах, которые, казалось, впитывали каждое моё слово. Будто моя жизнь была для него некой неизведанной географической картой, которую он с жадностью исследователя изучал, подмечая каждую деталь, каждую извилину и каждый поворот. Он даже не шевелился, боясь упустить хотя бы один момент, лишь иногда медленно кивал, словно отмечая про себя особо важные моменты моего рассказа.

— Это нормально, что все эти смерти прошли, не оставив заметного следа. Было бы хуже, если б наоборот, — Кристоф задумчиво провел рукой по волосам, приглаживая непослушные пряди. Вдруг его взгляд изменился. Глаза потемнели, в них заплескалась тяжёлая, вязкая тьма. Если бы горе было жидкостью, то именно так оно выглядело. Как капля нефти, густая и непроницаемая. — Наш командир был ярым консерватором и вообще не принимал никакие иные взгляды, кроме своих. Он даже не капиталистом был, а феодалом, вот насколько он застрял в далёком прошлом, — Кристоф криво усмехнулся, в его голосе прозвучали горькие нотки. — Он осуждал французскую революцию и вообще прочие изменения в обществе. А сам при этом имел самый отвратительный характер из всевозможных, — он сжал кулаки, на костяшках пальцев побелела кожа. — Не чурался и руку на солдата поднять, и любил заставлять нас всячески унижаться. Он возомнил себя императором нашим, и мы должны были в ногах его ползать и лебезить лишь бы получить то, что нам итак полагается. Вано, мой друг, грузинский анархист, конечно, с этим был не согласен, — в голосе Кристофа послышалась теплая грусть. — Он поднял нас на маленькое восстание. Мы добились, чтобы нас уважали. Командир не на шутку испугался, — Кристоф усмехнулся, вспоминая. — Мы так были горды своими успехами. Командир начал общаться с нами как с людьми.

Кристоф на мгновение замолчал, переводя взгляд на окно. За решетками ветер колыхал желтевшую берёзу.

— Но счастье длилось недолго. На одном из учений мы проверяли мины, мы изучали их как сапёры, — его голос стал тише, а взгляд затуманился. — Мы все посмотрели этот деревянный ящик, всё шло как надо. И потом настала очередь Вано. Мина, по идее, была обезврежена. Ящик можно было открыть спокойно и посмотреть внутренности. И вот, Вано открыл этот ящик... — Кристоф резко замолчал, судорожно сглотнув, словно пытаясь проглотить подступивший к горлу комок скорби. Его кадык дернулся, выдавая внутреннюю борьбу. — Его разорвало. Все его внутренности... они попали на нас, — голос Кристофа дрогнул, он зажмурился, словно пытаясь отогнать жуткое видение. — До сих пор это ощущение... теплой крови на лице, — он непроизвольно коснулся щеки, смазывая невидимые брызги. — И когда вспоминаю... ощущаю металлический запах крови и пороха вокруг, — он шумно выдохнул и медленно открыл глаза, в которых застыла колючая скорбь.

— А потом? Ничего ему не было от руководства? — я с нескрываемым любопытством и жаждой подробностей впился взглядом в Кристофа.

— А что ему будет? — Кристоф пожал плечами, горько усмехнувшись. — Вано сам открыл ящик, а механизм, должно быть, заклинил. Несчастный случай, что тут скажешь? — он развел руками, но в его глазах не было ни тени сожаления. — Но мы его проучили, — в голосе Кристофа прорезались мстительные нотки. — Нам дали ферму почистить. Там хозяин умер, и животных кормили, конечно, но так, спустя рукава. Когда дадут, когда не дадут. Коровам дадут, так свиней забудут накормить, ладно, воды давали, — Кристоф поморщился, и я представил неприглядную картину запущенной фермы. — Ну и вот, кто-то из знакомых этого командира выкупил хозяйство по дешёвке. Мы весь навоз вычистили, накормили коров, подоили. Все как полагается. Командир нашёл в хозяйском доме шнапс, ну и прилабунился, — Кристоф усмехнулся, предвкушая развязку истории. — Я, ещё пару ребят, подняли его, пьяного в хлам, и утащили в свинарник. Я клянусь, что мы не имели никакого прямого умысла, — он поднял руки, как бы демонстрируя свою невиновность, но в уголках его губ затаилась лукавая улыбка, — думали, изваляем в свином дерьме и выкинем его в жижу, чтобы проучить за все его выходки. Кто ж знал, что свиньи настолько одичали без хозяина, — Кристоф пожал плечами, изображая недоумение.

— Стоим около сарая, закурили, болтаем, — Кристоф сделал паузу, затянувшись сигаретой. — И тут крик. Как резаный орал, — он передёрнул плечами, отшатываясь от неприятного воспоминания. — Ну, мы смеялись, кому приятно в таком дерьме проснуться? Представили себе эту картину. Крики стихли. Десять минут проходит, пятнадцать. Его всё нет и нет. Мы уже заждались, когда, мол, нам по шапке дадут за то, что не уследили, — Кристоф усмехнулся. — Послали туда одного, самого смелого, а он выбегает, глаза с блюдца, бледный как полотно, и говорит: "Командировы только ноги торчат, кровища везде, свиньи кишки жрут", — Кристоф замолчал, смакуя произведенный эффект.

Я уставился на Кристофа, потрясенный этой картиной. Воображение тут же выдало мне все необходимые картинки.

— И как удалось избежать наказания?

— Как-как...Надели командирские сапоги, изобразили в них пьяную походку вразвалку, дошли до свинарника, и "поскользнулись", — Кристоф сделал акцент на последнем слове, — сломали дверь, будто туша командирова пробила, и тут же починили её, чтобы свиньи не повыбегали. Остальное оставили нетронутым, — он развел руками, мол, а мы тут ни при чем. — Полиция приезжала разбираться, и другое командование, но следов убийства так и не нашли. Ни улик, ни свидетелей, ни-че-го, — Кристоф многозначительно покачал головой. — В общем, никто не знает, как на самом деле умер командир. Официально - несчастный случай. А что было на самом деле - только мы знаем да эти голодные свиньи.

Я замер, поражённый, как каменное изваяние. В висках стучала кровь, а в голове набатом звучала лишь одна мысль: "Как?". Как с такой будничной лёгкостью мой сокамерник рассказывает столь тяжёлые, кровавые вещи? Будто речь шла не о жестоком убийстве, а о прочитанной накануне книге.

— Человек привыкает ко всему, — Кристоф, заметив моё замешательство, невесело усмехнулся, словно прочитав мои мысли. — Даже к тому, к чему, казалось бы, невозможно привыкнуть. К боли, к страху, к смерти. Ко всему, — он сделал паузу, пристально глядя мне в глаза, будто пытаясь достучаться до моего сознания. — Месть приносит удовлетворение, да, особенно поначалу, когда заново и заново воспроизводятся в памяти те роковые события, что привели к ней, — в его голосе послышалась горечь. — А особенно сладка холодная месть случая. Будто ты понимаешь, что не твоими руками она сделана, а самой судьбой, — Кристоф откинулся на спинку кровати, задумчиво глядя в потолок. — Словно высшие силы встали на твою сторону. Но главное, — он снова перевел взгляд на меня, и в его глазах мелькнул предостерегающий огонек, — не надо позволять мести затмить твой разум и не отдавай на неё всю свою жизнь. Это неблагодарное дело. Потом, умирая, ты будешь вспоминать, что только месть была в твоей жизни, а самой её, как таковой, и не существовало, — он покачал головой, и в его глазах отразилась глубокая, застарелая печаль, словно он говорил о чем-то очень личном, о чем-то, что терзало его душу долгие годы.

Вечером, когда пришло время ужина, мы покинули нашу камеру и вышли в общую столовую. Столовая представляла собой просторное помещение с длинными сколоченными столами и лавками. Здесь царил невообразимый гул: лязг металлических тарелок, смех, громкие разговоры, приглушенный мат - все смешалось в единый звуковой поток. Кристоф, чувствуя себя здесь как рыба в воде, взял на себя роль моего наставника, терпеливо обучая меня местным, неписанным "традициям".

— Видишь ли, — начал он, понизив голос до заговорщицкого шёпота, — в тюрьме есть такая штука, как общак. Это что-то вроде общего фонда, куда все, по мере возможности, скидываются на общее благо, — он обвел взглядом столовую, словно показывая масштабы этого "общего блага". — Туда можно положить деньги, чай, табак и прочие полезные вещи, которые здесь в цене, — Кристоф многозначительно кивнул. — Можно так же обменять деньги на табак и чай, если самому не хочется возиться. Общак, понимаешь, это как кровеносная система тюрьмы. Он используется и для того, чтобы подмазать администрацию, когда нужно, — Кристоф подмигнул мне, давая понять, что эта сторона тюремной жизни мне ещё откроется.

— Но стоит помнить, — продолжал он, и в голосе его прозвучала серьёзная нотка, — что далеко не всегда всё идет по справедливости. Здесь, как и везде, есть свои законы, и неписанные правила, — Кристоф кивнул в сторону нескольких крепких мужчин, сидевших за отдельным столом и о чем-то оживленно беседовавших. — В тюрьме существуют авторитеты, которые могут рассчитывать на помощь общака, на них он и держится. И, понятное дело, не всем этой помощи хватает. Круговорот, так сказать.

— Особенно она не достаётся опущенным, — Кристоф скривился, — у них, в большинстве случаев, свой общак и своя, отдельная от всех, жизнь. Они как прокаженные, только хуже. С ними лучше не пересекаться, — он предостерегающе посмотрел на меня, и я поспешно кивнул, показывая, что усвоил урок.

— Авторитетами, — продолжал Кристоф, пока мы неспешно шли между столами, — здесь становятся не просто так. Это звание нужно заслужить. В почете дерзость характера, — он многозначительно поднял указательный палец вверх, — те, кто могут себя защитить, постоять за себя и за других, те, кто не боятся смотреть в лицо страха, идти напролом, — Кристоф сжал кулак, демонстрируя силу и решимость. — И, конечно же, те, кто могут противостоять администрации, отстаивая свои интересы и интересы своих товарищей, — он понизил голос, — а администрация здесь, я тебе скажу, довольно строгая. С ними нужно держать ухо востро.

Кристоф на мгновение замолчал, оглядываясь по сторонам.

— Высокого положения в иерархии можно добиться не только наглостью характера, но и обучая заключённых, — продолжил он. — Образованные люди здесь ценятся на вес золота. Можешь, к примеру, лекции читать, или помогать писать письма, — он усмехнулся. — К убежденным социал-демократам относятся тоже хорошо. Я имею в виду, без предвзятости, — Кристоф поспешно добавил, заметив мой вопросительный взгляд. — В общем, пробиться можно, если есть голова на плечах.

— Во всяком случае, не страшно, — подытожил он, ободряюще хлопнув меня по плечу. — Держась меня, можно протянуть, не пропадешь. А касаемо характера, итак понятно. Грубиянов нигде не любят, ни на воле, ни тем более здесь. Так что, веди себя с умом, — Кристоф подмигнул мне.

— Здорова, мужики! — громко, раскатисто, на всю столовую, сказал Кристоф, подойдя к одному из столов, за которым сидела компания крепких, угрюмого вида мужчин. Он бесцеремонно опустился на лавку, жестом приглашая меня сесть рядом. — Жизнь в неволе утомительна? — спросил он, озорно подмигнув, и по его тону было понятно, что это не просто вопрос, а некая, только им понятная, шутка.

Я заметил, что кто-то из сидевших за столом мужчин удовлетворительно с улыбкой покачал головой, в знак согласия со словами Кристофа, но многие продолжали молча есть, лишь изредка поглядывая на нас, словно оценивая. Получив свои порции скудного тюремного ужина, мы расположились на свободных местах за одним из столов и, не теряя времени, приступили к трапезе.

— Как так получилось, что ты мальчонку братом назвал? — спросил Кристоф, отправив в рот ложку жидкой похлёбки.

— Он чахоткой болел, умирал, лежал, совсем плох был, — начал я свой рассказ, отламывая кусок чёрствого хлеба. — А я в это время ходил по нищим кварталам и помогал, чем мог. Забрёл к одной вдове, — я прервался, чтобы откусить хлеб — Как увидел его, совсем мелкого, сердце сжалось. Жалко стало до слёз.

— Что-то он не похож на чахоточного, — удивлённо поднял брови Кристоф, оторвавшись от своей тарелки.

— Вот мы и подошли к самой ягодке этой истории, — я усмехнулся. — Один мой хороший знакомый, Сальваторе, он работает управляющим у Салуорри, — пояснил я, заметив вопросительный взгляд Кристофа, — нашёл мне врача, хорошего, проверенного. Мы с ним сходили к Рою, и он, осмотрев мальчонку, сказал, что тот не болен от слова совсем. Здоров как бык.

— Это как?! — Кристоф даже поперхнулся от удивления.

— Я не знаю, — я пожал плечами. — До сих пор ума не приложу.

— Шарлатан, может? — предположил Кристоф. — Я слышал, что в медицине очень много шарлатанов развелось. Обещают золотые горы, а на деле пшик.

— Если бы, — вздохнул я. — Это один из лучших профессоров медицины в Пруссии. Светила науки, можно сказать. Ему нет смысла врать. Да и если б врал, Роя тогда с нами не было.

— Может, ты... это... целитель? — Кристоф с сомнением посмотрел на меня, в его глазах мелькнула тень надежды. — Всякое ведь бывает.

— В наше время в целителей только и верить, — с очевидным сарказмом сказал я, усмехнувшись. — В любом случае, я рад, что он выздоровел. Ну, а потом я начал учить его...

— А ну, встали с нашего места! — внезапно раздался грубый окрик, и на стол с грохотом опустилась нога одного из заключённых, едва не опрокинув наши тарелки.

На лице Кристофа не дрогнул ни один мускул. Он неспешно, с присущим ему спокойствием, обернулся, оглядывая столовую на наличие свободных мест, которых, кстати, было предостаточно. Затем он медленно поднял взгляд на наглеца, прервавшего наш разговор. Я тоже поднял взгляд, последовав его примеру. Это был довольно крепкий, рослый крестьянин с копной рыже-русых волос, с виду сильный и явно привыкший решать вопросы кулаками. Он держал в руках поднос с едой и нагло улыбался, обнажив неровные, гнилые зубы. Нет, не было в этой улыбке ничего хорошего, только хищный оскал, предвещающий неприятности. Глаза его, один с бельмом, смотрели с вызовом и ярым, неприкрытым желанием наподдать нерадивым новичкам, посмевшим занять "его" место.

Вытерев руки о свою, и без того запятнанную робу, Кристоф в одно мгновение, в которое я даже моргнуть не успел, молниеносным движением схватил наглеца за выставленную ногу и со всей силы, на какую только был способен, толкнул его назад. От неожиданности детина не удержался на ногах и с громким стуком рухнул на пол. Всё содержимое его подноса с громким лязгом выплеснулось, обдав лицо рыжего омерзительной жижей.

— Не трусь. Держись меня, — шепнул Кристоф, не сводя глаз с поверженного противника, когда все, заметив, что их, по-видимому, авторитета выставили в неприглядном свете, вскочили со своих мест и, подобно стае голодных гиен, тут же облепили нас, а следом и вскочивший на ноги, взбешённый авторитет.

Он, красный от унижения и злости, подобно разъярённому петуху, выпятил свою мощную, бугристую грудь и теперь казался в два раза больше щуплого Кристофа. Вот-вот, и нас размажут по стенке, и мокрого следа не останется, подумал я, судорожно сглотнув.

— Я тебе щас кишки выпущу, тварь! — зарычал рыжий, ослеплённый яростью, и, не давая нам опомниться, кинулся в атаку, но тут же был остановлен. Нет, не тюремщиками, не охраной. Кристофом.

Он, словно герой античной трагедии, одним движением перехватил занесённую для удара руку детины, а другой, молниеносно, схватил его за шею, притянув к себе. Ему хватило мгновения, чтобы поднять что-то со стола, Рыжий даже не успел отвлечься, в руке Кристофа сверкнула ложка, которую он, с пугающей решимостью, потянулся к ещё не слепому глазу Рыжего. Я замер, не в силах поверить своим глазам. Неужели этот худощавый, на вид совсем не сильный парнишка, действительно способен удерживать такого грозного, буйвола, способного, казалось, разорвать его на тысячи мелких частей одним ударом?

— Рыпнешься, второй глаз потеряешь, — прошипел Кристоф, в его голосе звенела сталь. — Если думаешь, что борзый такой, то вспомни Морпеха. И что с ним стало, — добавил он, понизив голос.

Я машинально, повинуясь какому-то внутреннему инстинкту, глянул на тех, до кого донеслись слова Кристофа, и заметил, как они, словно по команде, поежились, втянув головы в плечи. На их лицах отразился неподдельный страх. Тут-то до меня и дошло, что Кристоф хранит очень много секретов, и, возможно, его показная благодетель лишь умело состряпанное прикрытие. Кто же он такой на самом деле? - эта мысль сверлила мой мозг, не давая покоя.

Тем временем остальные заключённые, потеряв к нам всякий интерес, начали неспешно рассаживаться по своим местам, будто ничего и не произошло и не было этой вспышки ярости и насилия. Кристоф, с удивительным хладнокровием, оттолкнул от себя поверженного "авторитета" и, как ни в чем не бывало, вернулся к своей, уже порядком остывшей, порции, продолжив прерванный разговор.

— Ненавижу, когда отвлекают от еды. Будто жрать у нас тут времени — вагон и маленькая тележка, — проворчал Кристоф, запихивая в рот очередную ложку остывшей баланды, и, заметив мой ошарашенный взгляд, тихо, утробно засмеялся. — Говорю же, меня держись, не пропадешь. Горы вместе свернём, — он подмигнул мне, и в его глазах плясали озорные искорки, несмотря на недавнюю потасовку.

Надо сказать, что содержание здесь, в этой тюрьме, было в целом лучше, чем в берлинской. Во многих аспектах, в том числе и в пище. По крайней мере, здесь не было такого ощущения, что тебя морят голодом намеренно.

После ужина, как и полагается по распорядку, был вечерний обход. К нам в коридор заглянул главный смотритель, начальник тюрьмы Бёттхер собственной персоной. Он ничего не сказал, не удостоил нас ни единым словом. Просто молча, тяжёлым, пронизывающим взглядом обошёл каждого заключённого, задержавшись на мне чуть дольше, чем на остальных, и, так же молча, вышел. Мы, проводив его взглядами, вернулись в камеру, к своим скудным пожитками и невесёлым мыслям.

— Ты все-таки не стыдись, напиши этой своей вдове, — сказал перед сном Кристоф, устраиваясь на своей койке. — Может, подгонит чего, чай там, табак, еще что-нибудь. Здесь это не помешает, поверь мне, — он хитро подмигнул.

— Нет, — твёрдо ответил я, покачав головой. — Она вышла замуж, а еще на ней трое детей. Я не буду лезть туда и что-то требовать. Не хочу ей проблем, у неё и так забот хватает, — я вздохнул, вспомнив образ милой женщины.

— Нет в тебе наглости, совсем, — буркнул Кристоф, отворачиваясь к стене. — А в жизни, знаешь ли, без наглости далеко не уедешь.

Да, наглости во мне нет, — подумал я, засыпая. — И, наверное, никогда не было.

Мой взгляд невольно возвращался к сокамернику. Он вел себя так, словно ничего необычного не происходило. Сидел на своих нарах, читал потрепанную книгу или просто смотрел в одну точку, погруженный в свои мысли. Спокойствие это было неестественным, натянутым, почти пугающим. В нем чувствовалась какая-то скрытая сила, железный стержень, не позволяющий сломаться под тяжестью тюремных стен.

Кто такой этот Морпех? Что за история приключилась с ним? А что, если Кристоф уже отбывал здесь срок в прошлом? Под другим именем, с другой историей? И вообще, кто такой этот Кристоф?

С каждым днем клубок вопросов становился все туже, все запутаннее. Прошло уже несколько недель с нашего знакомства, а ясности не прибавилось. Я чувствовал, что Кристоф что-то скрывает, что-то важное. Но я не торопил события. Не давил на него с расспросами. Терпеливо ждал, когда он сам решит приоткрыть завесу тайны и сочтет нужным поделиться со мной своим прошлым. Я знал, что рано или поздно это произойдет. Вопрос был лишь во времени. А его в тюрьме… всегда предостаточно.

Нас определили работать на соляной шахте Бад-Фридрихсхалль. Сказать, что это тяжелый труд – ничего не сказать. Каждый спуск как в преисподнюю.

Начинается все с клети. Эта шаткая, скрипучая коробка – наш единственный путь на 180 метров вниз, в царство вечной тьмы. С каждым метром погружения сердце сжимается все сильнее. Слышишь, как лязгает металл, как гудят тросы, и будучи атеистом молишься всем святым, чтобы эта адская машина не сорвалась в бездну. Свет наверху становится тусклой точкой, а потом и вовсе исчезает. Вокруг – лишь непроглядный мрак, и только слабый свет ацетиленовых ламп на наших касках прорезает эту угольную черноту.

Внизу нас встречает совсем другой мир. Воздух здесь тяжелый, плотный, пропитанный едкой соляной пылью. Дышать трудно, соль щиплет глаза, оседает на губах, забивается в ноздри. Но к этому привыкаешь, как привыкаешь ко всему в этом мире.

А дальше – работа. Каждый день, каждый час – одно и то же. Мы вгрызаемся в соляную толщу, словно кроты, отвоевывая у земли ее белое золото. Сначала бурильщики – силачи, каких поискать – делают шпуры. Их ручные буры – настоящие орудия пыток, заставляющие вибрировать все тело. Потом – взрывники, не знающие страха, они играют с динамитом, как дети с игрушками. Оглушительный грохот, дрожь земли, и вот уже огромные глыбы соли отваливаются от стены.

А наша задача – дробить эти глыбы, грузить их на вагонетки и тащить к клети. Кирка, лопата, отбойный молоток – вот и все наши инструменты. Спина ноет, руки отваливаются, пот заливает глаза, смешиваясь с соляной пылью. Но останавливаться нельзя. Каждый кусок соли – это шаг к успешному досрочному.

Иногда, когда особенно тяжело, я смотрю на стены камер. Они огромны, высотой с церковь, и все из соли. Колонны, поддерживающие своды, похожи на гигантские сталактиты. В свете наших ламп она переливается, искрится, словно усыпана алмазами. Здесь, под землей, есть своя, суровая красота. Иногда встречаются кристаллы, чистые, прозрачные, размером с мою голову. За такие находки платят премию, но найти их – большая удача.

В этом месте забываешь, что такое мучиться без сна. Только голова коснётся убогой подушки, как мгновенно проваливаешься в тяжёлое забытье. Ночь сжимается в точку, пролетает, как одно короткое мгновение. Снов не видишь, никаких ярких образов — просто провал в беспамятство. Закрыл глаза, отключился, открыл — и снова каторжный труд.

Жена Кристофа прислала ему передачку – увесистый сверток, полный всякой всячины, запретной в этом сером мире за колючей проволокой. И Кристоф, с присущей ему щедростью, не стал запирать добро под замок. Он делился со мной, словно мы были братьями, а не просто сокамерниками. Больше того, он учил меня неписаным тюремным законам, посвящал в тонкости местного быта. Показывал, как правильно «пополнять общак».

Он отсыпал мне горсть табака, драгоценного, как золото, и подвел к нужному человеку, коренастому мужчине с пронзительным взглядом, который ведал общими запасами. Тот, принимая мой скромный взнос, хмыкнул. Не со злобой, скорее с легкой иронией. — Политическим тут нечего долго задерживаться, — обронил он вскользь, словно говоря о чем-то само собой разумеющемся. — Соцдемы — первые по побегам.

Эта фраза, брошенная так небрежно, словно семечко, упала на благодатную почву моих мыслей. До этого момента побег казался мне чем-то нереальным, фантастическим, вроде полета на луну. Но теперь, после слов авторитета, эта мысль поселилась в моей голове, как назойливый комар. Она зудела, кусала, не давала покоя. Я стал невольно осматриваться по сторонам, присматриваться к охране, к стенам, к решеткам. Стал замечать детали, которые раньше ускользали от моего внимания. И чем больше я думал о побеге, тем реальнее он казался.

Побег — это не детская игра, не пьяная выходка. Это серьезное, тщательно спланированное мероприятие, требующее тщательнейшего расчета, железных нервов и особой подготовки. А в условиях шахты, под неусыпным надзором охраны, осуществить это практически невозможно. Стены давят, решетки смотрят тысячами глаз, каждый шаг отслеживается, каждое слово подслушивается.

Первым шагом к свободе должен стать перевод на более легкую работу. Нужно добиться расположения администрации, чтобы меня перевели в учителя. Но как это сделать? Как завоевать доверие тех, кто приставлен меня стеречь? Задача не из легких. Нужно тщательно все обдумать. Одна ошибка – и все пойдет прахом.

И главное – мне нужен сообщник. Надежный, преданный, готовый рискнуть всем ради свободы. Я, конечно, стараюсь держаться ближе к Кристофу. Он умный, наблюдательный, хладнокровный. Но для такого рискованного предприятия необходимо абсолютное, беспрекословное доверие. А чтобы доверять, я должен знать, кто он на самом деле. Что за человек скрывается за этой маской спокойствия? Какова его история? Что привело его сюда?

Странный замкнутый круг, не находите? Уроборос, пожирающий собственный хвост. Разорвать его способна разве что моя любопытно-нахальная натура, которая рано или поздно должна дать о себе знать. И почему бы не сейчас? Ведь я уже упоминал, что тюрьма, этот адский котел, непременно переплавит меня, превратит во что-то иное, доселе неведомое. Возможно, именно эта трансформация поможет мне найти ответы на вопросы

Моя нахальная любопытность, конечно, играла свою роль. Она подталкивала меня, шептала на ухо коварные вопросы, требовала разгадок. Но существовал еще один, весьма существенный, фактор, который осложнял мою задачу. Кристоф работал в другой части шахты, на другом участке. Наши пути пересекались лишь изредка, на коротких перерывах или вечером, в бараке. А поговорить по-настоящему, откровенно, обсудить все без посторонних ушей и глаз, было практически невозможно. Каждый уголок этого проклятого места просматривался охраной, каждое слово могло быть подслушано. Стены имели уши, а воздух казался густым от недоверия и подозрительности.

Единственный шанс представлялся в воскресенье. Воскресенье – наш единственный выходной, день, когда вся эта адская каторга замирала. Шахта молчала, молоты не стучали, вагонетки не скрипели. На короткий миг можно было перевести дух, забыть о каменном мешке, в котором мы существовали, и почувствовать себя… почти людьми. Именно в эту краткую передышку, я надеялся выведать у Кристофа его тайну.

Каждый день в шахте был испытанием на прочность. Дожить до конца рабочего дня – уже победа. Даже я, восемнадцатилетний парень, крепкий и здоровый, привыкший с детства к тяжелому физическому труду, к вечеру валился с ног от усталости. Каждая мышца ныла, лопатки и поясница ломило так, словно по ним проехались вагонеткой. Руки дрожали, ноги подкашивались, а в голове стучала одна-единственная мысль: дожить бы до отбоя.

Что уж говорить о тех, кто никогда прежде не знал такой изнурительной работы? Интеллигенты, студенты, мелкие служащие – они угасали на глазах, превращаясь в бледные тени. Их тела, не привыкшие к таким нагрузкам, быстро сдавались.

Но физическая боль – это еще полбеды. К ней примешивалось грызущее, изматывающее ожидание выходного. Каждая минута тянулась бесконечно, словно десять. Время замедляло свой бег, превращаясь в вязкую, липкую массу. Секунды отсчитывались с болезненной медлительностью, каждая из них – как капля яда, разъедающая душу. Шахта превращалась в гигантские часы, где маятником служила моя собственная жизнь, а каждый удар – удар молота по скале, отголосок которого отдавался тупой болью в висках. Это было хуже любой пытки и физического наказания – бесконечное падение в бездну отчаяния и безнадежности.

Неделя каторжного труда подошла к концу. И вот оно – воскресенье, долгожданный день отдыха. Я проснулся, и, к своему удивлению, не почувствовал привычной ломоты в теле или изматывающей усталости, которая обычно наваливалась к концу недели. Все затмило волнение, нетерпеливое желание поскорее привести свой план в действие. Внутри бурлила энергия, подталкивающая к решительным действиям.

Кристоф уже не спал. Он сидел на скамье, склонившись над письмом от жены, которое получил еще на прошлой неделе. Перечитывал его снова и снова, вглядываясь в каждую строчку, как в родное лицо. А когда думал, что я не вижу, украдкой утыкался лицом в пожелтевший листок, словно это были ее волосы или платье. Жадно вдыхал, наверное, воображаемый, запах родной женщины, и тихо, почти беззвучно, шептал: «Прости, дорогая, что я у тебя такой баламут».

Глядя на него, я понимал, что для него это письмо – не просто кусок бумаги, исписанный чернилами. Это связующая нить с миром за пределами тюрьмы, с миром любви, тепла и нежности. Мне казалось, что если бы она прислала ему свой платок или шарф, он бы вовсе не знал усталости. Вдыхая ее запах, он словно наполнялся неведомой силой, которая помогала ему переносить все тяготы тюремной жизни. Вот она, всепобеждающая сила любви, способная творить чудеса даже в этом богом забытом месте.

Перечитав письмо в последний раз, Кристоф аккуратно сложил его и бережно спрятал за пазуху, поближе к сердцу. Затем взял чистый лист бумаги и долго сидел в задумчивости, нервно покусывая губы, силясь подобрать нужные слова. Он водил карандашом по бумаге, чертил непонятные знаки, пытаясь нарисовать свои чувства. Но потом, выругавшись сквозь зубы, резко отложил листок в сторону. Видно было, что его мучает какая-то невысказанная мысль

— Черт побери, — пробормотал он под нос, — и так пишу ей каждый божий день, по семь писем в неделю… Что я могу ей еще сказать?

Он достал самокрутку, прикурил от тлеющего уголька и глубоко затянулся, выпуская клубы горького дыма.

— Она не одобряет твою… деятельность? — спросил я, присаживаясь на край кровати и стараясь придать своему голосу непринужденное, дружеское звучание.

Кристоф вздохнул, стряхивая пепел с самокрутки.

— Конечно, ещё бы она одобряла, — ответил он, глядя куда-то в даль, сквозь тюремные стены. — Да любая женщина на ее месте была бы против. Шляюсь неизвестно где, рискую головой, теперь вот в тюрьму угодил… Бедняжка, конечно, волнуется. Передачи сама таскает, надрывается…

Он помолчал, затянулся еще раз и продолжил уже более решительным тоном: — Нет, все, это мой последний срок. Заигрался я в революционера. Когда родит, там уж точно не до революционных идей будет. Как она одна с ребенком управится? А любому ребёнку отец нужен, это же ясно как день. Не хочу, чтобы она металась между тюрьмой и нашим ребенком, разрываясь на части.

Я промолчал, не зная что ответить. Но отчасти был с ним согласен. Когда у человека рождается ребёнок, он перестает полностью принадлежать себе. Теперь ему надо думать не только за себя, но и за того кого он принес на свет.

— Кто такой Морпех? — внезапно спросил я, резко выдергивая его из задумчивости. Вопрос прозвучал громче, чем я намеревался.

Кристоф вздрогнул, ожидая чего-то такого. Он замолчал, на секунду задумавшись, словно возвращаясь в далекое, неприятное прошлое. Его взгляд потускнел, а на лице промелькнула тень боли.

— Морпех? — медленно переспросил он, будто пробуя слово на вкус. — Это… мразь одна, с моего прошлого срока. Возомнил себя здесь царем и богом. Держал в страхе всю тюрьму. Настоящий хищник в человеческом обличье.

— Как тот командир, которого ты упоминал? — уточнил я, вспоминая обрывки рассказов Кристофа о его службе.

— Почти, — ответил Кристоф, кивнув. — Только еще хуже. Я тогда, как и ты сейчас, попал сюда брошенным кукушонком, зеленым, неопытным. Ничего не знал ни про местные порядки, ни про стукачей, ни про неписаные законы. И угораздило же меня попасть под крыло к Червю… Ты с ним уже имел сомнительное счастье познакомиться. Помнишь, лысый такой, мелкий, с бегающими глазками?

Щетинистое, потемневшее от солнца лицо Червя я вспомнил мгновенно. Перед глазами встал этот мелкий, вертлявый человечек с бегающими глазками и липкой улыбкой. Губы сами собой растянулись в едва заметной улыбке.

— Он, значит, берет под свою опеку тюремных «сирот»? — спросил я. — Помогает им освоиться, почувствовать себя увереннее, не дать в обиду всяким тюремным «авторитетам». Благородное дело, надо сказать. Но в этот раз, похоже, его куда-то в другое место определили.

— Ага, — кивнул Кристоф. — А раньше мы с ним тоже здесь срок мотали. Правда, не как сейчас — в одной камере, а в одиночках, но по соседству. И так же, как мы с тобой, перестукивались, общались через стенку. Ну так вот, вернемся к Морпеху. Эта гнида отбывала наказание за мошенничество и хищения в особо крупных размерах. Наглый ублюдок, каких поискать. Мог, например, запросто выбрать любое приглянувшееся место в столовой, где уже сидел другой заключенный, взять его поднос с едой и швырнуть куда подальше. А сам, как ни в чем не бывало, усаживался на освободившееся место. Подставлял всех, кто ему хоть чем-то не угодил, ломал им все шансы на досрочное освобождение. А еще у него была страсть — опускать заключенных, ублажая свои мерзкие, содомистские наклонности. И что самое паршивое, те, кто посильнее, его побаивались и слушались, а слабаки, понятное дело, не могли дать ему достойный отпор. Ну и вот, однажды его стрела безмерной похоти выбрала меня. Решили, значит, меня пустить по кругу. Облепили в душе, как пьяные мухи банку с забродившим вином. Его стукачи – верные псы, схватили меня, скрутили, не давая вырваться. Я уже мысленно прощался со своим самоуважением, готовился к неминуемой, позорной кончине, как вдруг… свет резко погас. Наступила абсолютная темнота, и в этой темноте я услышал шум, топот, чьи-то взволнованные голоса. А когда свет снова зажегся, Морпеха в душе уже не было. Эти шакалы, его приспешники, от неожиданности разжали руки, и я, пользуясь моментом, рванул из душа. Пока торопливо одевался, дрожащими руками натягивая на себя одежду, вдруг услышал дикий, пронзительный крик из другой части душевой. Крик Морпеха. Не успел я и глазом моргнуть, как он, голый, как был, влетел обратно в душевую с воплями: «Куда вы смотрите, остолопы?!». Я постарался стать как можно более незаметным,. И он, обезумевший от ярости и боли, не заметил меня. И только когда он промчался мимо, я увидел… что из его задницы, очень глубоко, торчит… ножка от табурета.

Я, как раз заправлявший в этот момент кровать, замер на полуслове, не в силах пошевелиться, и медленно обернулся, чтобы посмотреть на Кристофа. История, которую он начал рассказывать, была настолько жуткой и нелепой одновременно, что я просто не мог поверить своим ушам.

— Именно так, — подтвердил он, заметив мой вопрошающий взгляд. — Причём эта проклятая ножка от табуретки вошла так глубоко, что самостоятельно её извлечь было невозможно. Представь себе: острый, занозистый обломок дерева, впившийся глубоко в ягодичную мышцу. Морпех, видимо, постеснялся обращаться за помощью к администрации, побоялся огласки. Понимаешь, о чем я? Репутация в такой среде – всё. Лучше умереть, чем стать посмешищем. Поручил это деликатное дело своим дружкам. Двум верзилам, которых он считал своими ближайшими соратниками. А те, то ли по глупости, то ли с перепугу, решили, что эта ножка похожа на стрелу, и что вытащить её нужно одним резким, стремительным движением. Чтобы, значит, Морпех не почувствовал боли. Как будто выдергивание занозы! Рванули, идиоты… И зря. Я слышал потом, как кто-то из очевидцев описывал это… Кровь хлынула таким потоком, что он и двух часов не протянул, бедолага. Просто истек кровью на грязном полу душа.

Кристоф замолчал, нервно теребя пальцами край стола. Я всё ещё стоял, окаменев, смятая простыня свисала с моей руки.

— Уже потом, когда вся эта история улеглась, и шумиха поутихла, я узнал, что Червь, оказывается, мастер тайского бокса, или, как его ещё называют, муай-тай. Это тебе не просто уличные драки. Если в обычной драке мы используем в основном кулаки и ноги, ну, может, ещё голову, то в муай-тай в ход идут и локти, и колени, весь арсенал. Удар локтем в висок, например, может быть смертельным. И при этом сила у Червя такая, что он, будучи довольно щуплым, — он же на вид как подросток! – смог играючи, бесшумно утащить здоровенного Морпеха, который был значительно крупнее его. И наверное просто взвалил на плечо, как мешок с картошкой, и вынес из камеры. Никто ничего не видел и не слышал. Страшно подумать, на что он способен…

— И он научил тебя своему искусству? — с нескрываемым любопытством спросил я, не веря своей удаче. Мысль о том, чтобы обучиться хотя бы азам муай-тай у человека, тренировавшегося под руководством такого человека, казалась невероятной. Это же шанс стать практически неуязвимым!

— Да, но, конечно, не всему, что знает он сам, — ответил Кристоф, с лёгкой улыбкой поглаживая свои костяшки пальцев. — Он мастер, а я лишь прилежный ученик. Он — виртуоз, а я — подмастерье. Но кое-что я всё же умею. Например, блокировать удары, наносить точечные удары в болевые точки, выводить противника из равновесия. Могу и тебя научить, как давать отпор обидчикам. Поверь, здесь это очень пригодится.

Я задумался. Предложение было заманчивым, но требовало времени и сил. Однако перспектива уметь постоять за себя в этом месте перевешивала все сомнения. Я решил отложить этот разговор на потом, чтобы обдумать все как следует.

— Так и не выяснили, кто же всё-таки виноват в смерти Морпеха? — спросил я, отложив заманчивое предложение Кристофа в свой мысленный багаж до более подходящего случая.

— Нет, так и не нашли виновного, — покачал головой Кристоф, взгляд его стал серьёзным. — Следствие, конечно, было, но … Морпех этот всех допёк до печёнок, так что там, по сути, каждый был готов ему глотку перегрызть. Он был вымогателем, интриганом, занимался мелким шантажом. Неудивительно, что все с радостью сознались. Каждый хотел "повесить" это на себя. В итоге дело закрыли за отсутствием … ну, ты понимаешь... Ясности.

Внезапно меня осенила догадка. Все эти рассказы, забота… Неужели…

— Ты поэтому меня так под своё крыло взял? — в лоб спросил я, не сводя с него взгляда. — Потому что боишься, что меня могут как тебя...

— Да, — Кристоф затушил окурок о стену, оставляя на ней тёмный, неровный след. Жест был резким, почти нервным. — Червь, прежде чем учить меня, взял с меня обещание. Клятву, можно сказать. Я поклялся ему, что никогда не стану использовать его борьбу для того, чтобы угнетать слабых, выпендриваться или самоутверждаться за чужой счёт. И что буду защищать новичков от зарвавшихся авторитетов. Помогать тем, кто не может постоять за себя. Ну, это в том случае, если я снова сюда попаду. Он как будто предвидел… И, как ты уже понял, я снова здесь. Так что, прежде чем тебя чему-то учить, я возьму с тебя такое же обещание. Это не просто пустословие, это — принцип.

Он помолчал, внимательно глядя мне в глаза.

— Кроме того, — продолжил Кристоф, — меня подкупило то, что ты не сломался под натиском Блюхера, не отказался от своих убеждений. Не стал "стучать", не "раскололся". Ты, конечно, худоват, щупловат, — он окинул меня оценивающим взглядом, — но стержень у тебя внутри покрепче, чем у любого здешнего здоровяка. У этих "атлантов" одни мышцы, а внутри — пустота. А ты… ты другой.

Его слова звучали искренне, в них чувствовалась неподдельная правда. В его голосе не было ни капли фальши или пафоса. Он говорил просто и откровенно, как есть. Я поверил ему про Червя, про табурет и про клятву. Что-то в его манере, в его взгляде, убеждало меня в его искренности. Впервые с тех пор, как я оказался в этом проклятом месте, я почувствовал, что не один. Что есть кто-то, кто готов протянуть руку помощи, кто видит во мне не просто очередного "зелёного" новичка, а человека.

— Но прежде чем приступать к тренировкам, нам нужно как-то выкарабкаться из этой проклятой шахты, — решительно заявил я. — Иначе я скоро совсем загнусь от этой непосильной усталости, заболею, и тогда уже никакой муай-тай не поможет. Какая польза от боевых искусств, если ты едва ноги волочишь от изнеможения?

— Есть идеи, как это провернуть? — с живым интересом спросил Кристоф, поворачиваясь ко мне. В его глазах мелькнул огонёк надежды.

— Есть одна, — ответил я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. План был рискованный, но другого выхода я не видел. — На трёхсотом метре от лифта есть огромный такой сталактит. Он уже давно там висит, весь какой-то непрочный, рыхлый. Я несколько раз обращал на него внимание. Если приложить к нему небольшое усилие, например, ударить киркой, то, думаю, можно его обрушить. Он держится, по-моему, на честном слове. Когда главный спустится, чтобы в очередной раз проверить, как идёт работа, — а он это делает регулярно, — нужно подгадать момент и обрушить этот сталактит именно тогда, когда кто-то из нас будет проходить аккурат под этой каменной сосулькой. Как бы случайно. Тогда второй должен будет вовремя его оттолкнуть, в последнюю секунду, как бы спасая ему жизнь. Конечно, придётся немного "поиграть" на публику, изобразить испуг, ужас… Если главный окажется человеком порядочным, — а он, говорят, не такой уж и зверь, — то сочтёт себя нашим должником. И тогда мы сможем попросить его о переводе на внутритюремные работы. Сказать, что после такого стресса нам нужно время на восстановление. И времени свободного у нас появится намного больше, чтобы заниматься, и от шахты отдохнём.

— Да ты гений! — воскликнул Кристоф, и глаза его загорелись восторженным огнём. — Отличный план! Рискованно, конечно, но если всё пройдёт гладко… Это же наш шанс!

С понедельника, едва забрезжил рассвет, мы, полные решимости, приступили к активной фазе подготовки нашего плана. Каждая минута, проведённая в шахте, отныне была наполнена не только изнурительным трудом, но и тайным, тщательным изучением места действия. Мы работали молча, перебрасываясь лишь короткими, почти незаметными взглядами. Я зорко, но украдкой, высматривал укромное место, где мог бы спрятаться Кристоф в решающий момент, чтобы незаметно потянуть за верёвку. Место должно было быть достаточно близко к сталактиту, но при этом скрыто от посторонних глаз. Наконец, мы нашли небольшую нишу за грудой камней, откуда открывался хороший обзор и был удобный доступ к точке икс.

Мы решили обвязать верёвкой не только сам, едва держащийся, сталактит, но и другой, соседний, поменьше, который должен был послужить своего рода рычагом, облегчающим задачу Кристофу. Так он смог бы приложить меньше усилий и сделать всё быстрее и бесшумнее. Верёвку мы раздобыли у одного старика, который носил её с собой, чтобы повеситься, и чтобы охрана не обнаружила раньше времени. За пару сигарет он охотно с ней расстался.

Необходимо было всё рассчитать с ювелирной точностью, ведь права на ошибку у нас не было — один-единственный шанс на успех. Мы не имели права на промах. Мы разработали кодовый сигнал, своего рода команду к началу операции. Я должен буду, как бы случайно, выронить кирку, создавая небольшой шум, чтобы привлечь внимание начальника. Затем, делая вид, что отряхиваю ладони, стряхнуть с них невидимую пыль, — это будет знаком для Кристофа, чтобы он приготовился. И, наконец, приложив руку ко лбу, как бы вытирая выступивший пот, — это будет сигналом к действию. Кристоф должен будет резко дёрнуть за верёвку.

К счастью, благодаря хрупкости сталактита, нам не было нужды использовать инструменты и что-то подстукивать, привлекая ненужное внимание. Этот проклятый каменный нарост и без наших дополнительных усилий висел на честном слове, готовый рухнуть в любой момент. Он грозно нависал над нами, словно Дамоклов меч. Казалось, сама судьба была на нашей стороне, и сталактит, устав от многолетнего заточения, лишь ждал подходящего момента, чтобы обрушиться вниз.

Осталось дождаться пятницы. Пятница — день, когда начальник обычно спускался в шахту для проверки. Эти три дня показались нам вечностью. Мы считали каждую минуту, с замиранием сердца предвкушая решающий момент.

И вот, после томительного ожидания, настал день "икс", от которого зависела наша судьба. Мы с самого утра с замиранием сердца ожидали появления начальника, гадая, когда же он соизволит спуститься в эту мрачную преисподнюю, в шахту. Я ощущал, как с каждой минутой нарастает волнение, предательски дрожат руки, и я едва мог удержать кирку, ставшую продолжением меня самого. Каждая мышца налилась свинцовой тяжестью, натянулась, как тетива лука, тело отказывалось повиноваться, словно онемело от страха, от предчувствия неизбежного. "Нужно взять себя в руки, не поддаваться панике, иначе всё пойдёт прахом", — твердил я себе, как заклинание, пытаясь унять дрожь. В голове навязчивым рефреном крутился вопрос: "Если он случайно умрёт, неужели кто-то будет считаться виноватым? Ведь это несчастный случай..."

Согласно нашему плану, Кристоф, как только начальник пройдет мимо, должен, стараясь не привлекать внимания, действуя очень осторожно, незаметно покинуть своё рабочее место и переместиться в укрытие. Оттуда ему будет хорошо видно меня, и он сможет, по условному сигналу, привести наш дерзкий план в действие.

Время тянулось мучительно, каждая секунда казалась вечностью. Я напряжённо вслушивался в какофонию звуков, царящую в шахте, стараясь уловить среди них хриплый голос Бёттхера, но тщетно — его всё не было. До меня доносились лишь привычный гомон, размеренный стук кирок и лопат, монотонное капанье воды с сырого потолка да периодический скрежет лифта. Не находя себе места от волнения, я погрузился в мысли, пытаясь отвлечься и терпеливо ждать.

Несмотря на трагические обстоятельства нашего знакомства, я искренне рад, что судьба свела меня с Кристофом. Он стал опорой, не давая провалиться в бездну отчаяния, которая готова была поглотить меня целиком. Если в Берлине, после всего пережитого, я был на грани, то сейчас, в этой шахте, отчётливо понимаю: позволю чувству вины взять верх, и вся моя борьба закончится поражением. Я сломаюсь, не выдержу. Лучше уж рубить дрова, не жалея сил, зная, что без щепок не обойдётся, чем сидеть сложа руки, мучаясь сомнениями. Таков мой непростой путь выживания, который я для себя выбрал. Смерти… они были, есть и будут, особенно в нашем опасном подпольном деле. А бросать начатое только из-за гибели товарищей означает предать не только их память, но и тот труд, усилия, которые они вложили в меня, в наше общее дело. Вряд ли Агнешка хотела бы, чтобы я вечно оплакивал её, посыпая голову пеплом. Наоборот, я уверен, что она пожертвовала собой, чтобы я шёл дальше, не сдавался, продолжил борьбу. И я не смею её подвести.

Время тянулось нещадно медленно, вязкой патокой обволакивая сознание. Партия, к которой я принадлежал всей душой, всё ещё не давала о себе знать, будто я канул в Лету. Мое пребывание в этой мрачной шахте оставалось для них тайной, окутанной непроницаемым покровом молчания.

Письма с надеждой отправлял, но они исчезали в бездонной пропасти, не принося ни единого ответа. Никто не подходил, не интересовался моей судьбой. Я был сам по себе, отдельной единицей, затерянной в безликой массе, словно песчинка в бескрайней пустыне.

Возможно, всё, что я написал Блюхеру, было истинной, горькой правдой, а остальное – лишь, больная фантазия подростка, стремящегося к чему-то большему, чем серая обыденность? Может, в моей жизни не было ничего и никого, кроме тех, чьи судьбы оказались омрачены трагедией?

Внезапно мелкий камешек, брошенный мне в спину из-за укрытия Кристофа, вырвал меня из плена размышлений. Обернувшись, я заметил покорные взгляды заключенных, а затем – мелькнувшую тень, которая, быстро скрылась, исчезнув в полумраке. Ниже на склоне виднелись еще несколько силуэтов людей, поэтому я не стал медлить, зная, что каждая секунда на счету. Видимо начальник, заметив движение, насторожился, как дикий зверь и отправился вниз, чтобы проверить, что там была за возня. Я проводил взглядом его щуплую, сутулую фигуру в темном пиджаке и стал ждать, пока не окажется в ловушке.

Как только он оказался в самом сердце западни, я подал условный знак Кристофу, чтобы тот начинал тянуть, приводя план в действие. Сам же медленно, стараясь не привлекать внимания, направился вниз, следом за Бёттхером, чувствуя, как внутри все сжимается от напряжения. И в этот момент, когда до цели оставалось всего несколько шагов, за моей спиной раздался резкий, как удар кнута, голос:

— Заключенный сто восемьдесят один, кто разрешил покинуть рабочее место? — носовой голос начальника, невозможно было спутать ни с чьим другим, он резанул по ушам, как бритвой.

Медленно, словно во сне, я обернулся, чтобы убедиться, что это не плод моего воображения. Нет, ошибки быть не могло. Бёттхер стоял прямо позади меня.

И в этот миг, когда, казалось, сама судьба повернулась ко мне спиной, я услышал зловещий, ни с чем не сравнимый хруст. Этот звук, леденящий душу, пронзил тишину, заставив сердце сжаться от неминуемой беды. Мой взгляд непроизвольно метнулся обратно к неизвестному в черном пиджаке, чья фигура одиноко маячила внизу. Огромный сталактит, похожий на гигантский клык доисторического чудовища, до этого момента мирно висевший под сводом пещеры, поддался беспощадной силе гравитации. Он начал свое неумолимое падение, неотвратимое, как сама смерть, но я находился слишком далеко, чтобы успеть оттолкнуть незнакомца из-под смертоносной глыбы.

— Гарриет! — раздался за моей спиной пронзительный, полный ужаса крик начальника, и только тогда до меня дошло, что в тусклом освещении шахты я принял женскую фигуру за мужскую. Передо мной, согнувшись в бессильной покорности грядущей смерти, стояла не кто иная, как Гарриет, и чертов сталактит, уже неподвижно висел над её макушкой, готовый оборвать молодую жизнь.

Но почему он замер, так и не продолжая своего падения? С него сыпалась крошка, а он просто висел "сфотографированный" в моменте полёта.

Тюремщик, не раздумывая, бросился к ней, как тигр на добычу. В одно мгновение, преодолев разделяющее их расстояние, он подбежал к Гарриет и, схватив за руку, рывком выдернул из-под нависшего сталактита, вырвав из цепких лап гибели. Он начал судорожно осматривать её, ища повреждения, словно не веря в чудесное спасение. Осознание произошедшего еще не пришло к нему. Он понимал лишь одно – она жива, и он успел ее спасти. Его охватило непередаваемое чувство облегчения, смешанное с остаточным страхом за жизнь Гарриет.

Слабость стремительно окутывала меня, проникая в каждую клеточку тела и парализуя его. Казалось, меня пронзили насквозь невидимым, призрачным копьём, и вместе с потоком крови, горячей и алой, из незримой раны утекала и сама жизнь, оставляя после себя лишь ледяную пустоту и безразличие ко всему сущему. Мой взор прикованный невидимой, магнетической силой, застыл на сталактите. Я не мог отвести глаз от этой гигантской, зазубренной глыбы, которая, казалось, вопреки всем законам физики, застыла в воздухе, нарушая привычный ход вещей. А затем, с нечеловеческой, пугающей грацией, плавно опустилась вниз вместе с моим таким же плавно опускающимся от усталости взглядом.

Мир вокруг стремительно терял четкость, звуки приглушались, превращаясь в далекое, едва различимое эхо, как в смутном, тревожном сне. Я не сразу услышал, как ко мне подбежал Кристоф, не сразу ощутил, отчаянное встряхивание. Сквозь толщу вязкой, непроницаемой воды, застилавшей угасающее сознание, до меня доносились обрывки его взволнованного, срывающегося голоса: "У него из носа река крови... река кров... ека кро... а кр...ви", "Помогите кто-нибудь, иначе он погибнет... погибн... ибне... не...".

Голова раскалывалась от невыносимой, пульсирующей боли, казалось, еще немного, еще одно мгновение, и мой мозг просто разорвется на тысячи мелких, окровавленных кусочков, не выдержав нечеловеческого напряжения. Я слышал в мыслях какой-то повторяющий чужой мне язык

Adam, olani veyreni eya, anai alora! Eya veyreni! Ilora omeya!

Жар, обжигающий, испепеляющий, как дыхание преисподней, охватил все тело, заставляя кожу гореть огнем, будто я оказался в самом сердце вулкана.

В последний проблеск угасающего сознания, я увидел, как камень, освободившись от невидимых, сверхъестественных пут, негромко и осторожно, опустился на бок, устав от своего противоестественного, невозможного положения. Затем, собрав последние остатки угасающих сил, я медленно, с неимоверным трудом перевел взгляд на девушку, Гарриет. Ее глаза, огромные, бездонные, полные ужаса, непонимания смотрели прямо на меня, проникая в самую душу. А из-под форменной фуражки выбивались густые, непокорные, словно живые змеи Горгоны, медного цвета волосы, обрамляя бледное, как полотно, лицо.

Это было последнее, что я увидел, прежде чем мой разум, не выдержав схватки со смертью, погрузился в беспросветную, непроглядную, вечную тьму небытия.

***

Меня разбудило резкое колебание. Веки распахнулись, являя взору лазурную безбрежную высь. Студёный, бодрящий ветерок ласково щекотал кожу. Повозка, на которой, если верить мерному перестуку деревянных ободов, меня куда-то везли, убаюкивающе покачивалась, помогая окончательно прийти в себя. Кучер негромко что-то напевал себе под нос, а возможно, просто вёл неспешную беседу со своей кобылой.

Вдруг промелькнула шальная мысль: а что, если всё произошедшее - лишь игра воображения? Не было никаких оков, никакого заточения. Возможно, я просто оступился, ударился макушкой о твёрдую землю, а некий сердобольный человек подобрал меня и теперь транспортирует в неизвестном направлении. Быть может, перед тем, как вновь провалиться в беспамятство, я успел пробормотать ему свой домашний адрес?

Телега уносила меня всё дальше, а пункт назначения оставался загадкой. Слабость сковывала тело, лишая возможности даже поинтересоваться у возницы, куда лежит наш путь. Все попытки осмотреться, привстать или, хотя бы приподнять голову разбивались о страшную слабость. Пейзаж за бортом повозки не отличался разнообразием это была просто стена леса, дремучего и непроходимого.

Веки снова сомкнулись, приглашая в успокоительную темноту несуществования, но на этот раз погружению помешал нарастающий стук копыт. Он постепенно становился громче по мере приближения к нам. Лошадь, что до этого момента неслась галопом, недовольно фыркнула, и её бег сравнялся с размеренным шагом наших коней.

— Госпожа Бёттхер, ваш родитель скоро нас нагонит? — поинтересовался кучер, приметив скачущую рядом лошадь.

— Отец прибудет в пункт назначения раньше нас. Он же передвигается на машине. Так что не волнуйтесь, выгрузите свой груз и сможете сразу же отправиться в обратный путь.

— Коли так, то у меня больше нет вопросов. Разве что... кто этот злодей, и с какой целью вы транспортируете его к себе в поместье?

— Ну какой же он злодей? Просто рядовой бунтаришка. Сомневаюсь, что за его плечами хоть одно убийство.

— Я бы не был столь наивен... покушение на устои государства куда страшнее, чем лишение жизни одного человека.

— Выходит, по-вашему, благополучие государства превыше ценности человеческой жизни? Что же, из вас вышел бы превосходный государственник. Они ведь тоже твердят, что ради успешного созидания державы допустимо приносить жертвы.

— Действительно, звучит дико, — усмехнулся кучер. — Однако же у многих народов существует обычай строительной жертвы.

— Вы хотите сказать, что лишаете человека жизни, дабы обеспечить процветание дому?

— Ну что вы! Разумеется, нет. Я лишь к тому, что даже дом без жертвы не возвести, а уж государство и подавно. Сурово, не спорю, но страна и государство подобны матери, а разжечь пламя революции — всё равно что убить мать, предать её.

— Матери не всегда являют собой образец добродетели, — пробормотал я еле слышно. — Эта дама весьма избирательна. Одних отпрысков она балует, холит и лелеет. Другие же трудятся до седьмого пота, до полного изнеможения, лишь бы заслужить толику её любви.

Наступило молчание, прерываемое лишь размеренным скрипом телеги да перестуком лошадиных копыт.

— Даже родная мать не способна испытывать одинаковые чувства ко всем своим детям, — нарушил тишину голос кучера.

— Не способна, но, будучи хорошей матерью, она может хранить в тайне свои предпочтения, а не осыпать дарами одного ребёнка, обделяя при этом другого. Дети — это не бездушные куклы. Их глаза — не просто мазки краски на деревянном личике, а внутри у них не зияет пустота.

— Знаешь, любовь к детям — это прихоть состоятельных людей. В бедных семьях отпрысков много, всех и не полюбишь. Дай бог не перепутать, как кого зовут. И дело тут вовсе не в нежелании любить своё дитя, а в том, что единственное что хочется после изнурительного трудового дня — это лечь и умереть. Но эти вечно голодные, шумные рты требуют к себе внимания. И ты начинаешь ненавидеть не только их, но и самого себя. И единственная мысль, которая тебя не покидает, — скорей бы они подросли и стали помощниками. А кто больше помогает по хозяйству, кто добрее словом и ласковее, того и любишь больше. Чужие дети порой милее собственных, особенно если жена не вышла лицом, и они пошли в неё.

— Но страна — это не изнурённый работой человек. Ты сравнил её с матерью, пусть и условной, — усмехнулся я. — Да и доводилось мне встречать матерей из числа рабочих и крестьянок, так они за своё дитя хоть в ад спустятся. Тяжело прокормить большую семью, тяжело работать, а всё оттого, что кто-то купается в роскоши, а кто-то вынужден зубами выгрызать у судьбы своё право на счастье.

Тем временем повозка замерла на месте. Взгляду моему предстали стены просторного особняка, выкрашенные в светло-жёлтый цвет, и сияющие в лучах солнца огромные окна.

— Социал-демократ, даже падая в бездонную пропасть, будет увлечённо спорить о верности марксистских идей, вместо того, чтобы поинтересоваться, куда же он, собственно, летит, — рассмеялась Гарриет Бёттхер и ловко соскочила на землю. Она приблизилась к телеге и, совсем не так, как подобает дамам, опёрлась локтями о борта. Мой взгляд невольно приковался к ней.

Да, она отличалась от болезненно хрупких, утончённых представительниц высшего света не только этим нехарактерным жестом, а буквально всем. Высокая, со слегка смуглой кожей, крепкого для девушки телосложения, с чуть широковатыми плечами. Длинные, густые волосы волнами ниспадали, казалось, до самых бёдер. Тёмно-карие, почти чёрные глаза смотрели на мир с неподдельным интересом и бесстрашием, и в них застыла твёрдость, сравнимая с неприступной каменной стеной.

— Гарриет, — представилась она и протянула мне руку.

— Адам, — отозвался я и сел, всё ещё ощущая сильное головокружение, от которого окружающий мир расплывался перед глазами. Я пожал её руку, нащупав её почти вслепую.

— Благодарю, Адам, ты спас мне жизнь, — улыбнулась Бёттхер. — Я, конечно, всё равно не могу постичь разумом, как это произошло...

Я и сам пребывал в недоумении. Неужели это я одним лишь взглядом остановил глыбу, раза в два превосходящую меня по размерам? Нет, такого не могло быть. Я всегда был скептиком. И считал, что существование сверхъестественного — это не более чем домыслы. Поэтому склонен думать, что случившееся со мной — это следствие обычного переутомления и влияния долгого пребывания в шахте. Возможно, я действительно оттолкнул её и упал, ударившись головой. Но я не хочу и не буду допускать мысль, что это была какая-то неведомая сила.

Я снова посмотрел на Гарриет, слегка прищурив глаза от сомнения.

— Отец желает с тобой побеседовать, так что готовься, — она хлопнула ладонью по борту телеги и удалилась.

Ощущения были, мягко говоря, необычными. Меня препроводили в дом и принялись отмывать с таким усердием, будто я был не человеком, а тряпкой для мытья отхожего места. Надушили и напудрили так, что я начал чихать без остановки. Причесали волосок к волоску. Мои пряди осматривали столь тщательно в попытке обнаружить вшей, что, будь они там на самом деле, им не удалось бы спрятаться даже под кожей головы.

Как только гигиенические процедуры подошли к концу, меня буквально впихнули в кабинет господина Бёттхера, который уже ожидал, сидя за столом. Нацепив пенсне на нос, он слюнявил палец и аккуратно перелистывал страницу какого-то журнала.

— И что же занесло вас в узилище, господин Кесслер? — причмокивая, поинтересовался начальник. — Столь одарённый юноша, отличник, гордость семейства. К чему вам вся эта революционная деятельность? Живёте в комфорте, сытости, денег... — он сделал пометку на листке бумаги, — столько, что, простите за выражение, хоть пятой точкой жуй. Хватит и вашим внукам, и правнукам, чтобы вести безбедное существование. А эта затея с социал-демократией — весьма сомнительное и грязное занятие. Эти дураки только и могут, что страдать. Посмотрите на них, бросили своё доброе имя и репутацию рода на помощь другим, да вы присаживайтесь, присаживайтесь.

Я сел за стол, и Бёттхер налил мне воды.

— Знаете, что я вам скажу? — продолжал он, наблюдая за тем, как я глотаю воду. — Ложь всё это. Они бездельники, которые, вместо того чтобы приумножать своё состояние, хотят жить в достатке, не пошевелив при этом и пальцем. Но видит Бог, не бывать этому равенству. Слишком много подводных камней, о которые спотыкается человечество. Взять, к примеру, тот же национализм. Социал-демократы выступают против того, чтобы люди причисляли себя к какой-либо нации и расе. Но возьмём тех же великобританцев. Столько лет не могут прийти к согласию, а скажи им: «Теперь вы единая нация», так вас те же шотландские горцы живьём съедят. А ирландцы в вопросах национализма ещё более непримиримы. Или поляки, назови их русскими, так обидятся. И, допустим, удастся всех объединить. Но вдруг кто-то предложит пять тысяч в обмен на организацию националистической цветной революции? А религиозные революции и того хуже. Баловство это, господин Кесслер, самое настоящее. Я тут недавно встретился с вашей учительницей, Ирмой Хомбург, так она отзывалась о вас как о самом одарённом человеке во всей вашей семье.

— Давно вы ведёте за мной слежку? — я пристально посмотрел в его глаза неопределённого цвета, то ли зелёные, то ли серые и поставил стакан на стол.

— Как только я узрел списки, сразу и начал интересоваться. Уж больно известна ваша фамилия, — начальник издал короткий смешок, похожий на хрюканье, и, наклонившись вперёд, заговорщицки понизил голос. Его глазки маслянисто заблестели в прищуре. — И всё-таки скажите-ка мне, господин Кесслер, — продолжил он, постукивая пухлым пальцем по столу, — с чего это Вы, отпрыск столь уважаемого семейства, решили связаться с этими смутьянами-социалистами? Уж не усомнились ли вы в незыблемости существующего порядка?

Я же в ответ лишь пристально смотрел на него, пытаясь разглядеть за маской благодушия истинные намерения. В кабинете повисла напряжённая тишина, нарушаемая бодрым тиканьем старинных часов на стене. Казалось, даже язычки пламени замерли, прислушиваясь к нашему разговору. Снаружи доносился едва слышный шум ветра, шелестящего пожухлой листвой деревьев в саду, а в приоткрытое окно врывался аромат выпечки, смешиваясь с запахом дорогого табака, витающим в комнате.

— Не беспокойтесь о вдалбливании мне крох ума. Блюхер любит выбивать дурь из таких, как я, — решил я сменить тему разговора.

— Блюхер — та ещё заноза в заднице. Пусть молится всем богам, чтобы не попасться... этак... случайно. Иначе заключённые устроят ему такую сладкую жизнь, что мало не покажется!

— Так с какой целью вы меня вызвали? — спросил я, не в силах больше выносить этот поток бессмысленной болтовни.

— Ты мне лучше поведай, как ты это сотворил?

— Не имею ни малейшего понятия о чём Вы.

— Ну как же? Ты плавно опустил эту фиговину одним лишь взглядом. Что это за чудесатакие?

Я отрицательно покачал головой, давая понять, что услышал его слова, но отвечать одно и то же на его вопрос не собираюсь.

— В любом случае, — подвёл итог он, — ты спас мою единственную маленькую Гарриет. И я твой должник. Проси, чего душа пожелает, кроме освобождения из тюрьмы. Тут я, увы, бессилен.

— Хорошо, — без промедления ответил я. — Переведите меня и моего сокамерника Кристофа с шахт на более лёгкую работу. Мы оба имеем образование и могли бы обучать других заключённых.

— Уговор дороже денег. Будете работать на другом участке, — кивнул начальник тюрьмы. — И это всё, чего ты хочешь?

— Да, — подтвердил я.

— То есть ты не попросишь ни денег, ни каких-либо иных благ лично для себя?

— Мне это ни к чему, — спокойно ответил я. — Только то, о чём я уже сказал.

— В таком случае, ожидай конвой, тебя отвезут обратно.

На том и порешили. Под бдительным, почти немигающим взглядом одного из слуг, высокого мужчины с пышными усами и суровым выражением лица, я покинул кабинет начальника. Пройдя по длинному коридору, увешанному картинами разных размеров, я спустился по широкой лестнице, устланной мягким цветастым ковром, и, наконец, оказался на улице.

Мою тюремную робу, которую до этого старательно отстирали, теперь совершенно чистую, белоснежную развесили сушиться на верёвке, натянутой между двумя деревьями в саду. Она, словно знамя упорности и твердости моих убеждений, колыхалась на лёгком летнем ветерке. Сам же я был облачён в какую-то поношенную, но добротную гражданскую одежду: холщовую рубаху, потёртые вельветовые штаны и жилет из грубой шерсти. Вот только ботинки остались моими, тюремными, грубыми и стоптанными.

Выйдя на залитое солнцем крыльцо, я сразу заметил, как сильно они побелели от соли. Белёсые разводы выступили по всей поверхности, портя внешний вид и без того неказистой обуви. Попросив у экономки, хлопотливо развешивающей бельё неподалёку, жёсткую щётку, я устроился прямо на нижней ступеньке каменной веранды и принялся усердно счищать выступившую соль. Сосредоточенно водя щёткой по грубой коже, я размышлял о странностях судьбы, приведшей меня из мрачных шахт в особняк, и о ещё более странном происшествии, сделавшем тюремного начальника моим должником.

— Уже завершили беседу? — раздался мелодичный голос Гарриет за моей спиной. Я утвердительно кивнул, не отрываясь от своего занятия, и тут же почувствовал, как она опустилась на ступеньку рядом со мной. На её коленях лежал небольшой свёрток, обёрнутый грубой тканью.

— И что же поведал тебе отец? — вновь прозвучал её голос, наполненный любопытством.

— Сказал, что исполнит любое моё желание в пределах его возможностей.

— И что же ты попросил у него? — она подалась вперёд и придвинулась ещё ближе, так близко, что теперь наши плечи соприкасались. Я ощутил лёгкое, едва уловимое тепло, исходящее от её тела. — Девицу лёгкого поведения прямо в камеру или что-нибудь по существеннее, вроде опиума?

Я оторвался от чистки ботинок и посмотрел на Бёттхер сверху вниз, с высоты своего роста. В её глазах, освещённых закатными лучами, плясали озорные искорки. Солнечный свет, пробиваясь сквозь листву деревьев, золотистыми бликами играл на локонах, достававших до ступеней. Лёгкий ветерок доносил до меня тонкий аромат её духов, в котором смешались нотки полевых цветов и чего-то ещё, неуловимо-сладкого.

— Только такие желания и подобают заключённым.

— В таком случае, ты совершенно права, — усмехнулся я, возвращаясь к чистке. Щётка мелодично шуршала щетиной.

— Ты лжёшь, — она слегка пихнула меня плечом, и я невольно улыбнулся, чувствуя её тепло рядом.

— А что, если нет?

— Тогда я буду немало разочарована. Потому что я успела подумать, что ты выше столь низменных потребностей. В тебе есть что-то... особенное.

— Ты, должно быть, принимаешь меня за святого? — спросил я, с иронией наклонив голову набок и взглянув на неё искоса.

— Только человек, наделённый поистине святой силой, был бы способен сотворить такое, — Гарриет задумчиво провела тонкими пальцами по свёртку. Затем, усмехнувшись, она неожиданно спросила: — Сколько тебе минуло лет?

— Восемнадцать, — ответил я, не отрываясь от созерцания своих ботинок, которые под усердными движениями постепенно преображались.

— А мне семнадцать, — её голос прозвучал совсем рядом, и я ощутил как напряглись плечи. Это было что-то новое. Непонятное для меня.

— Откуда ты набралась таких познаний? — я поднял на неё веселый взгляд, разбавленный укором.

— О чём ты? — по истине невинно спросила она.

— Ну, эти разговоры про девиц лёгкого поведения и всё такое прочее?

— Не первый год сопровождаю отца в его поездках к заключённым. А они порой совсем не следят за своим языком, особенно в присутствии дамы. Так что поневоле наслушаешься всякого, — она пожала плечами, и прядь выбившаяся из причёски, упала на лоб.

— Довольно рискованно вот так запросто разъезжать по тюрьмам. Найдётся какой-нибудь отчаянный, решит бежать, схватит тебя за горло и поставит условие: "Свобода в обмен на жизнь дочери".

— Отец не берёт меня с собой, когда едет к убийцам. Только к тем, в ком видит, как он считает, неопасных людей.

— Никогда не угадаешь, как поведёт себя заключённый, даже самый смирный на вид. Для некоторых тюрьма — это угол, тупик. А отчаяние — страшная сила, способная толкнуть человека на самые безрассудные поступки.

— Значит, такова судьба. Но за двенадцать лет сознательной жизни, а точнее сказать, за те годы, что я сопровождаю отца, никогда ещё не случалось, чтобы на меня кто-то нападал, покушаясь на жизнь или свободу. А ты? — она выжидающе посмотрела на меня, слегка наклонив голову набок. — Раз ты так здраво рассуждаешь, скажи, ты бы напал, будь у тебя такая возможность?

— Если бы у меня было такое намерение, мы бы сейчас не вели здесь беседу, — я пожал плечами, отводя взгляд.

Гарриет же, не отрываясь, скользила взглядом по моему лицу, внимательно, почти осязаемо изучая каждую чёрточку, каждую родинку. Казалось, она пытается проникнуть в самую мою душу, разгадать тайну, скрытую за этим взглядом.

— Впервые встречаю такие глаза, — прошептала она едва слышно, словно боясь нарушить хрупкое очарование момента. — Живые, глубокие, словно два бездонных озера, настолько проницательные, что дух захватывает. В них столько силы, столько непокорности. Вроде бы ты заключённый, вроде бы жизнь твоя пошла под откос, а в глазах всё равно полыхают огни. Яркие-яркие. Как у ворона, что кружил сегодня над шахтой.

На моих коленях внезапно оказался тот самый свёрток, но руки своей Бёттхер убирать не спешила. Её тонкие пальцы с аккуратно подстриженными ногтями задержались, и я ощутил лёгкое, мимолётное прикосновение.

— Это тебе, — сказала она, чуть заметно улыбнувшись. — Угощайся. Там добротный табак, вкусная домашняя колбаса, свежий хлеб, который я сама пекла, яблоки из нашего сада и ещё кое-что вкусненькое на десерт.

— Не стоило, — ответил я, смутившись, и попытался вернуть свёрток обратно.

— Стоит. Прими это как знак моей искренней благодарности. К сожалению, в тюремных стенах я не обладаю властью, равной отцовской, иначе моя признательность не знала бы границ, — Гарриет подмигнула.

Размеренный ход времени, казалось, остановился в стенах особняка, но снаружи жизнь продолжала свой бег. Этот бег ознаменовал скрип колес, режущий полотна дороги, наждачной бумагой. К высоким, массивным воротам особняка, украшенным изящным кованым узором, сотканным из металла кружевом, подкатила повозка, запряженная парой статных гнедых лошадей. Кони, фыркая и нетерпеливо переступая с ноги на ногу, выпускали из ноздрей клубы белого пара, который тут же растворялся в прохладном воздухе. Конвоиры, сопровождавшие повозку, с видимым облегчением спрыгнули на землю, разминая затекшие конечности. Один из них зевнул, прикрыв рот рукой, другой лениво потянулся, хрустнув суставами. Их движения были неторопливыми, наполненными будничной усталостью. Пора было возвращаться в тюрьму.

Я поднялся с места, собираясь было произнести слова прощания, вежливые и ничего не значащие, как того требовали приличия. Но эта странная, непредсказуемая девушка, вдруг, в порыве, который я никак не мог предугадать, резко, почти грубо, притянула меня к себе. Её руки, неожиданно сильные, обвились вокруг моей шеи, как лозы дикого винограда. И в следующее мгновение я ощутил на своей щеке жар её губ.

Этот внезапный, дерзкий поцелуй вывел меня из равновесия. От неожиданности перехватило дыхание, в груди, там, где-то под сердцем, что-то дрогнуло, и по телу разлилась волна странного, доселе неведомого волнения. Кровь прилила к лицу, а щека пульсировала, словно живая.

Я, смотрел на неё медленно моргая, но так и не смог выдавить из себя ни единого слова. И в таком молчании, торопливо, почти бегом, покинул это место. И только когда сел в повозку почувствовал облегчение.

Да, может быть я был запуганным кроликом, девственником, но я никогда до этого не рассматривал жизнь через призму романтизма. Она слишком богатая и насыщенная, чтобы скучать о любви.

Долгое время я думал о мокрои следе поцелуя на щеке. И я стирал его рукавом под безразличный взгляд сопровождающего. О приличиях я и вовсе забыл. Как и о своей тюремной робе, надеюсь её вернут. Не нравилась мне эта спонтанность, хотя в ней я жил с юности.

Когда я усаживался в повозку, не удержался и бросил взгляд на окно кабинета особняка. Там, в темном проеме, я увидел Бёттхера. Он стоял, скрестив руки на груди, и мрачно наблюдал за происходящим. Его тяжелый взгляд, казалось, прожигал меня насквозь. Гарриет тоже заметила его, но, к моему удивлению, на ее лице, озаренном безмятежной улыбкой, не дрогнул ни один мускул. Она продолжала улыбаться, бросая вызов этому суровому человеку, совершенно не страшась его гнева и не опасаясь последствий своего дерзкого поступка.

Когда Кристоф увидел содержимое свертка, переданного Гарриет, его глаза округлились, как у сытого кота, поймавшего жирную мышь. Он вальяжно расположился за столом в полумраке нашей тесной камеры, закинув ногу на ногу. С видом опытного знатока и ценителя, он принялся с особой тщательностью, не спеша, рассматривать каждый предмет, извлеченный из свертка.

— Ты только посмотри, Адам, какой куш нам с тобой привалил! — возбужденно воскликнул он, поднося к носу щепотку табака. – Аромат-то какой! Настоящий, крепкий! Чувствуешь?

— Куш? – переспросил я, присаживаясь на край своей жесткой кровати.

— Ну а как же! – Кристоф заговорщицки подмигнул. – Мало того, что мы получили все, что хотели, так ты пойми, Адам, тут дело совсем в другом! За себя, любимого, он, может, и не стал бы так распинаться. А вот единственная дочурка... Тут уж он на все готов! – Кристоф с наслаждением откусил кусок румяного яблока и принялся ловко, привычным движением набивать самокрутку.

— Значит, можно рассчитывать на досрочное освобождение? – предположил я, не скрывая надежды в голосе.

— Да он теперь на все глаза закроет, можешь не сомневаться! – воодушевленно заверил меня Кристоф. – Только наглеть не стоит, ты же понимаешь? Мера нужна. Кстати, дружище, – он сделал паузу, выдержав драматический момент, – ты мне так и не рассказал, что в шахте-то стряслось?

Чиркнув спичкой, он поднес огонек к самокрутке и с наслаждением затянулся. Пахучий дым медленным, белым почти осязаемым ручьем пополз по камере, постепенно заполняя собой все пространство.

Что я мог ему ответить? Как объяснить то, что не поддавалось никакому объяснению? Как рассказать о том, что до сих пор не укладывалось у меня в голове? Больше всего на свете мне хотелось, чтобы все произошедшее оказалось лишь игрой фантазии. И, возможно, так бы и было, если бы не Кристоф, который почему-то счел нужным напомнить мне об этих событиях, втянув меня в бессмысленное, мучительное обсуждение. Меньше всего я желал, чтобы мои убеждения, трезвый, рациональный взгляд на мир, вера в науку и логику, дали трещину, рассыпались в прах, уступая место необъяснимой, пугающей мистике. И уж точно мне не хотелось становиться подопытным кроликом, для ученых, которые, несомненно, захотят срубить на этом как можно больше денег, славы и почета.

— Слушай, Кристоф, давай просто забудем все, что там было, – тихо, почти умоляюще пробормотал я, зарываясь пальцами в волосы – И навсегда закроем эту тему, а? Как будто ничего и не было. И никому, пожалуйста, ни слова, ни полслова, ради нашей дружбы. Умоляю тебя.

—Да ладно тебе, Адам, что ты так завёлся? – Кристоф примирительно поднял руки вверх, сдаваясь под моим напором. – Как скажешь. Молчок. Могила. Считай, что я уже все забыл.

— И еще, – добавил я, поморщившись,– Для остальных нужно придумать какую-нибудь правдоподобную версию. Не хочу я к себе лишнего внимания, понимаешь? И так тошно на душе, сил нет.

— Не вопрос, – ободряюще улыбнулся Кристоф, хлопнув меня по плечу. – Придумаем, сообразим что-нибудь, не переживай. Ты же меня знаешь.

«Мой дорогой брат Адам! За окном уже который день метет метель, все замело снегом. Холод пробирается даже сквозь щели в стенах, а угли в печи так быстро прогорают. Сестры вечно ноют, что мерзнут, а мама… мама все чаще сидит у окна, завернувшись в старый плед. Говорит, что любуется снегом, но я вижу, как она устало трет поясницу. Этот ребенок, которого она ждет, совсем ее измучил. Знаешь, Адам, я стараюсь держаться молодцом. Помогаю маме, как могу, слежу за старшими. Даже... с ним стараюсь не пререкаться. Мама говорит, что это ради ее спокойствия. А ее спокойствие сейчас – самое главное. Говорит, мужчине в доме нужен порядок. Ну, какой порядок он может навести? Разве что кулаком по столу. Пишу тебе эти строки, сидя у окна. Представляю, как ты там... Надеюсь, у тебя тепло. Надеюсь, тебе дают достаточно еды. И книги… Надеюсь, у тебя есть книги, мой дорогой учитель. Мне так не хватает наших уроков, наших разговоров. Здесь… здесь мне не с кем поговорить по-настоящему. Скоро Рождество. Ангела и Мария уже пишут письма Святому Николаю. А я бы просил бы у него только одного – чтобы ты вернулся. Чтобы мы снова могли сидеть у камина, читать книги и говорить о звездах. Чтобы ты снова рассказал мне о Геракле и его подвигах. Здесь мне не хватает героя. Мама говорит, что все будет хорошо. Что этот ребенок принесет нам счастье. Я не уверен. Еще один рот, еще одна забота. Но мама улыбается, когда говорит о нем, и я стараюсь тоже улыбаться. Ради нее. Адам, ты мне как старший брат. Даже больше, чем брат. Ты – мой друг, мой учитель, мой герой. Я очень жду того дня, когда ты вернешься. И верю, что этот день скоро наступит. Крепко обнимаю тебя,Твой Рой.»«Мой дорогой Рой! Твое письмо согрело мне душу, словно лучик зимнего солнца, пробившийся сквозь тюремные стены. Читал его, и будто снова сидел с тобой у камина, слушал твои рассказы о Марии и Ангеле и мечтал вместе с тобой о космосе. Мне больно слышать, что тебе приходится нелегко. Ты настоящий мужчина, Рой, раз так заботишься о своей семье. Твоя сила духа – вот настоящий порядок в доме, а не кулак по столу. Запомни это. Настоящая сила – не в грубости, а в умении защитить своих близких, в доброте и способности не поддаваться унынию. И ты, Рой, уже обладаешь этой силой. Я тоже мерзну здесь, но холоднее всего от отсутствия твоих рассказов и наших бесед. Книги, к счастью, есть, и я часто представляю, как читаю их вместе с тобой, объясняю тебе сложные места, а ты задаешь свои проницательные вопросы. Геракл, говоришь, тебе не хватает героя? Рой, ты сам становишься героем, грызя гранит науки. Терпение, которое ты проявляешь, труд, на который ты идешь ради себя, – это настоящие подвиги. Рождество тоже мечтаю встретить его вместе с тобой, как в те годы. Пусть даже за окном будет метель, а в печи всего несколько углей. Главное – чтобы мы были вместе. Я верю, что этот день настанет. И я очень жду его. Не бойся появления малыша. Дети – это всегда радость. Конечно, это большая ответственность, но и огромное счастье. Представь, как ты будешь учить его читать, рассказывать ему о Робине Гуде, как когда-то я рассказывал тебе. Ты станешь для него героем, настоящим старшим братом. Ты говоришь, что ждешь моего возвращения. А я, Рой, считаю дни до нашей встречи. И пусть эти стены разделяют нас сейчас, знай, что мое сердце всегда с тобой. Ты – мой брат, и я горжусь тобой. P.S: В Шпандау, это недалеко от вас, на улице Марктштрассе есть библиотека, там довольно доброжелательный библиотекарь, ходи учиться туда. Крепко обнимаю,Твой Адам». Уговор дороже денег, а данное слово – свято. Бёттхер, как и обещал, выполнил свою часть договора. Через несколько дней после нашего разговора он принес увесистую стопку книг. «Для вашего всестороннего развития, господа заключенные», – с легкой иронией в голосе произнес он, передавая нам этот увесистый дар. Книги предназначались для тюремной библиотеки, точнее, для той ее части, что предназначалась для образовательных программ заключенных. В основном, это были скучные учебники по арифметике, грамматике и истории, которые вряд ли могли развеять тоску тюремных будней. Но среди этой учебно-воспитательной литературы запрятались настоящие сокровища: потрепанные томики приключенческих романов, зачитанные до дыр сборники стихов, даже пара философских трактатов, чудом уцелевших от бдительного ока тюремной цензуры. Эти неожиданные находки стали для нас настоящим спасением. Захватывающие истории, лирические строки, глубокие мысли – все это уносило нас далеко за пределы серых тюремных стен, скрашивая монотонность заключенных дней и делая множественные недели почти незаметными. Но не только книги помогали нам забыть о решётчатом небе и тяжести нашего положения. Мой неутомимый сокамерник, оказался человеком железной воли и неиссякаемой энергии. Он разработал целую систему физических упражнений для меня. Теперь мне стало совершенно понятно, почему он так легко справлялся с изнурительной шахтерской работой и даже находил в себе силы писать длинные, полные нежности письма своей жене по вечерам, в то время как я, совершенно обессиленный, валился с ног от усталости, едва добираясь до своей жесткой койки. Всё тело ломит. Кажется, я даже вспотел в тех местах, о существовании которых не подозревал. Первые тренировки по муай-тай… Скажем так, я представлял себе это немного иначе. Разминка казалась бесконечной. Бег, прыжки, какие-то непонятные упражнения с названием «тень». Я пытался повторять за Кристофом, но мои движения больше напоминали неуклюжие попытки слона изобразить балерину. Растяжка – это вообще отдельная история. Мои мышцы, видимо, впервые столкнулись с таким издевательством и ответили мне тихим, но настойчивым воем. Когда началась отработка ударов, я понял, что настоящие мучения только начинаются. Кристоф показал, как правильно бить прямой. Я попробовал. Получилось что-то среднее между неловким взмахом руки и попыткой почесать спину. "Ещё раз!" – прогремел голос Кристофа. И ещё, и ещё… Руки быстро превратились в ватные палки. Потом были лоу-кики. Я с трудом поднимал ногу, стараясь попасть по импровизированной лапе, которую держал мой тренер. Получалось редко и совершенно бессильно. "Вкладывай бедро!" – кричал он. Какое бедро? У меня всё тело одно большое ноющее бедро! Обычно концу тренировки я еле стоял на ногах. Мышцы горели, лёгкие жгли, голова кружилась. Я чувствовал себя так, словно меня растоптал табун лошадей. Но несмотря на всё это где-то глубоко внутри теплилась искорка азарта. Я не буду бросать тренировки. Хотя бы для того, чтобы доказать самому себе, что я смогу.Кристофа назначили помощником тюремного учителя. Помимо основного преподавателя, местного дедка с вечно сонным видом, он теперь должен был обучать азам грамоты заключенных из других бараков. Эта повинность, конечно, была намного легче каторжного труда в шахте, но, как я понимал, далеко не простая. Я видел, как Кристоф возвращался после «уроков» – усталый, с потухшим взглядом и нервно подёргивающимся веком. Он мало рассказывал о своих педагогических буднях, но я и сам догадывался, что всё было далеко не гладко. Среди заключенных были разные люди: кто-то действительно хотел научиться грамоте, а кто-то откровенно саботировал занятия, срывая уроки шумом, бранью и даже потасовками. Со взрослыми мужчинами, зачастую озлобленными и ожесточенными тюремной жизнью, было гораздо сложнее работать, чем с детьми. Их невозможно было заинтересовать ласковым словом или увлечь лёгкой игрой. Кристофу приходилось проявлять недюжинное терпение и выдержку, сдерживая свой гнев и раздражение. Он знал: малейшая оплошность, любой конфликт с заключенными – и его тут же вернут обратно в шахту. А меня, к моему большому удивлению, назначили… канцелярским работником. Бёттхер, видимо, всё-таки решил использовать мои «таланты» с пользой для тюрьмы. Он узнал, что при аресте у меня обнаружили большое количество листовок и другой печатной продукции, и сделал вывод, что я имею отношение к типографскому делу. Он предложил мне работу машинистом на старой, потрепанной печатной машинке, которая чудом сохранилась в тюремной канцелярии. В мои обязанности входило перепечатывать всякую документацию, оформлять деловые письма, а также от руки писать письма заключенных их родственникам – многие из них были неграмотны. Работа, надо признать, была не пыльная, но требовала аккуратности и внимания. И уже в самый первый день я оказался завален ей до самого вечера, едва успевая справиться с горой бумаг и бесконечным потоком прошений, жалоб и приветственных посланий.С каждым днем мое тюремное заключение все больше напоминало длительную, вынужденную службу в армии. Конечно, и там было строго, много правил и ограничений, но солдаты, по крайней мере, имели свою, относительно свободную жизнь: общение с товарищами, увольнительные, письма из дома. Здесь же, в тюрьме, всё было пропитано духом отчаянной невольности. Дни тянулись медленно, словно смолянисто, а недели казались непрерывными. Но в этой серой, монотонной тюремной жизни появились забавное постоянство. Я стал регулярно получать передачки. Два раза в неделю, как по часам, в камеру приносили небольшой, аккуратно упакованный сверток. Он не был большим, но наполненным до отвала вкусной, домашней едой: свежий хлеб, сыр, фрукты, даже кусочки жареного мяса – невиданная роскошь по тюремным меркам. И, конечно же, табак – настоящий, ароматный, который мы с Кристофом курили по вечерам, наслаждаясь каждой затяжкой. К передачам никогда не было приложено никаких записок или писем, но я точно знал, что это забота Гарриет. Однажды в одной из передач я даже обнаружил теплый, вязаный свитер, и он стал согревать меня вечерами. – Ну ты даёшь, Адам! – смеялся Кристоф. – Поклонница у тебя появилась! Серьезная девушка. Не разбивай сердце маленькой госпоже, дружище. Помни: вся власть – в руках отцовых дочек. Так что держись за нее, она тебе еще не раз пригодится! Конечно же, я отмахивался от насмешек сокамерника, стараясь не придавать большого значения этим передачам. Большую часть присланных вкусностей я отдавал Кристофу или делился с другими заключенными, с кем у нас сложились более или менее приемлемые отношения. Себе же я оставлял совсем немного, а порой и вовсе ничего. Мне была неприятна вся эта история от и до. Я считал, что мы с Гарриет квиты. Сделка проведена прекрасно: её жизнь взамен на своё здоровье. Всё честно. Я не планировал строить на этой почве какую-либо дружбу, тем более, с дочерью начальника тюрьмы. Это было бы слишком. Однако Кристоф был категорически не согласен с моими воззрениями. Он считал, что это отличный, даже уникальный шанс «хапнуть» приличные связи в полицейской среде, чтобы в дальнейшем, совершая какие-то мелкие ошибки – не получать так больно по голове суровой рукой вильгельмской полиции. – Ты же не собираешься до конца дней своих горох считать в этой дыре? – восклицал он, размахивая руками. – Гарриет – наша золотая рыбка! Ее папаша теперь у нас в кармане! Он пальцем не тронет, да еще и других отвадит. Думай головой, Адам! Такие шансы выпадают раз в жизни! Это же готовый пропуск не просто в свободную жизнь, а в свободную, безбедную, с возможностью отвоевать свою правду. Ты сможешь ворочать такими делами, что тебе и не снилось! А ты никак не действуешь … Тьфу! Его энтузиазм и далеко идущие планы вызывали у меня лишь раздражение. Я не хотел ничего «хапать», не стремился к связям в полицейской среде и тем более не мечтал попасть в высший свет от которого мечтал бежать всю сознательную жизнь через неё. Я хотел лишь одного – выйти на свободу и продолжать своё дело, забыв об этом кошмарном месте. Пока Кристоф рассказывал о «пользе» моего положения и строительстве грандиозных планов на будущее, я занялся более практичным делом – изучением тюрьмы. Каждый день, во время редких прогулок во дворе или по пути в канцелярию, я старался запомнить каждую мелочь: сколько конвоиров дежурит на каждом посту, где и когда они меняются, где находятся обзорные пункты, какие участки периметра худшим образом просматриваются. Я внимательно наблюдал за расписанием тюремной жизни, за движением охранников, за привычками заключенных. Я собирал информацию по крупицам, словно голодная птица, склёвывающая зёрна. Для Кристофа мои действия были лишь подтверждением его слов. Он был уверен, что я готовлю почву для будущих «подвигов», используя свое выгодное положение и связи с дочерью начальника тюрьмы. Он восхищался моей «дальновидностью» и «предприимчивостью», не подозревая об истинных причинах моего интереса к тюремной архитектуре и режиму. Для меня же вся эта история с использованием Гарриет была неприятна. Я воспринимал это как шагание по головам, как манипуляцию чужими чувствами ради собственной выгоды. Я никогда не понимал и не принимал такой подход. Впрочем, не стоит считать это морализаторством. Я точно не самый хороший образец праведника, и у меня за плечами тоже было немало ошибок и проступков. Подготовка к побегу, как и дураку понятно, должна была занять порядочное количество времени. Сначала нужно было запомнить наизусть каждую мелочь, каждый угол, каждый скрип. Одна прогулка на небольшом, зарешеченном участке двора, окруженном высокими стенами с колючей проволокой, не давала полной картины. Нужно было время, терпение и методичность, чтобы собрать всю необходимую информацию и разработать план действий. Путей к свободе, как я понимал, могло быть несколько, и нужно было выбрать самый оптимальный, самый безопасный. Так, в напряженных наблюдениях и тщательном планировании, прошел еще один месяц моего тюремного заключения. Дни тянулись медленно, словно капли воды, падающие с неисправного умывальника, но я старался не терять времени даром. Каждая прогулка, каждый выход из камеры становились для меня разведкой. Я впитывал в себя информацию, запоминая слепые зоны караула всё, что могло пригодиться в будущем. Кристоф продолжал свои тренировки, больше не стараясь меня "щипать" по поводу Гарриет. И вот, когда я уже начал отчаиваться в мыслях, что серая тюремная рутина навсегда поглотит меня, произошло нечто невероятное. Если бы в жизни существовала магия, то именно так бы оно и выглядело. Будто Кристоф, сам того не ведая, загадал желание на падающую звездочку, и оно, вопреки всем законам логики и здравого смысла, взяло и сбылось. В один из обычных вечеров, когда я, закончив свою плотную работу в канцелярии, нес тяжелые кипы отпечатанных документов в кабинет Бёттхера, произошло нечто необычное. В повседневности он лишь молча кивал в знак принятия работы, даже не глядя на меня. Но в этот раз он остановил меня, положив руку мне на руку и проницательно посмотрел мне в глаза. В его взгляде было что-то такое, что заставило меня насторожиться. – Присаживайся, – бросил Бёттхер, сняв пенсне и потирая переносицу. В тусклом свете настольной лампы он казался еще меньше и худощавее, чем обычно. – Выслушай меня внимательно, а потом мы с тобой решим, потребуется ли нам «дополнительная мера ведения диалога», или же мы обойдемся без нее. В его голосе звучала скрытая угроза, и я невольно напрягся, хотя и постарался не подать вида. Что он задумал? – Ты поймешь меня, когда у тебя будет единственная дочь, – начал Бёттхер, складывая руки в замок на столе. – Дело в том, что я хочу обнулить тот… обмен, который мы с тобой совершили. Вы с товарищем… как его… Кристофером? Попали на свои должности, скажем так, по медицинским показаниям. – Он двинул ко медицинские справки. – Стало быть, моя благодарность все еще висит на мне непосильным долгом. А быть должником я не люблю, не привык. Поэтому, за то, что ты спас жизнь моей дочери, я, как честный и любящий отец, не терпящий ее слез… а она, между прочим, плачет ежедневно, изводя себя беспокойством… выдаю ее замуж за тебя, Адам. Я опешил. Это было так неожиданно, так абсурдно, что я даже не сразу нашел, что ответить. – Но… вы же сами сказали, что не освободите меня, – пробормотал я, чувствуя, как меня начинает трясти от нервного напряжения. – Как же я смогу стать ее мужем, находясь в тюрьме? – Официально ты, конечно, будешь продолжать отбывать наказание, – спокойно пояснил Бёттхер. – Твой срок будет исправно отсчитываться. Для комиссии по досрочному освобождению я напишу тебе самые лучшие характеристики. А сам ты в это время… будешь прекрасно исполнять свои супружеские обязанности. Я позабочусь об этом. И о вашем… комфорте.— А если проверка? — голос мой дрогнул. — Если проверка… Заходи! — рявкнул он. Раздались шаги за спиной, тяжелые, размеренные. Медленно, словно предчувствуя неладное, я обернулся. Передо мной стоял… я. Почти. Тот же рост, та же комплекция, те же черные волосы. Но лицо… чужое, незнакомое, взгляд злее, и от этого сходства стало еще хуже. Тошнота подступила к горлу. — Он будет на проверках, будет отмечаться, получать передачки. Все будет как положено, — продолжал Бёттхер, словно речь шла о какой-то обыденной вещи, вроде покупки хлеба в булочной. — Вы упомянули о какой-то дополнительной мере… Что это значит? — с трудом выдавил я, облизывая пересохшие губы. Во рту стояла горечь, словно я наглотался пепла. — Расстрел, — ответил Бёттхер ровным тоном, без тени сомнения или колебания. — За попытку побега. Слова повисли в воздухе напряженными искрами. Мир вокруг поплыл, а ноги стали ватными. — То есть у меня нет выбора? — прошептал я, чувствуя, как надежда рассыпается в прах. — Выбор есть всегда, — Бёттхер откинулся на спинку стула. И замолчал на какое-то время, давая мне обдумать услышанное. — Поверь мне, я бы ни за что не допустил, чтобы какой-то… уголовник стал мужем моей дочери, — он провел рукой по гладко выбритому подбородку, в его голосе звучала холодная практичность. — Но когда появляется ребенок… а если это девочка… жизнь сама лишает тебя выбора. Да, ты можешь меня критиковать, можешь даже презирать за то, что я, по твоему мнению, покупаю дочери судьбу. Но кто в нашем мире этим не промышляет? Ты должен радоваться, что жизнь преподносит тебе такие возможности. — Возможности? — усмехнулся я. — Вы называете это возможностями? Жизнь в клетке? Фиктивный брак? Смерть за попытку вдохнуть свободный воздух? Думаю, я переоценивал Вас, Бёттхер. Но на мой выпад гореотец не ответил. И я поспешил взять себя в руки. Если бы злость можно было измерить в количестве, она была бы с Олимп. — Почему бы просто не дать мне свободу? Я могу пожить у вас без всяких свадеб, если надо поработаю — спросил я на выдохе, цепляясь за последнюю соломинку. — Потому что ты убежишь, — Бёттхер усмехнулся, и на его лице расплылась широкая, хищная улыбка. — А если ты убежишь от моей дочери, это будет равносильно побегу. — Могу я уйти и обдумать Ваше предложение? — спросил я, отчаянно пытаясь выиграть хоть немного времени. — Нет, — отрезал Бёттхер. — Ответ мне нужен сейчас. Я даю тебе десять минут. Отсчёт пошёл. Твою ж мать…Мысль о согласии жгла, как клеймо. Поддаться – значит прогнуться под этого самодовольного Бёттхера, превратиться в марионетку, танцующую под его дудку. Потерять последние крохи гордости, стать содержанцем, живущим за счет тюремщика. И что подумают мои однопартийцы, если узнают? Кто-нибудь увидит меня здесь, в этой золотой клетке, или, еще хуже, донесет им о моем "выборе" и всё... Крышка... Доверие, выкованное в бою, рассыплется в прах. Я стану предателем в их глазах, изгоем. Отказаться... Это пуля. Смерть. Конец. Но даже в смерти есть своеобразная свобода. Свобода от унижения, от компромисса с совестью. Свобода сохранить верность своим идеалам, своей борьбе. Возможно, Шмидт упомянет меня в своей следующей речи. Скупо, между прочим. Но упомянет. Как того, кто не сломался. Кто не предал. А что если попытаться вырваться? Вытащить не только себя, но и Кристофа, из этих каменных объятий? Или погибнуть, пытаясь? Погибнуть, так и не познав настоящей жизни, жизни вне этих стен? Я был готов отдать жизнь за революцию, пасть на баррикадах, с лозунгом на устах. Но умереть здесь, забытый и брошенный своими же… Нет. Это не та смерть, которой я хотел. Если они не идут ко мне, значит, я сам приду к ним. Я найду их, и спрошу, глядя в глаза, почему они вычеркнули меня из своих рядов? Почему забыли того, кто плечом к плечу с ними шел к общей цели, кто был готов прикрыть их спины от пуль? Взгляд, тяжелый от невысказанных слов, устремился на Бёттхера. В него я вложил безмолвное объявление войны. Хочет, чтобы я был его зятем, значит испытает всю "прелесть" своих желаний. — У меня условие, — сказал я, голос звучал тверже, чем я ожидал. — Одно-единственное. И я имею полное право его выдвинуть. Бёттхер откинулся на спинку кресла, на его лице играла самодовольная улыбка. Он был уверен, что я сломлен, что согласен на все. — Хорошо, — промурлыкал он. — Я тебя слушаю. — Я всегда прошу не только за себя, как Вы уже заметили, — произнес я. — Я принимаю предложение Вашей дочери, но только при одном условии: Кристоф должен быть со мной. Я так понимаю, Вы обеспечите меня новыми документами, новой легендой… Так вот, пусть в этой выдуманной истории Кристоф будет моим братом. Улыбка исчезла с лица Бёттхера. Он нахмурился, взгляд стал острым, пронизывающим. — Если он сбежит, — медленно произнес он, чеканя каждое слово, — я расценю это как твой побег. И результат, думаю, ты знаешь. Я медленно кивнул, не желая тратить слова на ответ. Эта угроза была лишней. Я и так прекрасно понимал, что цена побега — смерть. И не только моя. На лице Бёттхера вновь появилась улыбка. На этот раз не самодовольная, а настоящий фальшивый оскал.— В таком случае… — произнес он, протягивая мне руку, — добро пожаловать, зятек. Я сам выкарабкаюсь из пропасти. Я всегда сам защищаю себя.

Под покровом ночи, окутанной густой темнотой, нас привезли в особняк Бёттхеров с нашими скромными пожитками, упакованными в потрёпанные сумки. Ворота особняка со скрипом отворились. Я чувствовал острое желание провалиться сквозь землю, можно обратно в те шахты, и больше никогда оттуда не вылезать. Стыд и неловкость жгли меня изнутри. Согласиться на такое… Стать "мальчиком на побегушках" у Бёттхера... Однако, смысла нет ныть, когда дело уже сделано, все обещания уже даны. Я сам принял это решение, и теперь нужно было с этим жить.

— Неплохо он устроился, — усмехнулся Кристоф, осматривая роскошный фасад особняка, нагло проникая в мои мысли. — А значит, мы тоже. Заживём! Хорошо, что ты поступил по уму и согласился. Я же говорил, что это — лучший вариант. Да, гордость пошла по известному месту, — он многозначительно ухмыльнулся, — но ты подумай: это лучший способ выбраться на свободу и легко реабилитироваться. Связи, деньги, влияние… Всё это у нас теперь будет. Забудь про эти сказки, где герой везде жертвует собой, становится аскетом. Это всё романтическая чушь, придуманная для лохов. И наш мир не сказка... Наш мир — это джунгли, где выживает сильнейший. А сильнейший — этот тот, у кого есть мозги и кто умеет приспосабливаться.

— Если бы тебе предложили, ты бы согласился? — спросил я, перебив его. — Вот сейчас, когда у тебя жена. Представь, что ты на моём месте. Смог бы ты пойти на такое?

— Нет, — твёрдо ответил Кристоф, его лицо на мгновение стало серьёзным. — Её я не предам, слишком люблю. Она — моя жизнь. Ради неё я готов на всё. Но в любом другом случае, — он снова усмехнулся, — даже если бы эта фройляйн весила бы как весь этот особняк, — он кивнул в сторону дома, — мой ответ был бы однозначно да, не раздумывая ни секунды. Ты не отказываешься от своих убеждений, — он похлопал меня по плечу, — лишь переносишь их во временную заморозку. Как бы консервируешь до лучших времён. Пойми, если подстраиваться только под них, не натягивая их на глобус реальной жизни, то ты бы заперся в своей комнате и сдох от голода, лишь бы не идти на работу к капиталисту-консерватору, который эксплуатирует рабочий класс. Идеалы — это хорошо, но иногда нужно быть прагматиком.

Выудив из повозки наши свёртки с нехитрым содержимым, Кристоф подтолкнул меня вперёд.

— Пошли, — сказал он, — нас уже, наверное, заждались. Пора начинать новую жизнь.

В это же время к дому, шелестя шинами по гравию, подъехал автомобиль Бёттхера. Большой, черный, блестящий, как новорожденный. Автомобиль с родительского завода. Занятно. Значит, дела у нашего хозяина идут неплохо.

— Так, слушайте меня сюда, — сказал он, важно вылезая из салона и захлопывая за собой дверь. — Сейчас, значит, идёте спать, вам нужно отдохнуть после дороги. Потом с утра хорошенько отмоетесь, побреетесь, приведёте себя в порядок и приступайте к своим непосредственным обязанностям. Экономка вам всё объяснит.

— Будет сделано, начальничек, — кивнул Кристоф, слегка наигранно улыбаясь.

— И что б убрали свои жаргонные словечки, — строго добавил Бёттхер, — вести себя исключительно прилично. Вы теперь работаете в приличном доме, а не в… — он осекся, не договорив фразу. — А теперь идите — с этими словами начальник, бросив на нас ещё один быстрый взгляд, резко повернулся и ушёл в дом.

Я всю ночь не сомкнул глаз. Тому послужило много причин. Во-первых, слишком мягкая кровать. После жёстких нар это казалось невероятной роскошью, но моё тело отказывалось расслабляться. Я ворочался, пытаясь найти удобное положение, но всё без результата. Когда же я, в отчаянии, ложился на пол, привыкая к прохладе каменных плит, то застывал мгновенно, скованный холодом. Слишком громко лаяли сторожевые собаки где-то на окраине усадьбы. Их лай, разрезающий ночную тишину, отдавался в моей голове тупой мигренью. Но главной причиной бессонницы был слишком бурный поток мыслей, который я пытался безуспешно перекрывать мыслями о Рое и о Хелле. Их лица всплывали перед моими глазами, принося то острую боль, то теплое чувство умиротворения. Я думал о том, что с ними сейчас, как они справляются без меня, ждут ли моего возвращения…

В пять утра, измученный красноглазый, я уже был на ногах. Несмотря на усталость, сон как рукой сняло. Я бесцельно бродил по комнате, разглядывая незнакомую обстановку. И если бы не долгий утренний сон горничных, которые, судя по всему, ещё нежились в своих кроватях, не зная о моём раннем пробуждении, но прекрасно ведая о плане дома, то давно бы уже принял гигиенические процедуры и занялся чем-то более полезным, чем скитание вкруговую по комнате, как зверь в зоопарке. Я с нетерпением ждал момента, когда смогу наконец умыться, побриться и начать свой первый день в качестве платного жениха.

За завтраком, который был намного более роскошным, чем всё, к чему я привык, наконец увидел зареванное лицо своей будущей спутницы жизни. Она сидела за столом, почти не прикасаясь к еде. Как и говорил Бёттхер, она действительно много плакала. Её глаза были красными и опухшими, а на щеках виднелись следы слёз. Но я не мог понять, почему Бёттхер так делал? С её стороны это было обычное очарование, которое пройдёт за пару месяцев. Я ничего ей не обещал. Мы просто поговорили ни о чём, и за разговором она выглядела вполне здравомыслящей, даже весёлой. Теперь он хотел обречь её на ненавистный брак. Стало быть, это каприз – результат чрезмерного балования. Очередная истерика, чтобы добиться своего. В таком случае, она действительно вертит им как хочет. Бёттхер, судя по всему, готов на всё, лишь бы успокоить свою драгоценную дочурку. Значит нужно поставить её на место.

Заметив меня она резко ожила. Кровь отхлынула от её лица, оставляя после себя мертвенную бледность. Лицо её вытянулось в изумлении, словно она увидела самого Христа. И от неловкости, — или, может быть, от испуга, — Гарриет даже уронила своими дрожащими руками соседний стул, пытаясь его подвинуть для меня, но тут же подскочила, чтобы поднять.

— Почему Вы ничего не сказали, папа? — высоким, слегка дрожащим от волнения голосом сказала она, глядя на отца сияющими глазами. — Это же такой чудесный сюрприз!

Кристоф, который до этого наблюдал за сценой с нескрываемым удовольствием, с трудом скрыл смех, сделав громкий глоток из чайной чашки.

— Хотел тебя порадовать, — ответил Бёттхер, с нежностью глядя на дочь. — Садись, Гарриет.

Гарриет, щёки которой теперь покрыл яркий румянец, подняла упавший стул и села, не спуская с меня восхищённого взгляда.

— Здравствуй, Адам, — произнесла она, и голос задрожал от счастья. — Я очень рада видеть тебя. — В её глазах светилась искренняя радость.

Я просто молча смотрел на неё и с трудом соображал, что нужно сделать. Всё-таки, она не привлекала меня, а её поступки ещё больше отталкивали, несмотря на то, что казалась вполне миловидной.

— Он тоже рад тебя видеть, Гарриет, — с улыбкой сказал Кристоф. — Адам так по тебе соскучился, что носил тот свитер, не снимая. — Он подмигнул, наслаждаясь моим смущением.

— Ты здесь всегда желанный гость, Адам, — сонная Гарриет, постепенно приходя в себя, набиралась смелости и возвращалась в тот образ лёгкой, беззаботной девушки, что я запомнил в первый день знакомства. Румянец на её щеках стал ярче, а в глазах появилась искорка озорства.

— Он больше не гость, — вдруг твёрдо заявил Бёттхер, прерывая нашу неловкую беседу. — Адам теперь член нашей семьи.

Я ощутил, как в груди всё сжалось от внезапного напряжения. Надо собраться с силами, чтобы заговорить вновь и не дать этому утру стать ещё унизительнее, чем оно было. Мне нужно что-то сказать, что-то сделать, чтобы предотвратить неизбежную катастрофу. А я думаю, что Бёттхера сильно разозлит, если я нарушу всю его игру. Он ведь старался ради неё. Я представил себе его гнев, и меня бросило в жар. Мне нужно было действовать быстро и решительно.

— Гарриет, — сказал я, едва только Бёттхер открыл рот, чтобы продолжить свою речь, — Ты хорошая девушка, — я старался говорить как можно более убедительно, — и наше первое знакомство очень впечатлило меня. Я много думал о тебе… и решил, что мы будем прекрасной семьёй. — Взгляд Гарриет на мгновение переместился на отца, словно она искала подтверждения моим словам, затем снова на меня. — И, к счастью, твой отец одобрил наш союз. — Я постарался улыбнуться, но получилось, скорее всего, кривая гримаса.

Я бросил украдкой быстрый взгляд на начальника. Он довольно кивнул, полностью удовлетворённый моим ответом. Горечь першью обожгла горло, подкатив к глазам колючие слёзы, которые я сморгнул. И тут я стиснул зубы, чтобы не послать вслух всё к чёрту. В отражении зеркала, висящего прямо напротив меня, на стене столовой, я увидел собственные мертвенно-черные глаза. Они смотрели на меня как будто со стороны, с упрёком и презрением. Прежний Адам, тот, которым я был раньше, спрятался где-то глубоко внутри меня, сжавшись в тесный клубок, ушёл в самые недра души, хлопнув дверью за собой так, что все стены затряслись. Он осуждал меня, ненавидел мой выбор, считал меня предателем. А я лишь считал, что спасаю его. Я убеждал себя, что не предам те идеалы, что он отстаивает. Рано или поздно я верну свою свободу. Но где-то в глубине души я знал, что он никогда не простит меня. Он — мой самый строгий и беспристрастный судья. И его приговор будет суров.

— Конечно, — добавил я, с трудом разжимая сведенную от напряжения челюсть. — Если ты не против такого… сотрудничества. Мысли метались в голове, как испуганные птицы. Какое оправдание я мог бы найти этому согласию, кроме как обычное "спасение"?

Может дело в неумолимом законе жизни, что все идет не всегда так, как нам хочется, заставляя нас идти на компромиссы, порою самые неожиданные? Быть может, позже, когда пыль уляжется, а небо прояснится, я смогу объяснить и себе, и ей истинные мотивы своего поступка. Сейчас же слова казались пустыми и неубедительными даже для меня самого.

— А как мне понять, что тобой не движет корысть? — Гарриет впилась в меня проницательным взглядом, полным вызова. Её тонкие брови изогнулись, а в уголках губ затаилась едва заметная ироничная улыбка. Я почувствовал себя мальчишкой, которого поставили на табуретку посреди шумной комнаты и заставили читать стих, слова которого давно вылетели из головы. Неловкость жгла кожу, а под её пристальным взглядом я едва мог связно дышать.

— Я не сомневаюсь, что за эти годы к вашему отцу подходили люди с исключительно честолюбивыми мотивами, стремясь использовать его влияние и богатство в своих целях, — начал я, стараясь говорить спокойно и уверенно, хотя внутри все дрожало от напряжения. — И я так же не сомневаюсь, что господин Бёттхер, человек такого ума и опыта, научился мастерски отделять зерна от плевел, отличая настоящие порывы души от фальши и притворства. Он слишком проницателен, чтобы его можно было обмануть.

— Да, папа очень проницательный человек, — медленно кивнула Гарриет, её взгляд стал чуть мягче, но подозрительность все еще искрилась в глубине глаз. — Мне нравится эта идея с… сотрудничеством, я согласна. Она замолчала, наверное, вспомнив что-то важное, и её лицо омрачилось. — Но как же Фойерштайн? Вы же обещали меня ему… еще с моего тринадцатилетия. Вы не думаете, что он будет очень зол, ведь, в последние годы он так обожает меня.

— Скажем так, благополучие моей дочери для меня превыше всего, — произнес Бёттхер, его голос звучал твердо и решительно, не оставляя места для возражений. — И в нынешней ситуации я уверен, что Адам будет заботиться о тебе не меньше, чем я. Ваше венчание мы проведем в узком кругу, без лишней помпезности и публичности. Сразу после церемонии вы уедете в Британию, к моей сестре, тёте Фло. Там Адам начнёт получать высшее образование. И, — он сделал значительную паузу, подчёркивая важность своих слов, — пока он не закончит обучение, вы не вернетесь сюда, в Пруссию.

Мы с Кристофом обменялись быстрыми взглядами, будто одновременно решив, что нам послышалось. В словах Бёттхера звучали такая непоколебимая уверенность и спокойствие, что это казалось почти ненастоящим. Неужели он уже распланировал все до мельчайших деталей, например, предусмотрел все наши попытки сбежать и нашёл способы их устранения?

— Но… разве Адам не… заключенный? — Гарриет, казалось, была ошеломлена. В её глазах прочиталось недоумение.

Бёттхер улыбнулся, и эта улыбка была лишена всякой теплоты, напротив, в ней чувствовалась твердость. Я чувствовал, что с ним что-то не так. Будто его исполнение желания дочери было не то чтобы исполнением, а каким-то своими средствами, и она лишь была прикрытием.

— Адам Кесслер, — произнес он, четко артикулируя каждую букву знаменитой фамилии, — действительно продолжает отбывать наказание. Однако Герман Стейниц, — он сделал небольшую паузу, давая своим словам проникнуть в сознание дочери и нас с Кристофом, — чист перед законом и может перемещаться куда угодно.

— Простите, но… могу ли я… обойтись без процедуры венчания? Возможно ли оформить просто юридический брак, а не церковный? — спросил я, чувствуя, как неловкость сжимает горло. Мысль о религиозной церемонии вызывала во мне глубокое отвращение.

— Нет, — отрезал Бёттхер, его тон стал резким и не допускающим возражений. — Свадьба будет проведена по всем канонам, с венчанием в церкви. Ведь это не только я выдаю свою дочь замуж. Это также и любимая матушка Гарриет, моя дражайшая жена, которая, увы, не дожила до этого важного дня. Мы обвенчались с ней много лет назад, но она так и не увидела самого важного события в своей жизни. Она так ждала сего момента, так ярко представляла, как я веду нашу малышку к алтарю и вкладываю её руку в руку жениха … — голос Бёттхера чуть дрогнул, а на лице промелькнула тень печали. Уголки губ опустились. Он напомнил вдовца, который только-только потерял свою жену, и я подумал, а есть ли вообще срок истечения скорби. — Я понимаю, что ты, Адам, не придерживаешься религиозных взглядов, но для Гарриет очень важна память о её маме. Венчание — это дань уважения , понимание этого для меня очень важно.

Гарриет молча слушала нас, её взгляд был устремлен куда-то в пространство, И в уголках глаз проступили слёзы. Она медленно кивнула, подтверждая слова отца, и, ничего не сказав, приступила к завтраку, словно этот разговор не тронул её души. Она неторопливо тонкими изящными пальцами поднесла чашку к губам.

Тяжелая, давящая роскошь. Вот первое, что приходило мне в голову, когда я рассматривал столовую Бёттхера. Утренний свет, пробиваясь сквозь плотные, как театральный занавес, портьеры, казался здесь каким-то чужеродным, почти неприличным. Он скользил по темному, полированному до зеркального блеска столу из красного дерева – настоящему монстру, способному вместить армию гостей. Вычурная резьба, изображающая что-то восточное мифологическое на ослепительно белой скатерти, которую, наверняка, вышивал целый монастырь монахинь, поблескивали серебряные приборы. Хрусталь бокалов казался тонким, почти иневым, а фарфор тарелок изображал немецкие сказки. Даже монограмма Бёттхера, красовавшаяся на каждом предмете, казалась дурацким клеймом.

Дубовые панели на стенах, подобно тюремным решеткам, давили своей массивностью. Портреты предков, застывших в высокомерных позах, казалось следили за каждым движением. Огромный гобелен над камином со сценой охоты с гончими вызывал лишь чувство отвращения. Все эти безделушки на каминной полке, серебряные канделябры, были лишь символами пустой, бездушной роскоши.

Аромат кофе и булочек, должно быть, изысканных, не вызывал никакого аппетита. Наоборот, от него подташнивало. Напряжение под звук звяканья ложек и отдаленных голосов из кухни, было зловещим, напряженным. Я чувствовал себя здесь чужим, незваным гостем, которого вот-вот вышвырнут вон. Всё это хождение по краю, благополучие, незыблемость традиций — было чуждо мне, как другая страна.

И самое унизительное – мне придётся притворяться.

Нет, надо бежать, как только покину границы Пруссии. Если я "умру", значит ему меня убивать не придётся. Надо обсудить с Кристофом этот вопрос.

Сразу после завтрака, половина которого прошла в давящем молчании, нас поспешно сопроводили в одну из многочисленных гостиных и оставили наедине. Слуги бесшумно скользнули за дверь, оставляя меня наедине с Гарриет и ощущением неловкости витающим наэлектризованностью в воздухе. Я опустился в одно из глубоких кресел, обитых бархатом, почувствовав, как усталость, накопившаяся за последние дни, тяжелым грузом садится на плечи.

Взгляд заскользил по стенам, увешанным портретами, и остановился на одном из них, изображавшем молодого мужчину в военном мундире. Задумчивый взгляд, волевой подбородок, резкие черты лица… Я принялся внимательно рассматривать его от безделья и от того, что мыслей в голове в тот момент не было никаких, кроме одной: я в некотором роде повторяю судьбу своего отца. Похожая ситуация. За него когда-то сделала выбор Клэр. И он покорился. За меня же сейчас сделали выбор обстоятельства, приведшие меня сюда, в это кресло, к неизбежному браку с Гарриет. Но в любом случае, финал у нас один: свадьба и пожизненная меланхолия.

Ирония судьбы сжала сердце. Значит ли это, что и я так же просто, как и мой отец, со временем привыкну к браку и к ненавистной женщине рядом с собой? Смирюсь со своей участью и начну улыбаться, словно ничего не произошло? Возможно, я даже начну находить радость в мелочах, в каких-то незначительных вещах, чтобы заглушить боль и тоску. Ведь так делают многие, чтобы выжить и не сойти с ума от безысходности. Стану ли я одним из них?

Гарриет, похоже, чувствовала себя не менее неловко, чем я. Какое-то время она бесцельно ходила по комнате, то останавливаясь у окна, то подойдя к книжному шкафу, перебирая корешки книг и статуэтки. Видимо, она решила, что изучать интерьер своей же собственной гостиной — это самое полезное занятие в данной ситуации. Но и это ей быстро наскучило. Наконец, она остановилась, несколько мгновений нерешительно смотрела в мою сторону, а затем медленно направилась ко мне.

— Не находишь погоду прекрасной? — произнесла она, стараясь придать своему голосу беззаботное звучание. — Солнце так ярко светит, снежок блестит…

— Погода — не лучшая тема для обсуждения, — сухо ответил я, поднимая на неё взгляд. Её лицо не отображало ничего кроме живого интереса.

— Тогда, предлагай свою тему, — произнесла она с лёгкой насмешкой, а на губах появилась едва заметная улыбка. — Ты же у нас эрудированный человек, тебе будет проще.

Не дожидаясь моего ответа, Гарриет грациозно обошла кресло и присела на подлокотник. Внезапно я почувствовал, как её тонкие пальцы легко коснулись моих плеч, а затем начали осторожно, но уверенно их разминать. Это было неожиданно. Её прикосновения были мягкими, почти невесомыми, но в них чувствовалась какая-то необъяснимая сила. Напряжение в плечах, накопившееся за последние часы или дни, действительно стало ослабевать под её умелыми пальцами.

Между нами повисло безмолвие. Я лихорадочно перебирал в голове возможные темы для разговора, стараясь найти хоть что-то, что могло бы разрядить эту напряженную атмосферу. В любой другой ситуации, с любым другим человеком, слова нашлись бы мгновенно. Но сейчас, под пристальным взглядом Гарриет, мысли попросту разбегались. Вряд ли ей будет интересно слушать про мои взгляды на политику, экономику или философию. Да и что я мог ей сказать? Что вся эта ситуация просто игра?

Внезапно я ощутил, как Бёттхер осторожно, почти робко, обняла меня за шею. Её тело прижалось ко мне, и затем она уткнулась носом в затылок. Тихий, едва слышный шепот коснулся моего уха: "Давай просто помолчим…". От её горячего дыхания кожа на шее покрылась колючими мурашками. Она явно осмелела.

Её пальцы начали медленно, исследующе блуждать по шее, спустились ниже. Я ощутил, как рука скользнула под сорочку, проникнув в запретную зону, и коснулась груди в области сердца. Легкое, почти невесомое прикосновение резануло ножом. Я вспомнил, как Блюхер наносил мне порезы и поморщился. Видимо, Гарриет хотела понять, как я реагирую на неё, прощупывала почву, искала границы дозволенного.

— Странно, — снова прошептала она, её голос прозвучал совсем близко, у самого уха. — Такое ощущение, будто твоё сердце совсем не бьется… Оно такое… спокойное.

Конечно, оно не билось так, как она ожидала. Оно не трепетало от волнения, не замирало от страха, не сжималось от нежности. У узника, запертого в четырех стенах, сердце бьется иначе. Оно бьется ровно, глухо, размеренно, отмеряя бесконечные часы томительного ожидания. Оно бьётся только тогда, когда он видит впереди, пусть даже и призрачный, свет свободы, или когда он делает шаг из клетки навстречу неизвестности. А не тогда, когда он меняет стены тюрьмы на стены брака.

Это была лишь смена декораций. И мое сердце ждало своего часа настоящего освобождения, а не этой жалкой имитации, которую мне пытались преподнести как дар. И до тех пор оно будет биться тихо, глухо, почти незаметно, как бьется сердце у медведя ушедшего в спячку.

— У тебя... была женщина до меня? — вдруг спросила Гарриет.

— Нет, — коротко ответил я, слыша собственный голос звучащий безразлично.

— Почему? — не унималась она.

— У меня были другие интересы, — произнёс я, не вдаваясь в подробности. Какие ещё объяснения я мог ей дать? Что в моей жизни не было места для романтических отношений?

— То есть, ты хочешь сказать, что ты никогда-никогда не знал женской ласки? И даже… — она замялась, подбирая слова, — и даже никого не целовал? — её губы оказались пугающе близко к моим, и я невольно замер, ощущая её теплое дыхание на своей коже. Этот внезапный порыв с её стороны застал меня врасплох. Но в то же время это была хорошая возможность объяснить свою зажатость, столь не присущую тому, кто совсем недавно сделал предложение руки и сердца, — простой неопытностью в делах сердечных.

— Неужели у тебя, Адам, настолько интересная жизнь была, что любовь, романтические дела не играли в ней вообще никакой роли? Что же в ней было такого захватывающего, что ты жертвовал ради этого естественными желаниями? — она намотала прядь распущенных волос на палец, кокетливо глядя на меня.

Я промолчал.

— Хорошо, хорошо, бука, не хочешь, не отвечай, — Гарриет, казалось, ничуть не обиделась на мой отказ откровенничать. Напротив, на её губах заиграла легкая, понимающая улыбка. — Но хотя бы не заставляй женщину чувствовать себя… излишне навязчивой. Не заставляй меня думать, что я тебе неприятна.

Эти слова прозвучали как неожиданное обвинение. Неужели я настолько плохо скрываю свои истинные чувства? Неужели неприязнь к этой ситуации настолько очевидна? Инстинктивно, чтобы загладить свою вину и опровергнуть её слова, я подался вперед и нежно поцеловал её в уголок губ. Это был короткий, почти невесомый поцелуй, но в нем было больше искренности, чем во всех моих предыдущих словах.

Я мягко отстранился, не разрывая, впрочем, зрительного контакта. В этот момент луч солнца, пробившийся сквозь плотные портьеры, упал на лицо Гарриет, осветив её нежным, золотистым светом. Её глаза, которые до этого казались мне пронзительно-карими, теперь, в этом сиянии, приобрели теплый, ореховый оттенок. Они стали казаться мягче, глубже, загадочнее.

— Ты говорила, что для тебя мой приезд сюда стал удивлением? — спросил я, вглядываясь в её черты лица, пытаясь разгадать тайну, скрытую за этой маской светской любезности. — Отец совсем не делился с тобой планами обо мне?

— Да, — Гарриет опустила взгляд, её длинные ресницы дрогнули. Она коротко кивнула, подтверждая мои слова. — Отец ничего мне не говорил. Мне так стыдно , что ты увидел меня такой размазнёй. И всё это для меня всё это стало такой же неожиданностью, как и для тебя. Но… — она замялась, подбирая правильные слова, — я не буду скрывать, что ты мне понравился с нашей первой встречи. В тебе есть что-то особенное. Ты необычный человек, Адам. Ты намного живее, намного интереснее всех тех мужчин, которых я встречала раньше в своей жизни. В тебе чувствуется какая-то внутренняя сила, хаотичный огонь, которого нет в других. Мне нравилось заботиться о тебе, пока ты был в заключении, отправлять тебе передачки, книги… — её голос стал тише, почти неслышным. — Я надеялась, что ты ждёшь их, что они приносят тебе хоть какую-то радость, и скрашивают одиночество. И это не было просто желанием помочь нуждающемуся, не было эгоистическим желанием почувствовать себя лучше, почувствовать свою значимость, понимаешь? Это было… — она сделала паузу, глубоко вздохнув, — это было то самое ощущение, когда понимаешь, что где-то есть человек, которому не безразлична моя забота, которому не безразлична… я.

Её слова прозвучали как откровение, которое она, возможно, и не собиралась произносить вслух. Они давали возможность увидеть другую Гарриет — чувствительную, эмоциональную девушку, жаждущую тепла и понимания.

— Тогда… почему ты плачешь по ночам? — тихо спросил я, нарушая царившее между нами молчание.

— Дело в том, что... — Гарриет отвела взгляд, словно ей стало неловко от того, что я знаю о её слабости. Длинные ресницы опустились, скрывая глаза. — Я… я плачу, потому что мне жаль тебя. Я оплакиваю твою судьбу, Адам. Ты спас мне жизнь, рискуя своей собственной, а теперь сам нуждаешься в спасении. Мне так больно было видеть, как тебя сажали в эту ужасную, ненавистную конвойную повозку, как увозили , я убивалась, зная, что ты не заслуживаешь такой участи. Это так несправедливо, что ты обречен страдать из-за своего благородства.

Внезапно поддавшись неконтролируемому порыву, Гарриет приблизилась ко мне и прикоснулась кончиком носа к моим губам. Это было ситцевое, почти неощутимое касание, но я почувствовал на своих губах соленую влажность её слез. Она плакала, тихо, беззвучно. Это было не просто прикосновение, это была молчаливая мольба к несправедливой системе и отчаянная попытка разделить со мной мою неподъёмную ношу. Это был момент истинной близости, более глубокой, чем любые слова или объятия. Она тратила это на того, кто не мог ответить ей. Глупая Гарриет...

***

— Кто такой Фойерштайн? — вопрос сорвался с моих губ прежде, чем я успел его обдумать. Это имя, упомянутое ранее, царапало сознание, не давало покоя.

— Его зовут Йозеф, — Гарриет ответила не сразу, решая, стоит ли мне знать подробности. — Йозеф Фойерштайн. Он приходится племянником начальнику мюнхенской тюрьмы. Он намного старше меня, лет на двадцать, пожалуй. И… я бы не назвала его приятным человеком. Он груб, высокомерен и жесток. Но до сих пор, у отца не было никаких возражений против нашей с ним потенциальной связи.

— А часто он бывает у вас дома? — спросил я, и, воспользовавшись моментом отстранился.

— Хотелось бы реже, гораздо реже, — в её голосе прозвучало нескрываемое отвращение. — Но папа и господин Фойерштайн близкие друзья. И я думаю, как только до него дойдёт весть о нашей скорой свадьбе, он не упустит возможности примчаться сюда. Уверена, он будет очень расстроен… или даже взбешен… — Гарриет замолчала, а затем резко добавила: — Подожди меня здесь, я сейчас…

Не договорив, она отстранилась от меня и быстрым шагом направилась к выходу. Два коротких шага, и её силуэт, освещенный солнечным светом, исчез за дверью гостиной, оставив меня одного.

Едва силуэт Гарриет скрылся за дверью, я почувствовал, как волна облегчения прокатилась по телу. Напряжение, сковывавшее мышцы все это время, начало постепенно отпускать. Я позволил себе расслабиться, откинуться на спинку кресла и принять более свободную, более естественную позу, перестав походить на натянутую струну.

Но не прошло и пары минут, как Гарриет вернулась. Она застала меня за весьма неловким занятием: я пытался развязать проклятый кружевной платок, туго затянутый вокруг моей шеи. Он душил меня, как петля висельника и неприятно колол кожу. Оказывается от этого тоже можно отвыкнуть. В руках Гарриет была искусно сделанная шкатулка, покрытая резьбой и, вероятно, довольно дорогая. Увидев меня, она улыбнулась, очевидно, посчитав мой внезапный порыв сорвать с себя все эти неудобные атрибуты светской жизни чем-то милым и забавным.

— Вот, смотри, — сказала она, подойдя ко мне и открывая шкатулку. — Это письма от него.

— Ты хранишь их? — вопрос вырвался сам собой. Зачем ей хранить письма от человека, который, по её же словам, ей неприятен? Неужели всё-таки важно беречь свидетельства надвигающегося потенциального брака, которого она, как казалось, хотела избежать?

— Представь себе, — начала Гарриет, едва заметно скривив губы в горькой усмешке, — он так сильно обиделся, просто невообразимо, как только узнал, что я предала огню все его послания. Ты можешь вообразить себе такую реакцию? Стоило мне только испепелить эти злосчастные записки, как он тут же надулся, словно индюк. А папа... — она сделала многозначительную паузу, приподняв бровь, — папа вежливо попросил меня не уничтожать письма. Подчеркнул, как это важно для него. И знаешь, — Гарриет понизила голос, — папе я, конечно, отказать не могу. Ну никак не могу. Он для меня непререкаемый авторитет, — с этими словами Гарриет, элегантным движением руки, вложила изящную шкатулку, украшенную перламутровой инкрустацией, в мои ладони и, с легким щелчком, откинула крышку. Внутри, на бархатной подкладке, покоилась стопка писем, перевязанных тонкой шелковой лентой.

— Я могу прочитать? — спросил я.

— Конечно, милый, делай с ними что хочешь, — голос Гарриет звучал преисполненным безразличия, словно речь шла о старых счетах, а не о чьих-то сокровенных мыслях и чувствах, — я только рада буду избавиться от всей этой гадости. Чем скорее, тем лучше. Они мне как кость в горле.

Я перевернул конверт исписанной стороной вверх и замер. Сердце мое пропустило удар. Мелкий, неряшливый, с неровными, прыгающими буквами, почерк я помнил слишком хорошо, чтобы спутать его с каким-либо другим. Потому что неоднократно получал записки, написанные этой же рукой, короткие, лаконичные послания, в свое время наполнявшие мою жизнь радостью. В памяти картинкой, всплыла одна из таких записок: «Театр. Портер. 11 вечера. Юзеф.» – эти скупые слова, когда-то заставляли меня бросать всё и мчаться на другой конец города, в надежде на долгожданную встречу.

«Моя бесценная Гарриет,

Пишу тебе эти строки, а сердце моё трепещет, как крылья пойманной пташки, при мысли о нашей скорой встрече. Каждый день, что мы не вместе, кажется мне годом, а каждая ночь – вечностью, наполненной грёзами о тебе.

Сегодня утром, как только первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев, я прогулялся по саду, вспоминая твой звонкий смех и блеск твоих глаз, подобный утренней росе на лепестках роз. К слову, розы, которые ты так любишь, вот-вот распустятся. Я велел садовнику тщательно следить за ними, чтобы к твоему приезду они предстали во всей своей красе, как и подобает цветам, достойным украшать такую красоту, как ты.

Днём занимался делами поместья. Шульц докладывал о сборе урожая, уверял, что год выдался на славу. Надеюсь, это известие порадует твоего батюшку. А ещё, я наконец-то получил эскизы от ювелира. Обручальное кольцо, которое я заказал для тебя, моя дорогая, будет поистине великолепным. Маленький бриллиант, чистый и прозрачный, как твоя душа, будет сиять в окружении тончайшей платиновой вязи. Я уверен, оно будет прекрасно смотреться на твоём нежном пальчике. Скорей бы уже надеть его на твою руку и назвать тебя своей невестой перед Богом и людьми!

Вечер провел в библиотеке, перечитывая твои драгоценные письма. Каждая строчка, написанная твоей рукой, - это сокровище, которое я храню у самого сердца. Они согревают меня в разлуке и дарят надежду на наше скорое счастье.

Моя милая, моя нежная бабочка, дни тянутся невыносимо медленно, но мысль о нашей помолвке и грядущей совместной жизни наполняет меня радостью и нетерпением.

Жду тебя с замиранием сердца.

Твой преданный и любящий,

Йозеф»

В шкатулку, рядом со стопкой писем, из одного из конвертов, что я судорожно мял в руках, выскользнула маленькая, размером с игральную карту, фотография. Она упала изображением вверх, и мой взгляд приковало к запечатленному на ней образу. С карточки на меня смотрел Юзеф, но не тот Юзеф, которого я знал. Это был совершенно другой человек: лощёный, холёный, одетый в дорогой, с иголочки, костюм, сшитый, вероятно, у лучшего портного в городе. Его поза, выражение лица, взгляд - все в нем излучало уверенность, достаток и принадлежность к высшему обществу.

В груди у меня болезненно кольнуло. Хотел бы я сейчас оказаться слепцом, наивным глупцом, способным обманываться, не видеть очевидного. Хотел бы я всей душой верить, что этот господин на фото – лишь двойник, что Юзеф не такой, что он, как и я, не связан по рукам и ногам предрассудками и не ограничен своим положением в обществе, что его взгляды свободны от этих оков. Но горькое предчувствие шептало мне, что это не так, что мои надежды тщетны.

— А он уезжал во Францию? — спросил я, сам не узнавая своего голоса. Он прозвучал надломленно, почти беззвучно, пересохшее горло отказывалось повиноваться. Но Гарриет, стоявшая рядом, уловила мой вопрос, и в её глазах мелькнуло удивление.

— Да, уезжал, — ответила она, наклонив голову набок, словно пытаясь разглядеть что-то в моем лице. — Это было некоторое время назад. Его дядя попросил об одолжении. Они как раз гостили у нас, когда обсуждалась эта тема, этот отъезд. Помню, в гостиной было довольно шумно.

— И что... что они говорили?

— Что-то о каком-то поручении, — Гарриет задумчиво нахмурила брови, пытаясь восстановить в памяти детали разговора. — Что Йозеф должен найти какого-то человека в Марселе. Что-то важное, видимо... Подожди, — её глаза вдруг расширились, в них вспыхнуло подозрение, — ты знаком с Йозефом?

Я промолчал. Не мог заставить себя произнести ни слова. Всё, что я узнал, всё, что увидел, перевернуло мой мир. Мне нужно было время, чтобы осмыслить это и уложить в голове. Теперь, как никогда прежде, я понимал, что каждое слово, жест, взгляд, могут иметь роковые последствия. Нужно быть предельно осторожным, тщательно взвешивать каждый поступок, прежде чем сделать его, следить за каждым своим шагом, за каждым человеком кто был в моём окружении. Доверие стало непозволительной роскошью.

Этот удар оказался слишком сильным и очень внезапным. Навалившаяся тяжесть правды, усиленная бессонной ночью, окончательно выбила меня из колеи. Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота, как пол уходит из-под ног, а реальность начинает расплываться перед глазами. Где я? Почему я здесь? Что происходит? Сознание помутилось, я перестал понимать, где нахожусь и что делаю. Голова шла кругом, в ушах звенело, и я с трудом сидел, чувствуя, как силы покидают меня, оставляя лишь гнетущую пустоту и мерзкий, холодный, как труп страх, расползающийся по венам.

Несколько часов я провёл, погруженный в мучительные раздумья, словно в вязкое, темное болото, которое затягивало меня всё глубже и глубже. Мысли, тяжёлые и беспорядочные, танцевали в голове, не давая покоя. Они были о партии. Стоит ли вообще писать туда, в пустоту, зная, что мои крики о помощи, скорее всего, никогда не достигнут адресата? Есть ли смысл пытаться достучаться до тех, кто, возможно, уже давно махнул на меня рукой? И какой в этом смысл, если само предупреждение, которое я пытаюсь донести, может быть перехвачено, искажено, использовано против меня же? А что делать мне самому? Как поступить в этой ловушке, где каждый шаг может оказаться роковым? Может быть, попытаться самому вырвать этот ядовитый корень, который отравляет всё вокруг? Но каким образом? И что именно я могу сделать, находясь в заточении, стиснутый со всех сторон невидимыми тисками обстоятельств? С каждой минутой вопросов становилось всё больше, они множились, как зловещие тени, заполняя собой всё пространство. С какой долей вероятности на руках этого лощеного лжеца, преуспевающего охотника за революционерами, кровь Юстаса? А Агнешки? Эта мысль, как заноза, вонзилась в мозг, вызывая приступы тошноты и отчаяния. Был ли Юзеф не просто предателем, но и убийцей? Неужели он был способен на такое? Воспоминания о невинных жертвах, о загубленных жизнях, всплывали в памяти, разжигая в душе пламя ярости. Кулаки мои непроизвольно сжимались, мышцы напрягались, тело охватывало неудержимое желание действовать, крушить, мстить. Хотелось, не раздумывая, броситься на этого подонка, набить ему морду, размозжить его самодовольное лицо, превратив в кровавое месиво. Хотелось притащить его за шкирку к Майе, ткнуть её лицом в его предательскую сущность и прокричать: "Смотри! Смотри, вот кто нас предал! Вот кто виноват во всем!". Но стало бы мне легче от этого? Утолила бы эта вспышка ярости боль и отчаяние? Сомнительно. Скорее всего, это лишь усугубило бы моё положение, окончательно развязав руки врагам. Ведь этот подонок прекрасно знал, что я в тюрьме. Он знал, что меня пытают, колотят до полусмерти, и каждый день, проведенный здесь, может стать для меня последним. И он, зная всё это, продолжал нагло, бесстыдно врать, утверждать, что я сбежал. И я не удивлюсь, если он же пустил слух о том, что я – убийца Агнешки, трусливо сбежавший от правосудия. Теперь я вижу, что это вполне в его духе – добить, уничтожить, втоптать в грязь. Вся эта паутина лжи и предательства, в которой я оказался, настолько выматывала, что я перестал замечать окружающий мир. Гарриет, её присутствие, несмелые прикосновения, которые раньше вызвали бы хоть какой-то отклик, теперь проходили мимо моего сознания, словно я стал бесчувственным истуканом, глухим и слепым ко всему, что не касалось моей боли, моих мучительных раздумий, моей бессильной ярости. Я был полностью поглощен своим внутренним адом, не в силах вырваться из его цепких объятий. Нет, горячая, импульсивная месть — не выход. Она ослепляет, затуманивает разум, толкает на необдуманные поступки. Просто ворваться, с кулаками наброситься на Юзефа, поддавшись минутному порыву ярости, — это принесёт лишь кратковременное удовлетворение и вырванное, в конечном счете, мое же собственное сердце. Нельзя допустить, чтобы эмоции взяли верх. Сейчас, как никогда, нужен холодный расчёт. Значит, нужно действовать иначе. Собрать неопровержимые улики, которые выставят Юзефа в истинном свете, показывая его гнилую сущность. Маленькая, но важная часть уже у меня в руках – фотография, письма, информация о его поездке во Францию. Но почему маленькая? Потому что этого недостаточно. Юзеф, хитрый и изворотливый, наверняка сможет выкрутиться, объяснив всё случайным совпадением. Он может назвать это прикрытием, маскировкой. Нет, этих крох недостаточно. Мне нужно больше. Гораздо больше. Неопровержимые доказательства того, что Юзеф, или, как он теперь себя называет, Йозеф Фойерштайн, каким-то образом причастен к аресту Юстаса и, что еще страшнее, к убийству Агнешки. Нужно доказать, что именно он стоит за этими трагическими событиями, что это он – кукловод, дергающий за ниточки, ломающий судьбы.— Ты в порядке? — её голос прозвучал едва слышно, как дуновение летнего ветерка, пробившегося сквозь толстые стены особняка. Это был шёпот, полный тревоги и неподдельного участия. А затем, не дожидаясь ответа, Гарриет вдруг подалась вперед и принялась покрывать моё лицо быстрыми, невесомыми поцелуями. Губы её порхали, как бабочки, едва касаясь щёк, лба, век, словно она пыталась этими мимолётными прикосновениями прогнать мрачные тени, застилавшие мой взор. Я же, полностью погруженный в свои мысли, опустошенный и обессиленный, не смог отстраниться. У меня просто не было на это сил. Ни физических, ни душевных. Казалось, вся энергия, всё, что поддерживало во мне жизнь, ушло на борьбу с самим собой, с теми горькими истинами, что обрушились на меня в последнее время. Виски стучали, словно маленькие шахтёры, запертые внутри черепной коробки, неустанно долбили кирками по соляным стенам, пытаясь пробить себе путь на свободу. Но, несмотря на эту изматывающую боль, несмотря на гнетущее чувство безнадежности, где-то в глубине души, словно тлеющий уголёк, теплилась решимость. Я добуду эти чёртовы доказательства, чего бы мне это ни стоило. Добуду, даже если придётся заплатить за них очень высокую, непомерную цену. Возможно, даже слишком высокую. И только после этого сбегу. Одна из чаш на весах правосудия сейчас перевешивала настолько, что казалось, никакая сила не сможет поднять её, вернуть в равновесие. Слишком много горя и несправедливости скопилось на ней: предательство, ложь, смерть. В этот момент я чувствовал себя не человеком, а какой-то машиной, мчащейся по дороге, испещренной ужасными рытвинами и ухабами. Эти рытвины были настолько глубокими, что, казалось, машина вот-вот провалится, утонет в вязкой грязи и исчезнет без следа. Я вспомнил, как однажды ехал на родительском "эксперименте" - так в шутку называли старенький автомобиль, постоянно ломавшийся и доставлявший немало хлопот. Тогда я попал в похожую ситуацию: дорога была разбита, и машину сильно заносило. Одно неверное движение рулем – и всё, неминуемая авария. «Руль по направлению заноса, а не против него», — вертелось тогда в голове. Ту фразу я запомнил на всю жизнь, она стала моим внутренним девизом, набатом, предупреждающим об опасности. Понимание чего-то простого, но очень важного, как в калейдоскопе жизненных уроков. "Руль по направлению заноса, а а не против него". Так и сейчас: если поддамся отчаянию и сверну с намеченного пути, то машина моего плана не выберется из колеи, сожжёт весь свой двигатель, исчерпает все свои ресурсы и в итоге сгорит дотла, превратившись в груду бесполезного, искореженного металла. И я сгорю вместе с ней, так и не добившись справедливости.— Гарриет, — слова давались мне с трудом, они, словно застрявшие в горле рыбьи кости, царапали, вызывая боль. Голос звучал хрипло и отдалённо, почти неслышно, но в тишине комнаты каждое слово отдавалось гулким эхом. — Ты права, — продолжил я, собравшись с силами, — я действительно знаю этого человека. Но знаю я его не как Йозефа Фойерштайна, преуспевающего дельца, а как Юзефа. Просто Юзефа. Человека, придерживающегося социал-демократических взглядов, борца за справедливость, за права рабочих, за лучшее будущее. Я замолчал, собираясь с духом, чтобы произнести самое страшное, самое болезненное. — Я не буду скрывать, — голос мой дрогнул, — что до ареста я вёл очень активную агитационную деятельность. Распространял листовки, выступал на митингах, пытался донести до людей правду, открыть им глаза на происходящее. И теперь, — я сделал глубокий вдох, — теперь я начинаю думать, что мой арест – не случайность. Что это именно он сдал меня жандармерии. В комнате повисла гнетущая тишина. Гарриет молчала, не сводя с меня взгляда, а в ее глазах читалось потрясение, недоверие, ужас. — Но это ещё не всё, — продолжил я, не в силах остановиться. — Если он предал меня, то на его руках и смерть моей очень хорошей подруги, которая в тот роковой день была со мной. Он знал, что мы вместе, знал, куда мы направляемся. И, скорее всего, именно он навёл жандармов на нас. И ещё... — я сглотнул подступивший к горлу ком, — смерть моего друга, тоже социалиста. Он погиб в тюрьме, при попытке бежать. Меня же оболгали, обвинили в том, что я лишил его жизни, что это на моих руках его кровь. Но всё ложь! Гнусная, подлая ложь! Пока я, полный ярости и отчаяния, кричал в зале суда свою пламенную речь, пытаясь доказать невиновность, Юзеф, или, как теперь выясняется, Йозеф, преспокойно вырезал новых членов партии. Я замолчал, не в силах больше говорить. Вся эта правда, которую боялся произнести вслух, вырвалась наружу, обрушилась на Гарриет, как тонна грязной, вонючей жижи. — Я никогда не замечала за ним даже намёка на социалистические взгляды, — наконец, нарушила молчание Гарриет. Она пожала плечами, словно пытаясь сбросить с себя навалившуюся тяжесть, и добавила: — Я, конечно, далека от политики и не поддерживаю ни социализм, ни прочее подобное. Но если он действительно стоит за всем этим, за предательством, за смертями… — она запнулась, не в силах закончить фразу, и просто покачала головой. — Это очень плохо. Это ужасно. Это… это просто не укладывается в голове. Я хотел сказать что-то ещё, но споткнулся о выросшую в сердце глыбу недоверия. Может, Гарриет его не заслужила, но она склеивала мой рот смолой. Я снова ударился о свою наивность, как это было неоднократно. И почему-то каждый раз удар был всё больнее. Будто жизнь раздражалась и твердила "Ты настолько глуп, чтобы понять, что нет в этом мире твоих друзей и некому в нём доверять". И как Блюхер, выбивала зубы, ударяя головой о воображаемый стол. Ещё удар и он будет последним. Неприятнее всего было держать себя в руках. Нельзя было показывать собственные эмоции, и всё становилось похожим на то, будто сдерживаешь зубную боль. Зуб ноет так сильно, но если скривишь гримасу, значит ты слабак. Любая боль здесь слабость. А я не хотел быть слабым. Не здесь, не сейчас, не в этом аду, где любое проявление чувств воспринимается как уязвимость, как мишень на твоей груди. Где улыбка - это приглашение к удару, а слезы - сигнал к атаке. Эта внутренняя борьба выматывала сильнее любого физического труда. Она разъедала изнутри, как кислота, оставляя после себя лишь выжженную пустошь. Каждая мысль, каждое воспоминание о предательстве, каждая попытка довериться - все это превращалось в пепел, оседающий на дне души. И чем больше пепла, тем тяжелее становилось дышать, тем сложнее было притворяться, что все в порядке. Хотелось кричать, биться в истерике, выплеснуть наружу всю эту боль, но вместо этого приходилось сжимать кулаки до хруста костяшек, стискивать зубы так, что сводило скулы. Хотелось свернуться калачиком и забиться в самый дальний угол, подальше от всех, но вместо этого приходилось стоять прямо, смотреть в глаза людям, которые, возможно, уже завтра воткнут тебе нож в спину. И самое ужасное, что я начинал привыкать к этому состоянию. Привыкать к постоянному напряжению, к недоверию в мою сторону, к одиночеству. Это было похоже на медленную смерть, на медленное погружение в бездну отчаяния, из которой уже не выбраться. Я чувствовал, как внутри меня что-то ломается, что-то умирает, и я ничего не мог с этим поделать. Только молча наблюдал, как осколки моей души медленно тонут в темной воде безразличия.— Мне нужно побыть одному, — сказал я, и встал. Голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. Внутри все кипело, но внешне я старался казаться спокойным, равнодушным, словно меня вовсе не разрывало на части от противоречивых чувств.Ноги вывели меня на веранду, где я занял плетеное кресло. Движения были автоматическими, тело действовало отдельно от бушующего разума. Достав из кармана курево, закурил. Затянулся так сильно табаком, что зазвенели мозги, и выдохнул целый клуб, как паровоз. Дым обжег горло, заставил закашляться, но именно это грубое, физическое ощущение и помогло немного прийти в себя, вырваться из плена собственных мыслей. Мне не нравилось, что меня мотало, туда сюда от скорби до ярости. От недоверия к наивности. От теплого отношения к кому-то к ледяному. Я сам обрастал ледяной коркой и всё теплое, что было во мне, испускало дух. Оно ли тот опыт, что есть у всех? Эта череда предательств, разочарований, боли - неужели это и есть взросление? Неужели, чтобы выжить, нужно превратиться в бесчувственный кусок льда? Как не стать монстром, если так стремительно всё живое покрывается льдом? А в голове крутится только: «Никакого доверия» - молотом бьет по вискам.«Никаких сантиментов» - режет по сердцу ножом.«Только холодная голова» - сжимает череп ледяными тисками.«Только собственные силы» - эхом отдается в пустой груди. И так по кругу, как цепь, сковывающая, не дающая вздохнуть свободно. Но вместе с этим, где-то на задворках сознания, упрямо пульсирует другая мысль: «Здесь без гуманности не обойтись». Она слабая, едва заметная, но она есть. И противоречит всему, что я себе внушаю. Противоречит моему новому, ледяному "я". И Гарриет, словно услышав этот беззвучный зов, вышла на веранду, держа в руках пальто.— Простудишься, как жениться будем? — Её голос, мягкий и заботливый, прозвучал неожиданно близко, вырывая меня из оцепенения. В нем слышалась лёгкая, почти неуловимая ирония, попытка разрядить напряжение, повисшее в воздухе. — Закалённый, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи, но вышло хрипло и как-то безжизненно. Словно говорил не я, а кто-то другой, уставший и равнодушный ко всему. — Сильно тебя задело, — Гарриет подошла ближе и накинула одежду на мои плечи. Теплое пальто, пропитанное её едва уловимым ароматом, окутало меня, словно защитный кокон. Этот жест, полный нежности и заботы, заставил сердце болезненно сжаться. — Ты любил ту девушку, которую он убил? Её вопрос, прямой и откровенный, прозвучал как гром среди ясного неба. Серьёзно, это волнует тебя больше всего? Не этого я ожидал. — Гарриет, — сказал я на выдохе и прикрыл глаза, собираясь с силами. Нужно было объяснить и достучаться, но слова застревали в горле, царапали изнутри. — Он узнает меня. Если приедет. И отца твоего сдаст. Нужно немного подождать с венчанием. Я открыл глаза и посмотрел на неё. В её взгляде не было ни страха, ни упрека. Только понимание и... решимость? Что-то неуловимо изменилось в ее лице, словно она приняла какое-то важное для себя решение. — Ну или ускориться и быстро уехать, — пожала плечами она, и в этом простом жесте было столько спокойной уверенности, что я невольно замер. — Я поговорю с отцом на этот счёт. В ответ я лишь кратко кивнул. Если в той гостиной мы были одни и могли позволить себе разные слабости, то здесь, на веранде, наша уединенность оказалась нарушена. Кристоф последовал за нами, и его появление заставило Гарриет отстраниться от меня, будто я был кипятком, обжигающим и опасным. Она поспешно, почти испуганно, скрылась в доме, оставив меня один на один с этим смеющимся наблюдателем. — Красивые женщины липнут к тебе, как мухи, — засмеялся Кристоф, провожая взглядом удаляющуюся фигурку Гарриет. В его голосе звучала неприкрытая ирония, смешанная с завистью. Он, казалось, наслаждался моим замешательством. — А ты не ценишь. — Я ценю свободу, Кристоф, — ответил я, стараясь сохранить невозмутимость. Слова прозвучали резко, как отпор. — Но брак исключает свободу, — он закурил, пустив кольцо дыма, и опустился на соседнее кресло, принимая вальяжную позу. — Кольцо, милый друг, те ещё кандалы. Его слова были пропитаны цинизмом, горьким опытом прожитых лет. Он смотрел на меня с насмешкой, словно видел насквозь или читал мысли, полные сомнений и страхов. — Свободный человек, выбирая жену, остаётся свободным. А если она ещё поддерживает его взгляды, то это самый настоящий счастливый лотерейный билет, — парировал я. В голосе появилась твердость, уверенность, рожденная недавним разговором с Гарриет. — Да брось, в отношениях кто-то должен быть здравомыслящим, — Кристоф усмехнулся, стряхивая пепел на пол. — Нас жизнь обделила таким свойством, а вот Гарриет выглядит девушкой умной. Ты будешь падать на дно ямы, а она тебя поднимать. Только ты не делай это постоянно. Побереги капризное сокровище Бёттхера. В его словах, несмотря на ироничный тон, прозвучало предостережение. Он, как никто другой, знал цену безрассудству, знал, как легко оступиться и покатиться вниз. И, возможно, в глубине души, он желал мне добра, хотел уберечь от ошибок, которые сам когда-то совершил. Он видел в Гарриет ту опору, которой ему самому так не хватало в жизни. Ту самую адекватную половину, которая могла бы спасти от падения. Его слова были не просто насмешкой, а скорее горьким советом, пропущенным через призму собственного опыта. И я не мог не прислушаться к ним, ведь в них, как ни странно, звучала правда. Правда о том, что любовь – это не только страсть, но и ответственность. Ответственность за того, кто доверил тебе свое сердце. — У нас проблемы, — сказал я, пропуская мимо ушей его насмешки. Сейчас было не до них. На кону стояла наша свобода, наше будущее, и нужно было срочно что-то решать. — Бывший жених Гарриет - мой сопартиец. Скорее всего, это он подставил меня, и если приедет сюда, а он приедет, то мы вернёмся в тюрьму, и надолго. Ну и Бёттхер с нами. Я замолчал, давая Кристофу время переварить услышанное. Его лицо вытянулось, насмешливая улыбка исчезла, сменяясь озадаченным выражением. Он, кажется, только сейчас начал осознавать всю серьезность ситуации. — Она знает? — Кристоф подул горячим воздухом на свои ладони, пытаясь согреться. Воздух был по-январски морозным, обжигающим и колючим, под стать сложившимся обстоятельствам. — Знает, — ответил я, и в этот момент меня вдруг осенило. В голове молниеносно сложился план, дерзкий, рискованный, но, возможно, единственно верный. — А вот он не знает, как выглядит Герман Стейниц. Поэтому ты будешь отыгрывать мою роль до самого отъезда и на венчании тоже. Я выпалил это на одном дыхании, не давая Кристофу опомниться. Нужно было действовать быстро, пока он не начал возражать и искать отговорки. — Спятил? — Кристоф, до этого затянувшийся сигареткой, подавился дымом, закашлялся. Его глаза округлились, на лице отразилось крайнее изумление. — Ну ладно на вечере появиться, но церковь... Он явно был шокирован моим предложением. Идея казалась ему безумной, невыполнимой. Венчание в церкви – это не просто формальность, это таинство, к которому многие не могли относиться легкомысленно. — А что церковь? Формальный брак. Ты же не верующий? — Я старался говорить спокойно, убедительно, но в голосе все равно проскальзывали нотки отчаяния. — Я этот, агностик, — Кристоф замялся, подбирая слова. — Тот, кто допускает существование Бога и высших сил, но не верит в это как в истину? — подсказал я, стремясь как можно быстрее разъяснить ситуацию. — Да, — кивнул Кристоф, все еще находясь в замешательстве. — Тогда не вижу трудностей. Альтернатив других нет, а прочитать перед священником клятву - ничто иное, как спектакль, — подытожил я, пытаясь убедить его. Мне нужно было его согласие, нужно было, чтобы он поверил в этот план так же, как поверил в него я. От этого зависело наше будущее и свобода. И я готов был пойти на все, чтобы спасти нас. Мысль о том, чтобы передать роль жениха Кристофу, сначала показалась безумной, даже кощунственной. Но чем больше я обдумывал этот план, тем более привлекательным он мне казался. Это было неплохое решение – нет, не неплохое, а единственно верное – решение слезть с навязанных обязательств и смотреть на ненужную мне свадьбу со стороны. При этом не нарушить традиции Бёттхера, не оскорбить его гостеприимство, не вызвать подозрений. Всё начинается и заканчивается на собственной совести. Эта мысль, как мантра, повторялась в моей голове, успокаивая и оправдывая задуманное. Ведь действительно, пастору не ведомо, кто стоит перед ним, скрытый под личиной другого человека. Он так же, как и все присутствующие, слышит слова брачной клятвы, произносит заученные наизусть молитвы, не вникая в суть происходящего, не подозревая о подмене. Его дело – провести обряд, а не лезть в души людей. И уже совесть, только она, решает, справедливый поступок или нет. Моя совесть, измученная, израненная, но все еще живая, после долгих метаний и сомнений, наконец, вынесла свой вердикт — справедливый. Этот обман был козырной картой покрывающей обман Бёттхера. Шанс не дать никаких обязательств, чтобы потом со спокойной душой от них избавиться. И пожалуй, единственный шанс избежать тюрьмы, избежать мести человека, который был одержим жаждой власти и контроля. Да, это ложь. Но ложь во благо. Ложь, которая поможет мне выжить. Ложь, которая даст мне шанс на будущее. На то будущее, где я буду свободен от страха, от преследования, от оков прошлого. И пусть кто-то осудит меня, пусть кто-то назовет это предательством и эгоизмом, но я знал, что поступаю правильно. Каждый день, проведенный в особняке Бёттхеров, был похож на предыдущий, сливаясь в бесконечную, монотонную череду часов. Все дни тянулись как один, медленно и безрадостно, словно время здесь остановилось, застыло, потеряв свой обычный бег. День начинался с общего сбора — унизительной процедуры, ставшей неотъемлемой частью нашего тюремного распорядка, пусть и в столь необычных условиях. Сам Бёттхер, собственной персоной, проводил перекличку, обводя нас тяжелым, изучающим взглядом. Проверка наличия арестантов - словно мы скот на ферме, а не люди, пусть и оступившиеся. Его взгляд скользил по лицам, отмечая каждого, словно делая зарубку в памяти. Утвердительный кивок самому себе – и вот он уже скрывается за свежей газетой, купленной одним из рабочих в Бад-Фридрихсхалль. Этот жест – не просто привычка, а стена, которой он отгораживался от нас, от необходимости видеть наши лица, читать в наших глазах немой укор или, что еще хуже, безразличие. Молчаливая, но улыбчивая Гарриет, как тень, следовала за мной повсюду. Не отходя ни на шаг, она заботилась, чтобы моя тарелка не пустовала, чтобы я был сыт, чтобы ни в чем не нуждался. Эта забота, трогательная и навязчивая одновременно, с одной стороны, согревала, а с другой – давила, напоминая о моем шатком положении, о зависимости от этой семьи. Полуденная прогулка по территории – единственная возможность побыть на свежем воздухе, размять затекшие мышцы. Но и здесь не было свободы. Ограниченное пространство, незримые границы, за которые нельзя заступать. Каждый шаг, каждый взгляд – под контролем. После прогулки – библиотека, ставшая моим убежищем. Здесь, среди стеллажей, заполненных книгами, я мог забыться, отвлечься от гнетущей реальности. Со дня до вечера я пропадал в этом молчаливом мире, погружаясь в другие эпохи, другие жизни, пытаясь найти ответы на свои вопросы или хотя бы на время забыть о них. Тренировка с Кристофом – еще один способ сбежать от самого себя. Ее я так и не забросил, находя в изматывающих физических упражнениях своеобразное спасение. Удары, блоки, выпады – все это помогало выплеснуть накопившееся напряжение, заглушить внутреннюю боль, унять тревогу. И снова общий сбор, на этот раз на ужин. Снова Бёттхер, снова кивок, снова молчаливая Гарриет, сидящая рядом, но словно находящаяся за тысячи миль от меня. А потом наступала ночь – самое мучительное время. Долгая бессонная, наполненная тревожными мыслями, сомнениями, страхами. Или, если повезет, короткий, беспокойный сон с трех до семи утра, не приносящий ни отдыха, ни облегчения. Сон, полный обрывочных образов, тревожных предчувствий и непроходящего ощущения, что я попал в ловушку, из которой нет выхода. И так день за днем. Однообразие, рутина, гнетущая тоска. Ожидание неизбежного, будь то разоблачение или долгожданная свобода. И надежда, слабая, едва теплящаяся, что когда-нибудь этот кошмар закончится, и я снова смогу дышать полной грудью, не оглядываясь на прошлое, не боясь будущего.Целых полмесяца прошли в этом изнуряющем однообразии, где каждый день был похож на предыдущий, словно застывшее отражение в мутном зеркале. Ничего не менялось, кроме, разве что, суеты вокруг подготовки к свадьбе. Эта лихорадочная деятельность, казалось, только усиливала общее напряжение. Подготовка шла полным ходом, и размах её был таким, будто эта свадьба должна была собрать весь немецкий свет, что, конечно же, было совершенно невозможно и выглядело абсурдно в сложившейся ситуации. Сам Бёттхер, было видно, согласился на этот шаг с алтарём скрепя сердце, с явной неохотой, словно делал огромное одолжение, идя на поводу у дочери. Несмотря на всю эту мышиную возню, мне удалось найти в особняке укромное место — настоящий островок тишины и покоя. Никто не знал о его существовании, и пока мне удавалось прятаться здесь на пару часов в день, сбегая от гнетущей атмосферы, царившей в доме. Это была маленькая пыльная каморка, два шага на два шага, забытая всеми кладовка, чулан, где, казалось, время остановило свой бег. Единственное мутное окно едва-едва пропускало тусклый лунный свет, создавая внутри таинственный полумрак. Именно здесь я нашел свое убежище. Здесь я вел дневник, записывая свои мысли, наблюдения, сомнения. Или просто кемарил, проваливаясь в зыбкую дремоту, давая уставшему телу и измученному разуму хоть какой-то отдых. Иногда я зажигал свечку, единственный принесенный с собой предмет, и, глядя на мерцающий огонек, пытался выбросить все мысли из головы, опустошить ее, достичь хотя бы временного умиротворения. Пламя свечи завораживало, гипнотизировало, унося в мир грез и забытья. Удивительно, но мой новый дневник, тот, что я завел еще в Берлине, пряча в кармане, и пополнял по листку, найденному или, чего греха таить, сворованному в канцелярии Бёттхера, уже почти догнал по толщине мой первый, оставшийся в прошлой жизни. Страницы хранили в себе историю моего заточения, историю надежд и разочарований, историю борьбы за выживание. Этот дневник стал единственной отдушиной, моим молчаливым собеседником, единственным свидетелем моих внутренних терзаний, моим самым сокровенным секретом. В нем, как в зеркале, отражалась моя душа – израненная, измученная, но все еще живая, все еще ищущая свой путь во мраке неизвестности. Дни шли, а Кристоф, устав от моего общества и постоянного напряжения, все больше отдалялся. Он перестал держаться меня, словно привязанный, и стал чаще пропадать на территории поместья, находя себе занятие в помощи рабочим. У них с пожилым скотником, седовласым и морщинистым, как печеное яблоко, появилось новое, весьма сомнительное развлечение — поить петухов шнапсом и устраивать импровизированные петушиные бои. Эта жестокая забава, порожденная скукой и бездельем, пришлась по вкусу многим обитателям поместья. Кристоф, азартный по своей натуре, с головой окунулся в это новое увлечение, и, надо сказать, не слишком успешно – пока что ему удалось выиграть всего два раза. Я редко присоединялся к этому, с позволения сказать, "забавному зрелищу", испытывая скорее отвращение, чем интерес. Однако оно, как ни странно, так полюбилось всем, что вечерами вокруг курятника собиралась целая толпа зрителей. Шум стоял такой, будто гудела вся деревня – крики, подбадривания, смех, возмущенные возгласы. Все это создавало атмосферу какого-то дикого, первобытного праздника. Разумеется, все эти вакханалии проводились исключительно в те моменты, когда Бёттхера не было дома, чтобы не навлечь на себя его гнев. Пока обитатели поместья развлекались, потакая своим низменным инстинктам, мои мысли были заняты совсем другим. Я ломал голову над тем, как уговорить Гарриет на решительный шаг – изобличение Юзефа. Я понимал, что это будет непросто, что мне придется переступить через многое, возможно, даже ранить ее, но другого выхода не было. Слишком многое было поставлено на карту. Я предвкушал, насколько выйдет непростой этот разговор, сколько аргументов мне придется привести, сколько стен непонимания и страха придется разрушить. Но я был полон решимости, ведь от этого разговора зависело наше будущее, наша свобода, наша жизнь. И я был готов бороться за них, даже если для этого придется пожертвовать хрупким миром, установившимся в особняке.И вот, в один из бесконечно тянущихся дней, я, наконец, решился. Собрал всю свою волю в кулак, отбросил сомнения и страхи, и твердо решил поговорить с Гарриет. Разговор предстоял нелегкий, и откладывать его дальше было нельзя. Гарриет нашлась в своей комнате, погруженная в рукоделие. Она сидела, склонившись над лампой, спиной к двери, и в этом изгибе шеи, в том, как падал свет на её волосы, я вдруг увидел Клэр. Неожиданное, острое, как укол иглой, воспоминание. Та же аристократическая утонченность, та же хрупкость, то же неуловимое несоответствие стандартам высшего общества. Словно тень прошлого легла на настоящее, стирая грань между двумя женщинами, такими разными и в то же время неуловимо похожими. При этом я понимал, что Клэр, с её безупречными манерами и строгим воспитанием, наверняка бы испытала неприязнь, увидев "распущенную", как она бы наверняка выразилась, Гарриет. Гарриет, не скованную условностями светской этики, не заботящуюся о том, чтобы каждое её движение, каждый жест соответствовали негласному кодексу поведения. Клэр, несомненно, потратила огромное количество времени и сил, чтобы соответствовать, чтобы даже самый опытный, самый придирчивый взгляд не смог бы уловить в ней девушку из народа. Не трудно было догадаться, что Гарриет в глубине души обижалась на меня. Обижалась на то, что я не провожу с ней достаточно времени, как подобает возлюбленному, что избегаю её общества, предпочитая одиночество или компанию Кристофа. Но обиды своей она не показывала так явно, не устраивала сцен, не упрекала. Лишь внезапно наступившее молчание ставшее более красноречивым, чем любые слова, служило тонким намёком на её чувства. Я подошёл к ней и положил на плечи руки. Она вздрогнула, но не отстранилась. Должно быть, я выглядел уже совсем не как принц из старых сказок, но тем не менее я и не старался им быть. Гарриет долго сидела неподвижно, будто прислушиваясь к тому что я скажу. А я лишь молчал. И только наше дыхание нарушало тишину. Наконец, она подняла свои кисти и коснулась моих, и теперь её больше пальцы изучали мои ладони. Медленно, осторожно, словно боясь спугнуть хрупкую птицу, она водила ими по линиям, очерчивающим мой жизненный путь. В этом молчаливом обмене касаний было больше слов, чем в любой, даже самой красноречивой, беседе. Я чувствовал её напряжение от страха перед неизвестностью. И в то же время, я ощущал в ней робкую надежду, которая могла разгореться ярким пламенем, а могла и погаснуть, так и не успев окрепнуть. Её пальцы замерли на мгновение, а затем продолжили своё путешествие, поднимаясь по запястьям, скользя по предплечьям, пока не достигли плеч. Там они снова остановились, не решаясь идти дальше. Внезапно, Гарриет повернула голову и посмотрела на меня. В её глазах, освещенных мягким светом луны, я увидел отражение своих собственных сомнений и надежд. Она не произнесла ни слова, но её взгляд говорил о многом. О том, что она устала от неопределённости, что она жаждет тепла и понимания, что она готова рискнуть и открыть своё сердце, несмотря на страх, который таился в его глубине. Я осторожно убрал прядь волос, упавшую ей на лицо, и наши взгляды встретились. В этот момент, казалось, весь мир замер, оставив нас наедине друг с другом. В её глазах я увидел не только отражение чувств, но и что-то ещё – обещание. Обещание доверия, обещание нежности, обещание научиться быть хорошей женой, но при этом и обещание обладать.— Гарриет, — сказал я, нарушая тишину, и посмотрел на наше отражение в окне. За ним, за тонкой гранью стекла, раскинулась безмолвная ночь, чернильно-чёрная, усыпанная холодными искрами звёзд. Мы же, освещённые колеблющимся, тусклым светом газовой лампы, казались призрачными тенями, застрявшими между мирами. Странная чета, не правда ли? Она, Гарриет, хрупкая и нежная, хоть на первый взгляд это кажется не таким, зачарованная, окутанная иллюзией, сотканной из лунного света и моих молчаливых прикосновений. Я знал, что это лишь её временный морок, который рассеется стоит ей только выйти в свет. Она очнётся, как от дурного сна, и увидит меня таким, какой я есть на самом деле - не принцем, не героем, а человеком зацепившемся за неё только ради мести. Я, второй в этом призрачном дуэте, чувствовал себя зверем, запертым в тесной клетке собственных противоречий. Дикий, необузданный, опасный. Но сейчас этот зверь был удивительно спокоен. Он позволял маленьким тёплым рукам Гарриет касаться себя, не рычал, не скалился, не пытался вырваться. Он даже сжимал её ладони в своих, делая это с неожиданной для нас обоих нежностью, сжимая бережно, словно боясь повредить хрупкие косточки. — Мне нужно с тобой поговорить, — сказал я, наконец решившись прервать этот странный, затянувшийся танец молчания и прикосновений. Слова прозвучали резко, нарушая хрупкую гармонию, сотканную из лунного света и теней. — Я тебя обидела? — в голосе Гарриет прозвучала тревога, её пальцы на моих ладонях дрогнули. Её глаза, полные до этого момента мягкого, лучистого света, теперь затуманились беспокойством. — Нет, — я отпустил её руки и, взяв стоявший неподалёку стул, придвинул его к ней, садясь по левую руку. — Я был разочарован, нужно было пережить этот момент. — Объяснение получилось скомканным и не до конца правдивым, но я надеялся, что она не заметит этого. Мне нужно было время, чтобы собраться с мыслями, чтобы унять зверя внутри, который рвался наружу, недовольный моим решением. — Могу ли я тебе верить? Вопрос прозвучал глухо, почти формально. Я задал его скорее для того, чтобы обозначить серьёзность предстоящего разговора, чем для того, чтобы получить искренний ответ. Разумеется, я не собирался открывать ей свою душу, делиться чем-то по-настоящему сокровенным. Доверие - слишком дорогая цена. Да и, если честно, в ответе я не нуждался. Я и сам прекрасно знал, на что способен и чего от меня можно ожидать. Этот вопрос был скорее риторическим, пустым звуком, заполняющим неловкую паузу. — Конечно, — приглушённо ответила Гарриет, с готовностью в голосе, словно она ждала этой минуты, как ждут откровения, как готовятся к исповеди. Она и не подозревала, что никакой исповеди не будет. В её глазах зажегся огонёк любопытства, предвкушение тайны, самой опасной, самой сокровенной, которую я, по её мнению, собирался ей доверить. Наивная. Гарриет обхватила моё предплечье своими тонкими пальцами, оказывая поддержку и, возможно, пытаясь укрепить незримую связь между нами. Она подвинулась ближе. — Я хочу отомстить Йозефу, но мне нужно собрать доказательства его вины, — я произнёс эти слова спокойно, почти буднично, словно речь шла о какой-то мелкой пакости, а не о мести, способной разрушить не одну жизнь. – И я не буду скрывать, что в этом мне нужна твоя помощь. Но это должно быть в тайне от твоего отца. Я пристально смотрел на Гарриет, пытаясь прочесть в её глазах хоть какие-то намёки на её мысли, но видел лишь растерянность и зарождающийся страх. — А если он узнает? — голос Гарриет дрогнул, выдавая её неуверенность. — К этому времени ты уже будешь замужней дамой, — я попытался придать своему голосу ободряющий тон, но вышло как-то натянуто и неправдоподобно. — Да и, может быть, он вообще ничего не узнает. Гарриет задумалась. Её тонкие брови сошлись на переносице, а на лбу залегла едва заметная морщинка. Видимо, она ещё никогда ничего не скрывала от отца, и мысль о необходимости лгать, пусть даже и во имя мести, причиняла ей явный дискомфорт. Она оказалась в ловушке, загнанной между необходимостью помочь мне и страхом перед отцовским гневом. — Тайна другого человека, не твоя тайна, — произнес я. — Но я же соучастник, — возразила Гарриет, и в её голосе прозвучало отчаяние. Она понимала, что, согласившись, она ступает на скользкую дорожку, где каждый шаг может стать роковым. — Тогда свалишь всю вину на меня. Заставил, манипулировал, обманул, — сказал я, безжалостно разрушая остатки её наивных иллюзий. С каждым моим словом лицо Гарриет становилось всё более хмурым, словно на него набегала тёмная туча. Она видела, что пути назад нет, что, согласившись помочь, она станет не просто соучастником, а жертвой, пешкой в моей игре. Мой цинизм был жесток, но я не мог позволить себе роскошь быть сентиментальным. Мне нужна была её помощь, и я был готов использовать любые средства, чтобы её добиться. — Я просто постараюсь не попадаться, — мотнула головой Гарриет, словно пытаясь отогнать от себя наваждение. Этот слабый, почти детский протест вызвал у меня лишь кривую усмешку. Она всё ещё надеялась, что сможет пройти по лезвию ножа, не порезавшись, что сможет обмануть всех и остаться чистой. — Отлично, тогда ответь мне на такой вопрос, — я решил перевести разговор в более практичное русло, дать ей возможность почувствовать себя полезной, — Кто из слуг лучше всех относится к Фойерштайну? — Наша экономка, — Гарриет ответила сразу, без промедления. — Она его очень любит. В её голосе не было осуждения, лишь констатация факта. Экономка, значит. Любовь старой женщины к мужчине младше её лет на десять, который, возможно, был замешан в ужасных вещах. Что ж, это упрощало задачу. Любовь часто бывает слепа, а значит, экономка может стать ценным источником информации, сама того не подозревая. Зверь внутри меня удовлетворённо зарычал. Игра началась.— А кому из слуг ты больше всего веришь? — продолжил я, стараясь не выдать нарастающего нетерпения. Мне нужно было действовать быстро, пока Гарриет не передумала, не испугалась последствий. — Эльзе, она убирает мою комнату, — ответила Гарриет после короткого раздумья. Эльза. Еще одно имя, еще один винтик в моём сложном механизме мести. — Тебе нужно будет попросить Эльзу, чтобы она сказала вашей экономке, что ей очень жаль, что ты выходишь замуж за другого человека, и пусть предложит ей отправить письмо Фойерштайну, — я начал излагать план, тщательно продуманный до мелочей. Каждое слово, каждый жест, каждая деталь были важны. — Неважно, как ответит экономка, но она точно отправит ему письмо. Когда ты будешь идти к алтарю, всем своим видом показывай, что ты несчастна. Я замолчал, наблюдая за реакцией Гарриет. Она молчала, её лицо застыло в маске печали, словно она уже репетировала свою роль. — Он там будет! — воскликнула она, и в её голосе прозвучал испуг. — Это мне и нужно, — спокойно ответил я. — Он должен увидеть твои слёзы, чтобы в дальнейшем не было никаких сомнений в твоей правде. Гарриет ничего не ответила. Она не отстранилась, не стала возражать, не задавала больше вопросов. Она просто впала в глубокую задумчивость, её взгляд был устремлён в пустоту, словно она пыталась заглянуть в будущее, увидеть последствия своих действий. Она стояла перед невидимой чашей весов, взвешивая на одной стороне свою любовь к отцу, свою привычную жизнь, свою безопасность, а на другой — месть, справедливость, мою просьбу и, возможно, странное, извращённое чувство долга передо мной. Очевидно, ей нужно было всё обдумать и принять решение, которое изменит её жизнь навсегда. Я не торопил её. Я знал, что в таких делах спешка может всё испортить. Мне нужно было, чтобы она приняла решение осознанно, чтобы она сама сделала свой выбор. Пусть даже этот выбор будет продиктован не самыми благородными мотивами.— Я не тороплю тебя. Взвесь всё как можно тщательнее. Но знай, что твоя помощь будет неоценима для меня, — произнёс я, стараясь скрыть за внешней мягкостью стальной оттенок своего голоса. Я не давил, нет, я лишь аккуратно подталкивал её к единственно верному, с моей точки зрения, решению. Мои слова повисли в воздухе, смешиваясь с тиканьем часов и треском поленьев в камине. Гарриет молчала, но я видел, как напряжены её плечи, как нервно подрагивают пальцы, сцепленные на коленях. — Поцелуй меня, Адам, — вдруг прошептала она, и её слова прозвучали как гром среди ясного неба. Гарриет прикрыла глаза, длинные ресницы легли тенью на бледные щёки. Пухлые алые губы, похожие на спелые вишни, расслабились, приоткрылись, маня, приглашая вкусить их сладость. Я замер, сбитый с толку. Этого не было в моём плане. Я приблизился к ней, не отрывая взгляда от её лица, почти вплотную, так близко, что своими губами чувствовал её мягкое, прерывистое дыхание. Аромат её кожи, лёгкий и тёплый, окутал меня, дразня, сбивая с мысли. — Плату требуешь? — мой низкий шёпот коснулся её губ, и они слегка дрогнули, но не от страха, а от предвкушения. Однако улыбка, которую я ожидал увидеть, так и не появилась на её лице. Вместо неё - лишь серьёзность и какая-то странная решимость. Я не умел целоваться. Вернее, не умел целоваться так, как, вероятно, ожидала Гарриет. Единственные поцелуи, которые я знал, были холодными, формальными, лицемерными. Тётя Юдит, чьи губы всегда пахли пудрой и чем-то горьковатым, целовала меня в щёку, словно ставя печать на документе. Хелла, моя кузина, делала это с нажимом, с вызовом, пытаясь пробить броню моего равнодушия, растопить, как она говорила, моё "застеклённое сердце". Для Мичи поцелуи были лишь способом манипуляции, инструментом, с помощью которого они пытались добиться от меня желаемого. С Гарриет же всё было иначе. Я не просил её о поцелуе, не добивался его. Это было её решение, её желание. И это сбивало меня с толку ещё больше. Я и так превысил все допустимые границы своей ласковости к людям, позволив ей касаться меня, доверив ей часть своего плана. Поцелуй же был чем-то совершенно иным, чем-то, что могло разрушить хрупкий баланс между нами, перевести наши отношения в совершенно иную плоскость. Мои губы накрыли её едва ощутимо, робко. И по ощущениям это была… мокрая тёплая кожа. Просто влажная, податливая кожа, и ничего более. Ничего из того, что так красочно описывали в романах, ни фейерверков, ни бабочек в животе, ни сладкого дурмана – я не ощущал. Прохладные, мягкие, безвкусные – вот и всё, что я мог сказать о губах Гарриет. Я отстранился, не чувствуя даже смущения. Не таким я представлял себе первый настоящий поцелуй. Не таким он должен был быть. Неужели все эти романтические истории – ложь? Или же проблема во мне? В моей неспособности чувствовать, в моём каменном сердце, которое не способно ни на любовь, ни на страсть? Чтобы сгладить неловкость, возникшую после этого странного, безэмоционального контакта, я провёл большим пальцем по её щеке, пытаясь изобразить нежность, которой на самом деле не чувствовал. Гарриет не шелохнулась, лишь её глаза, казалось, стали ещё темнее, ещё глубже. — Страсти хочется, Адам, а ты спокойный, как деревяшка, страсть отдаёшь только одной женщине, и имя её Революция, — выдохнула она и отстранилась, нарушая хрупкое равновесие, которое установилось между нами. В её голосе звучала горечь, разочарование и… вызов? Её слова, брошенные как обвинение, обожгли меня. Я резко одёрнул руку, вдруг почувствовав, как от её щеки, к которой я только что прикасался, поднимается жар. Она же смотрела на меня в упор, внимательно, изучающе, будто пыталась проникнуть в самую глубь моей души, найти там ответ на свой безмолвный вопрос. Ищет ли она подтверждение своим словам? Или надеется увидеть хоть искру того пламени, которого ей так не хватает? — Лёд тоже обжигает, Гарриет, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, без дрожи. Я не собирался оправдываться, не собирался объяснять ей, что мой внутренний огонь, если он и существует, горит совсем другим пламенем, холодным, безжалостным, пожирающим всё на своём пути. Мои слова повисли в воздухе. Я видел, как в глазах Гарриет мелькнуло понимание. Возможно, она вспомнила о цели моего визита, о мести, которую я задумал. Возможно, она, наконец, увидела меня таким, какой я есть на самом деле – человеком, чья душа покрыта мраком, человеком, который не умеет любить, не умеет чувствовать так, как чувствуют другие. Или же она просто устала от моих игр, от своей собственной неспособности разбудить во мне то, чего, возможно, и нет вовсе? В любом случае, в её взгляде больше не было ни вызова, ни надежды. Лишь усталость и какая-то странная, обречённая покорность. В душе усладой растеклась карамель. Теперь, может быть, мои границы были поняты.

После памятного поцелуя, точнее, его жалкой имитации, мы с Гарриет больше не оставались наедине. И дело было вовсе не в моём нежелании. Скорее, наоборот, Гарриет стала избегать меня, словно призрак, растворяясь в лабиринтах особняка, как только я появлялся рядом. Она не попадалась мне на глаза, а я не собирался пресмыкаться перед ней только потому, что она великодушно согласилась стать соучастницей в моей мести.

Я придерживался своего обычного распорядка дня, стараясь не думать о ней. Одна моя часть, та, что пряталась глубоко внутри, надеялась, что Гарриет, наконец, прозрела. Что она поняла, что всё это – не более чем жестокая игра, в которой нет места ни любви, ни страсти. Что она осознала, что любовник из меня никудышный, что моё сердце не способно на те чувства, которых она так жаждала. Но другая, циничная и расчетливая, понимала: если Гарриет передумает, откажется от своего обещания, то я потеряю последнюю возможность найти компромат на Йозефа, лишусь единственного шанса отомстить.

Тем временем приближался день свадьбы. Кирха, расположенная в двухстах метрах к западу от особняка, с самого утра оглашала округу звонкими ударами колоколов, возвещая о радостном событии: Герман Стэйниц (пусть и не по своей воле) и Гарриет Бёттхер соединяют свои судьбы. Этот день должен был стать началом конца для Йозефа, первым актом моей мести. Дом Бёттхеров был охвачен предсвадебной лихорадкой.

Слуги сновали туда-сюда, занятые многочисленными обязанностями. В одной из просторных гостиных накрывался стол, который уже ломился от всевозможных яств: запечённые окорока, истекающие ароматным соком, румяные пироги с разнообразными начинками, серебристые блюда с рыбой, горы фруктов, сверкающих яркими красками, и, конечно же, бесчисленные бутылки вина, обещающие гостям весёлый праздник.

Где-то во дворе кто-то изрядно перебравший уже затянул заунывную песню о том, что малышка Гарриет, такая юная и невинная, стала совсем взрослой, что вот-вот она покинет отчий дом и станет женой. Эти пьяные, сентиментальные вопли резали слух, вызывая у меня лишь раздражение.

Среди всей этой суеты, Кристоф крутился вокруг меня, как юла. Он держал в руках свадебный костюм, сшитый по последней моде, и, прикладывая его к себе, пытался показать, как великолепно он будет сидеть на мне и что я теряю. Его энтузиазм был почти заразителен, но я лишь кривился, представляя себя в этом наряде, будто я был актёром в дешёвом спектакле, а не женихом на собственной свадьбе. Все эти приготовления, радостная суета казались мне чужими, искусственными. Я не чувствовал ни радости, ни волнения, лишь ожидание.

— В жизни не видел человека хитрее. Выпутался из собственной свадьбы, — Кристоф разразился громким, искренним смехом, откидывая голову назад. Его веселье казалось неуместным среди всей этой предсвадебной суеты, но в то же время, в нём было что-то заразительное.

Смех друга эхом отдавался от стен просторной, но слегка захламлённой комнаты, обставленной в стиле, который можно было бы назвать "художественным беспорядком". Лучи утреннего солнца, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы из тяжелого бархата, золотили пылинки, танцующие в воздухе, и высвечивали многочисленные безделушки, расставленные на резных столиках и полках.Эта комната, когда-то, видимо, служила кабинетом, о чем свидетельствовал массивный письменный стол, заваленный бумагами, и несколько кресел с высокими спинками, обитых потертой кожей. Запах старой мебели, пыли и едва уловимый аромат сигар создавали атмосферу не то запустения, не то таинственности.

— Ты вымаливал её, не я, — спокойно возразил я, скрестив руки на груди и не меняя позы. Я стоял, прислонившись спиной к дверному косяку, вырезанному из тёмного дерева, и внимательно наблюдал за своим другом. — Я тебя вытащил отсюда, это всего лишь маленькая плата. Если бы ты вытаскивал меня подобным образом, то я сделал бы то же самое, — продолжил я. Мой голос звучал ровно и убедительно. В конце концов, всё, что я делал, было ради Кристофа.

— Из тебя выйдет хороший бизнесмен, — Кристоф, наконец, перестал смеяться и, подойдя к большому зеркалу в деревянной раме, занимавшему почти всю стену напротив, принялся поправлять белоснежную бабочку на своей шее. — Ты умеешь выглядеть наивным, при этом откусывая у людей конечности.

Его слова, сказанные с лёгкой иронией, попали в самую точку. Я действительно умел носить маски, умел казаться тем, кем не являлся. И всё ради достижения своих целей. В этот раз целью было спасение друга, но кто знает, что будет дальше? В ответ на его замечание, я оскалился, изображая хищника, готового в любой момент броситься на свою жертву.

— Нам обоим грозит ад, значит встретимся там, — Кристоф, закончив возиться с бабочкой, повернулся ко мне, и на его лице снова появилась беззаботная улыбка. Его отражение в зеркале, обрамлённое золотом рамы, казалось призрачным двойником, гостем из другого мира.

— Ну, или сгнием в земле, — произнёс я, и в моём голосе прозвучала мрачная решимость.

— Точно, сгнием в земле, — кивнул он, соглашаясь со мной. Смерть была неизбежным концом для всех, и неважно, где она нас настигнет, в адском пламени или в холодной земле. Было бы славно, если бы мы встретили её вместе.

Вскоре я наблюдал за тем, как суета улеглась, а последние домочадцы, перешептываясь и хихикая, покинули дом, направляясь к кирхе. Дождавшись, когда звук их шагов затих вдали, я принялся за свой план. Отыскав в чулане старые, запылившиеся тряпки, я обмотался ими, превращаясь в сгорбленного, немощного старика. Мои плечи опустились, спина согнулась, а каждый шаг давался с преувеличенным трудом. На улице, под забором, мне посчастливилось найти старую метлу с обломанным черенком – идеальный реквизит для моей маскировки. Опираясь на неё, я поковылял в сторону кирхи, шаркая ногами и бормоча под нос невнятные старческие жалобы.

Кирха Святой Елизаветы, построенная из красного кирпича в готическом стиле, возвышалась над импровизированной деревенской площадью, словно молчаливый страж. Её остроконечный шпиль, увенчанный крестом, тянулся к небу, а стрельчатые окна, украшенные витражами, пропускали внутрь разноцветные лучи солнца. Стены кирхи, покрытые мхом и местами потрескавшиеся, хранили в себе истории многих поколений. Тяжелые дубовые двери были распахнуты, приглашая всех желающих внутрь. Внутри, сводчатый потолок терялся в полумраке, а ряды деревянных скамеек, отполированных до блеска временем и молитвами, вели к алтарю. Приблизившись к залу, я увидел, что он уже переполнен. Весть о том, что Герман Фердинанд Стейниц, известный английский алхимик и изобретатель европейского фарфора, берет в жёны юную Гарриет, разлетелась по округе молниеносно.

Посмотреть на церемонию собрались не только слуги и работники поместья, но и мелкопоместные дворяне, бюргеры, торговцы и любопытные горожане. Каждый хотел своими глазами увидеть столь необычное событие. Я, стараясь не привлекать к себе внимания, остался у самого входа, прислонившись к стене. Делая вид, что подметаю невидимую пыль своей жалкой метлой, украдкой наблюдал за происходящим. Мой взгляд был прикован к алтарю, где в торжественном ожидании стоял Кристоф.

Он был одет в строгий, но элегантный камзол из тёмно-синего сукна, расшитый серебряной нитью. Белоснежный жабо и манжеты кружевной рубашки контрастировали с тёмной тканью камзола. На ногах - черные штаны, заправленные в высокие кожаные сапоги. Его осанка была безупречной, но в глазах читалось волнение. Кристоф то и дело поправлял перчатки и нервно переминался с ноги на ногу, не сводя глаз с распахнутых дверей. Он ждал мою невесту.

В кирхе царила атмосфера торжественного ожидания, прерываемая лишь тихим шепотом и шуршанием одежд. Пастор, облаченный в чёрную мантию с белым воротником, стоял у алтаря, перелистывая страницы Священного Писания. По обе стороны от него пребывали два алтарных мальчика в белых стихарях, держа в руках зажженные свечи. Двери кирхи распахнулись, и в проёме, словно видение, появилась Гарриет.

Её фигуру окутывал мягкий свет, льющийся из окон, создавая вокруг неё ореол. На мгновение воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь лёгким шелестом её платья. И вот она сделала первый шаг внутрь. Роскошное подвенечное платье из белоснежного атласа, казалось, сияло изнутри. Оно было сшито по последней моде: облегающий верх, подчёркивающий тонкую талию, и пышная юбка, расшитая жемчугом и тончайшим кружевом. Длинный, струящийся шлейф, украшенный замысловатой вышивкой серебряными нитями, тянулся далеко позади неё. Его несли две девочки-служанки, одетые в нарядные платьица, с лицами, полными благоговейного трепета. Для них, простых деревенских девочек, держать шлейф невесты было великой честью и, несомненно, самым волнующим событием в их юной жизни. Гарриет, опираясь на руку своего отца, выглядела воплощением грации и невинности.

Облаченный в строгий черный фрак, Бёттхер с серебряной цепью на шее, символизирующей его положение в обществе, держался с достоинством и торжественностью, подобающей случаю. Его лицо, обрамленное седеющими бакенбардами, выражало гордость и едва заметную грусть – ведь сегодня он отдавал свою любимую дочь другому мужчине.

Невеста, поправляя белоснежную фату из тончайшего тюля, которая почти полностью скрывала ее лицо, бросила быстрый взгляд в сторону входа. Прямо на меня. Нашего зрительного контакта хватило лишь на долю секунды, но этого было достаточно. В её больших, выразительных глазах, на мгновение промелькнул испуг, а затем узнавание. Её лицо мгновенно побледнело, а рука, сжимавшая букет из нежных белых лилий и ландышей, перевязанных атласной лентой, судорожно сжала хрупкие стебельки цветов. Надеюсь, она не забыла о нашем плане. Сейчас ей предстояло сыграть самую важную роль в своей жизни – роль несчастной невесты, которую против воли выдают замуж.

Тем временем Бёттхер, гордо вскинув подбородок, начал свой путь к алтарю. Его шаги, лишённые былой военной чёткости, скорее напоминали неуверенную поступь человека, привыкшего к сидячему образу жизни. Рыхлое тело, когда-то, возможно, и знавшее муштру, теперь выдавало лишь пристрастие к обильным трапезам и изысканным винам. Несмотря на щуплость, выпирающий старческий живот, обтянутый дорогим сукном, свисал над ремнём, колыхаясь в такт его шагам. Ничто в его облике не напоминало о бравом солдате, которым он, возможно, когда-то был.

К счастью, Гарриет, казалось, помнила о нашей договорённости. Она слегка отвернулась от отца, изящно склонив голову, подобно грациозному лебедю, опустившему шею к воде. Даже с такого расстояния я видел, как длинные, тёмные ресницы отбрасывают тень на её бледные щёки, скрывая выражение глаз. Этот жест, полный отчаяния и покорности судьбе, был красноречивее любых слов. Он говорил о её внутренней борьбе, о её нежелании идти под венец. Это был безмолвный крик о помощи, обращенный к кому-то в толпе.

Я скользнул взглядом по скамейкам. Знакомого русого затылка не было видно, но мне кажется, Юзеф не будет безмолвно сидеть в безликой массе. Он обязательно попытается сорвать свадьбу. Бёттхер наконец подвёл дочь к алтарю и занял первый ряд.

Пастор, откашлявшись, начал церемонию, обращаясь к Кристофу: «Герман Фердинанд Стейниц, берёшь ли ты в законные жёны Гарриет, здесь стоящую, чтобы жить с ней в браке, по закону Божьему? Обещаешь ли любить её, почитать, утешать и хранить в болезни и здравии, и, оставив прочих, хранить верность ей одной, пока смерть не разлучит вас?»

Кристоф, с трудом оторвав взгляд от моей невесты, ответил: «Да, обещаю». Его голос, хриплый и немного дрожащий от волнения, прозвучал на удивление уверенно. Игра проходила гладко.

Затем пастор обратился к Гарриет: «Гарриет Бёттхер, берёшь ли ты в законные мужья Германа Фердинанда, здесь стоящего, чтобы жить с ним в браке, по закону Божьему? Обещаешь ли любить его, почитать, повиноваться ему и хранить в болезни и здравии, и, оставив прочих, хранить верность ему одному, пока смерть не разлучит вас?» Наступила мучительная пауза. Гарриет молчала. Её хрупкие плечи слегка вздрагивали.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она, едва слышно, прошептала: «Да…» Это «да» прозвучало так тихо и неуверенно, что его едва можно было расслышать.

Пастор, словно не заметив её колебаний, продолжил: «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. Прошу вас обменяться кольцами, в знак вашей любви и верности друг другу».

Кристоф достал из бархатной коробочки, которую держал один из алтарных мальчиков, золотое кольцо, украшенное крупным бриллиантом. Дрожащими руками он надел его на тонкий, бледный палец Гарриет. Затем настала её очередь. Гарриет, с видимым усилием, попыталась повторить легкие действия Кристофа. Её руки дрожали так сильно, что она никак не могла справиться с задачей. "Жених", с снисходительной улыбкой, помог ей, накрыв её ладонь своей.

«Властью, данной мне Богом и церковью, объявляю вас мужем и женой», - торжественно произнёс пастор. «Можете поцеловать невесту». Кристоф, улыбаясь как довольный осёл, приподнял фату Гарриет. Её лицо было мертвенно-бледным, а в глазах, обычно полных жизни и озорства, застыло выражение глубокой печали. Он наклонился к ней, но Гарриет, в последний момент, отвернулась, подставив ему щёку.

Тогда, Кристоф обхватил лицо Гарриет двумя руками и горячо поцеловал её так, что казалось губы его обхватили всё её лицо. В кирхе раздались сдержанные аплодисменты.

Мысли, как первый снег, кружил в моей голове, не давая покоя. Неужели Юзеф, так и не появится? Неужели он настолько ничтожен, что безропотно смирился с участью рогоносца? Эта догадка вызывала во мне смесь брезгливости и лёгкого разочарования. Я пытался найти хоть какое-то объяснение его отсутствию, но в голову лезли лишь предположения, одно неправдоподобнее другого.

Возможно, его дядя, Фойерштайн, человек расчетливый и весьма влиятельный, решил вмешаться? Зная о собственнической, почти болезненной привязанности племянника к Гарриет и о том, что Бёттхер нарушил данное им обещание заключить брак между молодыми, мог ли он намеренно скрыть от Юзефа весть о сегодняшней свадьбе? Не из жалости, конечно, а из сугубо практических соображений. Вполне возможно, что он решил пожертвовать интересами племянника-переростка, погрязшего в своих иллюзиях, ради сохранения выгодных отношений. Но даже если так, Юзеф всё равно узнал бы о свадьбе. И если не от экономки, то в этом городе, как и в любом другом маленьком слухи, особенно когда дело касается столь значимых персон, распространяются со скоростью ветра. Кто-то из слуг, кто-то из знакомых, кто-то из мнимых друзей обязательно донёс бы до него эту весть. Он не мог не узнать.

Церемония подходила к концу. С трудом сдерживая удовлетворение, я выбрал место на одной из последних скамеек, где буду не так заметен. Опираясь на свою метлу, я прошёл в конец зала и аккуратно сел, стараясь не привлекать к себе внимания.

Предвкушение скорой развязки заставляло меня постукивать пальцами по черенка метлы, отбивая неровный, сбивчивый ритм. Скоро "молодожёны" покинут кирху и отправятся в поместье Бёттхера, где уже наверняка накрыты столы и праздник в самом разгаре. Похоже, мой план близок к завершению. Если Юзеф и появится, то, скорее всего, именно там. В окружении гостей у него будет меньше возможностей для эффектных, но пустых жестов, зато больше шансов окончательно себя скомпрометировать. Эта мысль доставляла мне ни с чем не сравнимое удовольствие.

Но мои размышления были прерваны резким скрипом. Звук распахнувшейся двери эхом прокатился под сводами, заставив всех присутствующих обернуться. На пороге, залитый ярким солнечным светом, стоял Юзеф. Вид у него был, надо отдать должное, довольно колоритный. Мужчина в расцвете сил, мнящий себя героем трагедии. Его фигура, застывшая в дверном проёме, словно в неудачной мизансцене, излучала напускную ярость и плохо скрываемую нервозность.

Правая рука сжимала рукоять шпаги, обнажённый клинок поблескивал в лучах солнца. Казалось, ещё мгновение, и он ринется в бой, защищая поруганную честь. Впрочем, зная этого Юзефа с показной храбростью, я сильно сомневался в его решимости. Лицо исказилось в гримасе, которую он, вероятно, считал гневной. Он слегка скалился, подбородок едва заметно дрожал, грудь вздымалась, возможно, от бега.

Взгляд покрасневших глаз был полон смеси обиды, показного отчаяния и, как ни странно, растерянности. Он смотрел на алтарь, на Бёттхера, на Гарриет, и в этом взгляде читалась лишь неготовность к реальным действиям и инфантильная надежда на чудо. Воцарилась тишина. Все замерли, не сводя глаз с Юзефа, словно ожидая, когда же он сделает следующий, наверняка нелепый, шаг. И в этот момент я понял, что кульминация представления близка.

— Бёттхер, сукин ты сын! — голос Юзефа, полный нескрываемой ярости, разорвал торжественную тишину. Этот крик, пропитанный гневом, резанул по моим нервам, как лезвие. Узнать этот голос, голос бывшего соратника, предавшего не только наши общие идеалы, но и, похоже, самого себя, было невыносимо. От этого крика перехватило дыхание, а к горлу подступил горький ком. — Ты обещал! Ты обещал, черт возьми! — Юзеф, казалось, был вне себя. Он не сводил глаз с Бёттхера, полностью игнорируя Гарриет, словно она была лишь безвольной пешкой, заведомо предавшей и его, и, что ещё важнее, их любовь. Такое пренебрежение к невесте в такой момент было… показательным.

Вся толпа, затаив дыхание, повернулась в сторону разъярённого Юзефа. Он стоял, широко расставив ноги, весь напряжённый, словно готовый к прыжку. Ноздри его трепетали и раздувались, как у разъярённого быка, готового к схватке, выдавая его с трудом сдерживаемую ярость. Казалось, ещё немного, и он не выдержит, сорвётся.

Бёттхер, осознав, что ситуация выходит из-под контроля и превращается в неприглядный балаган, решил взять инициативу в свои руки. Он медленно поднялся со своего места, стараясь сохранить достоинство и спокойствие, но в его глазах мелькнул страх.

— Йозеф, — начал он примирительным тоном, — я понимаю, как ты сердишься…

— Я не сержусь, — перебил его Юзеф, и в голосе его прозвучала ледяная злоба. Губы растянулись в жуткой, хищной улыбке, от которой по спине пробежал холодок. — Я в ярости!

Он сделал паузу, давая своим словам проникнуть в сознание каждого присутствующего.

— Я её уже четыре года жду, как несовершеннолетний мальчишка! — в каждом слове сквозила неприкрытая желчь. — Жду, пылинки с неё сдуваю, подарки дарю. Всё для Гарриет! Только ради неё!

С каждым словом Юзеф медленно, но неумолимо приближался к алтарю, игнорируя перешёптывающихся гостей, полностью позабыв о приличиях и о том, что находится в церкви. Его движения были полны угрозы, а взгляд не сулил ничего хорошего. От того добродушного, полного жизни и оптимизма мужчины, которого я когда-то знал и с которым, пусть и недолго, разделял общие цели, не осталось и следа. Передо мной стоял совершенно другой человек, обуреваемый ревностью.

Я впился взглядом в Юзефа, ненависть жгла меня изнутри, хотелось распороть его глотку, вырвать сердце и растоптать. Желание было столь неистовым, что пальцы, до хруста сжимавшие черенок метлы, побелели. Любой, кто хоть немного наделен наблюдательностью, непременно заметил бы ярость, бушующую в моей душе.

— Что должно было произойти, чтобы ты отказался от обещания?! — разъярённый Юзеф, вплотную приблизился к Бёттхеру, готовый растерзать его в клочья. Отец Гарриет, загнанный в угол, безмолвствовал. Он не смел переложить вину на дочь, опасаясь, что гнев Фойерштайна обрушится на неё.

В зале воцарилась гнетущая обстановка, прерываемая лишь тяжелым дыханием. Гости вслушивались в каждое слово, боясь пропустить хоть малейшую деталь, которая станет пищей для новых злобных сплетен.

— Я сейчас тебе голову прямо здесь снесу, если не ответишь на мой вопрос! — взревел Юзеф, срываясь на крик, и выхватил из ножен клинок, ослепительно сверкнувший в отражении люстр. В дальнем углу зала послышался испуганный женский плач, полный отчаяния и безысходности. Гарриет, не в силах сдержать эмоции, закрыла рот руками, предчувствуя неминуемую трагедию.

— Ты спичку-то свою убери, — раздался вдруг спокойный, как гладь озера в безветренную погоду, голос Кристофа. — Я попросил руки Гарриет. Влюбился с первого дня, как увидел. Ярость Фойерштайна сменила направление, и теперь хозяин её семимильными шагами устремился к Кристофу. Я же, повинуясь инстинкту защитника, медленно последовал за ним, готовый в любой момент встать на защиту друга. — Не надо было тянуть, папаша. Да и нашел бы невесту подстать своим дряхлым годам, — не унимался Кристоф, подливая масла в огонь, словно насмехаясь над несостоявшимся мужем.

— Я тебя сейчас уничтожу, — прошипел Юзеф, и в его голосе явственно слышалась звериная злоба, готовая растерзать любого, кто встанет на пути. — Кто ты такой? — эти слова, пропитанные презрением и ненавистью, были брошены в лицо Кристофу, как вызов. — Как ты посмел отнять её у меня?

Очевидно, кто-то из гостей, не желая оставаться безучастным зрителем разворачивающейся драмы, поспешил вызвать подмогу, дабы утихомирить оскорблённого жениха. Двое дюжих парней бесшумно обошли меня и, не дав Юзефу опомниться, с молниеносной резкостью скрутили его, лишив возможности сопротивляться.

Лишь когда его поволокли прочь, он пришёл в себя, и взгляд его, полный отчаяния и боли, устремился на Гарриет. Она, не в силах выносить происходящее, опустилась на колени прямо у алтаря, рыдая навзрыд.

— Гарриет, милая! Я люблю тебя! — кричал Юзеф, и в голосе его звучала неподдельная мука. — Беги от них, я тебя не брошу, ты ни в чем не будешь нуждаться! Обещаю, ты будешь жить как королева!

— Йозеф! — выкрикнула Гарриет, и этот одинокий крик, полный безысходности, пронзил тишину зала, как молния. Но Фойерштайна, не обращая внимания на его мольбы, стремительно утягивали к выходу. Он рвался изо всех сил, бился в руках своих пленителей, как мог, но крепкие деревенские мужики, чьи руки были привычны к тяжелому труду, отказывались поддаваться.

Я же, наблюдая за этой сценой, ликовал в душе. Выкрик моей жены прозвучал как нельзя кстати, добавив происходящей трагедии реалистичности, будто последний штрих на полотне талантливого художника. Это был триумф, тщательно спланированный и безупречно разыгранный.

Вопреки ожиданиям и, невзирая на солидный куш, полученный в качестве компенсации за сорванную свадьбу, само торжество оказалось на удивление пустым. За роскошно накрытым столом, ломившимся от яств, сидели лишь мы вчетвером. Слуги, словно церберы, зорко охраняли вход, не допуская ни единой души, способной нарушить уединение новобрачных.

На лице Гарриет уже не было и следа былой вселенской печали, разыгранной ею столь искусно. Вместо неё царила безмятежность. Конечно, столь разительная перемена не могла ускользнуть от зоркого взгляда Бёттхера, но фрау Стейниц, тут же объяснила внезапное преображение приступом боли в животе, вызванным, по её словам, чрезмерным волнением. Эта нехитрая уловка, хоть и казалась наивной, на удивление, сработала, развеяв подозрения отца. Я же, погружённый в собственные мысли, так и не притронулся ни к одному из многочисленных блюд, стоявших на столе. Аппетит пропал напрочь. Я прокручивал в памяти произошедшие события, пытаясь предугадать дальнейшее развитие, как шахматист, просчитывающий партию на несколько ходов вперёд.

Вечером же, как и полагается, нас ожидало уединение в специально убранной для брачной ночи опочивальне. Следует похвалить горничных, которые с особостью подготовили комнату, не забыв оставить в изобилии напитки и яства. Впрочем, единственным моим желанием в тот миг было забыться в беспамятстве крепкого хмеля, отключиться от настоящего прежде, чем госпожа Стейниц успеет снять с себя платье. Мысль о женитьбе никогда не посещала меня, я не предполагал, что когда-либо окажусь в оковах брака, и уж тем более не мог представить, что меня постигнет подобная участь.

Удостоверившись, что дверь надёжно заперта, мы разошлись в разные стороны комнаты. Я направился к окну и, опустившись в кресло, откинулся на его спинку, устремив взгляд на сад, укрытый белоснежным покрывалом зимы. Взор мой потерял чёткость, а в разуме воцарилось удивительное спокойствие. Не осталось места ни для тревог, ни для желаний, ни для воспоминаний. Лишь тишина, подобная безмолвию бескрайнего заснеженного поля, простирающегося до самого горизонта, безраздельно властвовала в мыслях.

— Я читала одну книгу, — нарушил тишину мягкий голос Гарриет, доносящийся со стороны кровати. — В ней подробно описывалось, что надлежит делать в подобных случаях. Признаюсь, даже я, невольно подслушивая разговоры самых отъявленных преступников, не краснела так сильно, как при чтении этой книги. Мне любопытно, с какими выражениями лиц авторы создавали эти строки, предназначенные для широкой публики? Я перевёл взгляд на Гарриет. Она по-прежнему сидела на самом краю постели, не решаясь прилечь, облачённая в свадебное платье, и рассеянно царапала его спинку кончиками ногтей, словно пытаясь успокоить нервы.

— Полагаю, что подобные сочинения — дело рук врачей. А им, как известно, присуще хладнокровие в любых ситуациях. Для них подобные вещи — не более чем обыденность, часть ежедневной практики, — я потянулся за бутылкой бренди, стоящей на столе. — Составишь мне компанию?

— С удовольствием, — с заметным облегчением выдохнула Гарриет и, поднявшись с кровати, приблизилась ко мне.

— Не поможешь мне освободиться от этого платья?Она послушно повернулась ко мне спиной, открывая взору хитросплетение шнуровки, стягивающей её наряд.

Прежде чем приступить к делу, я неспешно закурил, глубоко затягиваясь ароматным дымом. Затем, щурясь от едких клубов, принялся распутывать непокорные шнурки. Они, словно живые, сопротивлялись моим пальцам, затянутые слишком туго, не желая поддаваться. Вскоре я заметил, что Гарриет затаила дыхание, а её хрупкий силуэт едва заметно подрагивал, выдавая волнение.

— Как думаешь, Адам, станем ли мы хорошей семьёй? — спросила она, нарушив молчание.

Вероятно, этот вопрос был попыткой отвлечься, унять трепет, охвативший её. Я же застыл в замешательстве, не зная, что ответить. Быть может, настало время открыть правду? Рано или поздно ложь всё равно выйдет наружу, подобно шилу, которое не утаить в мешке. Своё обещание я сдержал, теперь очередь за ней. Что она предпримет, когда узнает истину?

Наконец, непокорные шнурки начали поддаваться, один за другим освобождаясь из плена ткани. В тот же миг платье, словно сброшенная змеиная кожа, соскользнуло с плеч Гарриет, оставив её передо мной в одной лишь тонкой ночной рубашке. Она, не смущаясь, повернулась ко мне лицом, невольно выставляя грудь, туго обтянутую белоснежным корсетом, расшитым искусными цветочными узорами.

Я небрежно стряхнул пепел с сигареты, готовясь приступить к новой задаче, и разлил янтарный бренди по бокалам, наполнив комнату терпким ароматом. Гарриет, не отрываясь, следила за каждым моим движением, словно зачарованная.

— Ты так не думаешь? — вновь нарушила она повисшую тишину.

— Мало семей, которые живут в истинном счастье, — пробормотал я, потянув за кончик шнурка, ослабляя хватку корсета.

— Правда, мало, — согласилась она, кивнув головой. — Я лелеяла надежду, что мы станем исключением из этого печального правила. Ты не обижайся... У меня память, как у рыбки, я уже забыла, кому ты отдаёшь всю свою страсть без остатка.

— Не строится семья на одной лишь страсти, Гарриет, — я не на шутку разозлился и резко дёрнул за шнурок, но тот, словно назло, не поддался. В тот же миг она подалась вперёд, почти навалившись на меня, упёршись ладонями в мои плечи, не давая отстраниться. — Страсть — это не только пылкие объятия в постели, но и неизбежные конфликты. Мучительная ревность. Бесконечные упрёки и взаимные обвинения. Крепкая, счастливая семья строится на... — я запнулся, не в силах произнести следующее слово, и в этот момент почувствовал, как последняя завязка корсета наконец поддалась моим усилиям. Гарриет, не теряя ни секунды, отбросила корсет в сторону и, не отрывая от меня взгляда, в котором плясали блики свечей, взяла меня за руки. — На доверии, — хрипло закончил я, выдохнув застрявшую в горле фразу. Она медленно, с нежностью, провела моими руками по своей талии, очерчивая её изгибы, а затем, выхватив из моих пальцев дымящуюся сигарету и, небрежно бросив её в пепельницу, накрыла мои ладони своими, маленькими и горячими.

Я ощущал жар её тела, лишь слегка прикрытого тонкой тканью сорочки, но упорно не опускал взгляда, встречаясь с ней глазами.

— Продолжай, — прошептала она, склонившись ещё ближе, так что её губы оказались в опасной близости от моих. — На доверии, а ещё на чём зиждется счастливая семья? Я резко убрал руки с её талии, словно обжёгшись, и, схватив со стола полный бокал, залпом осушил его, обжигая горло крепким алкоголем.

— Садись, — я, не отрывая от неё взгляда, ногой выдвинул стул из-под стола, предлагая ей место. — Ты сама вольна решать. Крепкий алкоголь, выпитый на голодный желудок, подобно молниеносному удару, мгновенно опьянил меня, и я почувствовал, как зыбкая реальность ускользает из-под ног, уносясь в причудливый водоворот.

Тяжёлая, слабость сковала тело, наливая каждую мышцу неотвратимой истомой. Гарриет, не отставая, последовала моему примеру и одним глотком осушила свой бокал, закусив обжигающую горечь напитка ломтиком шоколада, который она на мгновение прижала к губам, словно пытаясь унять внезапную сухость, вызванную терпким вкусом.

— Не повторить ли нам? — прошептала она, едва оправившись от обжигающего послевкусия, и в её голосе прозвучала едва уловимая хрипотца, придающая ему особую прелесть. Я вновь потянулся к бутылке, наполняя бокалы янтарной жидкостью, пока её ловкие, проворные руки, не спрашивая разрешения, принялись распутывать узел моего шейного платка. Нежные пальцы, точно знающие своё дело, не встречая сопротивления, принялись расстёгивать пуговицы жилета, а затем и рубашки, освобождая меня от одежды, будто стремясь поскорее добраться до сокровенной сути.

Очередной глоток обжигающего напитка, и новый, ещё более мощный, удар хмеля, затуманивающий сознание, погружающий в сладостное забытье, где нет места тревогам и сомнениям. На устах Гарриет расцвела лёгкая, едва заметная улыбка, таинственная и завораживающая. Я ощутил, что оковы молчания, сковывавшие меня, ослабли, и язык, наконец, обрёл способность говорить. Встряхнув головой, в тщетной попытке прогнать хмельной дурман и казаться хоть немного трезвее, я устремил взгляд на свою жену.

— Помнишь ли ты, что спросила меня в тот день, когда я, подобно вихрю, ворвался в ваш дом...

— В наш, — мягко поправила Гарриет.

— В ваш дом, — настаивал я, — и, без лишних слов, предложил тебе руку и сердце?

— Был разговор о корысти. Я испугалась, что схожу с ума от любви к тебе, а ты, такой неотразимый, явился сюда, преследуя лишь одну цель — обрести свободу, а мои чувства для тебя ничего не значат.

— Ты не любишь меня, Гарриет, — выдохнул я, и слова эти прозвучали как приговор. — Прошу тебя, перестань путать мимолётную заинтересованность с истинной любовью. Улыбка, только что сиявшая на лице Гарриет, мгновенно угасла, словно пламя свечи, задутое порывом ветра. Внутренний стержень, придающий ей непоколебимость, тоже исчез, и она, не скрывая эмоций, потянулась за бутылкой, разливая янтарный бренди по бокалам. Кончики её ушей выдавали гнев, вспыхнувший в душе, окрасившись в пунцовый цвет.

— А ты сам-то когда-нибудь любил, чтобы так безапелляционно судить о чувствах? — в её голосе прозвучала неприкрытая горечь.

— Зачем мне самому испытывать это чувство, чтобы понимать его суть? Это же очевидно, как дважды два — четыре. Мы с тобой едва знакомы. Ты влюбилась в образ, в иллюзию, но никак не в меня, настоящего. Тебе понравилось заботиться обо мне, но готова ли ты идти со мной по жизни, разделяя мои идеи? Готова ли ты к тому, что я буду ночи напролёт просиживать за печатной машинкой, не выпуская её из рук, или пропадать без вести, выполняя поручения партии? Готова ли ты к тому, что мы не сможем подолгу задерживаться на одном месте, что придётся забыть о привычном комфорте и удобствах? Что придётся скитаться по бедным кварталам, помогая больным и обездоленным?

— Почему ты печёшься о ком-то больше, чем о себе самом? У тебя ведь есть своя собственная жизнь, которую ты растрачиваешь на других, забывая о себе.

— Потому что именно на этом и заключается моя идея, за неё я и оказался в заточении, с тринадцати лет я живу ею, Гарриет, только вдумайся — с тринадцати! Сколько всего мне довелось пережить на своём пути. Да, чёрт возьми, ты права, я не был до конца честен с тобой, и моё предложение не было продиктовано искренними чувствами. Когда произошёл тот злосчастный инцидент, мы с твоим отцом заключили соглашение, что меня переведут из шахты на другую работу. И меня действительно перевели. Но потом твой отец, пренебрёг своим словом, отказался от данного обещания и предложил мне свободу только ценой брака с тобой, — я заметил, как одинокая слеза скатилась по щеке Гарриет, оставив за собой влажный след.

— И ты согласился... — всхлипнула она, не в силах сдержать подступившие рыдания.

— Нет. Но у меня не оставалось иного выбора, пойми.

— Ты лжёшь! Зачем ты обманываешь меня?! — в её голосе звучало отчаяние. Гарриет резко поднялась из-за стола и, не желая, чтобы я видел её слёз, подошла к окну, отвернувшись от меня. Оказавшись в одиночестве, она дала волю своим чувствам, и её хрупкие плечи задрожали от беззвучных рыданий.

Конечно, на что я мог надеяться? Что она поверит мне, чужаку, а не своему родному отцу, с которым прожила всю жизнь? Что ж, по крайней мере, теперь моя совесть чиста. Мне больше не нужно притворяться, лгать, изображать любовь, которой нет в моём сердце.

— Ты всегда будешь воспринимать этот брак как клетку, как тюрьму, из которой мечтаешь вырваться, — произнесла она сквозь слёзы.

— Тебе всегда будут ненавистны мои объятия, ты будешь избегать их. Ты будешь искать утешения в объятиях других женщин, проводить с ними ночи, только чтобы не возвращаться в нашу постель! Почему ты так безжалостен ко мне, Адам? Почему ты так жесток?

— Я не стану тебе изменять, — твёрдо произнёс я, чувствуя, что наполнять бокал бренди уже не имеет смысла, и сделал большой глоток прямо из горла бутылки, обжигая гортань. — И разводиться с тобой я тоже не намерен. Мы по-прежнему останемся мужем и женой, разумеется, если тебя устроит такая семейная жизнь после всего, что я тебе открыл. Я лишь не хочу давать тебе ложных надежд, обманывать тебя. Ты будешь искать во мне ласки и тепла, а я не смогу тебе их дать, потому что моё сердце занято другими вещами. И ты станешь винить себя, думать, что с тобой что-то не так, что ты не достойна любви. Нет, ты прекрасная девушка, Гарриет, и заслуживаешь настоящего счастья.

— К чёрту тебя и этого Йозефа! Можешь не рассчитывать на мою помощь! — выкрикнула она, и в её голосе звучала неподдельная ярость.

— Я... — начал было я, но запнулся, почувствовав, как хмель окончательно овладел моим сознанием, лишая способности ясно мыслить. Слова путались, отказываясь складываться в членораздельные предложения. Я бессильно запрокинул голову, прикрыв глаза, пытаясь собраться с мыслями.

Не знаю, сколько времени я провёл в таком забытьи, погружённый в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем часов, крепко сжимая в похолодевших пальцах ручки кресла. Однако, очнувшись от тяжёлого забытья, я ощутил тяжесть на своём бедре. Это была голова Гарриет. Она, забывшись безмятежным сном, покорно устроилась у меня на коленях, положив голову и руки на моё бедро. Её роскошные волосы, которые она, видимо, расплела, пока я дремал, разметались вокруг неё причудливым узором, подобно тёмному шёлковому покрывалу.

Стараясь не потревожить её сон, я с предельной осторожностью высвободился из кресла, на котором мы оба уснули. Затем, подхватив Гарриет на руки, я перенёс её хрупкое тело на кровать, укрыв тёплым одеялом. Бросив взгляд на часы, висевшие на стене, я увидел, что стрелки показывают два часа ночи, однако, несмотря на поздний час, сна не было ни в одном глазу. Тихо, стараясь не издавать ни единого звука, чтобы не разбудить спящую жену, я вышел из комнаты и, миновав сонные коридоры, оказался на улице. Морозный воздух обжёг лицо, а под ноги мне расстилался девственно-белый, нетронутый снег, плотный и глубокий, словно пуховое одеяло. Не в силах противиться внезапному порыву, я упал лицом в этот холодный, но такой манящий покров, вдыхая полной грудью свежий, зимний воздух.

Вскоре мне предстоит покинуть родную Пруссию, отправившись в неизвестность. Но что ждёт меня впереди? Какие испытания уготовила мне судьба на чужбине? Эти вопросы терзали душу, не давая покоя, пока я лежал, уткнувшись лицом в снег, ощущая, как его холод проникает под одежду, отрезвляя разум после выпитого алкоголя.

Следующее утро выдалось на удивление тихим. Гарриет хранила молчание, погружённая в свои мысли. На все расспросы отца она отвечала неохотно, односложно, будто каждое слово приходилось вытягивать из неё клещами, с неимоверным трудом. Со мной она тоже почти не разговаривала, но в её молчании не было ни грубости, ни обиды. Скорее, она казалась растерянной, мечущейся, не зная, как себя вести после вчерашнего откровения, как реагировать на новую, горькую правду. За завтраком, в присутствии её отца и Кристофа, нам, наконец, объявили имя того, кто будет сопровождать нас в пути. Однако я, погружённый в собственные размышления, пропустил его мимо ушей, не запомнив ни единой буквы. Да и неважно было его имя, ведь он — всего лишь безликий охранник, один из множества, что встречались мне в тюремных стенах, ничем не примечательный, не заслуживающий внимания.

Весь оставшийся день мои мысли были заняты Роем. Я терзался оттого, что он так и не узнает о моём внезапном отъезде, не сможет попрощаться. Надо будет обязательно написать ему из Лондона, как только окажусь там, сообщить новый адрес, чтобы он мог пересылать свои письма туда. И непременно буду вкладывать в каждый конверт чек, дабы он не тратился на почтовые расходы. И, наконец, попытаюсь разыскать кого-нибудь из партийцев, осевших в иммиграции, ведь меня не переставала мучить мысль о том, что все мои предыдущие письма летели в пустоту, не находя адресата. Быть может, удастся вспомнить адрес подруги Юстаса Тилли, она могла бы помочь.

Следующим вечером, когда солнце уже клонилось к закату, мы, в сопровождении молчаливого охранника, садились в поезд, готовый увезти нас в неизвестность. Вагон, в котором нам предстояло провести несколько часов, оказался на удивление тёплым и уютным, совсем не похожим на тесные, пропахшие сыростью этапированные вагоны, в которых мне доводилось бывать. Невольно вспомнилась моя "Катрина". В голове мелькнула шальная мысль — подарить этот поезд Рою, но тут же угасла, ведь теперь я и сам не знал, когда смогу вновь увидеться с ним, и смогу ли вообще.

Я очнулся в неизвестности, в тесном и холодном пространстве, где кромешная тьма давила на меня со всех сторон, как могильная плита. Руки, беспомощно скользили по , шершавому дереву, пытаясь найти выход из этой ловушки. Невозможно было вдохнуть полной грудью, воздух сгустился, превратившись в липкую, удушающую массу. Его катастрофически не хватало, кажется меня зарыли живьем. Очень скоро стало невыносимо душно, будто, меня заперли в тесном гробу.

Лежал я, кажется, целую вечность, словно мумия в саркофаге, закованный в оцепенение, которое пробирало до самых костей. Глаза мои едва-едва шевелились, как у старой черепахи, моргая с такой медлительностью, будто каждое движение требовало титанических усилий. Внутри меня царил такой хаос, что казалось я принял чудовищную дозу опиума. И это вещество, как густой туман, окутало все мои чувства, притупив их до полного безразличия. Я был словно в вакууме, где боль и радость, страх и надежда, превратились в нечто неразличимое, в серое, монотонное ничто.

Сквозь эту пелену забытья я попытался прорваться и выудить из глубин сознания хоть какие-то обрывки вчерашнего дня. Но память, как капризная хозяйка, отказывалась мне повиноваться. Все мои воспоминания были подобны утреннему наваждению, который, едва откроются веки тут же рассеивается, оставляя лишь неясные очертания и мутные тени. Ничто не имело четких границ, ничто не хотело собираться в единую картину. Я был потерян в недрах собственного разума.

Давление, подобно двум гигантским подушкам, сдавливало мои уши, вызывая нестерпимую боль. Мне казалось, что барабанные перепонки вот-вот лопнут, разрываясь на части от невыносимого напряжения. Голова пульсировала, как будто ее раздирали на части ударами молота. Всякая попытка собраться с мыслями, сосредоточиться, отзывалась мучительной болью, ввергая меня в пучину бессилия и отчаяния.

Не зная, что еще предпринять в этой ужасной ситуации, я, как слепой котенок, начал неуверенно стучать костяшками пальцев по деревянной стене, которая окружала меня со всех сторон. Это были отчаянные попытки позвать хоть кого-нибудь на помощь, вырваться из этой ловушки. Но мои удары, слабые и немощные, как стук умирающего сердца, проваливались в пустоту, не вызывая никакой реакции. Вокруг царила гробовая тишина, тишина могилы, в которой меня, казалось, похоронили заживо.

Вскоре ко всем этим мучениям добавилось еще одно, пожалуй, самое страшное. Я начал задыхаться, словно рыба, выброшенная на раскаленный песок. Эта нехватка воздуха и удушающая жажда, словно ножом терзала мои легкие, разрывая их изнутри. Я начал жадно, хрипло втягивать воздух, захлебываясь и задыхаясь от ужасной одышки, вдыхая его, как умирающий, в последней отчаянной попытке спастись. Меня бросало то в жар, то в холод, пот покрывал все тело липкой пленкой. Невидимые руки сжимали мою глотку, не позволяя вдохнуть полной грудью. Они давили и шептали зловещим шепотом: "Заткнись, не мешай тишине...". И я чувствовал, как последние крохи надежды покидают меня, оставляя лишь отчаяние и ужас перед неминуемым концом.

Я потерял счет времени, затерявшись в жуткой ловушке безысходности. Казалось, что часы и минуты слились в один бесконечный, каучуковый миг, лишенный начала и конца. Я замер, как изваяние, застыл в каменном оцепенении, стараясь не совершать ни малейшего движения. Каждый вздох был кражей драгоценного воздуха, каждая попытка шевельнуться отдавалась болью, поэтому я старался не тратить силы понапрасну. Тело мое затекло парализованное, каждая мышца была скована болезненной судорогой, невидимые нити удерживали меня в неподвижном положении, словно паук связал меня своей невесомой паутиной.

И снова меня начинала окутывать сонливость, звала в свои объятия, манящие в спасительное, но опасное забытье. Она подкрадывалась медленно, как большая тропическая кошка, с головокружением и тошнотой, с редкими, но пугающими провалами в сознании, когда реальность на мгновение распадалась на куски, а потом собиралась снова. С каждым таким провалом я все больше и больше терял связь с миром, пока, наконец, не наступила окончательная, бездонная тьма, поглотившая меня целиком.

Но даже в этой тьме не было покоя. Я снова пробудился, вернулся к мучениям с болезненным, хриплым вздохом, обдирающим мои легкие наждачной бумагой. Они болели каждой клеточкой, напоминая скомканный, измятый клочок бумаги, который забыли выбросить. Глотка моя была сухой, даже пересохшая земля в пустыне, лишенная всякой влаги казалась живее. Слюна во рту медленно высыхала, превращаясь в пленку, оставляя неприятный привкус пыли. Сил не оставалось даже на то, чтобы царапать стенки ящика.

Сознание отчаянно сопротивлялось, не хотело принимать ужасную реальность, не хотело верить, что это может быть концом. Но не было иного объяснения, кроме того, что я оказался в гробу, похороненный заживо. Не было никаких сил, чтобы сфокусироваться на воспоминаниях, переворошить их в поисках ответов, вспомнить последние события, что привели меня в это ужасное место. Мозг, был непокорным конем, отказывающимся подчиняться моим командам, и уклонялся от любой попытки заставить его работать.

В отчаянии, собрав последние остатки сил, я начал неистово бить ногами по гробовой доске, надеясь проломить ее, вырваться на свободу. Но дерево не поддавалось моим ударам, оно казалось крепче стали, и был стеной неприступной крепости. И вот, когда силы окончательно покинули меня, я снова провалился в черную, беспросветную тьму, в которой меня ждало, казалось, лишь бесконечное страдание.

Кажется, я парил в невесомости, словно заблудшая душа, застрявшая между мирами. И вдруг, словно прорвав плотину, воспоминания хлынули на меня с неведомой, сокрушительной силой. Они навалились, волнами цунами, захлестывая сознание, не давая ни секунды передышки.

В первую очередь меня настиг гул поезда, монотонный, ритмичный, словно пульсация огромного сердца. "Чу-чух, чу-чух," - настойчиво стучали колёса соседнего состава, уносящегося вдаль, растворяющегося в дымке воспоминаний. Я увидел молодого водителя, который ловко забирал багаж у Гарриет. Ее лицо, как и все остальное, было размытым, словно акварельный рисунок, по которому прошелся дождь. Оно расплывалось, исчезая куда-то в темные закоулки памяти, и передо мной остался лишь смутный силуэт с рыжими волосами. На какое-то мгновение в сознание прокралась путаница, и мне показалось, что это Мичи. Но это был обман, всего лишь игра разума.

Затем я увидел, как мы садимся в машину и мчим по улицам Лондона, все глубже и глубже погружаясь в городскую суету. За окном мелькали здания, фонари, прохожие, все они смешивались в калейдоскоп, оставаясь лишь неясными пятнами. И вот, машина остановилась около двухэтажного особняка, стоящего в тихом переулке. Рядом с домом уже ждала женщина лет пятидесяти на вид, с редкой проседью в волосах, которые были такого же рыжего оттенка, как у Гарриет. Это была Фло Бёттхер. Ее лицо я тоже не мог вспомнить, оно ускользало от меня, как песок сквозь пальцы. Но ощущения, которые она вызывала, были очень сильными, резкими. Интуиция подсказывала мне, что эта женщина та еще неискренняя, коварная особа, и нам придется ее терпеть, стиснув зубы.

Внутри особняка оказалось слишком чисто, неестественно стерильно, как в дорогом отеле. Персонал сновал туда-сюда, как муравьи в муравейнике. Идешь - они за тобой подметают, садишься - протирают за тобой стулья. Все это навязчивое внимание, эта чрезмерная опрятность заставляли чувствовать себя ущербным, больным, словно чахоточным. Я чувствовал себя неловко, как будто был грязным пятном на идеально выбеленной скатерти, словно я не достоин этого дома, не достоин этого внимания. Все это вызывало лишь раздражение и неприязнь.

Фло, словно заведенная кукла, начала изливать свои речи, распыляясь о том, как несчастна была ее бедняжка Гарриет, росшая без материнской ласки. Она, с напускным сочувствием, рассказывала, как та не видела никогда хорошего общества, и с показной решимостью грозилась, что ее любимая племянница будет блистать на самых лучших, самых изысканных викторианских вечерах. Ее слова звучали фальшиво, приторно, словно патока, которой пытаются замазать дыры. Моего мнения, естественно, никто не спрашивал, да и не собирался спрашивать. Я был лишь приложением к Гарриет, ее блеклой тенью. "Жена", как я ее мысленно называл, лишь мельком взглянула на меня, с какой-то непонятной, ускользающей эмоцией, после чего покорно согласилась со всем, что вещала тетка. Ее покорность меня раздражала.

Уже перед сном, в уединении комнаты, я задал ей вопрос, который не давал мне покоя, собирается ли она продолжать помогать мне с устранением Юзефа. Она замялась, мямлила что-то невнятное, как провинившаяся гимназистка. Я давил на нее, применяя мерзкую манипуляцию, от которой самому становилось тошно. Говорил, что если она не будет помогать, то я просто исчезну из ее жизни, и все ее мечты и надежды рухнут, как карточный домик. Она, сломленная моим напором, вновь согласилась, как всегда, покорно, безропотно. Эта ее пассивность вызывала во мне смесь раздражения и жалости.

И снова какая-то неведомая сила заставила меня открыть глаза, вырвав из сна. Но меня снова встретила лишь непроницаемая, давящая темнота, которая, казалось, поглощала меня целиком. Я уперся ногами в жесткие доски, но тут же размяк, словно труп, который пролежал на жаре несколько дней. Все тело было слабым, немощным. Я понимал, что нужны силы, нужно собрать волю в кулак, чтобы выбить эту чертову доску, чтобы вырваться из этого ужаса. Но где их взять? Где взять силы на борьбу? Казалось, они утекли, оставив меня ни с чем, наедине со страхом и безнадежностью.

И снова, словно бегство от реальности, я погрузился в грёзы воспоминаний. Что еще оставалось делать в этом темном, тесном пространстве, кроме как цепляться за обрывки прошлого? Они были единственным, что не позволяло мне окончательно сойти с ума, единственным, что связывало меня с жизнью.

Тем временем, в особняке Фло, вечера сменялись вечерами, сливаясь в бесконечный калейдоскоп шумных сборищ. Постоянный поток гостей, казалось, будто она знала всю английскую знать, каждый вечер ее дом был переполнен людьми, одетыми в роскошные наряды, громко смеющимися и разговаривающими на непонятные мне темы. В этом гвалте и шуме толпы постоянно слышался ее громкий, писклявый голос, который, как назойливый комар, жужжал у самого уха. Из-за этой особой манеры говорить, ее было легко расслышать даже сквозь общий гул. А она, словно павлин, распускающий свои перья, не переставала хвастаться. Хвасталась всем, чем только можно было хвастаться, от новых стульев, изготовленных лучшими в мире мебельщиками, до платьев Гарриет, которые были настолько роскошными, что ни у одной королевской особы не было ничего подобного. Ее хвастовство было не только утомительным, но и надоедливым, как постоянный скрежет мела по доске.

И вот однажды вечером, сквозь этот поток бессмысленных речей, до меня донеслось из уст Фло: "Она не замужем". Это было произнесено так непринужденно, так буднично, словно речь шла о погоде. И тут, словно молния, меня озарило понимание: эта женщина упорно не видела нас, упорно отрицала факт нашего брака. На все вопросы Гарриет, которые касались нас, она уклончиво отвечала, что с незамужними общаются более охотно, что у них больше шансов завести друзей. А она, дескать, всего лишь хочет, чтобы у ее любимой племянницы было много друзей, что ее жизнь была наполнена радостью и общением. Это было лицемерно и подло, и от этого меня охватывало отвращение.

Я чувствовал себя мерзко, униженным, словно собака, которую пинают и которой брезгуют. Я был лишним, невидимым, существовавшим на задворках этого благополучного мира. Поэтому я с головой ушел в подготовку к экзаменам, пытаясь найти хоть какое-то утешение в знаниях. Я перестал появляться на этих светских мероприятиях, предпочитая уединение душной комнаты шумным собраниям. Гарриет молчала, не отстаивая наше супружество, не пытаясь хоть как-то защитить меня. И именно тогда я понял, что она бесхарактерная моль, готовая плыть по течению, не способная ни на какое сопротивление. В тот момент я потерял к ней всякое зарождавшееся уважение.

Сквозь зубы, с отвращением, я продолжал свое сотрудничество с ней, прекрасно понимая, что если бы она только сказала до отъезда, что не хочет продолжать наш брак, нас бы вернули в тюрьму, и мы, как порядочные преступники, сбежали бы оттуда, оставив позади этот насквозь фальшивый мир. Но ее молчание обрекало меня на участие в этой мерзкой пьесе, где мне была отведена роль статиста, чье мнение ничего не значило.

Тем не менее, несмотря на мое отвращение и разочарование, мы все-таки отправляем письмо Юзефу. В этом письме, Гарриет сообщает, что ее отец насильно заставил ее выйти за меня замуж, и что Герман (то есть я), бьет ее за малейшую провинность, что я только и делаю, что занимаюсь никому не нужной, бессмысленной революцией. Она также извинялась за то, что была холодна с ним, надеясь, что эти лживые слова хоть как-то заденут его чувства. Письмо было пропитано ложью и лицемерием, но это был единственный способ выманить Юзефа, а это значило что нужно играть эту роль до конца.

И снова, словно занавес, опускалась непроницаемая темнота, поглощая меня, лишая меня всякой надежды.

Я проснулся от собственного удара ногой по доске. Холод сковал все тело, словно ледяные оковы, зубы стучали друг о друга, как кастаньеты. Меня бросало то в жар, то в холод. Я начал царапать доски, яростно, отчаянно, словно медведь, попавший в капкан. Все нервы бурлили от бешенства, от бессилия, потому что это был самый худший вид заточения, когда тебя лишают всего, не оставляя ничего, кроме тьмы и одиночества. Ни воздуха, чтобы вдохнуть полной грудью, ни свободного движения, чтобы хоть как-то облегчить свои мучения. Только давящая, непроглядная тьма. Легкие горели, словно высушенные листья, брошенные в огонь, требуя воздуха. Хотелось биться головой о доски, с яростью и отчаянием, но я понимал, что размозжить себе череп - не самая лучшая идея. Блевать от запаха собственной крови, это совсем не то, чего я хотел.

Это был какой-то замкнутый круг, из которого, казалось, не было выхода.

И снова воспоминания, как спасательный круг, вернули меня в прошлое. На этот раз я уже не был в особняке Фло, а шел по улицам Лондона. Мы бродили с Кристофом по серым, мокрым улицам, словно туристы, изучающие старинную архитектуру, архитектуру королей, сделавших эту страну великой. Мы посещали тюрьмы, которые стали музеями, места, куда раньше заточали всех неугодных, задолго до того, как придумали пачками ссылать их в далекую, жаркую Австралию. Я изучал каждый люк, каждое подземелье, вглядываясь с профессионализмом подпольщика. Внимательно всматривался в лица прохожих, пытаясь разглядеть в них что-то важное. Ноги несли меня все дальше и дальше от этого безликого надзирателя, который,следил за каждым моим шагом. И от этого меня переполняло чувство свободы, от которого я несказанно радовался.

В целом, наша жизнь в особняке Фло была не такой уж и строгой, как могло показаться на первый взгляд. Сопровождающий, назначенный следить за нами, старался не попадаться на глаза, словно призрак, следовавший за нами по пятам. Он был незримым присутствием, которое, тем не менее, всегда ощущалось.

Комендантский час, конечно, существовал, но мы не особо его соблюдали, бросая вызов установленным правилам. Он не следил за тем, чтобы я был "хорошим" мужем для Гарриет, что меня, конечно же, устраивало. В результате, я спал отдельно от "жены", в крыле для прислуги. Иронично, но именно там я находил покой и умиротворение, более уютное место во всем этом особняке.

Я не раз замечал, проходя мимо Гарриет на бессмысленных светских вечерах, как она, с напускным кокетством, общается с молодыми английскими аристократами. Она звонко смеялась, щебетала, словно птичка, приманивающая к гнезду, и в эти моменты я окончательно понимал, что наш брак подошел к концу, он был лишь фикцией, заключенной в клетку договоренностей. Ее поведение было для меня еще одним подтверждением того, что я для нее никто, лишь средство, которое она использует, как ей удобно.

Именно тогда я начал готовить план побега, детально продумывая каждый шаг. Естественно, я не забывал про Кристофа, он был неотъемлемой частью моей жизни, и я не собирался его оставлять. Мы были связаны, как братья по оружию, и бежать мы должны были вместе.

Прошло три долгих месяца, наполненных тоской и ожиданием, когда в дом Фло пришло письмо от Юзефа. Сам текст письма расплывался в моей памяти, но одну строчку я вертел в голове, как заученную молитву. Месть была единственным смыслом моего существования: "Я воюю с ними давно. И твой отец прекрасно об этом знает. С его стороны, выглядит это как предательство еще большее. Дай только время, и я от него избавлюсь". Эти слова, заставили сердце биться яростью, пробудили во мне бодрость духа, дали силы продолжать бороться за свою свободу.

Снова я проснулся от собственного, прерывистого дыхания. Сейчас, мои уши улавливали странную возню сверху. Что-то явно происходило, какая-то активность, нарушающая привычный порядок тишины. Стук... Раз, два, три. Стук. Раз, два, три. Этот ритмичный стук, словно послание из другого мира, заставлял меня напряженно прислушиваться, пытаясь понять его значение.

И снова тьма,поглотила меня.

Прошел еще один месяц. За это время я сумел оповестить Хеллу и Роя о своем новом, не самом гостеприимном месте жительства. С нетерпением ждал письма в ответ, надеясь получить хоть какую-то весточку от своих друзей, от той прошлой жизни, которая, казалось, осталась так далеко позади. Я даже вложил для Роя чек, чтобы он не тратился на конверты.

Все шло более чем гладко, даже подозрительно гладко. Мне удалось найти печатную машинку, и это стало для меня своеобразным глотком свободы. Я решил, что начну работать здесь, в этой изоляции, занимаясь своей любимой агитацией, и, возможно, через английских коммунистов смогу выйти на связь с немецкими. Я также нашел запрещенную литературу, которую жадно поглощал, пытаясь наверстать упущенное. Я запоем изучал книги и статьи, опираясь на которые писал свои собственные, пытаясь донести свои мысли до других, даже находясь в заточении. Это занятие давало мне цель, придавало смысл моему существованию.

И вот, как снег на голову, в середине июля, я получил письмо от Хеллы. Ее слова врезались в мою память, словно высеченные на камне, и я помню их наизусть до сих пор, каждое слово, каждую букву.

«Дорогой Адам,

Моё сердце мое чуть не разорвалось от ужаса! Я думала, что ты покинул этот мир. Эта мысль раздавила меня, как тяжелый камень. Но когда я получила твое письмо… О, Боже, как я испугалась и одновременно обрадовалась! Мой пульс бешено заколотился, руки дрожали, когда я разрывала конверт. Слова твои, написанные твоей рукой, были подобны лучу света в кромешной тьме. И вместе с тем, я не могу никому открыть правду. Я храню твою тайну, как самое драгоценное сокровище. Никто, слышишь, Адам, никто не должен узнать, что ты жив. Мне кажется, она изживет тебя. Я даже не проронила ни слова об этом письме, ни единого намека на то, что ты подал весточку. Поэтому, пожалуйста, подписывайся именем Аннелизы, умоляю тебя, чтобы не вызвать ненужных подозрений. Иначе… я не знаю, что бы со мной стало. Но, молю тебя, не переставай писать! Твои письма, Адам, – это единственная ниточка, связывающая меня с хорошим, единственная моя надежда на спасение. Я проплакала несколько часов над твоим письмом, словно обезумевшая. Ах, Адам, я стала такой сентиментальной, я себя не узнаю. Раньше я была такой сильной…

Дела здесь нормально... Но, знаешь, может быть, я просто привыкла к этому. Может быть, здесь всегда было так мрачно, а я этого не замечала, когда была окружена тобой и нашими общими планами. Мы с Джоном поженились в июне прошлого года, как и было задумано. Но трудно назвать это браком, трудно назвать нас семьей. Скорее – мы просто два чужих человека, оказавшиеся под одной крышей. Я не люблю его, и он меня тоже. Между нами нет ничего, кроме молчания. Мы ни о чем не разговариваем, мы живем, словно тени. Впрочем, не ссоримся, и на том спасибо. Я понимаю, ты терзаешься, что не смог помешать этому браку, но не вини себя, прошу тебя. Я ни в чем тебя не виню. Я лишь знаю, что тётя Клэр всегда добивается своего, даже если для этого приходится ломать судьбы других людей.

Ночью, когда все спят, я тайком ухожу в твою комнату. Знаешь, она почему-то нравится мне больше, чем моя собственная. Она какая-то… уютная. Там чувствуется твоё присутствие. Мне нравится сидеть на твоей кровати, глядя в окно на огни ночного города. Я покачиваюсь на ней, словно в детстве, когда ты качал меня на качелях. И включаю твой игрушечный поезд, который ты так любил. Я читаю твои книги, перечитываю по сто раз одни и те же страницы, пытаясь уловить твой голос. А когда становится холодно, я кутаюсь в твой старый жакет, который ты оставил здесь. И тогда, на несколько мгновений, мне кажется, что ты рядом, что всё как прежде…

Ах, Адам, как бы я хотела увидеть тебя, услышать твой голос! Иногда я представляю, что еду в гости к Аннелизе, и там мы наконец-то сможем встретиться. Может быть, когда-нибудь, когда все уляжется… Я так надеюсь на это, как на чудо. Я начала было писать о делах дома, но… я просто не могу. Я словно тону, захлебываясь в этом болоте повседневности.

У дяди Альберта и тёти Клэр всё идёт, как обычно, неплохо, если не считать, что после твоей, так называемой, "пропажи", дядя Альберт стал еще мрачнее и молчаливее. Кажется, он совсем отдалился от нас всех. Тётя Клэр же всё твердит, всем и каждому, что ты мёртв. Причем говорит она это с таким обыденным тоном, таким безразличием, будто умерла какая-то мышь, а не её собственный сын. Ты можешь себе это представить?! Иногда мне кажется, что она нарочно это делает, чтобы причинить мне еще больше боли.

Джон, как оказалось, проходит практику в больнице. Оказывается, в Оксфорде только теоретическая часть. Но в прочем мне всё равно.

Мичи и Максимилиан больше не появляются в нашем доме. Но мы с ней поддерживаем связь, переписываемся. Она спрашивала о тебе. Я пока не знаю, что ей ответить, стоит ли ей что-то говорить. Она родила ребёнка, девочку. Назвали Леоной. И пишет, что очень любит своего папу, а вот к ней холодна. Знаешь, она приглашает меня к себе в гости, и я думаю, что поеду, как только появится возможность. Мне нужно вырваться отсюда, хотя бы на время.

Ох, Адам! Я хотела закончить это письмо, отослать его тебе, и чтобы ты порадовался за то, что у нас, вроде как, всё неплохо. Чтобы хоть чуть-чуть успокоился. Но, перед тем как опустить его в почтовый ящик, я решила навестить фрау Ланге. Ты же знаешь, я периодически навещала их, приносила немного денег и всякие вкусности. И подумала, что будет совсем неплохо, если я возьмусь за обучение Роя, а заодно проведаю малышей.

И вот, я снова поднялась в их квартирку, постучалась раз, другой… тишина. Потом, дверь приоткрылась, вышла соседка… Ох, Адам… как же мне тяжело сообщать тебе эти ужасные новости! Но, пожалуйста, прошу тебя, пообещай мне, что ты не прибежишь сюда! Не делай этого!

Адам, фрау Ланге и детей… их убил её муж, будучи в очень пьяном состоянии. Ему уже вынесен приговор и, вроде как, его арестовали. Это ужасная трагедия. У меня сердце разрывается. Я постараюсь организовать похороны. Я обещаю тебе, что не оставлю их. Но, умоляю тебя, не сбегай и не вини себя! Это не твоя вина! Я буду держать тебя в курсе всех событий.

С любовью,

Хелла К»

И снова, сквозь пелену своего измученного состояния, я услышал стук. Но на этот раз это был не просто стук, это был хаотичный, торопливый стук, сопровождаемый голосами. "Что-то происходит," - промелькнуло в моем сознании, словно искра в темноте.

— Быстрей копай, чертов ублюдок. Рассвет скоро! — прохрипел грубый мужской голос, полный раздражения и нетерпения.

— Да копаю я, копаю! — ответил другой голос, менее уверенный и напуганный.

— Ты какого черта там стоишь командуешь? Спускайся и помогай! — рявкнул первый, не давая ему возможности передохнуть.

— Нет, братва, я только кашлять закончил. Как собака сдохнуть не хочу, — попытался оправдаться третий голос, полный тревоги и отвращения.

— Не ссы, Маккензи, вискарь налью! — крикнул четвертый, пытаясь подбодрить своих товарищей.

Раздался резкий стук по крышке гроба, отдавшийся болезненной волной по всему моему телу. Каждый удар отзывался острой пульсацией в висках, словно тысячи маленьких молоточков стучали по моим костям. Я зажмурил глаза, пытаясь хоть как-то пережить эту невыносимую головную боль.

— Нашёл, бля! Глубоко закопали, суки! — крикнул один из копателей, его голос был полон злорадства и одновременно облегчения.

— Гер-ман Стей-ниц, — раздался задумчивый голос, в котором угадывалось удивление. — Странно, а чего не в склепе Стейницов похоронили?

— В семье не без урода, хоронят неугодных как собак. Ладно хоть подписали, — ответил другой, его слова звучали цинично и грубо.

Между крышкой и дном врезалось острие кирки. Раздался резкий скрип досок и гвоздей, словно старые кости, которые с хрустом ломаются под давлением. Я жадно вдыхал в образовавшиеся щели поток сырого, холодного воздуха, пропитанного запахом дождя и земли. Воздух был таким свежим, таким долгожданным, что боль от резкого притока кислорода в легкие была даже приятной.

Наконец, крышка, поддавшись манипуляциям, с треском слетела, и капли дождя и грязи упали мне прямо на лицо. Я открыл глаза, но не мог сфокусировать взгляд, уставившись в одну точку, пытаясь понять, что происходит, наблюдая за тем, что они собирались сделать, не зная, друзья это или враги.

— Ох, блять, Руперт! — воскликнул один из копателей, широкополый шляпе, — Ему даже глаза не закрыли. А сохранился хорошо. Месяц прошел. Его голос звучал с удивлением и каким-то жутким восхищением.

Месяц...

— Может, бальзамированный? — спросил жилистый старикашка, его голос звучал хрипло и неуверенно, словно он сомневался в собственных словах.

— Хватит трындеть. Берите все что есть, и обратно закапывайте, — прорычал третий голос, которого я все еще не видел, но его тон был властным и резким, не терпящим возражений.

— Как-то страшно лезть, — пробормотал Шляпа, его голос звучал неуверенно и взволнованно, словно он боялся чего-то неведомого.

— А подыхать не страшно? — наконец, в поле зрения появился, наверное, тот самый Маккензи. Это был шотландец крепкого телосложения, с широкими плечами и сильными руками, но его лицо было опухшим и пропитым.

— Страшно. А тута сразу, схватит за руку и насмерть, — ответил Шляпа, его голос дрожал от страха, словно он действительно верил в то, что я могу вылезти из гроба и утащить их за собой в загробный мир.

Старик, на удивление, оказался смелее, чем его товарищи. Он, не обращая внимания на их колебания, сунул руку в гроб, нащупал что-то и выудил из него маленький мешочек с деньгами. Мешочек был тяжелым, и это сразу бросалось в глаза.

Но они не успели отойти, я вырвался из своего заточения, схватил обоих копателей за забылки и, собрав последние силы, столкнул их лбами с такой силой, что они застонали от боли и неожиданности. Воспользовавшись тем, что все трое отвлеклись от происходящего, я вылетел из гроба, схватил свое маленькое добро, которое было в руках у старика, и, что есть мочи, пустился бежать, как испуганная антилопа, спасающаяся от хищника. Адреналин бурлил в моей крови, придавая мне сил и скорости.

Сначала я бежал куда глаза глядят, не разбирая дороги. Я мчался по неосвещенным, грязным улицам, спотыкаясь о камни и ухабы, жадно глотая холодный, сырой воздух, который обжигал мои легкие. Ноги несли меня вперед, повинуясь лишь инстинкту самосохранения. В ушах стучала кровь, а сердце колотилось, как сумасшедшее. Однако, через какое-то время, я понял, что погони нет, что они, скорее всего, испугались моего внезапного воскрешения и не собирались преследовать. Тогда я перешел на шаг, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Наконец, обессиленный и измученный, я остановился.

Я стоял около какого-то старинного здания, с облупившейся штукатуркой и потемневшими от времени камнями. С водосточной трубы, прикрепленной к стене, тонкой струйкой стекала вода. И тут, словно внезапное озарение, я почувствовал, что мой рот и глотку сводит от жажды. Язык прилип к небу, а горло сжалось в комок. Руки сами собой потянулись к струе воды.

Я пил жадно, с нечеловеческим наслаждением, наполняясь жизнью, как иссохшая земля впитывала живительную влагу. Холодная вода обжигала мое горло, но я продолжал пить, пока не утолил мучительную жажду. Сначала я осел прямо на мокрый тротуар, под струей воды, затем, медленно и осторожно, прижался спиной к зданию, подставив голову под холодный поток. Вода смывала с меня грязь и усталость, и я, наконец, почувствовал, как ко мне возвращаются силы.

Не помню, сколько времени я так просидел, прислонившись к стене, подставив лицо под ледяные капли дождя. Потому что, словно под воздействием гипноза, меня снова унесло в воспоминания, в тот мир, где я был жив.

Я снова держал в руках письмо Хеллы и перечитывал его снова и снова. Пытаясь вникнуть в смысл написанных строк. Черные буквы, размазанные по желтоватой бумаге, плясали перед глазами, и я вгрызался в них, повторяя вновь и вновь, как безумец, но смысл, никак не желал оформиться в чёткую картину. Сперва я цеплялся за соломинку надежды, словно утопающий за кусок доски, отчаянно пытаясь убедить себя, что речь идет о какой-то иной фрау Ланге, о незнакомой мне женщине, никак не связанной с Роем. "Почему Хелла тратит чернила на эту чужую мне историю?" – мысль сверлила мозг, словно раскаленный гвоздь, болезненно пульсируя в висках.

Но с каждой минутой, с каждым повторным прочтением, сомнения рассеивались, словно утренний туман под натиском солнца, и передо мной, во всей своей леденящей душу наготе, представала ужасная истина. Хелла писала о Рое, о его матери, о той доброй фрау Ланге, которую я знал и любил, которая была мне семьей. Она доверилась чудовищу, она открыла дверь в свой дом убийце, мужчине, чья душа была отравлена мерзкой зависимостью, и этот мужчина в пьяном угаре лишил жизни беременную женщину и ее беззащитных детей. Он растоптал хрупкую жизнь, как сорную траву, и кровь, казалось, застыла на моих ладонях, словно омертвевшая кожа.

И вот тогда в моем нутре, как гнойник, взорвалась ярость. Она разлилась по всему телу разрушая все на своем пути. Мышцы напряглись до хруста в суставах, и меня затрясло, как лихорадочного больного. Пот проступил на лбу, и я почувствовал, как ледяная струйка скользит по виску. Меня охватил удушающий спазм, и воздух, казалось, перестал поступать в легкие, они словно сжались, не желая впускать грязный воздух этого проклятого мира. Никто, ни одно проклятое существо, не имеет права отнимать жизнь у тех, кто мне дорог, у тех, чьи жизни переплелись с моей, словно корни деревьев. И в этот момент я с ужасом осознал, как то светлое, что еще тлело во мне, стремительно меркнет, словно огонь, затушенный ветром, оставляя лишь холодную, ледяную тьму.

Я подбежал к умывальнику, черпая в ладони ледяную воду, чтобы умыться, затем взгляд устремился к зеркалу, и, я вперился в свое отражение. Но то, что смотрело на меня из глубины стекла, не было уже тем наивным юношей, каким я был прежде. Отныне там стоял бледный, осунувшийся молодой человек с заострившимися чертами, с лицом, на котором не осталось и следа детской беспечности. Кожа его была натянута на костях, как пергамент, а глаза горели нездоровым блеском, полным ледяного отчаяния и жгучей, испепеляющей ярости. Но это не была вспышка гнева, которая вспыхивает и гаснет. Это был выжженный шрам, зарубцевавшийся в глубине души, который будет кровоточить вечно. Слова Хеллы вырвали последние остатки юности, убив наивную надежду на исцеление, подобно палачу, вырвавшему ещё бьющееся сердце из груди.

И тут, словно поток грязи, хлынули воспоминания о всех смертях, которые я с таким трудом сдерживал в глубине своей истерзанной души: Агнешка, тётя Юдит, Юстас, фрау Ланге с ее детьми, Ангела, Мария... и маленький Рой, которого я так и не смог защитить. И меня словно подкосили, лишив опоры, и я рухнул на пол, в тесной и убогой комнате, раздавленный тяжестью горя.

Я схватил тяжелую, чугунную пепельницу и с неистовой силой швырнул ее в стену. Но это не принесло облегчения, лишь усилив боль, терзавшую мое тело, словно я сам себя истязаю. Мелкая штукатурка осыпалась с глухим стуком. Я метался по комнате, словно загнанный зверь, ища способ высвободить накопившийся гнев. Мои движения становились все более хаотичными, дергаными, как у эпилептика. Я хватал предметы, швыряя их о стены, ломая мебель, калеча увядшие цветы в глиняном горшке, как будто уничтожая эти бездушные предметы, я мог бы уничтожить и ту боль, что разрывала меня на части. Но ничего не помогало. Я был словно буря, сметающая все на своем пути, но эта буря не могла уничтожить меня, лишь выпустить наружу гной скопившейся внутри боли. Я бы с радостью вырвал собственное сердце, залитое кровью, и бросил его в эту кучу мерзости, но даже это не принесло бы мне искупление, оставив лишь пустоту и тьму.

Я очнулся от захлестнувших меня воспоминаний, как от долгого, беспокойного сна. В сознание пробивался какой-то хриплый, надрывный звук, и я зачарованно стал вслушиваться в него, пытаясь понять, что это. Сначала я подумал, что это плачет кто-то другой, что это бродяга, нашедший приют в этом темном, дождливом городе. Но по мере того, как я слушал, до меня доходил ужасающий смысл этого звука. Я с ужасом понял, что это мое собственное. Это я, Адам Кесслер, плакал, как ребенок, которого бросили в лесу, один на один со своим горем.

Рыдания рвались из моей груди. Это была не просто печаль, это была боль, которая пронизывала меня насквозь, от макушки до кончиков пальцев. Это была боль утраты, боль предательства, боль бессилия перед тем, что со мной произошло. Это была боль от того, что моя жизнь рухнула, как карточный домик, и я, как осколок разбитого зеркала, не знал, куда мне податься, куда мне идти.

Внезапно, движимый какой-то неведомой силой, я сжал руку в кулак и, со всей силы, ударил по ближайшей луже, разбрызгивая брызги и капли воды в темную ночь. Капли, взлетая в воздух, исчезали в черноте, а на мокром асфальте оставались лишь маленькие круги, как память о моем гневе и отчаянии. Этот удар был не просто попыткой выплеснуть эмоции, это был крик, вопль, вырвавшийся из моей души, которая не могла больше сдерживать боль.

Сколько еще раз я смогу выдержать этот кошмар, сколько раз мое сердце разорвется на куски? Сколько еще потерь, сколько еще смертей мне предстоит пережить? Почему все, кого я хоть немного, хоть на миг, посмел назвать своими близкими, гибнут, при самых гнусных обстоятельствах? Будто сама Смерть, эта чёртова старуха, ходит за мной по пятам, как голодная сука, но каждый раз, как старая трусиха, с трудом подносит косу, неспособная меня добить, но так и не даёт покоя. Ничтожная, слепая идиотка, с косой в костлявых руках.

Я снова закрыл глаза, тщательно вытирая лицо руками, словно отскрёбывал от него всю свою скорбь. Воспоминания продолжали преследовать меня.

Не знаю через сколько времени в той жизни, я обнаружил себя растянутым на полу, возле камина, чьи угли тлели с тусклой злобой, освещая грязную комнату. В дверь молотили, наверное, сбежались на грохот жители дома, но меня это не волновало ни капли. Я лежал в тягучей прострации, в болоте, и единственное, что смутно шевелилось в моем затуманенном сознании – это мысль, как грязная пиявка, присосавшаяся к мозгу – нужно спрятать это проклятое письмо, чтобы ни один любопытный нос не залез в эти строки, не осквернил своей жадной натурой мою боль. И снова меня засосало в черную, липкую тьму.

Мой взгляд, как у мертвеца, остановился на шкафу, массивном, тяжелом и мрачном, как надгробная плита. Я ощущал его вес, его угловатую тяжесть, и ленивая мысль промелькнула в моем мозгу, как червь в гниющей плоти: а что, если уронить эту громадину в проходе? Что, если, поставив его поперек, я запрусь от всех этих любопытных, от всей этой ненавистной суеты?

Раздался новый оглушительный грохот кулаками или стулом по двери, и этот звук заставил мои глаза, полные безразличия, переместиться на дверь. И тут, к моему удивлению, я увидел, как шкаф, подобно бревну, волочится за мной, издавая при этом отвратительный, скрежещущий звук, похожий на вой мучимого животного. Я мысленно наклонил его, придав ему силу своей ненависти, и эта гора дерева, с противным скрипом, поддалась моему желанию.

Я считал, что без сомнений, сошел с ума, точно спятил, как человек получивший по голове. Хотелось прогнать этот навязчивый морок, сбросив, как грязное покрывало, и отчаянно зажмурился, но тяжелый, наклоненный шкаф вновь напомнил о своем существовании, обрушившись с оглушительным, отвратительным грохотом перед самой дверью, как жирный труп, упавший с высоты. Пыль и щепки взметнулись в воздух.

Перед глазами, словно вспышка молнии, возникло воспоминание: шахта, и глыба, нависшая над Гарриет, словно челюсть чудовища, с которой сыпались крошки мелких камней, предвещая неминуемую гибель. Тогда, я помнил, я словно пригвоздил ее взглядом, удерживая от падения, и мне было нужно лишь одно намерение, чтобы остановить эту груду камней. И вот сейчас, здесь, ситуация повторялась.

Весь мой скепсис, тщательно выстроенные доводы сыпались в прах, все мои утверждения о том что не существует ничего необъяснимого физически или химически, как прогнившие доски, падали в пропасть. И ладно бы, если это был бы мой личный бред, если бы все происходило только в моей голове. Тогда, с легким сердцем, можно было бы отправляться в дурдом, в общество умалишенных, где меня не сочтут за сумасшедшего.

Я перевел взгляд на цветок в глиняном горшке, одиноко стоящий на подоконнике, и мысленно поднял его, как поднимают ребенка, до самого потолка. И вновь этот проклятый предмет, словно живое существо, последовал за моим взглядом, медленно паря в воздухе. Отвернулся. И он, безжизненный, неуклюже рухнул на пол, разлетевшись в дребезги.

Я помню, как, выпрыгнув из окна, словно сорвавшийся с петель ставень, чтобы никто не догадался о моей странной особенности. По пути я прихватил газетку у мальчишки, делая вид, будто ходил за ней, создавая алиби для своего внезапного появления, словно актер на сцене. Спокойным шагом я вошел в прихожую дома. У двери в комнату, где я провел последние несколько часов, стоял мой сопровождающий и пара слуг, с остервенением тараня её, не обращая внимания на то, что это дорогое, красного дерева полотно. Чуть поодаль от них, заливаясь слезами, стояла сама Фло, и с театральной страстью молила их пожалеть дверь, которая, видимо, значила для нее больше, чем мое собственное существование.

Будто ни в чем не бывало, с верхнего этажа неспешно спустился Кристоф. Он явно был удивлен моим появлением, но, как всегда, сохранял спокойствие и невозмутимость, как английский лорд.

— Пойдём, пройдёмся? — небрежно предложил я, стараясь скрыть внутреннее волнение, и направился в сторону выхода.

Мы брели по улице, вдыхая плотный, сырой туман, который окутывал город, словно саван, опустившийся на ночь. Мы шли неспешно, в отличие от торопливой толпы работяг, спешащих по своим делам, словно впряженные в заводской механизм. Казалось, вот-вот должен начаться дождь. Все небо было затянуто свинцовыми тучами, и вдали, словно раскаты артиллерийского орудия, громыхала приближающаяся гроза. Мы подошли к витрине магазина, где были выставлены изящные чашки из китайского фарфора. Остановились, рассматривая их, погрузившись в свои мысли, словно в ожидании театрального представления или наоборот, желая отвлечься от внутреннего напряжения. Ничто, казалось, не предвещало беды.

И тут, в отражении стекла, я заметил направленный на Кристофа револьвер, как в дуэльной схватке. Миг, всего лишь доля секунды, и мой разум молниеносно проанализировал ситуацию, словно телеграф, сфокусировавшись на источнике опасности. Я действовал на автомате, не раздумывая, отталкивая Кристофа от линии огня, прежде, чем раздался оглушительный выстрел. Я почувствовал сильный удар, обжигающую боль, и, как во сне, мое сознание начало погружаться во тьму, словно гасла газовая лампа.

Кошка, словно тень, скользнула ко мне на бёдра, неожиданно вырвав меня из пучины забытья. Ее легкое прикосновение, как разряд молнии, вернуло меня в реальность. Я машинально положил руку на то место, где, как мне казалось, в меня вошла пуля, но не почувствовал ни боли, ни даже намека на рану. Странное онемение царило в моем теле, я как будто был неживым манекеном. Заметив какое-то движение, белая кошка выгнулась дугой, словно натянутая струна, и, с грацией акробата, метнулась в сторону, оцарапав мое бедро острыми, словно бритвенные лезвия, когтями.

И тогда я встал, решительно и твердо, чтобы направиться обратно в дом Фло. Может быть, я был дураком, который решил бросить в канаву свой единственный шанс на побег, но во мне жила неукротимая потребность вытащить Кристофа из этого змеиного гнезда. Во мне тлела слабая надежда, что с ним ничего не случилось за этот месяц, и я не мог просто так его бросить. Я был готов рискнуть всем, ради него.

Я прибыл к дому Фло в предрассветную темень, настолько плотную, что она обволакивала все вокруг, как густой кисель. Мне приходилось вытягивать руки вперед, подобно слепцу, чтобы не споткнуться и не упасть на неровной мостовой. Холодный туман проникал под одежду, обжигая кожу, но меня это уже не беспокоило. В моем сердце горел огонь решимости, который не давал мне сдаться. Я был готов сражаться, несмотря ни на что, ради Кристофа, ради нашей свободы, и, быть может, ради того, чтобы вновь обрести себя.

Открытые окна комнаты Кристофа блеснули в ночи, словно маяки, и я, на мгновение, почувствовал облегчение. Мне не придется проникать в дом через дверь, рискуя разбудить всех его обитателей. По скользким от влаги и тумана стенам было трудно карабкаться вверх, словно альпинисту, покоряющему отвесную скалу. Но я, с упорством, достойным лучшего применения, карабкался дальше, пока, наконец, не добрался до подоконника, а затем, с грохотом, упал на пол комнаты, разбудив своего друга.

— Чертов воришка! — прорычал он, поджигая свечу, его голос был полон раздражения и недовольства. — Вот ты и попался!

Едва только свет свечи озарил меня, как его худое лицо вытянулось, словно под воздействием какой-то неведомой силы. Черты Кристофа заострились, он побледнел и стал до неузнаваемости непохожим на себя прежнего.

— Адам... — изумленно прошептал он, его голос был полным ужаса и потрясения. — Ты, совесть моя, пришел спросить с меня сполна?

Он стоял вжавшись в стену, словно тень, и едва напоминал того крепкого, уверенного мужчину, которого я знал. Он смотрел на меня, и видел не живого человека, а призрака, явившегося из потустороннего мира, и этот ужас пугал меня не меньше, чем его собственный.

— Я прошу тебя, Адам, прости меня, — умоляюще произнес Кристоф, его голос дрожал от страха и раскаяния.

— За что простить? — спросил я, стараясь казаться спокойным, хотя внутри меня все кипело от тревоги и негодования.

— Это не случайность, что Гарриет оказалась в шахте, — сказал Кристоф, опуская голову. — Бёттхер все знал изначально. Он с самого начала следил за тобой, даже когда ты был в Берлине. Его слова прозвучали, как приговор, разрушая все мои иллюзии, и словно острый нож, вонзились в мое сердце.

Я попятился, сокрушенный новой правдой, словно меня ударили обухом по голове. Каждое слово Кристофа, словно гвоздь, вбивалось в мою и без того израненную душу. Мои ноги подкашивались, словно стебли скошенной травы, и я, в конечном итоге, оказался прижатым спиной к двери, словно загнанный в угол зверь. Мир вокруг меня расплывался, и я с трудом мог сфокусировать взгляд на лице Кристофа.

— Говори всё, что знаешь, — обескураженно произнес я, мой голос звучал хрипло и устало, словно я постарел на несколько лет.

— Червь сказал, что есть работёнка, за которую неплохо отстёгивают, — начал Кристоф свой рассказ, словно исповедуясь. — В этот же вечер меня вызвали на допрос, но вместо Блюхера в камере был Бёттхер. Он сказал, что мне будут платить...

— Сколько? — перебил я его, мой голос был резким и требовательным, как выстрел.

— Пятнадцать тысяч марок. И срок до двух лет сократят. Взамен я буду докладывать о каждом твоем шаге. Те письма, что я отправлял якобы жене, на самом деле шли Бёттхеру. Я изложил ему твой план по покушению на него, и он привел в шахту свою дочь. А потом он сказал, чтобы я сделал всё, чтобы ты обратил на нее внимание, как на женщину, — его голос задрожал, словно он боялся произносить эти слова. — И стал тебе намекать. Когда увидел твою незаинтересованность, понял, что нужно в другом ключе смотреть.

— Гарриет знает? — с трудом выговорил я, мой голос звучал приглушенно и глухо, словно доносился из-под земли.

— Нет, она была предельно честна с тобой, — ответил Кристоф, его голос звучал искренне и виновато.

— Он заплатил тебе? — спросил я, мой голос был наполнен яростью и отчаянием.

— Да, — тихо ответил Кристоф.

— Давай сюда деньги, — потребовал я, протягивая руку.

Получив чек, я толкнул дверь плечом и направился в коридор. Когда услышал шаги за спиной, я резко нырнул в темный угол, где находилась дверь в комнату Гарриет, и слился с темнотой, словно растворился в ней, будто меня никогда и не было. Я замер, наблюдая за тем, что происходит, готовый действовать в любой момент.

Дверь комнаты Кристофа плавно закрылась, словно тихий вздох, и я, выдохнув, приоткрыл другую дверь, ведущую в комнату Гарриет. Едва я переступил порог, как меня тут же охватил густой, удушливый запах плоти и пота, липкий и сладкий, словно в борделе, где я однажды прятался от жандармов. Запах похоти и духоты, смешанный с ароматом увядших роз, висел в воздухе, создавая тяжелую, гнетущую атмосферу. Я поднял взгляд, и мои глаза устремились к измятой постели, словно в ловушку.

Моя "жена" спала в объятиях какого-то мужчины, одного из тех многочисленных поклонников, которых она собирала вокруг себя, словно пчела нектар. Кто он был, я уже не знал, да и не хотел знать. Они оба были полностью наги, их тела, слившиеся в объятиях, лоснились от пота. Они мирно покоились, не подозревая о внезапном вмешательстве "трупа" в их извращенный союз.

На цыпочках, стараясь не издавать ни малейшего звука, я подошёл к её туалетному столику, заваленному флаконами духов и безделушками. Среди них нашел шкатулку для писем, похожую на ту, что она когда-то показывала у себя дома. Шкатулка была украшена перламутром и слоновой костью, она точно ждала меня, словно знала, что я приду за ней.

Я, медленно поднял взгляд на зеркало, стоящее на столике, и столкнулся с собственным отражением.

Неудивительно, что Кристоф так испугался меня. Я полностью олицетворял собой описание мертвеца, восставшего из могилы. Мое лицо было бледным, как полотно, глаза горели лихорадочным блеском, а волосы были спутанными и грязными. Осталось только начать разлагаться, и судя по моей умершей душе, это, наверное, начнется в скором времени.

Я выудил из шкатулки письма, как змей из гнезда. На свете догорающей свечи, мои глаза зацепились за знакомые подписи. Я не стал вчитываться, мне было достаточно увидеть эти имена, чтобы понять, что это именно то, что мне нужно. Небрежно закинув их за пазуху, я развернулся и пошёл прочь из этого дома.

Выйдя на улицу я встал в тень под дерево, отвернулся от дома Фло и закурил. Моя желанная свобода появилась так неожиданно, что я не успел даже понять насколько она дорога мне . Выдохнув клуб сигаретного дыма, я услышал удар и устремил свой взгляд в сторону звука. Чуть поодаль меня, на дороге, раскинув руки лежал Кристоф. Створки его окна были открыты.

Я подошёл к нему, пытаясь избавиться от страшной догадки и увидел взгляд, устремленный в ночное небо, а вокруг него стремительно растекающуюся лужу крови. Кристоф был мёртв.

Чертыхнувшись, я быстрым шагом направился прочь. Теперь, я ушел навсегда, оставив позади себя ложь и лицемерие. Я ушел, чтобы начать новую жизнь, в которой не будет места ни для любви, ни для доверия.

«Милостивая Гарриет!

С прискорбием вынужден признаться в своей непростительной ошибке, усомнившись в чести Вашего почтенного родителя, равно как и в Вашей собственной. За сие опрометчивое суждение приношу Вам и глубокоуважаемому господину Бёттхеру свои искреннейшие извинения. С ним я уже имел честь объясниться и заверить его в своем глубочайшем раскаянии. Признаюсь, однако, что известие о некоем прикосновении чуждого мужчины к Вашей особе несколько омрачает светлую радость моего нынешнего положения.

Ваш батюшка, как оказалось, является обладателем весьма проницательного ума и предложил превосходный план, в осуществлении коего я имел честь принять посильное участие. Возрадуйтесь же, дорогая Гарриет! Вдовство Ваше не столь горестно, как могло бы показаться на первый взгляд, особливо ежели учесть, что на Ваш счет отныне ежегодно будут поступать весьма и весьма солидные суммы от родителей покойного супруга Вашего, исчисляемые тысячами марок!

Смею уверить Вас, что сие обстоятельство в корне меняет Ваше положение в свете и открывает перед нами радужные перспективы. Прошу Вас, не медлите с возвращением, дабы мы могли, наконец, соединить наши судьбы пред алтарем Господним.

С истинным почтением и сердечной преданностью,

Ваш покорный слуга,

Йозеф»

«Здравствуй, Адам,

Пишу тебе с тяжелым сердцем, но и с некоторой долей надежды. Надежды на то, что эта весть, пусть и печальная, принесет тебе хоть каплю облегчения. Сегодня я проводила похороны. Я знаю, ты, скорее всего, сорвешься с места и помчишься сюда, как только прочтешь эти строки. Может быть, так даже лучше. Ты нужен мне, Адам. Мне страшно и одиноко.

Похоронили троих из четверых. Фрау Ланге, Ангелу и Марию… Три закрытых гроба, три свежих могилы. Это было ужасно, Адам. Я до сих пор не могу прийти в себя. Кажется, будто это происходит не со мной, будто это какой-то кошмарный сон.

Но вот Роя… Роя похоронить не удалось. Его тело не нашли. Понимаешь? Его просто нигде нет. Я все обыскала, полиция тоже. Это сводит меня с ума. Убийца не мог его спрятать, просто не успел бы. Соседи услышали шум и вызвали полицию, и та, по словам офицера, приехала практически сразу после того, как он… как он закончил. Значит, Рой сбежал. Должен был сбежать. Но где же он? Где его искать? Куда он мог пойти в таком состоянии? Эти вопросы не дают мне покоя ни днем, ни ночью.

За меня не волнуйся, я в порядке. По крайней мере, физически. Конечно, я подавлена, напугана и растеряна, но стараюсь держаться. Ем, сплю, даже пытаюсь учиться, хотя это кажется сейчас таким бессмысленным...

Адам, если ты решишь бежать, умоляю, напиши мне. Я пришлю тебе чек, деньги тебе сейчас очень понадобятся. Только не возвращайся домой, умоляю тебя. Клэр… Я уверена, что она тебя сдаст. Мне кажется, она тебя ненавидит.

Если тебе некуда идти, поезжай к Мичи. Она твоя сестра, она не выдаст тебя, я в этом уверена. Она примет тебя, поможет, спрячет, если нужно.

Мне очень нужна твоя поддержка, Адам. Я не знаю, что делать дальше. Но и тебе сейчас нужна помощь. Пожалуйста, будь осторожен.

С бесконечной любовью и тревогой в сердце,

Хелла К»

Итак, убийцей оказался Бёттхер! Но откуда, спрашивается, у этого негодяя могли оказаться деньги моих родителей? Неужели все это - тщательно спланированная операция моей дорогой матушки? Сомневаюсь...Или же это великолепная, изощренная ложь, единственной целью которой было удержаться на плаву и не пасть жертвой гнева всемогущих Фойерштайнов? Этот Бёттхер, он оказался еще большим трусом, чем я мог себе представить! Его низость не знает границ!

Что ж, тем сильнее разгорается во мне жажда истины! Я должен докопаться до сути, чего бы мне это ни стоило! Все тайное рано или поздно становится явным, и словно ищейка, идущая по следу, я не остановлюсь, пока не найду ответы на все свои вопросы.

Прошло два дня с тех пор, как, рискуя собственной жизнью, я похитил эти злосчастные письма. Сегодня, после покупки билета, я, наконец, сел в поезд. Туманная Англия, с ее чопорными жителями и отвратительным обществом, медленно таяла вдали, пока, наконец, не скрылась за горизонтом, подобно ночному кошмару, рассеивающемуся с первыми лучами рассвета.

Словно сирота, возвращающийся в родные края, я слушал печальную мелодию губной гармошки, которую наигрывал какой-то одинокий старик, и, погрузившись в свои невеселые мысли, смотрел в окно на размеренный бег поезда. Колеса стучали, унося меня все дальше от лжи и интриг, и где-то в глубине души теплилась робкая надежда на то, что справедливость, в конце концов, восторжествует.

Если Рой жив, судьба вновь бросает мне вызов, на который я не могу не ответить. Я должен отыскать его и взять под свое крыло. Отныне мне не пристало скрываться, ведь покойника никто не станет искать. Единственное, что омрачает эту мысль, – необходимость облачиться в личину другого человека, сменить имя, но это не такая уж и высокая цена за обретенную свободу.

Воспитание Роя я всецело возьму на себя. Это, несомненно, наложит отпечаток на мою жизнь, вынудив окончательно порвать с подпольем, ибо отныне на моих плечах лежит тяжкий, но благородный груз ответственности за судьбу ребенка.

Оглядываясь назад, на тернистый путь, усеянный потерями, я с удивлением осознаю, что вышел победителем из этой дьявольской игры, сотканной из хитросплетений, лжи и кошмаров. Я обладаю самым ценным, что не под силу отнять никому – жизнью и свободой. Мое возвращение в Пруссию подобно возвращению блудного сына в отчий дом. Сердце переполняет ликование, сравнимое разве что с радостью ребенка, после долгой разлуки увидевшего родную мать.

Пусть мой жизненный путь далек от идеала, пусть превратности судьбы лишили меня всего, к чему я стремился, но эти испытания лишь закалили мой дух. Страх потерять родителей мне неведом, ибо за свои двадцать лет я так и не познал счастья обрести их. Мне не страшна боль утраты любви, потому что никто и никогда не дарил мне этого чувства. А те немногие, кто был мне дорог, уже давно покоятся в сырой земле. И лишь Рою по какому-то счастливому стечению обстоятельств удалось избежать этой горькой участи. Он - единственная нить, связывающая меня с прошлым, и ради него я готов начать новую главу своей жизни.

Едва ли найдется в этом мире сила, способная растопить лед в моей душе, вернув ей былую наивность и доброту. Однако я не позволю себе озлобиться, не стану ненавидеть весь мир лишь за то, что он отверг меня. Подобно лишайнику, что находит пристанище там, где не способно выжить ни одно иное растение, или кактусу, стойко переносящему испепеляющий зной пустыни и мучительную жажду, я буду продолжать жить, невзирая на удары судьбы.

Мое бессмертие, по всей видимости, обрекает меня на существование, подобное лишайнику. Жизнь призрачная, эфемерная. Для всех – неуловимый фантом. Мне предстоит влачить свой век, доживая до определенного возраста, а затем инсценировать собственную кончину, менять обличья и место жительства, начиная все с чистого листа, дабы не вызывать ненужных подозрений.

Или же, как вариант, вовсе отказаться от каких-либо знакомств, избрав путь безликого отшельника, тени, подобно Стэну Смиту, что, укрывшись в лесной чаще, молча наблюдает за миром, не одобряя его суетность и быстротечность времени. Скрыться от взоров людских, став бесплотным духом, блуждающим среди деревьев, безмолвным свидетелем смены эпох. Жить, не оставляя следов, не произнося ни слова, лишь изредка напоминая о своем существовании легким дуновением ветра в кронах вековых деревьев.

В Бад-Фридрихсхалль я прибыл на следующий день, ближе к вечеру, и без промедления разместился в скромной гостинице, расположенной неподалеку от вокзала. Город сей славился своей строгой и бдительной полицией, что неустанно следила за порядком, пресекая любые попытки побегов, коих здесь случалось немало. Документы каждого приезжего подвергались тщательному досмотру. Свои бумаги, вместе с дневником и некоторыми личными вещами, я предусмотрительно забрал из особняка Фло. Сомневаюсь, что Бёттхер растрезвонил на каждом углу о кончине Германа Стейница, а задерживаться в этом городе я не собирался. Главное – держаться с непоколебимой уверенностью, не выказывая ни тени сомнения или страха.

С наступлением ночи, когда город погрузился в объятия сна, я покинул гостиницу и направился в сторону особняка Бёттхера. Дорогу я помнил лишь приблизительно, ориентируясь по пушистым елям, что, словно безмолвные стражи, выстроились по обеим сторонам пути. Дабы сэкономить время, я взял в аренду старую, но еще крепкую лошадь, что позволило мне сократить путь на несколько часов. Однако, не доезжая километра до цели, я был вынужден спешиться и оставить лошадь, дабы не привлекать лишнего внимания.

К рассвету, когда первые лучи солнца робко пробивались сквозь пелену тумана, я достиг места назначения. Разбив небольшой лагерь, я надежно привязал лошадь к раскидистому дереву, закинул удочку в реку и разжег небольшой костерок, дабы согреться и приготовить нехитрый завтрак. В ожидании рева мотора, который возвестил бы о приближении цели, я с упоением наблюдал, как осенний ветер игриво шелестит тускло-зеленой листвой, наполняя воздух терпким ароматом увядающей природы.

Я остался наедине с природой, вдали от людской суеты, шума и притворного веселья. Лишь умиротворяющее журчание небольшой речушки да мелодичное пение птиц создавали приятный, ненавязчивый фон, позволяя мне в полной мере насладиться долгожданным уединением. Душа моя, измученная тяготами и невзгодами, наконец-то обрела покой, растворившись в первозданной красоте осеннего леса. В эти минуты я чувствовал себя частью этого мира, его неотъемлемой составляющей, и это единение с природой дарило мне ни с чем не сравнимое ощущение свободы и гармонии.

Я распластался на траве, как в далеком, беззаботном детстве, и устремил свой взор в бескрайнее небо. Облака, словно белоснежные корабли, неспешно плыли по небесной глади, принимая самые диковинные и причудливые очертания. Казалось, ничто не в силах прервать этот миг блаженного спокойствия, эту безмятежную идиллию.

Но вдруг, словно по злому року, я вновь оказался в тесном, душном гробу. И снова это давящее, невыносимое ощущение тесноты, и оглушительный стук собственного сердца, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Ноги мои, будто сами по себе, принялись неистово колотить по деревянной крышке, а я, словно обезумевший, не экономя драгоценного воздуха, принялся кричать, вопить что есть мочи, умоляя о своем освобождении.

Время потеряло свой ход, вечность сменяла вечность. Я вновь и вновь переживал этот кошмар, бесконечно воскресая и умирая. Сердце мое пылало адским пламенем и болело так нестерпимо, что я, казалось, физически ощущал, как оно разрывается на мириады мельчайших осколков. Руки мои были истерзаны, покрыты занозами и кровоточащими мозолями. Ногти сломаны от яростных попыток расцарапать эти ненавистные, неподдающиеся доски. Под ногтями застряли острые щепки, и каждое, даже самое незначительное движение кистей отзывалось острой, пронзительной болью.

Нет спасения из этой кромешной тьмы. Нет и не будет. Не Брухзаль – моя темница. Не карцер – мой плен. Вот она, моя личная тюрьма – этот проклятый гроб. Беспомощное, мучительное лежание месяцами, годами напролет. Купание в собственной крови, теплой, тошнотворно воняющей железом. В собственных слюнях и нечистотах.

И каждый раз, закрывая глаза, я испытываю панический страх вновь пробудиться там, в этом деревянном аду. Каждый раз меня охватывает ужас от того, что я забываю, как дышать, и начинаю медленно задыхаться, тщетно хватая ртом воздух. С трудом, превозмогая боль, я подползаю к окну, вытягиваю руки и жадно подставляю свое лицо, искаженное гримасой невыразимого ужаса, под холодные струи ночного дождя. Дождь милосерден, он прощает, смывая с меня все кошмары и позволяя допьяна напиться обычной водой, что когда-то была для меня чем-то само собой разумеющимся, обыденным и даже излишним. Эта живительная влага – единственное спасение, единственная отрада в этом бесконечном, безысходном кошмаре.

В голове, словно в калейдоскопе, сменяют друг друга картины предательств, вереница смертей. Образы любимых и тех, кого я когда-то любил, блекнут, становятся черно-желто-белыми, как старые фотографии, выцветшие под безжалостными лучами солнца. Эти воспоминания не рубцуются в сердце, они разливаются повсюду, пропитывая собой все, что меня окружает, вместе с щемящей тоской и горьким сожалением.

А затем разражается ураган самокопания, безжалостный и разрушительный. Ищешь причину всех бед исключительно в себе, ведь какая-то наивная, доверчивая часть души все еще отказывается верить в людскую подлость. Может, все это случилось потому, что я где-то оступился? Не доработал, не досмотрел, не доказал, что заслуживаю доверия и любви? Может, это я был черствым и жестоким? Может, это я изначально выбрал неверную линию поведения? Или, как эгоист, ждал и требовал от окружающих того, чего они по своей природе не могли мне дать?

Но тут же пробуждается и другая моя ипостась, что твердит упрямо и непреклонно: каждый раз я отчаянно пытаюсь цепляться за жизнь. Словно скалолаз, карабкающийся вверх по отвесной скале, символизирующей годы, ломая альпеншток за альпенштоком. Срываюсь, едва не разрывая истончившуюся веревку, но сквозь стиснутые зубы снова и снова, каждый проклятый год, упрямо ползу вверх. Сначала мою веревку безжалостно рвали Мичи, Ганс, Клэр, потом Майя, Юзеф, теперь Блюхер, Бёттхер, Кристоф и Гарриет. Но веревка, по какой-то непостижимой, необъяснимой причине, отныне не рвется. Она стала нерушимой, вечной, как и я сам. И это знание одновременно и пугает, и придает сил. Ведь сколько бы раз меня ни предавали, сколько бы ни пытались столкнуть в пропасть, я все равно буду продолжать свой бесконечный, мучительный подъем, ведомый непонятной, но непреодолимой жаждой жизни.

Я смотрел прямо на солнце, не щурясь, не испытывая ни малейшего дискомфорта, и чувствовал, как живительная энергия светила наполняет каждую клеточку моего тела. Словно подсолнух, только-только распустивший свой золотистый цветок, я впитывал в себя солнечные лучи, ощущая, как крепну, как возвращаются утраченные силы. Казалось, не было ни мучительного голода, ни кромешной тьмы, ни изнуряющей жажды. Будто я только что вернулся из санатория, полный сил и энергии, отдохнувший и обновленный. Появись сейчас передо мной десятикилометровая дистанция, клянусь, я пробежал бы ее быстрее своей арендованной старухи-лошади, оставив ее далеко позади.

И вот, наконец, уловив удаляющийся рев мотора, я, словно по команде, резво вскочил на ноги, готовый к решительным действиям. Мое тело, преисполненное невиданной энергией, жаждало движения. Пора было отправляться в путь, попутно создавая образ простодушного, потерявшегося рыбака, дабы не вызывать подозрений.

Особняк Бёттхера встретил меня зловещей тишиной и пустым двором. Казалось, все обитатели дома, словно почуяв мое приближение, в спешке попрятались, оставив свои покои на произвол судьбы. Словно незваный гость, я переступил порог этого мрачного жилища, окутанного атмосферой тайны и недосказанности. Где-то в глубине души шевельнулось неприятное предчувствие, но я решительно отогнал его прочь. Мне предстояло разгадать загадку этого места, докопаться до истины, чего бы мне это ни стоило. И я был готов к этому, преисполненный решимости и неведомой силой, что даровало мне солнце.

Кабинет самого Бёттхера, как и следовало ожидать, располагался на втором этаже, но подступов к нему не было никаких. Ни единого выступа на окнах, ни деревца поблизости, ни даже хлипкого карниза, за который можно было бы уцепиться. Оставался единственный путь – проникнуть в дом через парадный вход, как непрошеный гость.

Словно тень, я скользнул в прихожую, краем глаза убедившись, что в доме ни души, и на цыпочках, стараясь ступать как можно тише, прокрался к лестнице. Осторожно, то и дело выглядывая из-за угла, я миновал коридор второго этажа и, наконец, шмыгнул в заветный кабинет.

Подозрительная тишина, царившая в доме, вызывала беспокойство. Вряд ли кто-то успел предупредить Бёттхера о моем визите, если только весть не дошла от полиции или услужливых сотрудников гостиницы. Тем не менее, в кабинете царила пустота. Я решительно подошел к массивному столу и принялся методично открывать ящик за ящиком в поисках писем. Внутреннее чутье кричало мне, что здесь что-то не так, что-то неуловимо изменилось, но медлить было нельзя – необходимо было торопиться, чтобы найти заветные письма и покинуть это негостеприимное место.

Ящик за ящиком, и вот, моя рука нащупала что-то тяжелое, металлическое. Это оказался браунинг, до отказа набитый патронами. Не раздумывая, я сноровисто зарядил его, готовый к любым неожиданностям. Оружие приятно отягощало руку, придавая уверенности.

Я все же надеялся, что письма будут где-то здесь, в этом кабинете. Когда в коридоре послышались шаги и приглушенные разговоры горничных, я, сам того не заметив, выдохнул с облегчением. Значит, дом не пуст, и мое присутствие пока не обнаружено. Это придало мне решимости, и я принялся еще более тщательно осматривать кабинет, пытаясь найти укромные места, где еще могли бы находиться письма. Мой взгляд случайно зацепился за большую, богато украшенную картину, висевшую позади стола. У моих родителей была похожая, и там, как водится, хранился сейф. Интуиция подсказывала, что и здесь может быть тайник. Ключ нашелся в одном из ящиков стола.

И точно, за картиной скрывался небольшой сейф. С замиранием сердца я вставил ключ в замочную скважину и повернул. Дверца поддалась, открывая моему взору несколько конвертов. Вот они, письма! Те самые, ради которых я проделал весь этот путь.

Едва только я успел распихать конверты по карманам, как за дверью послышались приближающиеся шаги. Действовать нужно было молниеносно. Я торопливо закрыл сейф, повесил картину на место, вернул ключ в ящик стола, стараясь воссоздать первоначальный порядок и спрятался. Шаги начали удаляться.

Все, миссия была выполнена, нужно было немедленно уходить. Ни единой лишней минуты я не желал оставаться в этом доме, полном лжи и предательства. Меня ждал родной Берлин и маленький Рой, ради которого я и затеял все это.

Дождавшись, когда в коридоре вновь воцарится тишина, я осторожно подошел к двери и, прислушавшись, медленно открыл ее. И в тот же миг прямо на меня, словно змеиное жало, устремилось острое лезвие кинжала, зажатое в руке Юзефа. Он медленно, хищно надвигался на меня, незаметно ставший ниже ростом. Быть может, меня хорошо скрывал образ простого рыбака, а может, Юзеф просто не верил своим глазам, но он меня не узнал.

— Попался, вор! - прошипел он, сверкая глазами. - Сейчас тебя скрутит полиция, а пока я собственноручно выпотрошу из тебя всю информацию, что ты здесь забыл!

Я, невольно пятясь, наткнулся спиной на стол и слабо, горько улыбнулся, глядя в его глаза, полные неукротимой ярости.

— Скольких ты "своих" убил, Юзеф? - спросил я тихо, но с нескрываемым презрением. - Сколько тебе заплатили за их жизни?

— Что ты за брехню несешь, идиот? - рука Юзефа, сжимавшая рукоять кинжала, напряглась еще сильнее, побелели костяшки пальцев.

— Юстас, любимчик партии, верный товарищ... - начал я перечислять, вглядываясь в его лицо, пытаясь разглядеть хоть тень раскаяния. - Агнешка, что считала тебя своим братом, доверяла тебе, как самой себе... Я, готовый жизнь свою отдать за тебя, не раздумывая... Сколько тебе заплатили, чтобы ты предал всех нас, Юзеф? Сколько стоит твоя совесть? Или ее у тебя никогда и не было?

Юзеф расхохотался, звук его смеха, хриплый и надтреснутый, ударился о книжные шкафы, загромождавшие кабинет, и, отразившись от кожаных переплетов, вернулся усиленным, зловещим эхом. Медленно, словно наслаждаясь каждым мгновением, он опустил кинжал, но не убрал его. Лезвие, тускло поблескивавшее в мягком свете настольной лампы, всё ещё было направлено в мою сторону. Кинжал, кстати, был старый, с потёртой рукоятью из кости, казалось, он видел немало крови. Наверняка, семейная реликвия, подумал я мимолетно. Юзеф выжидал, в его глазах, обычно спокойных и холодных, сейчас плясали хитрые, почти безумные огоньки, а тонкие губы кривились в усмешке. Он, как опытный хищник, подстерегал момент моей слабости, готовясь нанести смертельный удар.

— Так вот кого Бёттхер прятал, — голос Юзефа сочился ядом, каждое слово было пропитано презрением. — Так вот с чьих родителей он сосет деньги, как пиявка. Что ж, я похлопаю, — он иронично захлопал в ладоши, звук получился сухим и каким-то издевательским, резко контрастируя с уютной атмосферой кабинета. — Ты добрался до предателя, поздравляю! Только кому какая разница? — он наклонился вперед, его лицо оказалось в тени, и от этого глаза казались еще более горящими, — ведь предателем, Адам Кесслер, для них будешь только ты. Для Майи, для Тилли, а следовательно и для Маркуса, ты будешь убийцей его любимой Агнешки. — Юзеф снова усмехнулся, от этого звука по спине пробежал холодок. — Так вот - кто это сделал, по-твоему? — он окинул взглядом кабинет, словно ища поддержки у безмолвных книг. — Я говорил Юстасу, не пускай мальчишку с известными родителями, предаст. И что ты думаешь? Умирая, он называл твоё имя! — Фойерштайн смаковал каждое слово, словно изысканное блюдо, наслаждаясь произведенным эффектом. — Ты отстоял свою невиновность перед Шмидтом, но горы уверенности рушат семена сомнения. Это как ржавчина, понимаешь? Она медленно, но верно разъедает металл. Кому поверят? Кто позвал жандармов? Агнешка, написавшая мне, что чует неладное, или ты, привлекаемый уже однажды? — он выдержал паузу, наблюдая за моей реакцией, за каждым вздрагиванием моих ресниц. — Даже в самой хорошей партии есть минусы, Адам. — Его тон смягчился, стал почти доверительным, словно он делился со мной сокровенной тайной. — Богатый человек с искренним намерением помогать, но с мерзкими родителями, мечтающими вершить судьбы людей, никогда не станет рукопожатным. Его всегда будут избегать, не доверять, отстранять от работы, как прокаженного. Он будет первым, кого будут винить в смерти его товарищей, даже если он сам будет на волосок от гибели. В нашем мире, Адам, дети несут грехи своих родителей, как проклятие, — он устало провел рукой по лицу, словно сбрасывая невидим ую маску. — Так везде. Ты можешь мне не верить, но получил ли ты хоть раз ответ на свои письма? А знаешь, что послужило тому причиной? — он наклонился ко мне еще ближе, его дыхание, с запахом табака, коснулось моего лица. — Маленькая месть младшей сестры, которая, узнав об аресте, сказала только "Поделом ему".

— Каков ты подлец, Юзеф, — вырвалось у меня, слова прозвучали хрипло и как-то жалко, словно я сам не верил в то, что говорю. Горечь и разочарование затопили душу, вытесняя все остальные чувства.

— Подонок, да. Знаю, — Юзеф усмехнулся, криво и как-то устало, будто признавая очевидный факт. В его голосе не было ни раскаяния, ни сожаления, лишь холодная констатация. Он даже не пытался оправдываться, словно всё это было в порядке вещей. — Но и ты не в силах отстоять правду. И пусть не ты, и не Агнешка сообщили жандармам об агитации, но это и не я сделал. — Он замолчал, словно давая мне время переварить эту информацию, отчего-то в его позе, в том как он держал руки, угадывался триумф. — Как думаешь, кто? — в глазах Юзефа блеснула насмешка, острая и безжалостная, как лезвие его кинжала. Он явно наслаждался моим замешательством, моей беспомощностью. — Подсказываю, ты очень хорошо знаешь этого человека, но он не из партии. Она очень богата, влиятельна, и настолько красива, что дух захватывает. — В его голосе прозвучало восхищение, почти благоговение. — Разговоры с ней приносят самое настоящее наслаждение, — добавил он с мечтательной улыбкой, которая показалась мне совершенно неуместной в данной ситуации. Краем глаза я заметил, как он едва заметно облизнул губы, словно смакуя приятное воспоминание. — Её чары, знаешь ли, посильнее, чем у любой другой женщины, Адам. Голос у неё, как у сирены, взгляд - как омут, а уж фигура… — он присвистнул. — Одним словом - богиня. И вот эта богиня, — Юзеф снова подался вперёд, его глаза опасно блеснули, — решила поиграть в свои игры. И, к сожалению, мы с тобой оказались лишь пешками в её партии. У неё, знаешь ли, весьма специфические вкусы. Ей нравится стравливать людей, наблюдать, как они грызутся друг с другом. А ещё, — он понизил голос до заговорщицкого шепота, — ей доставляет удовольствие, когда из-за неё страдают. И чем сильнее страдания, тем слаще ей на душе. Такая вот у нас роковая красавица. Ну что, Адам, догадался, о ком я говорю?

Сердце, до этого бешено колотившееся в груди, словно пойманная в силке птица, вдруг резко рухнуло куда-то вниз, в пустоту, оставив после себя лишь сосущую боль и ледяной ужас. Догадка, поначалу смутная и невероятная, как кошмарный сон, обретала всё более чёткие, пугающие очертания. Он описывал Клэр. Мою мать… Клэр, с её лукавым блеском голубых глаз, мелодичным смехом и голосом, похожим на журчание ручья. Как я мог быть таким слепцом? Как я мог не заметить очевидного? Все эти случайные встречи, её показной, почти театральный интерес к моим делам. А она, оказывается, всё это время дергала за ниточки, управляя мной, как марионеткой! Я не рассчитал, я просто не мог предположить, что она имеет столько ниточек власти, что её влияние простирается так далеко, проникая во все сферы, словно ядовитый газ. Пусть наши отношения дальше формального "здравствуйте" никогда и не заходили, но я никак не ожидал от неё такого… внимания.

— Вижу-вижу, что узнал, — голос Юзефа, резкий и насмешливый, вернул меня в жестокую реальность. Он, словно довольный кот, играющий с мышью, наблюдал за сменой эмоций на моём лице. — Она изначально догадывалась, что ты не просто так бегаешь в театр Шварц, — продолжил он, смакуя каждое слово. — Умная женщина, сразу поняла, что никакой любви между актрисской, пусть даже и блистательной, и тобой быть не может. — Он презрительно фыркнул. — А я лишь подсказал, что она права, навёл, так сказать, на правильный след. — Юзеф расплылся в самодовольной улыбке, от которой меня едва не стошнило. — Допустим, ты выберешься, каким-то чудом, из этой комнаты живым, и как ты пойдёшь в партию? Что ты им скажешь? "Простите, товарищи, но Агнешку, вашу святую мученицу, убила моя мать - жестокая интриганка, которой нравится смотреть, как люди страдают"? — Он расхохотался, громко и зло, и в этом смехе не было ничего, кроме злорадства и презрения. — Ты же понимаешь, Адам, что тебе никто не поверит? Тебя сочтут за сумасшедшего, за предателя, за кого угодно, но только не за человека, говорящего правду. Ты окажешься в ловушке, из которой нет выхода. И виноват в этом будешь только ты сам, Адам. Ты и твоя слепая, идиотская доверчивость. Она завлекла тебя, как бабочка на огонь, а ты и рад был лететь, очарованный её красотой и напускным участием, которого на самом деле и в помине не было.

Слова Юзефа, словно пощечины, больно хлестали по сознанию, пробуждая во мне глухую, звериную ярость. Ярость на него, на Клэр, на самого себя, на весь этот прогнивший мир, где предательство и ложь стали нормой. Смотреть на его ухмыляющееся лицо, слушать его издевательский смех стало невыносимо.

Юзеф, видимо, почувствовал эту перемену, потому что насмешка в его глазах сменилась настороженностью. Он выпрямился, напрягся, как хищник перед прыжком. И прыжок не заставил себя ждать. В следующее мгновение он резко выбросил руку вперед, целясь мне в горло, но я успел среагировать, чуть отшатнувшись, и его пальцы лишь царапнули кожу. Не дожидаясь следующей атаки, я рванулся вперед, вложив всю свою злость в один точный удар кулаком в челюсть. Юзеф отшатнулся, из его носа брызнула кровь. Глаза его налились ненавистью, он снова бросился на меня, словно дикий зверь.

Началась отчаянная, яростная схватка. Мы катались по полу, сшибая мебель, хрипя и осыпая друг друга ударами. Юзеф был сильнее, опытнее, но я был быстрее и злее. Кинжал, который он всё ещё сжимал в руке, опасно сверкал в свете лампы, норовя вспороть мне плоть. Вот он взмахнул рукой, и лезвие со свистом рассекло воздух в опасной близости от моего лица. Я почувствовал, как по щеке потекла струйка крови. Адреналин ударил в голову, заглушая боль. Я извернулся, перехватил его руку, с силой выкручивая её, пока он не взвыл от боли, роняя кинжал. Кинжал со звоном упал на пол, отлетел в сторону, затерявшись под столом. Теперь мы были на равных.

Юзеф ударил меня ногой в живот, выбивая воздух из лёгких, затем, словно клещами, вцепился в горло, сдавливая всё сильнее. Я задыхался, перед глазами поплыли красные круги, но в этот момент мой взгляд упал на небольшую выпуклость у меня в кармане. Браунинг! Маленький, изящный, смертоносный. Словно в тумане, я просунул руку в карман, нащупал холодную сталь рукояти. Юзеф, увлеченный удушением, не сразу заметил перемену. Из последних сил я выхватил пистолет и, превозмогая боль, ткнул его в бок Юзефа.

Раздался оглушительный выстрел. Юзеф вздрогнул всем телом, его хватка ослабла, и он медленно осел на пол, широко распахнутыми глазами глядя на расползающееся на его рубашке кровавое пятно. В его взгляде застыло не столько удивление, сколько горькое, запоздалое понимание. Он судорожно глотнул воздух, словно пытаясь что-то сказать, но вместо слов из его рта вырвался лишь тихий хрип, и он затих, уставившись невидящим взглядом в потолок.

Тишина, воцарившаяся после выстрела, казалась оглушительной. Я стоял, тяжело дыша, с браунингом в дрожащей руке, и смотрел на тело Юзефа. В висках стучала кровь, в голове пульсировала одна-единственная мысль: "Я убил человека". Убил не в честном бою, а почти в спину. Но, чёрт возьми, это была самооборона. Или нет? Кто теперь разберёт...

Выстрел всё ещё гулким эхом отдавался в ушах, а перед глазами стояла жуткая картина – безжизненное тело Юзефа на полу, его широко распахнутые глаза, устремлённые в потолок, и тёмное пятно крови, медленно расползающееся по рубашке. Руки дрожали, будто в лихорадке, а браунинг казался непомерно тяжёлым, словно был сделан не из стали, а из свинца. Меня била крупная дрожь.

Я убил человека. Эта мысль, простая и страшная, как удар молота, оглушила меня, парализовала волю. Не в бою, не на войне, а здесь, в этом пыльном кабинете, среди потрёпанных книг и перевёрнутой мебели. Убил подло, почти в спину, пусть и защищаясь. Но разве это оправдание? Горло сдавил спазм, к горлу подступила тошнота. С трудом подавив рвотный порыв, я опустил пистолет, сунул его обратно в карман, где он теперь ощущался как нечто чужеродное, опасное.

Нужно было уходить, бежать, как можно скорее, пока не нагрянули жандармы, привлечённые шумом выстрела. Ноги не слушались, будто налитые свинцом. С трудом, шаг за шагом, я заставил себя двигаться, выбрался из кабинета, из дома, подальше от этого места, ставшего местом преступления.

Улица встретила меня прохладным ветром и тучами, будто защищающими солнце от убийцы. Я шёл, почти бежал, спотыкаясь о корни деревьев, не разбирая дороги, гонимый страхом и отчаянием. Лес, который раньше казался мне убежищем, теперь давил своей мрачностью, каждый шорох заставлял вздрагивать и оглядываться, ожидая погони. Каждая тень чудилась преследователем.

Только спустя какое-то время, когда лёгкие уже горели от бега, а сердце бешено колотилось в груди, я вспомнил о своей лошади. Старая, верная кобыла, оставленная в укромном месте недалеко от опушки. Добравшись до неё, я увидел, как она мирно пощипывает траву, словно ничего не произошло. Её спокойствие, её тепло немного привели меня в чувство.

Я ласково потрепал её по шее, прошептал какие-то бессвязные слова, уткнулся лицом в её тёплую гриву. Лошадь доверчиво ткнулась мордой в моё плечо, словно понимая моё состояние, словно пытаясь утешить. Это безмолвное сочувствие было сейчас нужнее любых слов.

Взобравшись в седло, я пустил кобылу неспешной рысью. Куда ехать, я не знал. Что делать дальше – тоже. В голове был хаос, мысли путались, обрывались на полуслове. Одно я знал точно: моя жизнь уже никогда не будет прежней. Печать убийства легла на мою душу, и этот груз мне нести до конца своих дней. Я оглянулся на тёмный лес, на дом, где осталось тело Юзефа, и понял, что обратной дороги нет.

Берлин встретил меня ледяным душем. Не в переносном, а в самом что ни на есть прямом – хлёстким осенним ливнем, который, казалось, пронизывал до костей. Редкие, но оглушительные раскаты грома добавляли этой картине апокалиптическую нотку. Я поежился, плотнее запахнув плащ. Этот город я знал как свои пять пальцев. Еще бы, я исходил его вдоль и поперек задолго до того, как научился бриться. Каждая улочка, каждый закоулок были мне знакомы. И все же, первым делом ноги сами понесли меня к Фрицу.

Запах хмеля и жареных колбасок, доносившийся из распахнутых дверей его заведения, ударил в нос, вызвав волну ностальгии. Мгновенно перед глазами встала картина: мне тринадцать, я робко переступаю порог этой пивной, впервые в жизни оказываюсь в мире грубых рабочих и шахтеров, их густой гомон, крепкие выражения, хриплый смех – все это казалось мне тогда невероятно захватывающим, словно я попал в какой-то другой, взрослый и опасный мир.

Фриц, как и всегда, стоял за барной стойкой, широкая спина, обтянутая белой рубашкой, казалась непробиваемой, как крепостная стена. Он что-то гневно выговаривал юркому мальчишке-посыльному, судя по всему, тот в чем-то серьезно провинился. Фриц не стеснялся в выражениях, его баварский акцент становился особенно заметен, когда он сердился. Я занял привычное место у стойки, но теперь мои ноги, в отличие от того тринадцатилетнего мальчишки, вместо того, чтобы болтаться в воздухе, уверенно стояли на полу.

Я усмехнулся про себя – вот и вырос, оказывается.

— Эй, Фриц, — окликнул я его, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и непринужденно, хотя внутри все клокотало от напряжения. — Хватит мальчонку ругать, тащи свое фирменное, — я кивнул в сторону кружек с пенящимся пивом.

Фриц резко обернулся, словно подброшенный пружиной. Мощные руки, покрытые рыжеватыми волосками, сразу же скрестились на груди. Густые, рыжие брови, его отличительная черта, нахмурились, сдвинувшись на переносице, образуя глубокую складку. Выглядел он как большая, грозная, готовая вот-вот разразиться громом и молниями, красная туча. Но затем, Фриц прищурил свои голубые, как ледниковое озеро, глаза, вглядываясь в мое лицо, и в них медленно, словно рассвет, расплылось узнавание. Он увидел во мне того самого тощего, сиротинку, который когда-то робко жался у стойки.

— Ах ты, пройдоха! — Фриц укоризненно покачал головой, добродушная улыбка тронула уголки его губ. — Сперва наплёл про своё происхождение, а потом ещё не сказал, что поймали! Ну, да ладно. Держи, угощайся моей лучшей пенной. С этими словами Фриц наполнил тяжёлую глиняную кружку до самых краёв, пена поднялась пышной шапкой, источая пряный хмельной аромат. Затем, ловко подцепив вилкой пару румяных, аппетитно лоснящихся колбасок, он положил их на тарелку и пододвинул ко мне. Я, не тратя времени на лишние церемонии, сунул Фрицу в руку несколько крупных монет и с жадностью набросился на угощение. Хлебнув пива и откусив сочный кусок колбаски, я вновь углубился в чтение писем.

Досточтимый Адольф Бёттхер,

С удовлетворением узнала, что мое скромное предложение пришлось Вам по душе. Надеюсь, новый автомобиль, доставленный в Ваше полное распоряжение, оправдает Ваши ожидания и будет служить Вам верой и правдой долгие годы. Разумеется, данный жест, как и все аспекты нашего плодотворного сотрудничества, останется сугубо между нами. В этом можете не сомневаться, даю Вам клятву семейства Кесслер, а она, как Вам известно, нерушима. Благодарю Вас за информацию о самочувствии моего мальчика. Ваша забота о его безопасности трогает меня, особенно учитывая, сколько в наши дни развелось отбросов общества, готовых обидеть и ограбить беззащитного юношу. Впрочем, оставим сантименты, они редко бывают уместны в серьёзных делах. До меня дошли слухи о Вашей дочери, прелестной Гарриет. Говорят, она высокая, статная девица с дивными, огненно-рыжими волосами – настоящий цветок! Также я осведомлена о её помолвке с неким Йозефом Фойерштайном. К сожалению, должна Вас предостеречь: репутация этого господина, увы, сильно расходится с действительностью. За показным благородством скрывается натура на редкость подлая и корыстная. Поверьте, у меня имеются неопровержимые доказательства того, что за звонкую монету он, не задумываясь, продаст и родную мать, что уж говорить о будущей жене. В связи с этим, предлагаю Вам ещё одно взаимовыгодное сотрудничество, которое, несомненно, укрепит наши деловые и, смею надеяться, дружеские отношения. Мой сын, Адам, несмотря на некоторые… юношеские заблуждения, обладает весьма ценными качествами. Он смел, умён, предан своему слову и, что немаловажно, располагает стабильным доходом в двадцать тысяч марок годовых. К тому же, он молод и, насколько мне известно, ровесник Вашей дочери. Что же касается его нынешних идей, то прошу Вас, не принимайте их близко к сердцу. Это всего лишь отголоски бурной юности, временное помешательство, столь свойственное нынешней молодёжи. Уверена, под Вашим чутким руководством он быстро избавится от этой блажи. Не жалейте его, Адольф, устройте ему, как Вы выразились, "воспитательную работу" по всей строгости. Мы, в силу определённых обстоятельств, были с ним слишком мягки, баловали, хотя, признаться между нами, ему давно не хватает хорошей порки. Слом, через который Вы его проведете, показав ему весь ужас его нынешнего окружения и заставив пройти через все отвергаемые им процедуры, пойдет ему только на пользу, закалит характер и сделает из него настоящего мужчину. К сему прилагаю семьдесят тысяч марок на свадебные расходы. Если же возникнет необходимость в дополнительных средствах, не стесняйтесь, обращайтесь. С глубочайшим почтением и надеждой на дальнейшее плодотворное сотрудничество, Клэр Кесслер, графиня фон Ведель.

Я обнаружил, что мое состояние значительно больше, чем я предполагал. К деньгам Кристофа добавились чеки Клэр на баснословные суммы, найденные среди бумаг Бёттхера. Этих денег хватило бы на покупку целого автопарка с отцовского завода – несколько десятков машин, не меньше. Однако я не собирался тратить их на себя. Эти деньги предназначались Рою. В его обучение, в его будущее я был готов вложить все до последней монеты, не колеблясь ни секунды. Оставалось лишь отыскать его.

У меня возник план, как устранить Бёттхера, причем чужими руками. Руками Клэр. Она была беспощадна к любым проявлениям слабости, не прощала ни ошибок, ни предательства. Такой ничтожный червь, как Бёттхер, был для неё не более чем пустой ореховой скорлупкой, которую она могла раздавить одним щелчком пальцев.

Я решил подбросить ей письмо Юзефа Гарриет – пусть сама разбирается с этим мелким пакостником. Что же до самой Клэр… Для нее у меня тоже имелся особый сюрприз. Плод ее собственных козней, который я приберег еще до того, как она так нагло вторглась в мою жизнь и перевернула ее с ног на голову. Но этот подарок пока подождет. А мне пора было исчезнуть, раствориться в воздухе, затаиться на время.

Чужое прикосновение к моему предплечью вырвало меня из задумчивости. Рефлекторно я сунул письмо в карман пальто. Передо мной стоял мужчина небольшого роста, лицо которого было усеяно крупными, бурыми веснушками, сливавшимися местами в рыжеватые пятна. Над правой бровью, словно застывшая капля смолы, чернела крупная бородавка. Он нервно провел грязной, пропитанной угольной пылью фуражкой по лицу, оставляя за собой серые разводы. В его прищуренных глазах, затерянных в паутине глубоких морщин, неожиданно блеснула влага. Мужчина прокашлялся, с трудом прочищая горло, забитое, казалось, той же угольной пылью.

— Адам, это ты? — спросил он хриплым, надтреснутым голосом, будто скрипучей дверью. Я молча кивнул, внимательно разглядывая его, пытаясь сопоставить это запыленное, изможденное лицо с каким-либо образом из прошлого.

— Ты мою дочку учил, а жене моей врача вызвал. Я тогда по мелкому делу сидел, отблагодарить сразу не смог. Йонас меня зовут, — добавил он, словно оправдываясь.

Имя Йонас Шолль ничего мне не сказало. Я продолжал всматриваться в его черты, напрягая память. И вдруг… Вспомнилась холодная, пронизывающе ветреная зимняя ночь. За окном мела метель, а я, устроившись у камина, работал над новым учебным материалом. Внезапный стук в дверь разрезал тишину. На пороге стояла моя ученица, Зои Шолль. Её лицо, обрамленное меховым воротником шубки, было белее снега, губы синие от холода. Только я открыл дверь, как она, не говоря ни слова, рухнула передо мной на колени. Я едва успел подхватить её худенькое тело. Зои задыхалась от рыданий, плечи её тряслись. С трудом, прерываясь на всхлипы, она объяснила причину своего ночного визита. Её мать, Уна, уже третий день была прикована к постели, мучаясь от сильной лихорадки. Фонхоф, наотрез отказался ехать за доктором, посчитав это слишком дорогим удовольствием. В ту же ночь я запряг лошадь и привез доктора Ландау. Он поставил Уне диагноз и выписал лекарства. Правда, после этого случая у дверей доктора Ландау постоянно толпились пациенты, и мне стало трудно дозвониться до него…

Теперь я понял, кто передо мной. Йонас, отец Зои, вернулся. Улыбка, сама собой, расцвела на моем лице. Воспоминания о Тифенбахе, о моей прежней жизни, казались эхом из далекого, почти забытого мира. Неожиданно Йонас крепко обнял меня, словно мы были старыми друзьями, не видевшимися долгие годы. Тепло его объятий проникло сквозь пальто, согревая не только тело, но и душу.

— Адам? — раздался другой голос, полный удивления и радости. — Это же тот самый Адам, что помог мне, когда я был готов лезть в петлю от горя! Жена тогда умерла…

— А моей матери он принес целую кучу продуктов, когда мы голодали, — вступил в разговор еще один голос.

— Моей девочке куклу подарил, она до сих пор бережёт её, как зеницу ока! – добавила женщина с улыбкой.

— Я знал его еще с Тифенбаха! — пробасил крепкий мужчина.

— Мой сын сейчас в шестом классе и он обязательно станет ученым, благодаря Адаму! Голоса разносились со всех сторон, словно волны прибоя, нахлынувшие на берег моих воспоминаний. И вместе с ними возвращалось былое счастье, чувство нужности и тепла.

Меня окружили работяги, мужчины и женщины, крепко обнимая, похлопывая по спине, говоря теплые, искренние слова благодарности. Я словно оказался в каком-то ненастоящем, чудесном сне. Сердце сжималось от переполнявших меня эмоций, а на глаза наворачивались слёзы. Я в тот миг очень хотел, чтобы эти объятия были бесконечными, чтобы я мог обнять каждого, кто подходил ко мне, выразить свою благодарность за их добрые слова и воспоминания.

— Ты возвращайся в Тифенбах, Адам, — сказал Йонас, слегка отстранившись и по-отечески потрепав меня по волосам. — Тебя там все любят и ждут. Наш-то Фонхоф совсем не справляется. Как его мать-то умерла, он и вовсе перестал что-то делать, а ты его место займёшь, школу нам откроешь вечернюю, а мы будем учиться и работать. Если вдруг надо смолчать – мы смолчим, или чем помочь – мы поможем. Ты только вернись.

Когда все постепенно разошлись по своим местам, и мы остались с Йонасом наедине, я угостил его кружкой холодного, пенного пива. Мы сели за стол, и я готов был слушать его рассказы о Тифенбахе весь вечер.

— Ты и вправду очень добрый человек, Адам, — сказал Йонас, сделав большой, жадный глоток пива. Белая пена осталась на его густых усах, и он небрежно смахнул её рукавом потертой куртки. — Неважно, кто и что говорит, все эти люди тому подтверждение.

— Как ты отсидел? За что тебя посадили? — спросил я, внимательно глядя на него.

Йонас тяжело вздохнул, отставив кружку.

— Да по дурости… Повелся на одного пройдоху, другом притворялся. Предложил своровать у одного богача. Денег у него, говорил, немерено, — Йонас покачал головой, вспоминая прошлое. — Думал, обогачу семью, вытащу их из нищеты… А он подставил меня. Все деньги забрал себе, а охранника на меня натравил. Сказал, что я сам напал…

— Тяжело было? — спросил я, представляя, каково ему пришлось.

Йонас промолчал, словно подбирая слова. Затем, резким движением, поднял свою рубаху, обнажив грудь. От груди до бока тянулся длинный, уже побледневший, но все еще четко видный шрам. Безмолвная история тюремных будней.

— А у тебя есть? — спросил он, опуская рубаху.

— Вся голова, — я невольно коснулся затылка, совсем забыв, что шрамы там давно затянулись, как и на животе.

— То там шрам, то там. Блюхер, зараза, постарался. — Этот падла сдохнет когда-нибудь в собственном дерьме, — с ненавистью процедил Йонас.

— Хотя… можно и месть устроить, если хочешь, — добавил он, хитро подмигнув мне. Я мотнул головой в ответ. Тратить свои средства и время на человека, который просто хочет выслужиться перед властями, не хотелось. Пусть лучше ему отомстят другие, те, кому он навредил больше. —

А ты можешь? — спросил я, заинтересованный его словами о тюремных связях.

— Отомстить? Запросто! — Йонас ухмыльнулся. — Я в тюрьме такими корешами обзавёлся… Есть кому заказ выполнить. Кого надо проучить?

— Пойдем, ты в Тифенбах, говоришь, собрался? — я решил увести его из шумной питейной, чтобы лишние уши не коснулись нашего разговора.

Мы вышли на улицу. Сырой, пропитанный дождем воздух тут же обволок нас, смешиваясь с едким дымом заводов и тяжелым запахом битума. Йонас поморщился, поднял воротник куртки и, дрожащими пальцами, достал папиросу, прикурив от спички, защищенной от ветра ладьей из рук.

— Тьфу, в городе этом дышать нечем! — прокашлялся он. — То ли дело родная деревушка… Воздух – чистый, свежий… Мимо нас пробежали дети, звонко смеясь. Я невольно вглядывался в каждое лицо, в надежде найти среди них Роя.

— Я отдыхал там, в лесах, — сказал я. — Любил в походы ходить. Шалашик поставишь, костерок разведешь… и жизнь прекрасна.

— А за что тебя посадили-то? — Йонас посмотрел на меня, прищурившись.

— Я социалист-подпольщик, — ответил я. — Состоял долгое время в партии… потом подставили.

— Политика эта… тьфу! — Йонас пнул камень ногой. — Нихера от нас не меняется. Жирели буржуи, сидя на спинах рабочих, и так и будут жиреть. Я тоже хотел, чтобы справедливость в мире восторжествовала, потом подумал – а к черту! Вот есть я, Йонас Шолль. Приду в Рейхстаг и скажу: "Уважаемый Альберт Эрдманн Карл Герхард фон Леветцов, мне полагается по праву медицина, образование, работа с девяти часов до шести вечера и высокая заработная плата!" А Альберт Эрдманн Карл Герхард фон Леветцов посмотрит на меня и скажет: "А ты, собсна, кто таков? И за что это я тебе должен?" И только я выйду из его кабинета, как он забудет даже мою бородавку на брови! Есть у них такое свойство – забывать неугодных. А коль народ собирать начну, просто покрутят у виска. Сколько тебе, Адам, крутили у виска? Сколько в нос били? Сколько подставляли? Есть жизнь, есть те люди, что рядом. Жены, дети… И ты жизнь свою стране отдашь, а жизнь близких пропустишь. И будешь сидеть у разбитого корыта. Я считаю, что эти социал-демократы, или как их там, правы, но я не боец. И ты, Адам, не боец. Ты деревне нужнее, чем там, в подполье. Ведь среди нас нет людей, что тебя подставили, а там есть… — Йонас положил руку мне на плечо. — Поехали сейчас со мной в Тифенбах? Прямо сейчас!

— Мне нужно доставить письмо, — сказал я. — И вещи взять. В моей голове мелькнули образы небольшого чемодана, уже собранного для побега.

— Так вместе и сделаем! — Йонас, не дожидаясь моего согласия, потянул меня за рукав вдоль тротуара. — Кому ты хотел-то отомстить? Рассказывай, раз уж начал.

— У меня есть младший брат… названный, — начал я свой рассказ. — Он был совсем маленьким, когда мы с ним познакомились. У него были чудесные мать, Марлен Ланге, и две сестрёнки. Марлен сошлась с одним рабочим с хлопчатобумажной фабрики Зоммеров… Клаус Гартунг его звали. И недавно я узнал, что он… убил Марлен и девочек. Рою, моему брату, удалось сбежать. Чудом… Клаус сейчас сидит в тюрьме, но я боюсь, что этого ему мало.

Голос мой дрожал от гнева и страха за брата.

— Понимаю тебя, — Йонас сочувственно кивнул. — Тюрьма — это, конечно, наказание, но… иногда нужны более… радикальные меры. Но придётся заплатить моим ребятам. Они просто так не работают.

— Не обижу, — кивнул я, готовый отдать все, чтобы обезопасить Роя.

За разговорами мы медленно приближались к моему дому. Я делился с Йонасом скупыми деталями из своей жизни, стараясь обходить острые углы, держа за зубами то, что для меня казалось слишком личным, слишком болезненным. Он слушал внимательно, изредка вставляя короткие реплики или задавая уточняющие вопросы.

— Мне нужны документы, новые, — сказал я, когда мы подошли к подъезду. — Сможешь помочь? Йонас посмотрел на меня с пониманием.

— Беглый? — спросил он прямо.

— Можно и так сказать, — уклонился я от прямого ответа.

— Сделаем, — кивнул Йонас уверенно. — Не первый раз.

И снова я шел знакомой тропой, но уже рядом с Йонасом, оглядываясь на темнеющий лес, будто оттуда на меня смотрел Стэн Смит. Я снова чувствовал его тяжелый, пронизывающий взгляд на себе. Паршивый, надменный, безумный взгляд человека, потерявшего всякую связь с реальностью. В моем воображении снова проступили красные капилляры на его белках, а зрачки потемнели, наполняясь яростью. Он не нападёт сейчас… нет. Но будет ждать, как хищник, как акула, когда в воду упадет хоть капля крови, чтобы наброситься, утащить на дно, сгрызть, сломать. И всё это из-за проступка одной женщины, крепко связанной с ним – моей матери. Эта мысль жгла меня изнутри, словно раскаленное железо.

Лес, словно живое существо, шептал листвой его мысли, заманивал в свою густоту, обещая мнимое убежище. Скрип веток казался его злобным рыком, а сам лес был наполнен пустотой, как его сердце и дыхание. Этот лес был жив, потому что он был жив. Его мысли, словно тернистые, запутанные стебли ежевики, были закрыты от всех. И горе тому, кто попытается их распутать, проникнуть в его искалеченный разум. Он и сам уже давно в них запутался, потерявшись в лабиринте собственной ненависти и одержимости.

Я достал письмо из-за пазухи — плотный конверт, запечатанный красной сургучной печатью, — и протянул его Йонасу.

— Кому передать? — спросил он, беря письмо в руки.

— Клэр Кесслер, — ответил я. — Если спросит, от кого?

— Скажи от Госпожи Стейниц в девичестве Бёттхер, — пояснил я. — И скажи, что речь идёт о смерти её сына. Никому, Йонас, больше не передавай в руки. Только Клэр. Лично.

— Понял, — серьезно кивнул Йонас, пряча письмо во внутренний карман куртки. — Жди здесь.

Он резко повернулся и скорым шагом скрылся за кованой изгородью, ведущей к дому Кесслер. Я подошел к ограждению и заглянул в сад. Некогда я любил здесь гулять, спускаться с небольшого холма, лазать по деревьям. Обычно я забирался на толстую ветку высокого бука, ложился на живот, прикрывал глаза и наслаждался пением скворцов, запахом травы и цветов, тишиной и покоем, которые царили в этом уголке природы.

Этот бук всё ещё стоял здесь. Такой же высокий и раскидистый, его ветви словно приглашали вновь окунуться в мир детских воспоминаний. Вдруг до моих ушей донесся громкий собачий лай. Я не успел даже среагировать, как из-за дома выскочил пёс и с яростным лаем помчался прямо на меня.

Я инстинктивно хотел сделать шаг назад, скрыться за оградой, но в тот же миг увидал Хеллу, выходящую из-за дома. Она держала пса на длинном поводке, но он так сильно тянул, что казалось, вот-вот сорвется.

— Стой, Лютик! Стой! — кричала Хелла, изо всех сил натягивая поводок.

Крупный белый пес, которого я теперь знал, звали Лютик, подбежал ко мне и, упершись передними лапами в кованую изгородь, принялся пристально вынюхивать мои руки, всё еще державшиеся за прутья. Видимо, от меня еще пахло домом, или Хелла показывала ему мою комнату, рассказывая обо мне, потому что Лютик вдруг радостно завилял хвостом, издав приглушенный скулеж. И тут я услышал тихий, почти неслышный писк.

— Адам! — воскликнула Хелла, и тут же закрыла рот руками, испуганно оглядываясь по сторонам. Убедившись, что не привлекла ничьего внимания, она быстро подошла ближе. Я просунул голову между прутьями изгороди, и Хелла, обняв её, притянула к своим плечам.

— Ты живой… живой! — шептала она, голос её дрожал от волнения. — Ты здесь… ты не умер…

— Тш-ш-ш, — прошептал я, притягивая к себе хрупкую, совсем похудевшую сестру. — Бог должен на землю спуститься, если я умру. Как ты, Хелла? Он… не обижает тебя?

— Нет, не переживай, я хорошо, — сказала она, сжимая меня ещё крепче, будто хотела убедить не только меня, но и себя в этом.

— А Клэр? — спросил я, опасаясь услышать ответ.

— Она… она требует детей… внуков хочет… — Хелла замялась, опустив глаза. — Но я не хочу к нему, Адам… не хочу… Почему матушка умерла? Почему?.. — голос её прервался, и она заплакала, горько и безутешно.

— Она бы никогда не позволила этому случиться… Я коснулся губами её лба и прикрыл глаза, стараясь сдержать слезы. Хелла дрожала всем телом, словно листочек на ветру. Её маленькие, холодные ручки нашли мои и крепко сжали, будто она боялась, что наша встреча – всего лишь мираж, который вот-вот растворится в воздухе.

— Хелла, я больше никуда не денусь, — сказал я, стараясь вложить в свой голос как можно больше уверенности и тепла.

— Я вернусь в Тифенбах. Ты там была, помнишь наше Рождество? Я буду там жить. Ты сможешь писать мне туда письма, а я буду писать тебе. Я бережно обнял ее мокрые, нежные щеки своими шершавыми, огрубевшими руками.

— Пусть я буду для всех мертв. Ты единственная будешь знать, что это не так. Мне еще нельзя постоянно появляться… слишком опасно.

— Не пропадай только, — прошептала Хелла, голос её дрожал от страха и одиночества.

— Я без тебя не выживу здесь…

— Хелла! — раздался резкий голос Джона, и она тут же отстранилась от меня, словно опаленная пламенем. Вмиг её раскрасневшееся от слез лицо стало бледным, и лишь красные, припухшие уголки глаз выдавали, что она совсем недавно плакала.

— Я буду рядом, Хелла, всегда, — прошептал я еще раз.

— Пиши мне. Она быстро кивнула, затем показала Лютику знак «тихо», прислонив палец к губам, и побежала обратно к дому, словно испуганная лань.

Я почувствовал, как сердце кольнуло от тоски по ней и целую волну вины, за то, что не смог помочь. Острая тоска по ней кольнула сердце, сопровождаемая мощной волной вины за собственное бессилие. Я не смог ей помочь, и это чувство грызло изнутри.

— Ромео, — Йонас ободряюще улыбнулся, — пойдём, всё сделано.

— Увы, в этой истории, я скорее Тибальт. Пока ещё живой, — с горькой усмешкой ответил я, чувствуя себя далеко не романтическим героем.

Покидая особняк, я постоянно оглядывался, ища её глазами. Каждый шорох листьев, каждое движение теней заставляли меня оборачиваться. Но в живой изгороди больше никто не мелькал, и надежда увидеть её снова таяла с каждым шагом.

Мы с Йонасом направились к старому подвалу, сырому и затхлому жилищу Юстаса. За массивным, пыльным шкафом хранились мои вещи, оставленные здесь ещё до… до всего этого. Спускаясь по скрипучим ступеням, я ожидал, что меня захлестнёт волна воспоминаний. Думал, что сердце дрогнет от нахлынувших образов зарождающейся революционной деятельности, тайных встреч и жарких споров, которые когда-то кипели в этих стенах.

Но вместо этого всплыли лишь подозрительные, настороженные взгляды Юстаса и Майи, их недоверие к каждому моему слову и действию. По крайней мере, подвал послужил надёжным схроном. Мои вещи, к счастью, остались нетронутыми, в полном порядке. В тот же вечер, перед поездкой в Тифенбах, мы отправились в квартиру Ланге.

Каждый шаг давался мне с невероятным трудом, словно ноги ниже колен были залиты свинцом. Тяжесть нарастала по мере приближения к дому, превращаясь в непреодолимую силу, которая сковывала движения и душила волю. Меня парализовал страх. Страх увидеть то, что могло скрываться за дверью квартиры, где совсем недавно царили смех и радость, где я видел жизнерадостную Марлен. Страх увидеть стены, забрызганные кровью. На пороге нас встретила придирчивая соседка. Окинув нас долгим, оценивающим взглядом с ног до головы, она неохотно протянула ключ, настоятельно попросив вернуть его сразу же после того, как мы покинем квартиру.

Я вошел внутрь в каком-то полуобморочном состоянии. Мир вокруг поплыл, звуки стали приглушенными и неясными. Голос Шолля доносился словно издалека, теряясь в гулком тумане, охватившем сознание. Я старался не касаться стен, словно боясь ощутить на кончиках пальцев липкую влагу. В ушах неумолимо звенел весёлый смех фрау Ланге и Роя, перемежаясь с топотом маленьких ножек. Эти фантомные звуки прошлого пронзительно контрастировали с мрачной тишиной пустой квартиры, усиливая ощущение нереальности происходящего и наполняя душу невыносимой болью.

Несмотря на попытки стереть следы произошедшего кошмара, кухня кричала о случившейся трагедии. На выскобленных деревянных половицах, там, где их не прикрывал домотканый коврик, все еще проступали бурые пятна, словно зловещие кляксы на чистом листе. На побеленной стене, возле стола, где, вероятно, сидела семья во время ужина, виднелись брызги, уже потемневшие, но от этого ставшие еще более жуткими. Эта картина резко контрастировала с остальной обстановкой скромной квартиры. Куклы в детской лежали в плетеной корзинке, на спинке стула висела выцветшая кофточка Марлен, а на столе в гостиной оставалась раскрытая книга с закладкой из высушенного цветка. Все выглядело так, будто семья просто вышла ненадолго в сад или по делам в город, и вот-вот должна была вернуться, наполнив квартиру теплом, детским смехом и ароматом свежеиспеченного хлеба.

Я осторожно прикоснулся к крошечным, аккуратно сложенным платьям двойняшек, лежащим на сундуке в прихожей. Грубая, но чистая ткань напомнила мне, какими легкими, словно пёрышки, были эти малышки, когда я держал их на руках. Сердце сжалось от боли, а в висках застучало с такой силой, словно я стоял посреди площади, слушая грохот военных барабанов во время парада, или кто-то прижал бьющееся сердце прямо к моему уху. Этот ритмичный пульс отдавался во всем теле, сотрясая меня изнутри.

— И детишек зарезал, говоришь? — голос Йонаса прозвучал тихо, почти шепотом, словно он боялся нарушить царившую в квартире гнетущую тишину.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова, горло сдавило спазмом. Подняв дрожащую руку, я показал Йонасу два пальца.

— Какой зверь… — прошептал он, с отвращением и ужасом в голосе.

Преодолевая слабость в ногах, которая словно приковывала меня к полу, я с трудом добрался до старого, обшарпанного комода в "комнатке" Роя. Мои руки дрожали, когда я начал складывать его немногочисленные вещи: поношенную рубашку, учебник по арифметике, коллекцию самодельных деревянных солдатиков, с которыми он так любил играть. Каждая вещь была пропитана воспоминаниями о Рое, каждая приносила новую волну боли, разрывая сердце на части. Йонас стоял рядом, молча куря трубку и глядя в одну точку невидящим взглядом, словно погруженный в глубокий транс. Мне показалось, что он видит то же, что и я: призраки прошлого, образы счастливой семьи, которой больше нет. Семьи, которую я не смог защитить. Мои пальцы наткнулись на теплую шерстяную курточку Роя. Взяв ее в руки, я внезапно понял, как сильно он вырос за последнее время. Куртка казалась теперь ему маловата. Горячие слезы навернулись на глаза. Я крепко прижал курточку к груди, словно обнимал самого Роя, вдыхая слабый, едва уловимый запах шерсти и дыма. В этот момент я отчаянно хотел повернуть время вспять, вернуть те беззаботные дни, которые теперь казались недостижимой мечтой.

— Эй, Адам, не раскисай, как капуста на грядке, пошли, — Йонас положил руку мне на плечо, его голос, хоть и грубоватый, звучал поддерживающе.

Он с необыкновенной быстротой сгреб оставшиеся вещи Роя – несколько книг, связку карандашей, маленький ножик с деревянной рукояткой – и запихнул их в старый, потрепанный чемодан. Затем, подхватив его, практически вытолкал меня из квартиры. Едва мы оказались на холодной, пахнущей сыростью лестничной клетке, как Шолль резко встряхнул меня за плечи с такой силой, что у меня зазвенело в ушах, и я, словно от удара током, вынырнул из оцепенения. Туман в голове рассеялся, уступив место ледяной ясности.

— Не время раскисать, Адам. Найдем мальчонку, — сказал он твердо, глядя мне прямо в глаза.

В Тифенбах мы добирались молча, в старой, скрипучей пролетке-такси. Вечер оказался холодным. После дневного дождя резко ударил мороз, и мы, промокшие до нитки, продрогли до самых костей. Дорога была уже погружена во мрак, лишь тусклые фонари изредка мелькали в окнах домов. Извозчик, похоже, боролся со сном, безвольно понукая уставшую лошадь, которая плелась еле-еле. Меня беспощадно трясло на жесткой, неудобной задней сидушке. Йонас достал из кармана плоскую металлическую фляжку, открутил крышку и сделал несколько глотков, затем уткнулся носом в шершавый рукав куртки, пытаясь согреться.

— Выпей, — протянул он мне фляжку.

— Что это? — спросил я, с подозрением глядя на потемневший от времени металл.

— Шнапс. Согреешься.

— Не буду, — отказался я, отвернув голову.

— Простыть хочешь? — нахмурился Йонас.

— Закаленный, — буркнул я в ответ.

— Ну, как хочешь, — Йонас скрипнул зубами и, сделав еще один глоток из фляжки, снова спрятал ее в карман. Я же отвернулся и уставился на лужи у обочины дороги, покрытые мелкой рябью от начинавшейся измороси. — Сейчас, значит, слушай внимательно и не трясись, как осиновый лист,

— Йонас наклонился ко мне, понизив голос.

— Зайдем в дом к старику Фонхофу, я потолкую с ним. Он вечно витает где-то в облаках, так что разыграю сцену, скажу, мол, так и так, срочно нужен домишко для моего… хм… брата, который приехал из города. Ключ у него выманю. А на утро уж все как следует договоримся, оплату и прочее. Ты, говорят, с этой… как ее… с Ленке жил одно время?

— Было дело, — кивнул я.

— Замуж она так и не вышла, насколько я знаю, — продолжал Йонас, — так что утром я ее к тебе пришлю. Думается мне, она не откажет. Помню, когда тебя посадили, она так громко рыдала, что весь квартал слышал.

Пролетка, наконец, остановилась возле въезда в деревню, там, где мы и просили. Извозчик, сонно кряхтя, наклонился и достал из под сиденья металлическую табличку с выбитой на ней ценой за проезд. Я расплатился за обоих, передав монеты в его протянутую руку, и, едва дождавшись, когда колеса пролетки скрылись за поворотом, с облегчением вылез наружу. Наконец-то я мог стоять на своих двоих, чувствуя под ногами твердую землю, а не дрожащий пол экипажа. Подхватив чемодан, мы оставили позади темные силуэты деревенских домов и проследовали по мокрой дороге к центру деревни, где находился дом Фонхофа. За время моего отсутствия он превратился в жалкое зрелище. Некогда ухоженный сад поглотили сорняки, краска на стенах облупилась и потрескалась, а ставни висели криво, грозя каждым порывом ветра оторваться от проржавевших петель. От прежнего лоска особняка не осталось и следа. Тем временем, Йонас отправился добывать ключ, а я поспешил к своему бывшему дому. Поленница, полная дров, свидетельствовала о том, что после моего ареста здесь никто не жил. Дом стоял заброшенным и пустым. Собрав охапку сухих поленьев, я уселся на крыльцо и стал ждать Шолля, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Вдали мелькнул чей-то силуэт, но это оказались лишь утомленные крестьяне, возвращавшиеся с полей. Один из них вел за повод медлительную корову. Наконец, у калитки появился Йонас. Увидев меня, он улыбнулся и, многозначительно подмигнув, подбросил ключ в воздух, ловко поймал его и швырнул мне.

— Ну, я пойду, пожалуй, — Йонас потянулся, разминая затекшие мышцы. — Уна, наверное, уже с ужином заждалась, — добавил он с теплой усмешкой, представив себе негодующее лицо жены.

— Спасибо тебе, Йонас, за всё, — я улыбнулся в ответ, чувствуя, как благодарность теснит грудь. — И… рад был познакомиться, — добавил я искренне, сжимая в ладони прохладный, шероховатый металл ключа.

— Если что – сразу к нам. Не стесняйся. Помнишь, где живем? – еще раз напомнил Шолль, глядя на меня с отеческой заботой.

— Конечно, помню. До встречи, — ответил я, кивнув ему на прощание. Я смотрел вслед удаляющейся фигуре Йонаса, пока она не скрылась за поворотом. Затем, оставшись один, повернулся к дому и с замиранием сердца подошел к двери. Вставил ключ в замочную скважину, задержал дыхание и повернул. С тихим, протяжным скрипом, словно вздохом старика, проснувшегося после долгой спячки, замок поддался. Я осторожно открыл дверь и вошел. Внутри было сыро и значительно холоднее, чем на улице. По полу тянул едва ощутимый сквозняк. Скорее всего, где-то ослабло крепление оконного стекла. Передвигаясь наощупь в кромешной темноте, стараясь не наткнуться на мебель, я добрался до камина. Закинул туда охапку дров, достал из кармана коробок спичек и чиркнул одной о шершавую полоску. Огонек вспыхнул, осветив на мгновение мое лицо. Я прикоснулся пламенем к сухим щепкам, и они охотно загорелись. Дерево затрещало, языки пламени заплясали в камине, отбрасывая причудливые тени на стены, словно приветствуя мое возвращение домой. Комната начала медленно наполняться живым мерцающим светом и благодатным теплом, разгоняя мрак и холод. Тишина дома, которую я так жаждал, оказалась обманчивой. Под кожей змеился неясный страх, шестое чувство твердило – я здесь не один. Это незримое присутствие висело в воздухе густым, тяжелым облаком, щекотало нервы, заставляя волоски на руках подниматься щетинкой. Вдруг это еще один беглец, такой же, как и я, вырвавшийся из цепких лап Блюхера и нашедший временное укрытие в этих заброшенных стенах? Чиркнул спичкой, огонек заплясал на фитиле свечи, отбрасывая робкие, танцующие тени. Маленький огонек едва справлялся со сгущающейся темнотой. Взяв чемодан Роя и свой убогий узелок, я направился в спальню. Плечом оттолкнул тяжелую дверь. Свет свечи выхватил из мрака привычные очертания: кровать с провисшей сеткой, тумбочку с облупившейся краской, громоздкий шкаф, словно вросший в пол. И тут мой взгляд упал на деталь, чужеродную в этой картине запустения. На тумбочке, прикрытый потертым, выцветшим платком, лежал надкусанный кусок черствого хлеба. Сердце резко сжалось, словно схваченное ледяной рукой. Стараясь не производить ни звука, ступпая на цыпочках, чтобы не разбудить скрипучие половицы, я подошел к кровати. Поставил свечу на тумбочку. Пламя нервно задрогнуло, тени на стене заплясали еще быстрее, превращаясь в гротескных монстров. Затаив дыхание, медленно, предельно осторожно отогнул край шерстяного одеяла, скрывавшего лицо незваного гостя. И в тот же миг меня накрыло волной такой неистовой, всепоглощающей радости, что перехватило дыхание. Горло сжалось от волнения. Хотелось броситься к нему, прижать к себе спящего, но я сдержался. Не смел нарушить его покой, его долгожданный сон.

— Добро пожаловать домой, Рой, — прошептал я, голос дрожал, предательски выдавая бурю эмоций.

Я проснулся от ощущения, будто кто-то нежно гладит меня по голове. Оказывается, все это время я не сводил глаз с его лица. С родных черт, которые я так боялся потерять. Я не заметил, как погрузился в сон, охваченный страхом, что все это лишь иллюзия, что его нет рядом на самом деле. Уснул прямо на полу, сидя у кровати, уронив руки на ее край, а голову — на собственные руки. Пробудившись, я не сразу решился поднять взгляд. Страх сковал меня. Я боялся, что увижу совсем не то, чего так жаждало мое сердце. Боялся, что Роя снова нет рядом, что я снова упустил его. В доме витал теплый, уютный запах свежей выпечки. В комнате мерно тикали часы, отсчитывая секунды, минуты, часы... За ее пределами слышались легкие шаги, какое-то копошение. Это, должно быть, Фике. Наверняка, ее прислал Йонас, чтобы она присмотрела за нами. Собравшись с духом, я медленно поднял голову, подставляя лицо под теплые солнечные лучи, пробивающиеся сквозь оконное стекло. И увидел его. Рой сидел, прижавшись спиной к стене. Его худенький, почти невесомый силуэт освещали лучи утреннего солнца. Я машинально протер лицо рукой, словно пытаясь прогнать остатки сна, чтобы убедиться, что он настоящий, что он здесь. Да, это был он. Мой Рой. Но как же он изменился... Черты его лица заострились, словно отточенные горем. В глазах, некогда полных беззаботного веселья, теперь застыла пустота. Это был осиротевший Рой, в один миг потерявший все, что ему было дорого. Я не решался заговорить, боясь нарушить хрупкое молчание. Осторожно сел на край кровати, рядом с ним, пытаясь проглотить ком, вставший в горле, но он никак не поддавался. Наконец, собрав всю свою смелость, я крепко обнял его, прижав к своей груди, словно пытаясь защитить от всех бед этого мира, передать ему частичку своего тепла, своей любви, своей души.— Если ты сон, то просто исчезни, — голос Роя звучал приглушенно, будто прорываясь сквозь толщу воды. Он уткнулся лицом в мою грудь, стараясь спрятаться, укутаться в меня. А затем воцарилась тишина, прерываемая лишь тихим, хриплым скулением, похожим на плач брошенного щенка. Рой плакал, сотрясаясь всем телом, плакал от страха и отчаяния, от ощущения, что он остался один, преданный всеми, никому не нужный. — Прости меня, Рой, — прошептал я, уткнувшись носом в его висок, вдыхая родной запах. — Я так виноват перед тобой. — Это я виноват, — всхлипнул Рой, — надо было любыми способами его выгнать, а я ради мамы... Мама... Почему так больно, Адам? Почему? — Ты не виноват, Рой, — я прижал его к себе еще крепче, словно пытаясь слиться с ним воедино.— Я больше никогда не оставлю тебя. Ни за что. Я клянусь. Не знаю, слышал ли меня Рой в тот момент, но он плакал навзрыд, судорожно цепляясь за меня, сжимая мою одежду в своих тонких пальцах. А я гладил его по взъерошенным волосам, изредка прислоняясь губами к макушке, пытаясь передать ему все свое тепло, всю свою нежность, всю свою любовь. Я не помню, сколько времени мы провели так, обнявшись, не решаясь отстраниться друг от друга ни на миг. Я шептал ему на ухо слова утешения, самые нежные, самые ласковые слова, которые только приходили мне в голову. Слегка покачивал его, как ребенка, мягко похлопывал по спине, успокаивая, убаюкивая. Пока, наконец, его рыдания не стихли, дыхание не выровнялось, и он не уснул, уронив голову на мое бедро, доверчиво прижавшись щекой к моей ноге. Он уснул, измученный горем и слезами, но, наконец, обретший покой в моих объятиях.Поздним вечером, когда солнце уже давно скрылось за горизонтом, Рой, наконец, проснулся. Я осторожно помог ему подняться и, поддерживая под руку, повел на кухню, к Фике, чтобы хоть немного его накормить. — Ты смотри, сколько мы с тобой не виделись? Два года? — Фике всплеснула руками, увидев нас на пороге кухни. Ее голос звучал тепло и искренне. — Вытянулся-то как! — она с улыбкой оглядела Роя с ног до головы. — Но оба похудели, это плохо. Ничего, буду вас откармливать, — добавила она, ловко разрезая румяный пирог на аппетитные куски. Я наблюдал за Роем, пока он несмело, почти без аппетита, принимался за еду. Горе, обрушившееся на него, совсем измотало его, вытянуло все силы. Но я был рад, что он хотя бы не отказывается от еды, что у него есть силы, чтобы сделать хотя бы маленький шаг навстречу жизни. — Йонас заходил? — спросил я у Фике, отвлекаясь от своих мыслей. — Да, заглядывал, — ответила она, разливая по кружкам ароматный чай. — Я сказала, что Вы отсыпаетесь после дороги. Он сказал, что Вы поступили опрометчиво, не выпив шнапс по дороге, и, как он и предполагал, разболелись. Только выразился он, конечно, гораздо грубее, — Фике слегка поморщилась, вспоминая слова Йонаса. — Он ещё что-то сказал? — уточнил я, делая глоток горячего чая. Напиток приятно обжигал горло, разливаясь теплом по всему телу. — Сказал, что зайдет вечером, — ответила Фике, пододвигая к нам тарелку с пирогом. — Нужно, говорит, потолковать насчет Фонхофа. Фике, мудрая и чуткая женщина, видимо, прекрасно понимала, что сейчас не время для расспросов. Как бы ни разрывало ее любопытство, она деликатно удалилась, тихо скрывшись в глубине кухни, оставив нас наедине. — Жизнь продолжается, Рой, — тихо сказал я, стараясь подобрать правильные слова. — Сам не заметишь, как боль постепенно утихнет, покинет твое израненное сердце. Хотя сейчас все вокруг кажется беспросветно черным, поверь, со временем станет легче. Светлые воспоминания вытеснят тьму. Они всегда будут живы, — я указал рукой на его грудь, — здесь, в твоем сердце, в твоей памяти. И никто и никогда не сможет отнять их у тебя. Рой молчал, глубоко погруженный в свои мысли. А потом, словно решившись, начал свой горький рассказ. — Он начал избивать маму через пару месяцев после свадьбы, — голос Роя дрожал, каждое слово давалось ему с трудом. — Сначала это были не сильные побои, так, пощечины, или мог больно схватить ее за руку. Но все это происходило не при нас, тайком. Она тщательно прятала синяки, говорила, что это она на фабрике получила увечья, неловко повернулась, ударилась. А потом его уволили с работы. Оказывается, уволили за пьянство, он там, на работе, напивался. И после этого он стал пить и дома, не просыхая. Мама, будучи беременной, одна тянула нас четверых, из последних сил работала, ждала, когда же он, наконец, одумается и найдет новую работу. А он только пил. И вот однажды между ними случилась ссора. Мама не выдержала, сказала, что если он немедленно не найдет работу, то пусть убирается из дома. И тут он словно с цепи сорвался. Повалил ее на пол и начал жестоко избивать. Она… она потеряла ребенка. Но ее страдания, ее боль только еще больше разозлили его, распалили в нем какую-то нечеловеческую ярость. Я бросился, чтобы защитить маму, и тогда он схватил меня, потом схватил со стола нож и, глядя на маму, с каким-то безумным блеском в глазах прошипел: "Смотри, Марлен, до чего ты меня довела!". И начал… начал тыкать меня ножом. Больно, очень больно… Я потерял сознание, потому что мне было невыносимо больно, и холодно, и голова кружилась, как в тумане. А когда очнулся, мама уже была мертва, и рядом со мной лежали Ангела и Мария. Тоже мертвые. Его самого в комнате не было, он гремел бутылками около окна. Я тогда, собрав остатки сил, вскочил и убежал, куда глаза глядят. Рой замолчал, и я увидел, как по его щекам снова покатились слезы. — Она проверяла мои письма, Адам, — продолжил он, всхлипывая. — Запрещала писать, что у нас все плохо. Рвала их, не давала отправлять. Она словно сама не своя стала в последнее время. А то единственное письмо, которое ты получил… после него она запретила мне писать тебе вообще, сказала, что из-за переживаний за нас она может потерять ребенка. Не вини себя, пожалуйста, ты ничего не мог знать и, соответственно, ничего не мог сделать. — Не буду, — твердо ответил я, сжимая его руку в своей. — Если только и ты пообещаешь мне, что не будешь винить себя. Рой крепко обнял меня, уткнувшись лицом в мое плечо. — Будем учиться быть семьей, — тихо сказал я, — тогда, у нас это неплохо получалось. Ты выучишься, получишь хорошее, качественное образование. А я буду работать, буду помогать тебе. — И мы больше никогда-никогда не расстанемся? — в его голосе звучала робкая надежда. — Никогда, — твердо кивнул я, сжимая его в объятиях. — Обещаю. Все у нас будет хорошо. Йонас пришел, когда мы как раз закончили ужинать. С порога он снял свою форменную фуражку и, громко шмыгая носом, уселся на стул, оглядываясь по сторонам. — Хоть бы руки помыл, прежде чем за стол садиться, — устало заметила Фике, убирая со стола посуду. — Я дома поел, — буркнул в ответ Йонас. — А ты чего? Разболелся все-таки? — обратился он ко мне. В этот момент Рой выглянул из-за моей спины, и Йонас, увидев его, удивленно ойкнул. В его взгляде промелькнуло внезапное осознание. — Так нашелся, значит, мальчонка? — протянул он. — Нашелся. Здесь был, все это время, — спокойно ответил я. — Ага, окно, вон, разбил на кухне, когда залезал, — усмехнулась Фике, кивая в сторону разбитого окна. — А, вон оно чего, — протянул Йонас, почесывая затылок, словно эта деталь окончательно расставила все по своим местам. — Ну да хорошо. Ладно, к делу, — он посерьезнел. — В общем, собрал я сегодня наших деревенских мужиков, и мы все вместе пошли к дому Фонхофа. Поговорили с ним. Он, в общем-то, согласен передать тебе свою должность старосты. Только с одним условием. Взамен ты должен будешь его содержать. Ну, там, не выгонять из дома, кормить, поить, и, главное, не бить. Остальное, что да как, он тебе уже сам лично объяснит при встрече. В тот же вечер, решив не откладывать дело в долгий ящик, я отправился к Фонхофу. По пути прихватил с собой пирог. Дом Фонхофа встретил меня непривычной тишиной и холодом. Я нашел его в одной из комнат, с головой укрытого несколькими толстыми одеялами. Он сидел, сгорбившись, и медленно ковырялся ложкой в тарелке, рассеянно пересчитывая натертые стружки свеклы. Плечи его были печально опущены, а взгляд устремлен в одну точку. В доме не было ни души, ни единого признака присутствия прислуги. Видимо, они разбежались, воспользовавшись его беспомощностью и отключенностью от происходящего. Не теряя времени, я набрал охапку дров, лежавших у камина, и принялся растапливать его. Языки пламени быстро заплясали в очаге, наполняя комнату живительным теплом и уютным потрескиванием. Затем я заварил крепкий, ароматный чай и, усадив Фонхофа в кресло поближе к огню, чтобы он мог как следует согреться после пережитого холода, принялся за уборку. Я подмел пол, протер пыль, расставил по местам разбросанные вещи, стараясь хоть немного привести дом в порядок. — Не ожидал, признаться, что ты вернешься, — голос Фонхофа звучал монотонно и безжизненно, как у человека, потерявшего всякую надежду. — Здесь мой дом, — ответил я, пожимая плечами. — Почему я не должен был вернуться? — А родители? Как же твои родители? — в его голосе проскользнуло слабое любопытство. — А что родители? — переспросил я. — Мне через три месяца двадцать один стукнет, я уже совершеннолетний, свободная птица. Сам себе хозяин. — Перспектив-то здесь никаких нет. Деревня как деревня, самая обычная, каких тысячи, — возразил он, с сомнением качая головой. — Может, перспектив и нет, но их надо создавать, своими руками, — твердо сказал я. — Нужно открыть школу для детей, фельдшерский пункт, чтобы люди могли получить медицинскую помощь. Сделать внутренний бюджет деревни, чтобы деньги шли на развитие, а не оседали неизвестно где. Чтобы не было этого уныния и безысходности вокруг. Леса здесь много, можно повернуть завод в направлении лесодобычи или организовать охотничье хозяйство. Озеро большое, рыба водится. Ферму можно развить. Главное — это стремление, желание что-то изменить к лучшему. Надо сделать так, чтобы мужики не уезжали из деревни в город на заработки, а работали здесь, на местном производстве, приносили пользу своему родному краю. — Молод ты еще, — вздохнул Фонхоф. — В тебе энергии хоть отбавляй, энтузиазма. Посмотрим, что из этого выйдет.— Вы могли начать делать все то же самое, Фонхоф, еще давным-давно, — заметил я, — просто не захотели. Слишком экономили на всем, берегли каждую марку. А теперь и вовсе остались ни с чем. Как бы это ужасно ни звучало, но родители не вечные. А таскать на своей спине взрослого сына они могут и того меньше. И я, уж поверьте, не собираюсь тащить вас на своей спине, как это делала ваша матушка. — И что же ты предлагаешь? Заставишь меня лес таскать? — в его голосе прозвучала горькая ирония. — Нет, — я закурил, глубоко затянувшись, и подошел к окну, распахивая пыльные, тяжелые шторы, впуская в комнату вечерний свет. — Я дам вам шанс проявить себя, показать, на что вы способны. Вы ведь неплохой человек, Фонхоф, и далеко не глупый. Какое-то время вы держали деревню в своих руках, управляли ею. Я предлагаю вам стать директором. Будете вести отчетность, следить за производством. Только запомните, — я повернулся к нему, — все траты, все расходы мы будем обсуждать вместе. Каждое решение будем принимать сообща. Я видел недоверие, застывшее в его взгляде. Мне вдруг подумалось, что его мать, должно быть, очень сильно повлияла на его уверенность в себе, подавляла его волю. Возможно, именно она на самом деле держала в руках бразды правления Тифенбахом, а он был лишь марионеткой в ее руках. Но я хотел дать ему шанс, показать, что он тоже может чего-то добиться, что он способен принимать решения и нести за них ответственность. Главное — доказать это рабочим, которые уже начали верить в меня, в мои идеи. — А если я откажусь? — Фонхоф, наконец, оторвал взгляд от пляшущих языков пламени и вытянул к огню исхудавшие руки, пытаясь согреть их. — Тогда, — я сделал паузу, — я потеряю к вам всякое уважение и, что самое главное, доверие, господин Фонхоф. И поставлю вас командовать свиньями. Будете свинарником заведовать. — Какой ты ужасный человек, Адам, — он снова шмыгнул носом, — как с тобой сложно. Но, пожалуй, я согласен, — неожиданно твердо добавил он. — Командовать свиньями? — я обернулся, с иронией глядя на него.— И ими в том числе, — хмыкнул он, — а Фике передай от меня, что это самый лучший пирог, который я когда-либо ел в своей жизни. Повару золотые руки целовать нужно. — Вам пора встряхнуться, господин Фонхоф, — твердо сказал я. — Мой брат Рой тоже совсем недавно потерял мать. И ему я тоже сказал, что жизнь не стоит на месте, она идет своим чередом. И если поддаваться унынию, то есть большой шанс очень быстро сдохнуть, оказавшись в придорожной канаве. Оно вам надо? Вы пример для всех жителей деревни, Фонхоф, главный человек здесь, а ваш дом настолько обесчеловечился, что крысы, вон, пешком разгуливают по столу, не таясь. Вы не покойник, лежащий в гробу. Вы живой человек. Когда Фонхоф, наконец, согрелся у огня и немного оттаял, когда к нему вернулась способность не только слушать, но и слышать, мы вместе завершили кое-какую срочную работу по дому: еще немного прибрались, натаскали в дом дров и воды, приготовили нехитрый ужин. После ужина он, как и обещал Йонасу, официально передал мне управление деревней: отдал печати, ключи от всех важных помещений, доверенности и всю необходимую документацию. — Ты можешь переехать сюда, в этот дом, — предложил он, обводя рукой комнату. — Тут все под рукой. Сейфы с важными бумагами, документы. Все на месте. — Нет уж, — отказался я. — Благодарю, но мы с Роем уже обжили тот дом, привыкли к нему. А в этом доме вы сами создавайте уют, наводите порядок, какой вам по душе. — Как знаешь, как знаешь, — тихо ответил Фонхоф, не настаивая.Ночью Рой спал рядом со мной. Хотя я и ложился на отдельную кровать, просыпался от того, что он тихонько, стараясь не разбудить меня, забирался под мое одеяло, сворачивался калачиком у меня под боком. И так повторялось каждую ночь, следующие несколько ночей подряд. Он инстинктивно искал во мне защиту, безопасность и утешение, в которых так отчаянно нуждался. А я и не думал противиться, наоборот, пользовался этим и старался его отвлечь, занять чем-то, нагружал посильной работой по дому, чтобы у него не оставалось времени на грустные мысли. Мы с Фике старались не оставлять его одного ни на минуту, постоянно были рядом, окружали заботой и вниманием. Тем временем, местные жители, по моей просьбе, перенесли все вещи, бумаги и прочее имущество шульца в комнату, которую я решил организовать под свой рабочий кабинет. А сам Фонхоф, как и обещал, отправил официальное уведомление в вышестоящие органы, в котором сообщалось, что он снимает с себя полномочия старосты по состоянию здоровья и передает их мне, своему преемнику. Обязанности шульца, которые теперь переходили ко мне, были весьма обширны и ответственны. В первую очередь, это сбор налогов с жителей деревни и своевременная передача их в вышестоящие органы власти. Кроме того, в мои обязанности входило ведение подробного учета рождаемости и смертности, а также регистрация всех въездов и переездов жителей, организация и контроль за проведением общественных работ, поддержание общественного порядка и спокойствия в деревне. Шульц также представлял интересы деревни перед вышестоящим начальством, осуществлял надзор за работой местной школы и церкви, отвечал за организацию мер пожарной безопасности и занимался разрешением мелких споров и конфликтов между жителями. Благодаря моей предыдущей работе в школе, я уже был знаком практически со всеми местными жителями, знал их по именам и в лицо. Но, несмотря на это, нам было необходимо провести общее собрание, чтобы коллективно, всей деревней, обсудить планы на будущее, решить, чем в дальнейшем будет заниматься Тифенбах, какие у нас первоочередные задачи. Кроме того, я хотел услышать жалобы и пожелания жителей, ответить на волнующие их вопросы, чтобы лучше понимать их нужды и чаяния. Йонас, как человек опытный, посоветовал мне собрать всех жителей после воскресной церковной службы. Он резонно заметил, что на обычное собрание, назначенное в будний день, люди вряд ли смогут найти время, у всех свои дела, работа, хозяйство, и придут далеко не все. А вот после службы, когда все и так соберутся в одном месте, провести собрание будет намного удобнее и продуктивнее. Для проведения собрания я выбрал кирху — местную церковь. Она была достаточно просторной, чтобы вместить всех жителей деревни, и позволяла удобно расположить каждого, чтобы всем было хорошо видно и слышно. И вот, в воскресенье, когда на службу собралась вся деревня, стар и млад, я дождался ее окончания. Я поднялся на небольшой амвон — возвышение перед алтарем, — и обвел взглядом зал, полный людей. Священник, увидев меня на амвоне, неодобрительно покачал головой, видимо, считая это неким святотатством, но ворчать и высказывать свое недовольство все же не решился, благоразумно отойдя в сторону. — Минуточку внимания, уважаемые жители Тифенбаха! — громко обратился я к собравшимся, сжимая в руке листы бумаги с заранее подготовленными пунктами, которые я хотел обсудить. — Думаю, ни для кого не секрет, что я занял место нового шульца нашей замечательной деревни. Прежде всего, хочу поблагодарить вас всех за оказанное мне доверие. Я очень ценю это. Поскольку все мы с вами искренне переживаем за благополучие нашего родного Тифенбаха, у меня есть к вам предложение, которое, я надеюсь, вы поддержите. Йонас сидел в первом ряду в окружении своих друзей, жены и дочери. В их глазах я увидел одобрение и поддержку, и, почувствовав прилив железной уверенности, продолжил свою речь: — Все мы прекрасно знаем, что наша деревня, к сожалению, переживает не лучшие времена. Она едва держится на плаву, и, если ничего не предпринимать, то в ближайшие лет пять, в лучшем случае десять, она и вовсе прекратит свое существование, как и многие соседние деревни. Но ведь Тифенбах — это душа Пруссии, ее сердце! И многие покидают его не по своей воле, а вынужденно, в поисках лучшей жизни. Поэтому, я хочу дать вам всем пищу для размышлений, предложить идею, которая, на мой взгляд, может вдохнуть новую жизнь в нашу деревню. Как вы знаете, Тифенбах окружен густым, непроходимым лесом, простирающимся на многие километры вперед. Так вот, я предлагаю объединиться с нашими соседями, деревнями Вебербах и Анненталь, и создать совместное, коллективное хозяйство по лесозаготовке. Представьте себе, огромная, слаженно работающая машина для обеспечения всей Пруссии лесом, в котором она так остро нуждается! Собственниками этого предприятия, будут все три деревни: Тифенбах, Вебербах и Анненталь. Все жители станут совладельцами. Разумеется, это большой, трудоемкий процесс, требующий значительных вложений сил, времени и денег. И, вполне возможно, что на начальном этапе нам потребуются инвестиции со стороны. Для создания полноценной лесозаготовочной промышленности нам необходимы качественные инструменты, транспорт для перевозки леса, строительство узкоколейной железной дороги для более эффективной логистики, и, конечно же, много рабочих рук, много специалистов. — Это же какие огромные траты! — Фонхоф, сидевший неподалеку, схватился за голову, не веря своим ушам. — Да, это очень большие траты, — согласился я. — И, естественно, чтобы минимизировать риски, нам будет необходимо создать, как бы это сказать, "костыль", некую опору. То есть еще одну, дополнительную промышленность, причем от каждой деревни свою: от Тифенбаха, Анненталя и Вебербаха. Например, это может быть рыбная ловля на нашем озере или большая, хорошо оснащенная ферма. Часть денег от этой дополнительной промышленности будет направляться на ее собственное развитие, поддержание и расширение, другая часть пойдет на выплату зарплаты рабочим, а третья часть будет инвестироваться в развитие основного нашего проекта — лесозаготовки. Таким образом, мы сможем диверсифицировать наши доходы и создать прочную экономическую базу для наших деревень. Я не прошу вас принять решение немедленно, прямо сейчас. Подумайте над моим предложением, обсудите его между собой, взвесьте все "за" и "против". И после этого мы снова соберемся здесь, в этой церкви, чтобы принять окончательное решение. Слова, брошенные мной, не упали на благодатную почву, не проросли мгновенно робкими ростками понимания. Я и не ожидал иного. Пусть мои действия и были исполнены искреннего желания помочь, в глазах этих людей я по-прежнему оставался юнцом, "зеленым", как незрелый плод. Здесь, в этом укоренившемся ми ре, уважение произрастало из седин, из морщин, высеченных временем на лицах, из мудрости, нашептанной годами. И горькая мысль, словно ядовитый плющ, обвивала сердце: едва ли кому-то из них доведется увидеть меня, умудренного опытом, со следами прожитых лет на челе. Более того, суждено ли мне вообще познать старость? Сейчас я, кажется, всё ещё нахожусь в процессе взросления, хотя и не могу с уверенностью сказать, где та черта, за которой этот путь завершится. Остановится ли стрелка моих внутренних часов на расцвете мужественности, или же пойдет дальше, неумолимо отсчитывая мгновения? А может, мне уготован иной, неведомый путь: цикл увядания и возрождения, бесконечная череда смертей и новых начал? Неведомо. Но две истины, выкованные в горниле сомнений, сияли в душе неоспоримым блеском. Первая: на моем пути, каким бы он ни был, встретятся сотни, тысячи лиц, и каждое оставит свой след, вплетется тонкой нитью в гобелен моей судьбы. И вторая, более тревожная: если после двадцати лет печать возраста обойдет меня стороной, если вечная молодость станет моим проклятием и даром, мне придется исчезнуть. Раствориться в тумане времени, стать легендой, шепотом, передаваемым из уст в уста, чтобы не нарушать естественный ход вещей, не сеять смуту в сердцах тех, кто обречен на старение. А узнать это я смогу только к началу нового века - двадцатого. Но приподнять завесу тайны, узнать, по какому пути поведёт меня судьба, я смогу лишь с первыми проблесками нового века – двадцатого, что неспешно приближался, как путник, бредущий по пыльной дороге. К полудню, когда солнце, достигнув зенита, щедро заливало землю золотым светом, мы с Роем собрались в путь. Целью нашего небольшого путешествия был лес, что раскинулся неподалеку, маня прохладой и таинственным шепотом деревьев. Нам предстояло собрать грибов, дар леса, который мы с благодарностью принимали. Я взвалил на крепкие плечи Роя объемистый наплечный мешок, предназначенный для щедрого урожая, а сам, зайдя к Фонхофу, взял у него ружье. Кто знает, может, удастся подстрелить дичь, и тогда наш стол украсит не только грибное изобилие. В этот момент, словно порыв ветра, всколыхнувший гладь спокойного озера, в памяти всплыли горькие воспоминания. Смерть Юстаса, обрушившаяся на меня, подобно удару грома среди ясного неба, выбила почву из-под ног. Боль утраты, острая, всепоглощающая, подкосила меня, превратив в бледную тень самого себя. Я помню, как слег, терзаемый не только душевной, но и физической немощью. И помню Роя, его упорство, с которым он пытался вырвать меня из цепких лап отчаяния. Он тащил меня на прогулку, стремясь хоть немного встряхнуть, разбудить от этого кошмарного сна наяву, а я едва переставлял ослабевшие ноги, будто старик, у которого за плечами не прожитые годы, а непосильная ноша. Сейчас, глядя на затылок Роя, на его уверенную поступь, я ловлю себя на мысли, что тогда, в прошлом, я слишком преувеличил значение того, что обречено на угасание, что неизбежно исчезнет, как исчезает утренний туман под лучами восходящего солнца. И, напротив, недооценил, не разглядел ценность того, что было совсем рядом, того, для кого я и был целым миром, всей его жизнью. Возможно, виной тому был мальчишка, все еще живший где-то в глубине моей души, наивный мальчишка, убежденный, что Юстас и есть вся его жизнь, единственная и неповторимая.И теперь, закаленный в пламени утрат, я ощущал, как во мне рождается новая сила, незримый стержень, который не позволит никаким бурям выбить меня из седла. Страх смерти, этот извечный спутник человеческого бытия, отступил, утратил свою власть. Ведь смерть, как оказалось, не незримый ужас, таящийся в темных углах, а скорее элегантная дама, что неслышно идет под руку, изредка касаясь предплечья холодной, тонкой рукой. Но взгляд ее, полный невыразимой печали, устремлен не на меня, а на Роя. Она уже забрала у него всех, кто был ему дорог, как, впрочем, и у меня, оставив нас, одиноких путников, на перекрестке судьбы. И вот, наши жизненные пути, извилистые и непредсказуемые, переплелись, подобно туго заплетенным косам, связав нас неразрывными узами. Осознание бессмертия Роя принесло покой в мою душу, избавило от мучительных тревог за его будущее. Теперь моей главной задачей, моим долгом стало оберегать его на этом нелегком пути, не дать ему оступиться, сорваться в бездну отчаяния или безразличия. Мне предстояло стать не просто наставником, но и проводником, опорой, путеводной звездой, ведущей его сквозь тернии жизни. Воспитать в нем не просто человека дисциплинированного и добросовестного, что, безусловно, важно, но и вложить в его сердце доброту, душевность, сострадание – те качества, что делают человека по-настоящему живым, отличают его от бездушного механизма, пусть даже и идеально отлаженного. Я стремился взрастить в нем не просто бессмертного, но и Человека с большой буквы, способного любить, сопереживать, творить добро, нести свет в этот мир, невзирая на тьму, что порой сгущается вокруг. Мы неспешно брели по лесной тропе, утопая в шуршащем ковре опавшей листвы. Лес, одетый в золото и багрянец, готовился к долгому зимнему сну. Под ногами хлюпала влажная земля, напитанная недавними дождями, а воздух был наполнен терпким ароматом увядания. Я, согнувшись, бережно срезал крепкие белые грибы и дубовики, то и дело поднося их к лицу и вдыхая их неповторимый запах. Смесь ароматов сырой земли, влажных грибных шляпок и спелых орехов рождала в воображении картины уютных зимних вечеров, когда за окном будет завывать вьюга, а в доме, согретом теплом очага, будет витать запах заготовленных на зиму даров леса. Рой шел рядом, внимательно осматриваясь по сторонам, словно пытаясь разгадать тайны, скрытые в густой чаще. Его взгляд скользил по могучим дубовым ветвям, усыпанным пожухлыми, но всё ещё крепко державшимися за них листьями, а затем он то и дело наклонялся, подбирал с земли спелые желуди и сжимал их в руке, извлекая глухой, умиротворяющий звук, словно перекатывал меж пальцев четки. - Я должен признаться, Адам, - нарушил он тишину, и в его голосе прозвучала непривычная робость. - Да? - отозвался я, не отрываясь от своего занятия и бережно укладывая очередной гриб в плетеную корзину. - Я сильно отстал по учебе, - признался Рой, и в его словах сквозила неподдельная досада. - Клаус не разрешал мне учиться. Но я читал все книги, ходил в библиотеку, как ты и просил. - Значит, пойдешь в шестой класс еще раз, - спокойно ответил я, не видя в этом никакой трагедии. - А так можно? - в голосе Роя прозвучала надежда, и он обернулся, заглядывая мне в глаза. - Можно, - подтвердил я. - Пойдешь, но пообещаешь мне закончить школу. Вместо ответа Рой порывисто обнял меня, прижавшись щекой к моему плечу, а затем, высвободившись из объятий, забрал из моих рук корзину, уже изрядно наполненную грибами. В этом простом жесте было столько искренней благодарности и преданности, что на душе у меня стало тепло и спокойно.- Я думал, что нельзя, - тихо проговорил Рой, опуская взгляд. - Клаус сказал, что это дорого. Воспоминание о жестоком опекуне, словно тень, омрачило его лицо. - Забудь его, - решительно произнес я, стараясь развеять наваждение прошлого. - Клауса больше нет и не будет в твоей жизни. Эти слова были не просто утешением, а констатацией факта, обещанием, которое я твердо намерен был сдержать. Несколько дней назад, когда до воскресного похода в лес оставалось совсем немного, я случайно встретился с Йонасом на рыночной площади. Он, облаченный в перепачканный кровью фартук, помогал своей жене, ловко орудуя тяжелым тесаком и разделывая мясные туши. Заметив меня, Йонас кивком подозвал к себе. Мы отошли в сторонку, подальше от шумной толпы покупателей и их назойливого жужжания, и закурили, облокотившись на грубо сколоченный деревянный прилавок. Йонас, не говоря ни слова, какое-то время изучал взглядом пеструю вереницу соседних лавок, заваленных снедью: здесь были и румяные яблоки, и янтарный виноград, и тугие кочаны капусты, и золотистый мед в глиняных горшках – всего не перечислить. - Устроился? - наконец спросил он, не поворачивая головы. В его голосе, хрипловатом от сигаретного дыма, не было ни любопытства, ни праздного интереса. - Вполне, - ответил я, пожимая плечами. - Еще раз спасибо... - Да не стоит, - отмахнулся Йонас. - Я тебя чего позвал-то? Нашелся этот Клаус. - Так быстро? - невольно вырвалось у меня. Сердце, словно пойманная в силок птаха, испуганно затрепетало в груди, пропустив удар. - Если в тюрьме подключить нужные связи, - усмехнулся Йонас, кривя губы в циничной усмешке, - то этот канал работает быстрее, чем вся бюрократическая машина Пруссии. Тюремные стены, призванные изолировать преступников от общества, на деле оказывались пронизаны невидимыми нитями, сотканными из взяток, угроз и темных договоренностей. - И как он там? - спросил я, чувствуя, как пересохло в горле. Губы, словно онемевшие, едва слушались, а голос прозвучал хрипло и неестественно. - За ним сейчас установлено наблюдение, - Йонас, не отвечая на мой вопрос, полез в карман своего поношенного пиджака и извлек оттуда сложенный вчетверо листок бумаги. - Вот, держи, - он протянул мне письмо, исписанное неровным, торопливым почерком. Я взял письмо дрожащими руками и пробежал глазами по строчкам. В нем сообщалось, что Клаус, оказавшись в заключении, ведет себя на удивление тихо и замкнуто, сторонится других заключенных, ни с кем не вступает в разговоры. Он послушно исполняет все приказы тюремщиков, не перечит, не протестует, словно сломленный, лишенный воли человек. На вопросы о том, за что он оказался за решеткой, Клаус отвечает односложно и неохотно, каждый раз повторяя одну и ту же фразу: "Жена пилила, вот и убил". В его голосе, как отмечал автор письма, не слышалось ни раскаяния, ни злобы, лишь глухая, безжизненная покорность судьбе. - Каков мерзавец, - вырвалось у меня, когда я закончил читать. В душе закипала горькая смесь негодования и брезгливости. Даже в тюрьме, лишенный свободы, Клаус не изменился, не осознал своей вины, не раскаялся в содеянном. - Он уже на крючке, - спокойно произнес Йонас, стряхивая пепел с сигареты. - Триста марок, и он труп. Эти слова прозвучали буднично, словно речь шла о покупке скота на рынке, а не о человеческой жизни. - Хорошо, - ответил я, не отрывая взгляда от письма. В этот момент я принял решение, бесповоротное и окончательное. Решение, которое должно было навсегда избавить Роя от тени прошлого и обеспечить ему спокойное будущее.Собрав все свои сбережения, я аккуратно пересчитал хрустящие банкноты. Сумма, необходимая Йонасу, была внушительной, но я без колебаний отдал её вечером, при очередной нашей встрече. Он принял деньги буднично, без лишних слов, лишь коротко бросил: "Жди". Верилось, конечно, с трудом. Сможет ли Йонас исполнить обещанное? Не обманет ли? Слишком многое было поставлено на карту. Но другого выхода не было. Вернувшись к прерванному занятию, я помог Рою пересыпать собранные грибы из корзины в холщовый мешок. Их увесистая тяжесть приятно оттягивала руку. Затем, достав из кармана два румяных яблока, я протянул одно Рою. — Надо открыть здесь библиотеку, — задумчиво произнес я, откусывая сочное яблоко. — Жаль, что все мои ценные книги остались в особняке Кесслер. Воспоминание о доме, некогда бывшем моим, отозвалось глухой болью в груди. — Забудь о них, — фыркнул Рой, и я с удивлением поднял на него глаза. В его взгляде плясали озорные искорки, те самые, что так давно в нём не появлялись. — Забыл. Пусть Хелла читает, — усмехнулся я, подыгрывая ему. — Хелла... Как она? — в голосе Роя прозвучала едва уловимая грусть. — Замужем за моим братом, — ответил я, снова наклоняясь, чтобы срезать очередной гриб, и краем глаза заметил, что Рой замер на месте, словно пораженный громом. — Она вышла замуж? Я даже не знал... Она не говорила. Она любит его? — слова давались ему с трудом, в каждом вопросе сквозила боль, ревность, растерянность. — Не думаю, — честно ответил я. — А ты? — Рой выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза. — Ты любишь её? — Люблю всем сердцем. Она мой друг, моя сестра, — твердо сказал я, и в моих словах не было ни тени лжи. Хелла занимала особое место в моем сердце, но эта любовь была совсем иной, не той, о которой, вероятно, думал Рой. Это была любовь-дружба, любовь-привязанность, светлая и чистая, как горный родник.— Но не как женщину, на которой хочется жениться? — в голосе Роя звучало неподдельное расстройство, смешанное с едва уловимой надеждой. — Больно ты всё знаешь, — шутливо упрекнул я его, ласково щипнув за кончик носа. — Не окажись я в тюрьме, я бы, возможно, и женился на ней. Но сейчас... Сейчас я не стану создавать ураган в семье Кесслеров. Моё положение и без того шаткое, зыбкое, как болотная трясина. Женитьба на Хелле в таких обстоятельствах лишь добавит сложностей и пересудов. — Никогда не видел тебя с женщинами, — задумчиво протянул Рой, и в его глазах мелькнуло любопытство. — Если ты из-за меня не женишься, то брось это. Я уже взрослый мальчик, пойму всё. Я с улыбкой посмотрел на "взрослого мальчика", едва сдерживая смех. Рой, с его наивным взглядом и по-юношески угловатой фигурой, был еще так далек от взрослой жизни, от её хитросплетений и подводных камней. — Я был женат, Рой, — признался я, и улыбка сошла с моего лица. — Мне хватило. Только умоляю, не расспрашивай меня о ней. Я не любил её, и если бы не трагические обстоятельства, предпочел бы и дальше томиться в тюремной камере, чем связать с ней свою судьбу. Воспоминание о том браке, заключенном по расчету, без любви и согласия, до сих пор отзывалось в душе горьким послевкусием. Это была тяжелая, душная история, полная лжи и притворства, и мне совсем не хотелось ворошить прошлое, вновь погружаясь в эту мутную, грязную воду. Рой молча кивнул, погрузившись в свои мысли. На его юном лице отразилась целая гамма чувств: понимание, сочувствие, и, возможно, легкая тень разочарования. — Я обещаю тебе, — сказал я, нарушая затянувшееся молчание, и прислонился спиной к шершавому стволу могучего дуба, — что когда я встречу ту самую, единственную женщину, то непременно женюсь на ней. И ты будешь моим шафером. Эти слова были не просто утешением, а клятвой, данной самому себе и Рою. — Тогда и я тоже обещаю, — ответил Рой, и в его голосе прозвучала неожиданная твердость. Возвращались мы домой, когда уже сгущались сумерки. Октябрьский день короток, и солнце, устав от своего дневного пути, спешило скрыться за горизонтом, окрашивая небо в багряно-золотые тона. Дичь в этот раз мне так и не попалась. Видимо, погода была не подходящая, или же лесные духи решили подшутить над незадачливым охотником. Едва мы переступили порог дома, как нас встретила Фике. Она уже успела приготовить ужин: на плите дымился горячий, наваристый айнтопф, а на столе, покрытом чистой скатертью, красовался свежеиспеченный, румяный хлеб, источавший умопомрачительный аромат. — Там посылка пришла, тяжелая очень, — сообщила Фике, хлопоча у печи. — Я отнесла её к вам в кабинет. — Хорошо, накрывай пока на стол, — распорядился я. — Рой, иди тоже ешь. Я же, заинтригованный посылкой, направился в кабинет. На столе, среди привычного беспорядка из книг и бумаг, стоял большой деревянный ящик, окованный железом. Откуда он мог взяться? И что за таинственный груз скрывался внутри? Любопытство боролось с нарастающим беспокойством, когда я, вооружившись молотком, принялся вскрывать ящик. И вот, крышка поддалась, со скрипом откинулась, являя моему взору... То, что я увидел, повергло меня в неописуемый, животный ужас. На дне ящика, среди древесной стружки, лежала отрубленная голова Клауса. Лицо его было неузнаваемо: распухшее, посиневшее, с запекшимися на губах сгустками крови. Глаза, остекленевшие и мутные, смотрели в никуда невидящим взглядом. Отпрянув от ужасного зрелища, я с громким стуком опрокинул какой-то предмет, стоявший в углу кабинета, — кажется, это был старый глобус. Стараясь дышать как можно тише, я замер, охваченный паникой. Лишь бы Рой не услышал, не вошел сюда, не увидел это жуткое свидетельство жестокой расправы! С бешено колотящимся сердцем я схватил молоток и торопливо забил гвозди обратно, заколачивая крышку ящика. Затем, подхватив тяжелый ящик, я выскочил из дома и, не разбирая дороги, помчался к Йонасу, словно за мной гнались все демоны преисподней. Я нашел его на крыльце собственного дома. Он как раз собирался на работу в город и сейчас, сидя на ступеньке, тщательно, до блеска начищал свои старые, видавшие виды ботинки. В зубах он держал дымящуюся сигарету, а взгляд его был усталым и отрешенным. — Ты что наделал?! — зашипел я, подбегая к нему и стараясь говорить как можно тише, чтобы не привлекать внимания соседей. — Ты когда успел?! — Так ты сам сделал заказ. Заплатил за него, — спокойно ответил Йонас, не прекращая своего занятия. - А это не я сделал, и не я принес. Честное слово, — Его голос звучал ровно, без тени эмоций. —А как же это протащили? — недоумевал я, все еще не в силах прийти в себя от шока. — Беглец, наверное, - пожал плечами Йонас. — Вот и пригодились твои триста марок. Начнет новую жизнь человек. А это, — он кивнул на ящик, — вон в озеро выкинь, пусть рыбы жрут. С Клаусом покончено. Его слова прозвучали как приговор, окончательный и бесповоротный. Клауса больше нет. И от этого знания на душе одновременно стало и страшно, и… спокойно.

«Здравствуй, Адам, С большим трудом мне удалось вспомнить твой адрес в Тифенбахе. Надеюсь, это письмо всё же найдёт тебя, попадёт в нужные руки. Не знаю, что произошло, но тётя Клэр сама не своя. Несколько дней она совсем не выходила к обеду, запершись в своей комнате. А когда наконец вышла, представляешь, я заметила у неё седые прядки! Она выглядела очень подавленной, словно её подкосила какая-то неведомая болезнь. С нами она почти не разговаривает. А ведь ещё совсем недавно тётя Клэр без устали донимала нас расспросами о внуках, мечтала о продолжении рода. А теперь, когда я сообщила ей о своей беременности, она лишь отмахнулась, как от какой-то докучливой, не стоящей внимания сплетни. Да, Адам, ты не ослышался, я беременна. Не знаю, что произошло, какое чудо свершилось, но Джон наконец обратил на меня внимание. Может быть, я покажусь тебе дурочкой, но я совсем не хочу этого ребёнка. Мне кажется, с его появлением моя жизнь, и без того не слишком радостная, изменится, и боюсь, что не в лучшую сторону. Как твои дела? Надеюсь, местные жители приняли тебя хорошо, и ты живёшь в тёплом доме, не голодаешь. Я долго не могла прийти в себя после нашей последней встречи. Я была так рада тебя обнять, вдохнуть твой родной запах. Если бы только мы могли снова видеться без всех этих препятствий, без этих условностей, разделяющих нас! Ты очень возмужал, Адам. Взгляд твой стал каким-то особенным: в нём теплота, и в то же время - лёд. Кажется, будто ты стал совсем закрытым, отгородился от всего мира невидимой стеной. Но, может быть, мне лишь так показалось, и я ошибаюсь. Адам, милый, береги себя. За меня не переживай. Может быть, я ещё полюблю ребёнка, что растёт во мне. Но в любом случае, пусть это прозвучит зло и жестоко, но родить наследника - это лучший вариант, чтобы больше не слышать возмущения тёти Клэр и наконец-то полностью отгородиться от Джона, стать хоть немного свободнее. Прости, что тебе пришлось всё это читать, что я вылила на тебя свои горести и сомнения.

С любовью,

Хелла К.»

Мысль об инвесторе, столь необходимом для претворения в жизнь задуманного, не давала мне покоя. Где найти человека, готового вложить средства в столь рискованное, сложное предприятие? Перебрав в уме всех знакомых, я с грустью понял, что единственной кандидатурой, способной на подобный шаг, была госпожа Салуорри. Однако напрямую обращаться к ней я не мог. Мне требовалась поддержка, рекомендация человека, вхожего в её ближний круг, и на эту роль, как мне казалось, идеально подходил Александр.

Мысль о том, чтобы написать ему, вызывала у меня противоречивые чувства. С одной стороны, я испытывал неловкость, граничащую со стыдом. Обращаясь к нему с просьбой, я невольно чувствовал себя жалким попрошайкой, вымаливающим подаяние. С другой стороны, я понимал, что другого выхода нет, и действовать нужно было решительно, на свой страх и риск. Александр, несомненно, был осведомлен о моём аресте. В отличие от моей матери, он не упек меня за решетку, и это давало робкую надежду на снисхождение. Инвестор был нужен мне не только для финансирования самого главного, стержневого пункта моего плана. Его участие должно было стать весомым аргументом для жителей Тифенбаха, доказательством серьезности моих намерений.

Если сам Дьявол, искушенный в делах делец, поддержит меня, значит, он увидел в моём проекте нечто стоящее, разглядел потенциал там, где другие видели лишь пустые фантазии. Его имя, его авторитет должны были стать тем тараном, что пробьет стену недоверия и скепсиса, позволит завоевать доверие горожан и повести их за собой. Ожидание ответа превратилось в настоящее испытание.

Каждый день начинался с надежды и заканчивался разочарованием. Внутри всё трепетало, словно я, начинающий автор, отправил свои труды на суд самому Карлу Марксу. Это сравнение подчеркивало не только важность ответа, но и мою собственную неуверенность, робость перед авторитетом. А ответа всё не было. Дни сменялись неделями, а долгожданное письмо так и не приходило. В голове роились тревожные мысли. Первая и самая очевидная: что, если Александр, мой адресат, уже не работает у госпожи Салуорри? Это казалось маловероятным. Он всегда производил впечатление человека, на котором держится всё дело. Уверенный в себе, компетентный, он выглядел как незыблемый столп её бизнеса, как фундамент, без которого здание неминуемо рухнет. Его уход был бы равносилен землетрясению, и вряд ли такое событие могло пройти незамеченным. Он был настолько уверенным управляющим, настолько органично вписывался в свою роль, что трудно было представить, что какая-то сила, кроме, разве что, самой судьбы, могла бы его оттуда сместить.

Так, в мучительном ожидании, пролетело три долгих месяца. За это время я успел заручиться поддержкой тифенбаховцев, но и тут не всё было гладко. Они не спешили с окончательным согласием, откладывая решение и, казалось, не воспринимая мою идею всерьёз. Я чувствовал их скептицизм, видел, как они постепенно теряют интерес, и это лишь усиливало моё беспокойство. Фонхоф и вовсе начал подшучивать, пытаясь сгладить ситуацию. Он говорил, что в этой деревушке у каждого старосты быстро угасает первоначальный пыл, что местные жители умеют ставить на место зарвавшихся новичков. Его слова звучали как попытка утешить, но лишь подливали масла в огонь моих сомнений. Он просил не расстраиваться, не принимать всё близко к сердцу, но как тут не расстраиваться, когда на кону стояло так много?

Несмотря на неутешительные прогнозы и растущее беспокойство, я решил не сдаваться. Я твёрдо решил, что напишу ещё раз, после своего дня рождения. Эта дата стала для меня неким рубежом, точкой отсчёта, после которой я собирался предпринять ещё одну попытку. Я не собирался отступать, не собирался сдаваться, потому что верил в свою идею и был полон решимости добиться своего, несмотря ни на какие препятствия.

Наступил мой день рождения. Утро тянулось медленно, наполненное обыденной суетой, но в воздухе витало едва уловимое предчувствие чего-то особенного. И вот, когда стрелки часов сошлись на цифре двенадцать полудня, словно знаменуя начало нового этапа в моей жизни, произошло то, чего я так долго ждал. Раздался тихий стук, и в мой почтовый ящик опустился конверт. Фике, которая, казалось, переживала за меня больше, чем я сам, в этот момент оказалась рядом. Она с необычайной проницательностью сразу же узнала отправителя. Её глаза загорелись радостным блеском, когда она воскликнула, переполненная эмоциями, что это конверт с печатью Салуорри! Сама фамилия звучала, как музыка. Я, охваченный волнением, немедленно, почти вырвал конверт из рук Фике, не в силах сдержать дрожь.

Сердце бешено колотилось в груди, а в голове пульсировала одна мысль: "Неужели это оно?". В нетерпении я дрожащими пальцами разорвал бумагу. Внутри, аккуратно сложенный, лежал еще один лист, исписанный знакомым почерком. Это был ответ от Александра Сальваторе. В этот момент весь мир сжался до размеров этого конверта, а все мои надежды, страхи и ожидания сосредоточились в нескольких строчках, написанных на этом листке бумаги. Я замер, не решаясь прочесть ни слова, боясь разочарования, но одновременно сгорая от нетерпения узнать, что же меня ждёт.

«Уважаемый господин Кесслер,

Приношу свои извинения за задержку с ответом на Ваше письмо. За прошедшее время мне потребовалось урегулировать ряд вопросов, связанных с бюрократическими процедурами, что и послужило причиной промедления. Настоящим письмом направляю Вам, помимо данного ответа, запрошенные Вами разрешения и лицензии, необходимые для осуществления лесозаготовительной деятельности.

Касательно финансирования проекта, рад сообщить, что госпожа Салуорри передала свои полномочия своему сыну — господину Салуорри, и он выразил готовность выступить инвестором. Однако, он выдвигает следующее условие: предприятие должно быть учреждено в форме акционерного общества, в котором ей будет принадлежать 50% акций. Еще 25% акций будут переданы общине деревни Тифенбах в знак признания Вашей инициативы в данном деле. Оставшиеся 25% акций будут поровну разделены между двумя другими упомянутыми Вами деревнями, по 12,5% каждой.

Данное условие является единственным и определяющим для получения согласия господина Салуорри на участие в проекте. Обращаю Ваше внимание, что вся основная учредительная и иная необходимая документация будет оформлена на имя Альберт Салуорри. Прошу Вас подтвердить получение данного письма и, при согласии с изложенными условиями, направить Ваш ответ по адресу изложенному на конверте.

С наилучшими пожеланиями,

Александр Сальваторе»

С замиранием сердца я аккуратно извлек из конверта содержимое. Это были не просто бумаги, а официальные документы: лицензии и разрешения, тщательно оформленные и заверенные всеми необходимыми инстанциями. Каждый бланк, каждая печать свидетельствовали о том, что передо мной не просто формальности, а ключ к новой реальности. На них значилось название нового акционерного общества: "ТиВеАн и Салуорри". Это слияние, неожиданное и многообещающее, казалось почти невероятным, но документы в моих руках были неопровержимым доказательством свершившегося факта.

Вслед за официальными бумагами я обнаружил письмо, написанное уверенным, размашистым почерком. Оно было от самого Альберта Салуорри. До этого момента мне не доводилось лично общаться с ним. Видимо, Надин сделала всё, чтобы сын какое-то время вообще не занимался семейнымы делами. Я ощутил острый прилив любопытства и желание немедленно познакомиться с этим таинственным Альбертом, понять, что он за человек и насколько он влиятельнее своей матери. Помимо Альберта, мои мысли невольно обратились к Клэр. Какие чувства она испытает, узнав о создании акционерного общества "ТиВеАн и Салуорри"? Как эта новость повлияет на её планы и стратегию? Представляя её реакцию, я не мог отделаться от ощущения, что стал свидетелем и невольным участником некой хитроумной шахматной партии, где каждый ход имеет далеко идущие последствия.

«Уважаемый господин Кесслер,

С большим интересом ознакомился с Вашим предложением об инвестировании в лесозаготовительное предприятие в цепочку деревень Тифенбах-Анненталь.

Ваш детально проработанный план, включающий в себя анализ рынка древесины, расчеты затрат на оборудование и рабочую силу, а также продуманную логистику с использованием как гужевого транспорта, так и узкоколейной железной дороги, произвел на меня сильное впечатление. Особенно убедительными мне показались следующие аспекты Вашего проекта:

– Выбор дуба и бука в качестве основного продукта: Спрос на дуб и бук в настоящее время стабильно растет, особенно в связи с развитием деревообрабатывающей промышленности, что обещает хорошую прибыль.

– Ваше намерение использовать технологии: сезонный характер работ, привлечение местных лесорубов, использование современной техники, демонстрирует Ваше глубокое понимание отрасли и стремление к эффективности.

Принимая во внимание все вышесказанное, а также Вашу репутацию честного и предприимчивого человека, я с радостью принимаю Ваше предложение и готов инвестировать в Ваше лесозаготовительное предприятие сумму в размере два миллиона немецких марок.

Уверен, что наше сотрудничество будет плодотворным и взаимовыгодным. Предлагаю встретиться в ближайшее время в моем доме для обсуждения деталей и подписания необходимых документов.

С уважением,

Альберт Салуорри»

Возникший союз с Салуорри, подтверждённый официальными документами, порождал множество вопросов. Невольно я задумался, что же послужило истинной причиной такого решения со стороны Александра, опытного и, без сомнения, проницательного управляющего. Было ли это признанием моей репутации, сложившейся в определенных кругах?

Нельзя было исключать и другой вариант: Альберт хотел подчинить себе этот огромный лес, не подчиненный до этого никому, и у нас произошло совпадение интересов. Создание акционерного общества позволяло ему, с одной стороны, разделить ответственность, а с другой – получить полный доступ ко всем делам и планам трех деревень, тем самым упреждая любые неожиданности. В любом случае, для меня это был не просто шанс, а, пожалуй, единственный реальный путь не просто привлечь внимание, а заручиться поддержкой акул бизнеса, настоящих воротил, известных своим опытом, чутьём и деловой хваткой. Упускать такую возможность, отказываться от союза с людьми, чьё имя наводило трепет на конкурентов, было бы верхом неблагоразумия, поступком, граничащим с безумием.

Теперь, когда слияние стало свершившимся фактом, передо мной встала новая задача: личная встреча с тем самым человеком, который перенял бразды правления у самой госпожи Салуорри. По слухам, ему досталось не только управление делами, но и весьма зловещее прозвище – Дьявол. Александр же, как и прежде, оставался на своём посту и был лучшим советником, каких можно поискать. Для того, чтобы попасть на аудиенцию к этой загадочной и, вероятно, весьма влиятельной персоне, требовалось собрать остальных шульцев, чьё мнение имело вес. И только в сопровождении этой команды я мог отправиться в резиденцию Салуорри.

Понимая, что без лошади не обойтись, я договорился с одним из местных жителей и, одолжив у него крепкого коня, отправился в путь, в Анненталь.

Дорога предстояла не из лёгких. Свежевыпавший снег превратил знакомый тракт в труднопроходимую полосу препятствий, особенно в той части, где он вился сквозь лесную чащу. Каждый сугроб таил в себе потенциальную опасность, за каждым поворотом могла поджидать неприятность. Мысли невольно становились мрачными. Не хотелось посреди заснеженного леса столкнуться с разъяренным медведем-шатуном, разбуженным преждевременно, или, что ещё хуже, с каким-нибудь лихим человеком, промышляющим в глуши разбоем.

Вообще, эти леса издавна пользовались дурной славой. Деревенские жители, с которыми мне доводилось общаться, шепотом рассказывали жуткие истории о непроходимых дебрях, где легко сгинуть без следа. Заблудиться в этой густой чаще, говорили они, проще простого, даже если хорошо знаешь дорогу, а зимой, когда все ориентиры скрыты под снегом, и подавно.

Более набожные крестьяне, крестясь, толковали о проделках леших и прочей нечисти, якобы обитающей в лесной глуши. Дескать, это они, духи лесные, запутывают путников, сбивают с дороги, заводят в непролазные топи. Я, конечно, не верил в эти суеверия, считая их пережитком прошлого, но отлично понимал, что лес - идеальное укрытие для людей с тёмным прошлым и нечистой совестью. Для жестоких убийц, беглых каторжников, да и просто для тех, кто решил скрыться от правосудия, густой лес был надёжным убежищем, где можно было затаиться и переждать опасность.

Но, несмотря на тревожные мысли, навеянные рассказами местных и собственными опасениями, дорога до Анненталя прошла на удивление спокойно. Никаких зловещих встреч, ни диких зверей, ни подозрительных личностей. Возможно, мне просто повезло, а возможно, дело было в том, что я уже бывал в этих краях несколько лет назад, успев познакомиться со старостой и некоторыми из жителей деревни. Это знакомство, пусть и шапочное, вселяло некоторое чувство уверенности и помогало не поддаваться мрачным предчувствиям.

Лотте Бляйх, женщина, возглавляющая Анненталь, была особой, чьи странности бросались в глаза. Ей было уже за сорок, и в каждом её жесте, в каждом слове сквозила некая эксцентричность, выделяющая её среди остальных. Однако, при всей своей специфичности, она и близко не стояла по уровню скупости с небезызвестным Фонхофом, чьё имя стало в определённых кругах синонимом крайней бережливости, граничащей с жадностью.

Анненталь, в который я прибыл, производил куда более благоприятное впечатление, нежели Тифенбах. Видно было, что в его благоустройство вкладывалось куда больше средств: добротные дома, ухоженные улицы, да и общий вид деревни говорил о достатке и порядке.

Я подошел к двухэтажному дому, который, как оказалось, был уменьшенной копией особняка нашего бывшего старосты. Едва я переступил порог, как нос к носу столкнулся с тучной экономкой, едва удерживающей в руках гору свежевыстиранного белья. За ней, потешно копируя её неуклюжую, шатающуюся походку, семенил мальчик лет десяти, чьи босые ноги шлёпали по половицам.

— Здравствуйте, — произнёс я, стараясь казаться как можно более вежливым.

— Я прибыл к госпоже Бляйх.

—Как вас представить? – спросила экономка, окинув меня оценивающим взглядом.

— Господин Кесслер, староста Тифенбаха, — ответил я.

Мальчик, до этого молчавший, вдруг поднял на меня свои большие, по-детски наивные зелёные глаза и, не говоря ни слова, скрылся вслед за экономкой, что-то неразборчиво бормоча себе под нос. Я последовал за ними, не желая оставаться в одиночестве у входа. Мне не пришлось долго ждать.

Буквально через минуту я услышал, как экономка докладывает обо мне госпоже Бляйх, и, к моему облегчению, получил приглашение войти в кабинет, услышав его лично от хозяйки дома.

Войдя в кабинет, я увидел Лотте Бляйх, стоящую у окна. Она была погружена в созерцание снегопада, неспешно падающего за стеклом. В её руке дымилась трубка, которую она, задумавшись, изредка подносила к губам, выпуская тонкие струйки ароматного дыма. Высокая, статная фигура Лотте, её властный вид, а также сама атмосфера кабинета – всё это поначалу подействовало на меня ошеломляюще.

В первый момент, стоя у двери, я почувствовал себя провинившимся школьником, вызванным на ковер к строгой директрисе. Это чувство невольно заставило меня съёжиться и ощутить прилив неуверенности. Однако, я быстро взял себя в руки. Если я буду вот так робеть и мяться каждый раз при встрече с влиятельными людьми, то никогда не смогу добиться желаемого. Нужно держаться уверенно и вести себя достойно.

Собравшись с духом, я твёрдым голосом произнёс:

— Здравствуйте, фрау Бляйх.

Услышав моё приветствие, Лотте медленно обернулась. На мгновение она замерла, словно пораженная моим видом. Её проницательный взгляд скользил по мне с головы до ног, оценивая и изучая. От этого пристального внимания я вновь почувствовал себя неловко.

— Адам Кесслер! – воскликнула она, наконец, нарушив тишину. – Как вы изменились… Повзрослели, возмужали. – Она сделала паузу, словно смакуя каждое слово. – Присаживайтесь, присаживайтесь, – жестом указала она на кресло, стоящее напротив её стола. – Какой Вас вопрос интересует? – Лотте сменила тон на деловой, давая понять, что время любезностей прошло и пора переходить к сути дела.

Не теряя времени, я опустился в предложенное кресло и, открыв свою сумку, выложил на стол аккуратную стопку документов. Среди них были письма, которые послужили началом этой истории, и моя тетрадь, где был тщательно, во всех деталях, расписан мой план действий.

— Как вам, должно быть, известно, фрау Бляйх, я недавно вступил в должность старосты Тифенбаха, — начал я, стараясь говорить ровно и уверенно. — И, признаться, текущее положение дел в моей деревне меня совершенно не устраивает. Мы теряем людей, и это не может не тревожить. Население, особенно молодёжь, уезжает в города в поисках лучшей доли, в поисках заработка, которого не могут найти у себя дома. И эта проблема, к сожалению, не только наша, она актуальна для всех окрестных деревень. Если так пойдёт и дальше, если мы не примем меры, то очень скоро лишимся большей части работоспособного населения, а в перспективе, возможно, и своих должностей.

— Думаете, я этого не понимаю? – перебила меня Лотте, тяжело вздохнув. Она подошла ближе и, к моему удивлению, положила руку мне на плечо. Этот неожиданный жест заставил меня напрячься. Затем она наклонилась, чтобы лучше видеть лежащие передо мной бумаги.

— Что же Вы предлагаете, господин Кесслер? – спросила она, внимательно вглядываясь в документы.

— Я предлагаю обратить внимание на те ресурсы, которыми богата наша земля, которые даёт нам сама природа, и использовать их, чтобы укрепить экономику наших деревень, сохранить их на карте Пруссии, – воодушевлённо ответил я. – В частности, я говорю о лесе, о лесозаготовках. Это может стать тем самым источником дохода, который удержит людей на родной земле. Прежде чем приехать к вам, я заручился поддержкой у господина Сальваторе… – Я замолчал, почувствовав, как Лотте неожиданно провела рукой по затылочной части моей шеи.

Это движение, хоть и лёгкое, но настойчивое, сбило меня с мысли. Я невольно подался вперёд, ближе к бумагам, стараясь скрыть замешательство.

– Вот, собственно, сам план, – продолжил я, указывая на тетрадь. – Вы можете с ним подробно ознакомиться.

— Этот план, — голос Лотте Бляйх звучал необычайно мягко, почти вкрадчиво, — был составлен с учётом условий господина Сальваторе? Я правильно понимаю? — Она, не дожидаясь ответа, изящным движением пододвинулась и села рядом со мной, так близко, что я ощутил тепло её тела.

— Совершенно верно, — кивнул я, стараясь сохранить невозмутимость, и протянул ей письма, служившие неопровержимым доказательством моих слов. – Вот, можете сами убедиться.

— Что ж, мне нужно время, чтобы всё обдумать, — протянула Лотте, задумчиво перебирая бумаги. Внезапно её рука, до этого спокойно лежавшая на столе, переместилась на моё бедро. Этот жест, неожиданный и недвусмысленный, заставил меня внутренне напрячься. — Но вы… — продолжила она, наклоняясь ко мне ещё ближе, так что я почувствовал на своём лице её дыхание, пропитанное терпким запахом табачного дыма. — …Можете помочь мне принять решение быстрее. Её губы оказались в опасной близости от моих. Я замер, не зная, как реагировать. Ситуация становилась всё более неловкой и двусмысленной.

— Прошу прощения, госпожа Бляйх, но я женат, — прошептал я, стараясь сохранить остатки самообладания. — И, полагаю, вам лучше обдумать всё самостоятельно. Вы же исключительно грамотная и проницательная женщина, я в этом нисколько не сомневаюсь.

Чтобы разрядить обстановку и окончательно пресечь её неоднозначные намёки, я позволил себе жест, который в иной ситуации мог бы показаться фамильярным. Я приобнял Лотте, как если бы обнимал близкую родственницу, и слегка, ободряюще похлопал её по спине.

— Если вы примете положительное решение, — добавил я, стараясь говорить как можно более официально, — прошу вас, напишите господину Хертнеру в Вебербах. И, разумеется, нам всем необходимо будет в ближайшее время посетить господина Салуорри для личной встречи и окончательного согласования всех деталей. — С этими словами, я торопливо забрал со стола свою сумку и, что особенно важно, документы, дающие разрешение на ведение дел. Затем, не дожидаясь ответа, я стремительно, едва ли не бегом, покинул дом Лотте Бляйх и, не оглядываясь, сломя голову помчался обратно в деревню, подальше от этой странной и неоднозначной ситуации.

Когда-нибудь, думал я, унося ноги от очередного женского искушения, я научусь держать себя в руках. Когда-нибудь я перестану панически убегать от женщин, научусь с холодным, почти ледяным спокойствием реагировать на их порой совершенно непредсказуемые действия, не теряя при этом головы. Но это когда-нибудь, а пока что – что было, то было. Сейчас меня спасло лишь то, что я женат, и этот неоспоримый факт послужил хоть каким-то щитом от настойчивости Лотте Бляйх.

Вернувшись, наконец, домой, вымотанный и морально опустошённый, я первым делом заглянул в почтовый ящик. Там меня ждал приятный сюрприз – конверт от Хеллы. Сразу возник вопрос: как он там оказался? Ведь почта сегодня уже не работала, почтальон не мог принести письмо. Выходило, что Хелла нашла доверенного человека, гонца, который и доставил послание лично в руки, минуя обычные каналы связи. Эта мысль невольно согрела душу.

Что ж, письма от Хеллы всегда были для меня отрадой, маленьким лучиком света, способным разогнать любую тьму. Её слова, даже написанные на бумаге, обладали удивительной способностью поднимать настроение, вселять надежду и придавать сил. И сейчас, после пережитого волнения, весточка от неё была как нельзя кстати. Я с нетерпением предвкушал, как открою конверт и погружусь в чтение, на время забыв обо всех тревогах и заботах.

«Дорогой Адам,

Пишу тебе с тяжелым сердцем, терзаемая чувством вины. Боюсь, я совершила очень нехороший поступок, поступила опрометчиво и неразумно. Пожалуйста, не сердись на меня сильно. И прости, если сможешь найти в своем сердце прощение для меня.

Дело в том, что к нам в гости приехали Герберт со своей супругой. Мы, воспользовавшись тем, что Джона не было дома, решили прогуляться и отправились на Парижскую площадь.

Герберт, с которым мы давно не виделись, расспрашивал обо мне, о жизни, и, конечно же, упомянул тебя. Клэр, не вдаваясь в подробности, сказала ему, что ты погиб. Но сейчас, конечно, речь не об этом. Когда мы гуляли по площади, возле Бранденбургских ворот, Герберт на мгновение отвлёкся на свою супругу, засмотревшуюся на какую-то витрину.

В этот самый момент ко мне подошла совершенно незнакомая мне молодая женщина. Она была довольно высокого роста, с длинными, ниже плеч, каштановыми волосами, заплетенными в косу. Черты лица её были тонкими, с высокими скулами, и она чем-то неуловимо походила на славянку. Эта незнакомка без предисловий спросила меня, знаю ли я, где находится Адам Кесслер. Я, растерявшись от неожиданности и, видимо, все еще находясь под впечатлением от слов Клэр, машинально ответила, что ты мёртв. На что она, ничуть не смутившись, спокойно попросила меня передать тебе, что она будет ждать тебя в том самом доме, где когда-то проходил суд. И ещё она просила, чтобы ты пришёл один, без сопровождения.

Неужели я настолько плохая лгунья, что меня так легко раскусить? Неужели по моему лицу, по голосу, по жестам было так очевидно, что я говорю неправду? Я чувствую себя ужасно виноватой. Больше я никому ничего не скажу, буду нем как рыба. Обещаю тебе. Прости меня, Адам, за мою оплошность, за то, что невольно подвела тебя.

С любовью,

Хелла К.»

Сомнений не было – таинственной незнакомкой могла быть только Майя. Эта женщина, чьё имя я предпочел бы навсегда стереть из памяти, вычеркнуть из своей жизни, как страшный сон. Я хотел забыть всё, что было связано с ней и Юзефом, с тем тёмным периодом, полным боли и потерь.

Но раз она, спустя столько времени, сама разыскала меня, значит, на то были веские причины. Что ей могло понадобиться? Неужели она явилась, чтобы просто узнать что-то незначительное? Или, что гораздо тревожнее, она, заручившись поддержкой влиятельных покровителей, замыслила отомстить мне за прошлое? Эта мысль не давала мне покоя, заставляя ворочаться в постели без сна.

Всю ночь я не сомкнул глаз, терзаемый мучительными сомнениями. В голове разворачивалась настоящая битва, весы постоянно колебались, и я никак не мог принять окончательное решение. С одной стороны, не пойти на встречу – значит показать свою слабость, трусливо сбежать, не сумев отстоять свою правду, свои убеждения. Это означало бы признать поражение, сдаться на милость Майи и её возможных союзников. С другой стороны, пойти – значит подвергнуть серьёзной опасности не только себя, но и Роя, которому я дал слово, что буду оберегать его. Если на свою жизнь мне, по большому счёту, было плевать, то рисковать Роем я не имел права. Я обещал ему защиту, и нарушить это обещание было бы для меня равносильно предательству.

Однако, существовал и третий вариант: попытаться подстраховаться, взять с собой кого-то, кто мог бы выступить в роли защитника в случае непредвиденной ситуации. А Роя, на время встречи, предусмотрительно увести в безопасное место, например, в дом Шоллей, где он был бы под присмотром и вдали от потенциальной угрозы.

Этот вариант казался наиболее разумным, но и он не давал полной гарантии безопасности. Мысли метались, не находя покоя, а ночь тянулась бесконечно долго, не принося облегчения. С утра я попросил Фике и Роя отправиться к Уне и Зои и оставаться там до моего возвращения. К счастью, напротив дома Шоллей жил брат Уны, бывший солдат, крепкий и решительный мужчина. Я был уверен, что он не допустит, чтобы с его сестрой или кем-то из её гостей случилось что-то плохое. Его присутствие давало мне необходимое спокойствие, чтобы заняться своими делами.

Мой путь лежал в Берлин, к Йонасу. Я сразу же отправился к нему. Мне удалось убедить его отпроситься с работы, только после того, как я пообещал компенсировать потерянное время и, соответственно, заработок. Я понимал, что его помощь мне необходима, и был готов заплатить за нее. С собой у меня уже был надежный Браунинг, спрятанный под одеждой. Йонас же, к моему удивлению, заявил, что обладает поразительным мастерством метания топоров, и, недолго думая, взял с собой свой любимый топор, с которым, казалось, не расставался.

Вместе мы отправились на окраину города, где среди заснеженных просторов одиноко возвышалось заброшенное здание бывшей конторы. Фундамент его почти полностью ушел под снег, создавая впечатление, что дом утонул в белом безмолвии. А вокруг тосковали безлиственные клёны. Йонас, по моему распоряжению, остался снаружи, чтобы караулить и в случае необходимости подать сигнал. Я же, ступая по скрипучему снегу, вошел внутрь.

Здание встретило меня мертвенной тишиной, гнетущей и холодной. Казалось, что когда-то здесь кипела жизнь, но потом, в какой-то переломный момент, она оборвалась, оставив после себя лишь пустые коридоры и залы. И эта тишина, прерванная лишь однажды, теперь давила, как тяжелый груз. Я прошел по коридору, заваленному снегом, который, видимо, намело через разбитые окна. Метель, безжалостно хозяйничавшая снаружи, проникла и сюда, оставив свои белые следы. Наконец, я добрался до места, которое, должно быть, когда-то служило залом заседаний, а сейчас больше походило на импровизированный "зал суда".

Смахнув снег с ботинок, я уселся на один из уцелевших стульев, закинув ногу на ногу. Медленно достал папиросу, чиркнул спичкой и, прикурив, выпустил в холодный воздух густое облако дыма. Затем извлек из кармана часы, взглянул на циферблат. Время тянулось мучительно медленно. Я решил, что если она не появится сегодня, то это будет наш последний шанс. Я больше не приду.

Мой взгляд невольно задержался на трибуне, возвышающейся в углу зала. Именно с нее я когда-то держал речь, отчаянно пытаясь оправдаться, защититься от шквала обвинений, сыпавшихся со всех сторон. Воспоминания нахлынули волной, заставляя вновь пережить те мучительные моменты. Затем я перевел взгляд в другой угол комнаты, туда, где в тот день стояла Агнешка. Сердце болезненно сжалось, пронзенное острой тоской и гнетущим чувством вины. Если бы я только мог знать тогда, кто на самом деле был предателем... Может быть, Агнешка сейчас была бы жива, была бы рядом... Эта мысль не давала мне покоя, терзая душу.

Погруженный в свои мысли, я не сразу заметил, как рядом со мной, почти бесшумно, опустилась Майя. Она села на соседний стул, робко и неуверенно, положив руки на колени и опустив голову. Ее взгляд был устремлен на ряды стульев, стоящих перед нами, словно она боялась посмотреть мне в глаза.

— Здравствуй, Адам, — произнесла она едва слышным шепотом, почти неслышно. В ее голосе звучали неуверенность и, возможно, страх.

— Здравствуй, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри все кипело от нахлынувших эмоций.

— Все-таки выбрался?.. — снова заговорила она, все так же тихо.

— Вопреки, Майя. Вопреки вам, — произнес я с горечью, не в силах сдержать упрек.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, подняв на меня глаза. В них читалось непонимание и тревога.

— Что вы ничего не сделали, чтобы меня вытащить, — голос мой окреп, в нем зазвучала обида. — Ничего, хотя я был наравне со всеми, делал все то же самое, что и вы.

— Все думают, что ты убил Агнешку, — тихо сказала Майя, и ее слова прозвучали как приговор.

— Юзефа ты тоже убил? Юстаса? — она замолчала, а потом, собравшись с духом, спросила: — Меня тоже убьешь? В ее глазах застыл неподдельный страх, но вместе с ним промелькнула и тень решимости, как будто она была готова принять любой исход.

— Руки пачкать не хочу, — хрипло произнес я, с трудом сдерживая гнев. Ногтем я стукнул по папиросе, стряхивая пепел на заснеженный пол. Майя, казалось, опешила от моих слов. Она открыла рот, явно собираясь возразить, но я резким жестом прервал ее, не давая возможности вставить ни слова. — Я убил только Йозефа Фойерштайна, — продолжил я, голос мой звучал жестко, каждое слово отдавалось болью в груди. — Племянника начальника Мюнхенской тюрьмы. Который, прикрываясь именем Юзефа, выслеживал социал-демократов, а затем сдавал их, обрекая на пытки и смерть в застенках. Он был хищником, охотившимся на нас под маской одного из нас, — я достал из кармана конверт и, не глядя на Майю, положил его ей на колени, поверх ее сцепленных рук. — Ты сделала все, чтобы истинный предатель остался в тени. Тебе было удобнее обвинять меня, неугодного тебе сына богачей, которым, к слову, я был совершенно не нужен. Ты помешала найти того, кто впоследствии убил Агнешку и подставил меня, отправив за решетку. Ты не давала партии получать мои письма, — каждое слово давалось мне с трудом, я говорил сквозь сжатые зубы, сдерживая рвущийся наружу крик. — А я в это время гнил сначала на больничной койке, потом в ледяном карцере, потом на шахте, вкалывая до седьмого пота. Я видел, как одного за другим вытаскивают из тюрьмы моих товарищей по партии, но для всех я был мертв, потому что ты сжигала мои письма, предавая и меня, и дело, которому я был верен. Чего ты добивалась? — я, наконец, посмотрел ей в глаза. — Хотела, чтобы я страдал так же, как твой брат? Чтобы я испытал ту же боль и отчаяние?

Майя молчала, не поднимая глаз. Она сидела неподвижно, словно окаменев, и лишь слегка подрагивали ее сцепленные на коленях руки. Конверт, который я ей дал, лежал нетронутым. Тишина между нами стала почти осязаемой, давящей, наполненной невысказанными словами и горькими чувствами.

— Отомстила? Полегчало? — спросил я, наклонившись ближе к Майе, стараясь заглянуть ей в глаза, но она по-прежнему избегала моего взгляда. В моем голосе звучала не столько злость, сколько усталость и разочарование.

Майя молчала, с силой сжимая пальцы, будто пытаясь унять дрожь. Потом, словно не услышав моего вопроса, она заговорила, резко меняя тему: — Все разбежались. Кто-то уехал во Францию, кто-то в Россию. Остались только ты и я, — сказала она глухо, невидящим взглядом смотря куда-то в пустоту перед собой.

— Нет, Майя, — я тяжело вздохнул, откинувшись на спинку стула. — Ты сделала все возможное, ты приложила все силы, чтобы меня не было в партии, и я больше не вернусь. Адам К. мёртв. Адам Кесслер тоже мёртв. Его не спасли. Ты победила, Майя, ты доверилась своим обидам, а не разуму, и это привело к катастрофе, — я покачал головой, не в силах скрыть горечь.

— Ты предаёшь дело революции и при этом обвиняешь меня, — пробормотала Майя, голос ее дрогнул. Она подняла на меня глаза, в которых плескалась боль.

— Я никогда не предам те идеи, в которые поверил раз и навсегда, — твердо ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Будет мне сто лет, я всё равно буду утверждать, что Маркс гений. И я так же буду помогать всем, кому начинал помогать ещё будучи мальчишкой. Но вместо подполья я нашёл гораздо больше, гораздо важнее вещи, от которых меня ничто и никто не заставит отказаться, — я сделал паузу, собираясь с мыслями. — Твой брат вырастил из меня прекрасного агитатора, готового жизнь отдать ради дела, ради светлого будущего. Я ни в чем ему не уступал. И мои статьи так же печатались, и не только под моим именем, но и под именем Юстаса. Мы с тобой вместе несли один транспарант, — я сжал кулаки, вспоминая те дни. — Ели из одной тарелки. Делили и радость побед, и горечь поражений. Я был готов пустить под откос свою жизнь, пожертвовать всем, лишь бы только ты была свободна, лишь бы дело, в которое мы верили, победило.

— Все совершают ошибки, — Майя, не выдержав, закрыла лицо руками. Ее плечи мелко задрожали. Сквозь пальцы до меня донесся сдавленный всхлип. — Найди в себе силы простить меня, — умоляюще прошептала она.

— Ты совершила непоправимые ошибки, Майя, — сказал я жестко, хотя при виде ее слез сердце болезненно сжалось. — Непоправимые, — повторил я, уже тише. — Прощай, Майя Юберрот. Я резко встал, развернулся и, не оборачиваясь, пошел прочь. Каждый шаг отдавался глухой болью в груди, но я не замедлял хода. Эта глава моей жизни была полностью, бесповоротно закрыта.

Слишком много боли, слишком много разочарований было с ней связано. Я любил подполье — опасную, полную риска жизнь, и в то же время ненавидел его за ту цену, которую пришлось заплатить. Я любил партию, людей, с которыми делил и хлеб, и идеи, но и ненавидел ее за предательство, за то, что в самый тяжелый момент она отвернулась от меня, бросив на произвол судьбы. Так почему я должен был проглотить это? Почему должен был простить, когда все запасы прощения и крупицы надежды давно иссякли, оставив после себя лишь выжженную пустыню?

Выйдя из здания, я первым делом разыскал Йонаса. Расплатившись с ним, как и обещал, я проводил его до рабочих бараков. После этого, не теряя времени, купил в ближайшей лавке три букета цветов. Сегодня я впервые шел на кладбище, чтобы навестить могилы всех своих любимых женщин: тетю Юдит, заменившую мне мать, Агнешку, чья смерть до сих пор терзала мою душу, и фрау Ланге, доброй женщины, ставшей мне другом в трудные времена.

И впервые, оказавшись на кладбище, я не хранил молчание, не стоял безмолвно у могил. Слова, обычно, сдерживаемые, полились нескончаемым потоком, перемешиваясь со слезами. Поначалу было трудно, я запинался, подбирая нужные фразы, но постепенно, с каждой минутой, становилось легче, как будто с души спадал тяжелый камень.

Подойдя к семейному склепу, я нашёл гроб тети Юдит, я опустился выступ, бережно положил цветы и заговорил. Я рассказывал ей о Хелле, о своей жизни, о мелочах, которые меня окружали, о своих радостях и печалях. Говорил так, как говорил ей в далеком детстве, когда, будучи мальчишкой, прибегал к ней, забирался на колени и увлеченно описывал птиц, порхающих в ее саду. Я делился с ней всем, что накопилось на душе, словно она по-прежнему была рядом, готовая выслушать и понять.

Затем я нашел могилу Агнешки. Здесь слова давались особенно тяжело. Я рассказывал ей о своем заключении, о том, как тяжело мне было, как я фактически был похоронен заживо, став мертвым для всех, кто меня знал. И о том, как я рад, что она не видит всего того ужаса, что творится сейчас в мире, что ее чистая душа не соприкасается с этой грязью.

У могилы фрау Ланге я опустился на колени. Рассказал ей о ее сыне, о том, как он живет, передал весточку от него, его слова любви и благодарности. Я до сих пор не мог до конца поверить, что её б ольше нет. Перед глазами все еще стоял ее светлый, улыбчивый образ, полный доброты и тепла. Но свежий могильный холм, усыпанный цветами, был неопровержимым доказательством того, что ее больше нет. Я говорил с ней, делился своими мыслями и чувствами, словно она могла меня слышать, словно смерть не была преградой для нашего общения.

Обратный путь в Тифенбах дался нелегко. Внутри меня боролись противоречивые чувства: с одной стороны, я ощущал странную, непривычную лёгкость, как будто с плеч свалился неподъемный груз, копившийся там годами. Разговор с ушедшими, пусть и односторонний, принес неожиданное облегчение, освободив от части терзавших меня переживаний. С другой стороны, на душе было тяжело, давило осознание безвозвратности потерь, неизбежности расставания с прошлым. Но, несмотря на эту внутреннюю борьбу, я точно знал одно: впереди меня ждет совершенно новая глава жизни.

Теперь на моих плечах лежат новые обязанности, новые задачи, не связанные с подпольем и борьбой. Это был неизведанный путь, полный неопределенности, но и, возможно, новых надежд. Я возвращался в Тифенбах другим человеком, изменившимся, прошедшим через горнило испытаний. Возвращался, зная, что прежней жизни уже не будет. Что нужно строить все заново, искать новые смыслы, учиться жить в изменившемся мире, в котором меня ждут не баррикады и тайные собрания, а совсем другие, пока еще не до конца понятные, но, безусловно, важные дела. И эта мысль одновременно пугала и воодушевляла, наполняя решимостью идти вперед, несмотря ни на что.

Долгожданная встреча с Альбертом Салуорри произошла лишь спустя два томительных месяца после того, как были получены его письма. Встреча могла бы состояться и раньше, гораздо раньше, но шульцы, почувствовав, что в их руках сосредоточена вся власть, погрязли в нерешительности и долгих, изматывающих раздумьях. Мне кажется, они возомнили себя вершителями судеб, упиваясь свалившимся на них влиянием, и не спешили принимать решения. Они тянули время, собирали бесконечные совещания и не торопились отвечать.

Я вошел в резиденцию, и меня сразу же охватило странное чувство. Словно я попал в другой мир, где действовали иные законы. Здесь все было огромным, подавляющим. Стены, словно горы, высились вокруг, а потолки терялись где-то вверху. Я почувствовал себя маленьким и незначительным в этих залах, где каждый предмет, казалось, стоил целое состояние.

Взгляд невольно цеплялся за детали: искусная резьба по камню обрамляла камин, в котором мог бы, наверное, целиком зажариться бык; на стенах висели гобелены, на которых были изображены, должно быть, сцены из славного прошлого семьи Салуорри; под стеклянным колпаком, поблескивал золотом какой-то кубок.

Я ходил по залу, стараясь не привлекать к себе внимания. Мраморный пол был холодным даже сквозь подошвы сапог. Я невольно поежился. Здесь все было такое… чужое. Чувствовал, как на меня падали мимолетные взгляды, оценивающие, изучающие. Неужели я так выделялся ?

Взгляд уперся в герб, выкованный на воротах – оскаленный волк. Он словно предостерегал: будь осторожен, ты на чужой территории. И я понял, что это не просто дом, это символ власти.

Я поднялся по широкой лестнице, устланной ковром, заглушавшим шаги. Перила были отполированы до блеска, и казались совсем новыми. Интересно, о чем думали все люди, что поднимались по ней? На что надеялись? Чего боялись?

А мне хотелось поскорее покончить с этим собранием. Вернуться в свой привычный мир, где все было проще и понятнее. Туда, где не было этих холодных мраморных полов, давящих стен и пристальных взглядов. Туда, где я не чувствовал себя песчинкой, затерянной в огромном, чужом доме. Но я был здесь, и я должен был играть по правилам этого места. По правилам Салуорри. Ведь от него тогда зависело наше будущее. И я надеялся, что он это понимал.

Альберт Салуорри принимал нас в своем кабинете, удобно расположившись в глубоком кресле. С первого взгляда он произвел впечатление довольно приятного, ухоженного молодого человека. Его большие, выразительные глаза, которые, пожалуй, можно было бы назвать телячьими, обрамляли густые, длинные ресницы, делая взгляд особенно мягким и открытым. В его внешности не было ни единой черты, напоминавшей бы его мать, известную своим суровым и волевым нравом. Однако, несмотря на это, в нем безошибочно угадывался представитель знатного рода Салуорри - то ли в благородной осанке, то ли в едва уловимой аристократичности манер, то ли во взгляде, в котором читались уверенность и достоинство.

Чуть поодаль, на просторном диване, расположенном позади кресла Альберта, сидел еще один молодой мужчина. Судя по описанию, полученному ранее от Мичи, это был Роберт Макуорри, чье присутствие на встрече добавляло веса и значимости происходящему. Он был молод, но держался сдержанно и с достоинством. В этот раз Александра, к моему удивлению, с ними не было, что могло означать как смену тактики, так и наличие других, неизвестных мне обстоятельств. Его отсутствие создавало дополнительную интригу, заставляя гадать о причинах и возможных последствиях.

— Здравствуйте, господа, — голос Альберта Салуорри, мягкий и вкрадчивый, прервал мои размышления, заставив сосредоточиться на происходящем. — Рад, наконец, познакомиться с вами лично, — он окинул нас взглядом. — Однако, должен заметить, — продолжил он уже более официальным тоном, — если вы рассчитываете на плодотворное и взаимовыгодное сотрудничество, прошу вас в дальнейшем не затягивать с проведением собраний. Подобные промедления крайне негативно сказываются на скорости и эффективности нашей общей работы.

С этими словами Альберт плавно развернул на столе лежавшие перед ним план и карту, после чего, сложив руки в замок, выжидающе посмотрел на нас.

— Итак, — продолжил он, — детально проработанный план действий у нас уже имеется. Однако господин Макуорри хотел бы внести некоторые уточнения, касающиеся железнодорожного сообщения.

Роберт, до этого момента молча сидевший на диване, поднялся и, с присущей ему сдержанностью, подошел к столу. Взяв со стола карандаш, он склонился над картой.

— Обратите внимание, — начал Роберт, обводя карандашом территорию, на которой располагались наши деревни, — это ваша местность. С лесозаготовками, как мы видим, проблем не предвидится, здесь все достаточно ясно. Однако возникает вопрос с транспортировкой древесины. Судоходных рек в данной области нет, поэтому возможность сплава леса можно сразу исключить. Далее, вы предлагаете строительство узкоколейной железной дороги. Но, как вы сами видите, местность здесь весьма холмистая, что существенно осложняет задачу и влечет за собой значительные расходы. Устроить серпантин не представляется возможным, так как высоты холмов недостаточно для этого, — он сделал паузу, очерчивая карандашом изгибы рельефа. — Вероятно, потребуется прокладка тоннеля, а это, как вы понимаете, дополнительные, и немалые, финансовые затраты, не говоря уже о времени, которое потребуется на его строительство.

Роберт выпрямился и посмотрел на нас, обводя взглядом собравшихся.

— Исходя из вышесказанного, мы предлагаем следующее решение: вы концентрируетесь на развитии промышленного потенциала ваших деревень, налаживаете производство в тех сферах, которые наиболее перспективны в данных условиях. В то же время, мы берем на себя обязательства по строительству тоннеля и прокладке железнодорожных путей, которые обеспечат надежное транспортное сообщение. Помимо этого, мы готовы предоставить вам необходимое количество лошадей и дополнительную рабочую силу, чтобы ускорить процесс и компенсировать временные трудности, связанные с отсутствием железной дороги.

— Но есть и другой путь, — возразила госпожа Бляйх, нарушив повисшую в кабинете тишину. Ее голос звучал уверенно, что говорило о наличии у нее иного решения.

— Просветите нас, — произнес Роберт Макуорри с легким, едва заметным удивлением, приподняв бровь. Он галантно протянул карандаш Лотте, приглашая ее изложить свою идею на карте. Лотте, не заставляя себя ждать, решительно подошла к столу, принимая карандаш.

— Смотрите, — начала она, указывая карандашом на карту, — вот здесь, в этом районе, участок леса, находящийся в окрестностях Вебербаха, расположен на равнинной местности. И, что немаловажно, — она провела линию карандашом, — через пятьдесят километров он вплотную прилегает к Потсдаму. Если мы пойдем этим путем, то сможем проложить дорогу значительно быстрее, буквально в разы. Создадим, так сказать, транспортный коридор.

— На болотах? — усомнился Роберт, подняв взгляд от карты и посмотрев прямо на Лотте. В его голосе не было и намека на иронию, лишь спокойное, взвешенное уточнение. — Госпожа Бляйх, — продолжил он с невозмутимым спокойствием, — уверяю вас, еще до нашей сегодняшней встречи я самым тщательным образом изучил все возможные и невозможные варианты прокладки дороги. Поверьте, если бы предложенный вами путь был хоть сколько-нибудь подходящим, я бы непременно сам предложил его на рассмотрение. Я бы не стал предлагать заведомо проигрышный план.

Реакция Лотте на ответ Роберта была крайне эмоциональной. Очевидно, его слова задели ее за живое, вызвав бурю негодования. Всю дорогу она не умолкала, возмущенно высказываясь о высокомерии и заносчивости прислуги, работающей у Салуорри. Ее речь напоминала непрерывное кудахтанье, полное недовольства и осуждения. Несмотря на это бурное излияние чувств, вопрос, который послужил причиной конфликта, был решен.

А я задолго до встречи с Салуорри, думал, чем бы Тифенбах мог промышлять, чтобы развиваться, и решил открыть собственную свиноферму. Это предприятие обещает быть долгим и сложным, требующим значительных усилий и внимания к деталям. Разведение свиней – дело непростое, ведь эти животные подвержены множеству болезней, которые могут привести к их гибели еще до забоя. Причин тому множество: от паралича, поражающего нервную систему, до банальной простуды, которая может иметь серьезные последствия.

Свиньи очень чувствительны к холоду, поэтому ферму необходимо тщательно утеплить, создав комфортные условия для содержания животных. Не менее важно обеспечить свиней сбалансированным питанием, богатым всеми необходимыми элементами для их полноценного роста и развития. Регулярные ветеринарные осмотры и своевременное лечение также являются неотъемлемой частью ухода за поголовьем. Отдельное внимание следует уделить борьбе с паразитами, которые могут нанести серьезный вред здоровью животных и поставить под угрозу все предприятие.

Хороший бекон всегда пользуется спросом, а в нашем регионе, богатом дубовыми лесами, он обещает быть особенно качественным и вкусным. Благодаря обилию желудей, свиньи будут получать натуральный и питательный корм, что, несомненно, положительно скажется на вкусовых качествах мяса.

Я был готов предоставить в долг определенную сумму марок, необходимую для первоначальных расходов. Эти средства пойдут на приобретение ста поросят, закупку кормов, а также на строительство самой фермы, отвечающей всем необходимым требованиям.

Погружение в работу с головой преобразило течение моих будней. Время ускорило свой бег, сливаясь в череду незаметных событий. Подъем с первыми лучами солнца, завтрак на скорую руку, дорога до места контроля над работягами — все это стало происходить будто само собой, пока мое сознание было занято решением рабочих задач. Вечер, присутствие Роя и Фике за ужином - все это порой кажется лишь мимолетным видением, на которое я отвлекаюсь всего на мгновение, прежде чем снова погрузиться в водоворот дел.

Я превратился в невероятно занятого человека, настолько, что даже уединение с собственными мыслями и ведение записей стало для меня роскошью. Мои дни наполнены беспрестанным движением, постоянной ходьбой. Я так увлечен делами, что порой забываю о еде и невольно завидую безмятежности Фонхофа, который, когда-то, совершенно не был обременен заботами о собственной деревне и мог позволить себе пренебрегать ими.

Весь имеющийся транспорт был передан в распоряжение рабочих нужд. Мне же, как шульцу и акционеру "ТиВеАн", приходится посещать множество организаций, порой расположенных весьма удаленно. Случается, что я сломя голову мчусь в Берлин, и все это - пешком, потому что так нужно. Хорошо, если по пути удастся поймать телегу - это хоть немного облегчает мой путь.

К счастью, ноги мои привычны к длительным переходам, спасибо прежней агитационной работе. Она закалила меня, подарила выносливость. Я ощущаю в себе легкость и живость, молодую прыть и неутомимость. Порой, после десяти часов пути туда и обратно, я, ничуть не устав, сажусь за бумажную работу, требующую не меньшей концентрации и внимания.

И я понимаю, что это и есть жизнь. Настоящая, полнокровная. Я снова начал жить, дышать полной грудью, чувствовать пульс времени. Моя деятельность наполнена смыслом, и это наполняет меня энергией и желанием двигаться вперед, несмотря ни на какие трудности.

Однако, при всей моей увлеченности работой, есть и оборотная сторона медали. Я не могу уделять Рою столько внимания, сколько ему необходимо, сколько мне хотелось бы ему дарить. Каждая минута, проведенная с ним наедине, каждая возможность спокойно посидеть у камина, делясь друг с другом событиями дня, становится настоящим праздником, редким и оттого еще более ценным.

Меня терзает мысль, что Рой может неверно истолковать мою постоянную занятость. Я боюсь, что он подумает, будто мне нет до него дела, что он мне безразличен. Это терзание усугубляет невозможность объяснить, что это не так. Поэтому я с нетерпением жду начала учебного года. Когда Рой погрузится в учебу, когда его дни будут наполнены занятиями, новыми знаниями и общением со сверстниками, он, надеюсь, будет меньше замечать мое отсутствие и реже чувствовать себя одиноким.

Тем временем, стремясь хоть как-то компенсировать недостаток личного внимания, я направил свои усилия на улучшение жизни в нашей общине. Я выделил еще несколько тысяч марок на строительство школы и больницы. Рабочих рук катастрофически не хватало, поэтому пришлось нанимать строителей из города, что повлекло за собой дополнительные расходы.

Вопрос о возведении этих важных заведений я предварительно обсудил с Бляйх и Хертнером. Мы пришли к соглашению, что школа и больница будут общими на три деревни. Это решение продиктовано не только экономией средств, но и стремлением укрепить связи между нашими общинами. К моим вложениям Анненталь и Вебербах добавили и свои средства. Эти деньги пойдут на оплату труда персонала, который будет работать в новых учреждениях. Я взял на себя эти расходы, чтобы обеспечить достойную оплату труда учителям и врачам, ведь от их профессионализма зависит будущее наших детей и здоровье всех жителей.

Конец июня подкрался незаметно. В круговороте дел переписка с Хеллой отошла на второй план. Я писал ей все реже, да и сам стал получать от нее письма не так часто, как раньше. Она упоминала, что роды ожидаются двадцать восьмого мая. К этой дате я отправил ей письмо и открытку, желая поддержать ее в этот важный момент, но ответа так и не последовало.

С каждым днем молчание Хеллы все сильнее разжигало во мне тревогу. В глубине души шевелилось нехорошее предчувствие, лишая меня покоя. Нужно было срочно отправить кого-нибудь в поместье Кесслеров, чтобы разузнать, как обстоят дела. Множество мыслей бегало тараканами в моей голове. Возможно, молодая мама просто не в состоянии оторваться от новорожденного, как это часто бывает в первые недели после родов. Может быть, она с головой погрузилась в материнские заботы, полюбив ребенка с первого взгляда. А может... Но нет, я не мог допустить, чтобы худшие опасения оправдались. Я должен был удостовериться, что с Хеллой и ребенком все в порядке, иначе сомнения и тревога окончательно изведут меня.

Для этого мне нужен был надежный человек в доме Кесслеров, свой человек, который мог бы незаметно собрать информацию и держать меня в курсе событий. Посылать туда Фике мне совсем не хотелось. Она нашла общий язык с Роем, они стали настоящими друзьями. К тому же, Фике оказалась превосходной домоправительницей. Она сумела перенять модель поведения фрау Ланге, создав в доме атмосферу уюта и обеспечив Рою комфортное проживание. Расставаться с ней было бы неразумно.

И все же, несмотря на все эти соображения, я решил поговорить с Фике, узнать ее мнение. Поздним вечером, когда она уже готовилась отойти ко сну, я тихонько постучал в ее дверь.

— Не помешаю? — шепотом спросил я, присаживаясь на край ее кровати. Фике уже закончила читать вечернюю молитву.

— Как Вы можете мне помешать, господин Кесслер? — скромно улыбнулась она, поправляя одеяло. Ее голос звучал спокойно и умиротворенно.

— Ты же знаешь, что можешь говорить мне все, что угодно, Фике, — мягко сказал я. — Если тебя что-то тревожит, что-то беспокоит, я всегда готов выслушать.

— Вы прекрасно знаете, господин, что я не держу за зубами все, что думаю, — ответила она, лукаво улыбнувшись. — Помните, как я ругаю Вас, когда Вы топчите пол грязными сапогами, не потрудившись переобуться?

Ее слова заставили меня улыбнуться. Фике действительно была прямолинейной и честной, никогда не скрывала своего мнения, даже если оно было не совсем лицеприятным. И я ценил это в ней.

— А почему ты не выходишь замуж? — спросил я, нарушая тишину. — Ты же совсем молодая. Ненамного старше меня, верно?

Вопрос казался мне вполне уместным, но в то же время я старался сохранить деликатность. Хотелось узнать ее лучше, понять, что у нее на душе.

— Я благодарна, что Вы не позволяете себе лишнего, господин Кесслер, — ответила Фике, и в ее голосе прозвучала искренняя признательность. — Вы не трогаете меня как мужчина женщину, кормите и платите зарплату, о большем я и не могу мечтать. И если Вы позволите, я так и продолжу помогать Вам всем, чем смогу, до самой смерти. Но замуж я не пойду, — ее голос дрогнул, — потому что сердце моё навсегда будет принадлежать Северину.

Между нами повисла тишина, полная молчаливой скорби. Я вспомнил, как порой по ночам, когда меня мучила бессонница, из комнаты Фике доносились тихие, сдавленные всхлипы. Она все еще оплакивала своего покойного мужа, Северина, хотя со дня его смерти прошло уже немало лет.

— Хорошо, — я поднял руки в примирительном жесте, признавая ее право на верность ушедшей любви. На лице Фике появилась легкая, благодарная улыбка. — Но мне от тебя кое-что нужно.

Фике не ответила, но ее внимательный взгляд говорил о готовности выслушать. Она терпеливо ждала, когда я продолжу.

— Есть ли у тебя человек, которому ты доверяешь как самой себе? — спросил я, переходя к сути дела.

— Есть, — кивнула экономка, не задумываясь. — Вы.

Ее ответ был внезапным, но приятным. Я не ожидал, что заслужил такое доверие с ее стороны.

— А кроме меня? — уточнил я.

— Хм-м-м... — Фике задумалась, перебирая в памяти знакомых. — У меня есть старшая сестра. Её зовут Герда, она уже давно живёт в Потсдаме.

— Замужем? — поинтересовался я.

— Нет. Она... — Фике вдруг понизила голос, словно собираясь поведать мне страшную тайну, а я инстинктивно наклонился ближе, будто она шептала мне на ухо, — ...старая дева. Так и не нашла никого в жизни.

— Вот как, — протянул я, отстраняясь. — Работает кем?

Эта информация была для меня весьма кстати. Одинокая женщина могла стать идеальным кандидатом для моей цели. Мне нужен был кто-то незаметный, не вызывающий подозрений, но при этом надежный и преданный.

— Знаете ли, она очень интеллигентная особа, — продолжала Фике, рассказывая о своей сестре. — Вы помните такую графиню Вильгельмину фон Арним? Она была весьма известной и очень богатой дамой.

Имя графини фон Арним мгновенно пробудило в моей памяти весьма неприятные воспоминания. Эта дама была воплощением надменности и высокомерия. Вечно недовольная, она смотрела на окружающих с нескрываемым презрением, словно все вокруг были ее заклятыми врагами. Графиня считала, что все ей обязаны по факту ее родства с королевской семьей, кажется, она приходилась теткой матери правящего монарха. Она держалась с таким апломбом, словно сама была особой королевской крови, и это невероятно раздражало.

— Помню, — кивнул я, подтверждая свои слова. — Она, кажется, недавно скончалась. Дожила до преклонных лет.

— Верно, — улыбнулась Фике, подтверждая мою информацию. — Так вот, Герда служила у нее горничной и, подумайте только, к своим тридцати пяти годам дослужилась до должности гофмейстерины! И это при такой-то хозяйке! Но потом, как это часто бывает, сменился владелец поместья, и Герду уволили.

— А почему выгнали? — с неподдельным интересом спросил я. Мне было любопытно узнать причину увольнения столь, казалось бы, ценного сотрудника.

— Потому что каждый новый хозяин хочет перестроить дом под себя, завести свои порядки, — вздохнула Фике, словно говоря о чем-то само собой разумеющемся. — Видимо, она не соответствовала желаниям новых господ и конечно же не вписалась в их представления об идеальной гофмейстерине.

— И где она сейчас работает? — задал я следующий вопрос, продолжая собирать информацию.

— Нигде, — просто ответила Фике. — За годы службы у графини фон Арним она сумела скопить достаточно денег, чтобы позволить себе пару лет не работать. Но, насколько я знаю, сейчас эти сбережения у нее уже заканчиваются.

— Как интересно, — слабо улыбнулся я, чувствуя, как удача поворачивается ко мне лицом. — Насколько она профессионал? — задал я ключевой вопрос.

— Господин Кесслер, — Фике посмотрела на меня с легким укором, — она настолько профессиональна, что дослужилась до гофмейстерины у самой графини фон Арним! А Вы, наверное, представляете, насколько взыскательной и требовательной была эта дама. Ей угодить было практически невозможно, но Герда сумела! Это ли не лучшее доказательство ее профессионализма?

— Моя мать хуже, Фредерика, — устало заметил я. — В несколько раз. Она может мило улыбаться в лицо, осыпать комплиментами, а уже вечером, по совершенно непонятной причине, без каких-либо объяснений, Герде придется собирать чемодан и отправляться восвояси. У матери очень переменчивый нрав.

— В таком случае, я даже не знаю, как измерять её компетентность, — Фике пожала плечами, выражая сомнение. — Если Ваша матушка настолько непредсказуема, то никакие умения и опыт не помогут удержаться у нее на службе.

— Это не главное, — возразил я. — Важно другое. Она умеет замечать мелочи, подмечать детали, ускользающие от других? Умеет запоминать всё, что увидела и услышала? Способна ли она выведывать нужную информацию, аккуратно и незаметно, а затем анализировать ее, отсеивая лишнее и оставляя только суть?

— Это она умеет, — уверенно ответила Фике, подтверждая мои надежды. — У Герды цепкая память и острый ум. Она наблюдательна и умеет делать выводы из увиденного.

— В таком случае... — начал я, переходя к сути дела, — мне нужно, чтобы ты написала ей письмо. В этом письме попроси Герду устроиться на работу к госпоже Клэр Кесслер. Запомни, что это просьба от тебя, а не от меня. Далее, как только она устроится, пусть напишет письмо на этот адрес, — я протянул Фике листок с адресом дома Йонаса — но так, чтобы никто об этом не узнал, ни одна живая душа. Пусть в письме подробно опишет нынешнее положение дел в доме Кесслеров, как там все устроено, и, самое главное, что происходит с Хеллой Кесслер, как она себя чувствует, как проходят ее дни. Напиши, что как только ты получишь от нее это письмо, то сразу же отпишешься ей по поводу денежных отчислений за ее труды. Моего имени ни в коем случае не упоминай. Пусть думает, что помогает тебе.

— Хорошо, я Вас поняла, господин Кесслер, — кивнула Фике. — Будет сделано в лучшем виде.

Я принял решение не ждать от Хеллы писем с подробностями её жизни. Я не хотел обременять её, тем более, что она ничего мне не обещала. Её предложение писать мне было проявлением доброты, жестом вежливости, и я не собирался злоупотреблять этим, подвергая ее опасности или неудобствам.

Выйдя из спальни Фредерики, я тихонько, стараясь не производить лишнего шума, направился к Рою. Он уже спал, лежа в одиночестве на огромной, почти необъятной для него кровати. Пуховое одеяло, словно мягкое облако, окутывало его хрупкую фигуру, защищая от ночной прохлады. В одной руке Рой крепко сжимал раскрытую книгу, а на столе рядом с кроватью, мерцая маленьким, но уютным огоньком, горела тонкая свеча.

Я осторожно подошел к нему, стараясь не потревожить его сон. Аккуратно вынул книгу из его руки и положил ее на стол. Затем бережно поправил одеяло, укрывая Роя потеплее. Погасив свечу, чтобы ее свет не мешал ему спать, я уже собирался уйти, как вдруг Рой, словно почувствовав мое присутствие, протянул руку и обнял мою ладонь.

Этот неожиданный жест нежности тронул меня до глубины души. Я аккуратно опустился на пол рядом с кроватью, позволяя его маленькой руке покоиться на моем плече. Прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной и близостью этого момента. В комнате царил полумрак, нарушаемый лишь слабым светом луны, проникающим сквозь щель в занавесках. Я чувствовал тепло детской руки, ее легкое, доверчивое прикосновение. В этот миг все мои заботы и тревоги отступили на второй план. Остались только я и Рой, связанные невидимой нитью любви и доверия. Мне хотелось остаться здесь, рядом с ним, охраняя его сон, пока не наступит рассвет.

Воспоминания нахлынули внезапно, унося меня в далекое прошлое, в детство. Мне снова восемь лет. Я лежу в своей кровати, вглядываясь в темноту комнаты, едва освещенную бледным светом луны, проникающим в окна. Комната, такая знакомая и родная днем, ночью превращалась в царство теней, полное таинственных шорохов и неясных очертаний.

Страх проникал под кожу и сковывал меня. Я не мог уснуть, воображение рисовало причудливые и ужасающие картины. Тени на стене превращались в когтистых чудовищ, готовых вот-вот спрыгнуть с обоев и наброситься на меня. Мне казалось, что из-под кровати вот-вот вылезет что-то огромное и страшное, схватит меня за ноги и утащит в темноту.

Я сжимался под одеялом, пытаясь спрятаться от этих воображаемых ужасов, но это не помогало. Страх проникал сквозь тонкую ткань, ледяными пальцами сжимал сердце. Слезы бежали по щекам, горячими струйками скатываясь на подушку. Я плакал беззвучно, боясь привлечь внимание невидимых монстров, затаивших дыхание в темных углах комнаты.

Детское воображение, столь яркое и безграничное днем, ночью оборачивалось против меня, превращая привычную обстановку в источник нескончаемых кошмаров. Каждый шорох, каждый скрип половиц казался мне предвестником надвигающейся беды. Я лежал, зажмурив глаза, и отчаянно желал, чтобы наступило утро, чтобы солнечный свет прогнал прочь темноту и вместе с ней – все эти страшных призраков, населяющих мой ночной мир.

Я боялся пошевелиться, боялся даже дышать. Сердце колотилось в груди, словно отбойный молоток. Спуститься вниз, выйти из комнаты и попросить Гидеона посидеть со мной, пока я не усну, казалось невозможным. Эмоции, держали меня в плену. Оставалось только молиться, шептать бессвязные слова, умоляя Бога защитить меня от невидимой угрозы.

Внезапно дверь в комнату со скрипом отворилась. Я вздрогнул и зажмурился, еще сильнее закутавшись в одеяло. В проеме показался темный силуэт Джона.

— Не спишь? — бросил он равнодушно.

Я отрицательно покачал головой, не в силах произнести ни слова. Горло сжалось, язык прилип к нёбу.

— Ты хнычешь? — Джон сделал шаг внутрь комнаты. Его голос звучал ближе.

— Я не хнычу, я плачу, потому что мне страшно, — пролепетал я, с трудом преодолевая крупную дрожь, сотрясавшую все мое тело.

Он подошел к кровати и сел рядом. Долго и пристально смотрел на мое лицо, словно пытаясь проникнуть в мои самые сокровенные мысли. Наконец, его губы растянулись в хищной, зловещей улыбке.

— А ты знаешь, что здесь, вот именно в этой комнате, умер человек? — начал он своим низким, пробирающим до костей голосом. — И умер страшной, мучительной смертью. Несправедливо убиенный. И теперь его дух озлобился на весь мир. Он так и не смог отправиться к Богу, и даже Дьявол не принял его. И теперь он вынужден прятаться… в этом шкафу, — Джон кивнул в сторону старинного шкафа с приоткрытой дверцей.

В тот же миг из шкафа раздался несильный, но отчетливый стук. Мир поплыл у меня перед глазами. Я почувствовал, как леденящий ужас пронзает меня насквозь. Сознание помутилось, и я почти потерял чувства.

— Но он не заберет тебя, — с издевательской медлительностью произнес Джон, растягивая слова. — Он тебя будет есть медленно, смакуя каждый кусочек. И каждый раз, когда он будет отрывать от тебя по куску, ты будешь видеть его страшное лицо и большие, пустые, безжизненные глаза, смотрящие прямо сквозь тебя.

Меня словно парализовало. Холодный пот выступил на лбу, дыхание перехватило. Сдерживая рвущийся наружу крик, я попятился, пока не уперся спиной в холодную деревянную спинку кровати. Джон, наслаждаясь моим ужасом, поднялся с места.

— Пойду я, спать пора, — сказал он нарочито спокойным голосом, который сейчас казался мне еще более зловещим.

— Не уходи, Ганс, — прошептал я дрожащим голосом, обхватив его руку тоненькими пальцами. — Поспи со мной! Мне страшно! Пожалуйста!

Но он с отвращением отшвырнул меня, как надоедливую маленькую собачку. В его глазах, которые еще секунду назад светились жестоким весельем, внезапно появился такой ледяной холод, что зима, бушевавшая за окном, показалась бы ласковым весенним теплом.

— Я? Да спать с каким-то маленьким отродьем? — презрительно скривил губы Джон. — Небось всё ещё мочишься в штанишки, — раздался его грубый смех, эхом разнесшийся по комнате. Он развернулся и вышел, оставив меня одного с моим страхом.

Я, словно сидя на горячих углях, подскочил и бросился следом, пока тонкий лучик света, пробивавшийся из-под его двери в мою комнату, не исчез. Под аккомпанемент его издевательского смеха, я сломя голову побежал в родительскую спальню, надежда на спасение теплилась в моей груди. Я надеялся, что мама, защитит меня, успокоит ласковыми словами и не допустит, чтобы меня съел страшный призрак. Но, распахнув дверь, я увидел лишь пустую комнату, погруженную в темноту. Мамы не было.

Я стоял в дверях родительской спальни, не зная, что делать. Возвращаться в свою комнату было страшно – там, в темноте, меня ждали Джоновы монстры с пустыми глазами. И я вышел в коридор, слабо освещенный свечами. Горничных, которые обычно суетились здесь до позднего вечера, уже не было. Все вокруг казалось пустым, заброшенным и одиноким. Тишина стояла такая глубокая, что я отчетливо слышал стук собственного сердца и приглушенный шелест своих босых ног по мягкому ковру.

Я медленно брел по коридору, рассматривая висевшие на стенах портреты. В полумраке знакомые лица предков искажались, принимая гротескные, пугающие формы. Их лица казались неестественно бледными, почти белыми, как мел. Глаза, обычно доброжелательные или задумчивые, теперь смотрели злобно и пусто, словно из потустороннего мира. Меня охватил такой ужас, что ноги подкосились. Я медленно сполз по стене на пол, обхватив голову руками, пытаясь спрятаться, защититься от этих призрачных взглядов.

— Это что ты здесь делаешь, Адам? — внезапно раздался надо мной голос дедушки.

Меня словно молнией ударило. А вдруг это не дедушка? А вдруг это один из тех монстров, о которых рассказывал Джон, принявший облик дедушки, чтобы заманить меня в ловушку? Если я сейчас выберусь из своего маленького укрытия, он сразу схватит меня своими костлявыми руками и утащит в темноту… Но… а если это действительно дедушка? Тогда он будет огорчен, если я не откликнусь. Он будет думать, что случилось что-то плохое… Страх и неуверенность разрывали меня на части.

Я медленно, нехотя, поднял голову и посмотрел на дедушку. В его глазах, обрамленных морщинами, отражалось теплое, мерцающее пламя свечи, которую он держал в руке. Это немного успокоило меня.

— Я… я не могу уснуть, — прошептал я, чувствуя, как предательски дрожит мой голос.

— Не успел вырасти, а уже постарел? — нахмурил густые седые брови дедушка. — Я в свои преклонные годы уснуть не могу, а ты почему? Что за детские капризы?

— Мне… мне страшно, — признался я, с трудом сглотнув комок в горле.

— Страшно? — удивился дедушка. — Ты же солдат! Мой внук — солдат, а солдаты не боятся!

— Никакой я не солдат, — вздохнул я, горько покачав головой. — Я… я маленькое отродье… — слова Джона больно кольнули меня. — Даже уснуть боюсь…

— А ну отставить! — резко прервал меня дедушка, его голос приобрел командирский тон, который он всегда использовал, когда воспитывал нас с братом. От этого голоса все холодело внутри, и я невольно вздрогнул. — Встать по стойке смирно!

Я подскочил, как сжатая пружина, мгновенно выпрямился, натянувшись, словно струна, и плотно прижал руки по швам.

— Равняйсь! — продолжал дедушка своим командирским голосом, и я резко повернул голову, как положено по уставу. — Смирно!

Вдруг, как по волшебству, все кошмары и страхи рассеялись, словно их и не было. Я перестал быть испуганным мальчиком, спрятавшимся в темном коридоре. Я стал маленьким солдатом, стоящим по стойке «смирно» в большом, пустом коридоре собственного дома, готовым выполнить любой приказ. Я смотрел на дедушку широко распахнутыми глазами, стараясь не шелохнуться. Он был в длинной белой ночной рубашке и смешном колпаке с кисточкой. В любом другом случае это выглядело бы комично, но сейчас я просто не замечал этих деталей. Для меня он был не дедушкой, а Командиром.

Я смотрел на командира Кесслера, сосредоточившись на его лице, и лишь краем глаза заметил присутствие матери, которая, видимо, выскочила в коридор, услышав голоса.

— Ну-ка повтори, что ты сказал? — дедушка с высоты своего роста смотрел на меня пронзительным взглядом, и я в его глазах казался себе совсем маленьким, словно желтый цыпленок. Слова, которые я говорил ему несколько минут назад, вдруг ушли куда-то глубоко внутрь, и потребовалось немало усилий, чтобы вытащить их обратно.

— Я… я сказал, что я… маленькое отродье, потому что… потому что даже уснуть боюсь, командир Кесслер, — выпалил я, запинаясь и с трудом выговаривая слова.

— Где ты услышал это слово? — строго спросил дедушка, его густые брови сдвинулись еще ближе к переносице.

Я молчал, нервно теребя край ночной рубашки. Это было что-то очень плохое, запретное, и, наверное, не стоило вообще произносить это слово вслух. Но я так разозлился на себя, на свой страх, что не смог сдержаться.

— Отвечай, солдат Кесслер, когда требует командир! — громовым голосом приказал дедушка, и я вздрогнул.

— Мне… мне его сказал Ганс… — пискнул я, едва слышно. — Мне… мне было страшно… я… я попросил его лечь со мной, но… но он не согласился… и… и сказал…

— Что сказал? — нетерпеливо переспросил дедушка.

— Что… что я маленькое отродье… и… и что… — я замялся, не решаясь повторить оскорбление.

Вдруг послышался быстрый и легкий топот ног по паркету. Это была мама. Она куда-то ушла.

— Почему ты боишься спать? — голос дедушки чуть смягчился, но в нем все еще звучали командирские нотки.

— В… в моей комнате… мёртвый человек… которого бог не забрал к себе… — пролепетал я, прижимаясь к стене. — И… и он живёт в шкафу… и… и будет медленно есть меня… кусочек за кусочком…

— За мной шагом марш! — скомандовал дедушка, и, резко развернувшись, направился в свою комнату.

Я помаршировал следом, стараясь тянуть носок и чётким движением вскидывать руки, как он учил меня.

В комнате командир Кесслер подошел к стене, на которой висели его охотничьи трофеи, и снял со стойки старинное ружье. Держа его в руках, он выглядел настоящим героем, готовым сразиться с любым чудовищем. Вместе с ним, казалось, всё страшное испугалось и спряталось.

Моя комната, которая еще недавно казалась мне полной ужаса, снова стала маленьким, уютным царством.

— Как видишь, никого, — спокойно произнес дедушка, оглядывая комнату.

— Но… но из шкафа… доносился грохот… — робко сказал я, все еще немного опасаясь.

Дедушка решительно подошел к шкафу и резко распахнул его дверцы. Я осторожно выглядывал из-за его спины, пытаясь рассмотреть, что там внутри. В шкафу было темно и пахло старыми вещами. Затем дедушка повернул ружье прикладом к себе и ударил им внутрь шкафа. Неужели все-таки Джон был прав, и там действительно кто-то был?

Он наклонился и, нахмурившись, вытащил за хвост… мертвую крысу. Я брезгливо поморщился.

— Вот твой призрак с пустыми глазами, — шутливо покряхтел дедушка, бросая крысу в ведро для мусора. — И запомни, внучек, нет никаких призраков. Когда человек умирает, он исчезает с этого света. За свою жизнь я ни разу не видел ни одного.

Эдвард Кесслер развернулся и направился к двери, бормоча что-то себе под нос. Я не сразу услышал его слова, а уже когда он почти вышел из комнаты, смог разобрать:

— Рожала-рожала… а наследника родила только единственного… и то трусишку…

Через шесть дней на моём столе лежало нераспечатанное письмо с особняка Кесслер. Несколько часов я украдкой бросал на него взгляды, ощущая, как в груди нарастает смутное беспокойство. Незнакомый, острый почерк адреса интриговал и пугал одновременно. За это время я успел перебрать в голове десятки вариантов содержания письма, от самых радужных до самых мрачных, и от этого ожидание становилось еще более невыносимым.

Моё терпение наконец лопнуло. Дрожащими пальцами я взял конверт. Плотная, дорогая бумага ощущалась прохладной на ощупь. Внутри что-то хрустнуло – вероятно, сургучная печать. Машинально, почти не осознавая своих действий, я достал из ящика стола небольшой перочинный нож, поддел им запечатанный край конверта и аккуратно вскрыл его. Изнутри я извлек несколько сложенных листов, тяжелых от обилия чернил. Они источали едва уловимый аромат, смесь запаха старой бумаги и каких-то незнакомых, слегка терпких духов. С замиранием сердца я развернул первый лист…

«Малышка Фике,

Очень странно читать от тебя письмо с подобными просьбами, но, должна признать, ты попала в точку. Мне действительно нужна была работа, и твоя помощь оказалась как нельзя кстати. Следуя твоим советам, а также вооружившись рекомендацией от новых владельцев дома Арним, я отправилась прямиком к Кесслерам.

Сказать по правде, я изначально рассчитывала на своё прежнее место. Но, увы, гофмейстерина у них уже имеется. К счастью, госпожа Арним не пожалела средств на мое образование, и это сыграло решающую роль. Госпожа Кесслер, оценив мои знания и навыки, предложила мне должность няни для своего новорожденного внука, Франца. По сути, мои обязанности гораздо шире, чем у обычной няни. Я должна заботиться о малыше, как родная мать. Круглосуточно. Представь себе, сама Хелла Кесслер, мать ребенка, совершенно не интересуется сыном. Она отказалась от любых материнских обязанностей.

Бедняжка Хелла... Она целыми днями лежит в постели, отвернувшись к стене, погруженная в какую-то глубокую меланхолию. От нее уже исходит запах немытого тела. Волосы спутались, она не прикасается к расческе. Никого к себе не подпускает, даже служанку. И на дитя смотреть не желает, словно этот маленький Франц – не ее плоть и кровь, а чужой, нежеланный ребенок.

Меж тем, малыш Франц — вполне славный крепыш. Удивительно, но он очень похож на свою бабушку Клэр. И, что еще более поразительно, улыбается он только ей.

Что касается твоей просьбы… я, конечно, постараюсь ее выполнить. Но не могу обещать, что у меня получится раздобыть какую-либо информацию. Все дело в том, что моя работа сосредоточена исключительно в детской. Я практически не покидаю пределов этой комнаты.

Дом у Кесслеров огромный, словно лабиринт. В нем легко заблудиться. Слуг почти не видно и не слышно. Они появляются бесшумно, словно мыши, быстро наводят порядок и так же незаметно исчезают.

Глава семейства, Альберт Кесслер, — очень замкнутый, суровый человек. Но, несмотря на внешнюю холодность, видно, что он глубоко любит свою жену. Каждый вечер они сидят вместе у камина, о чем-то тихо беседуют. Он нежно обнимает ее за плечи. Но на их лицах нет ни тени улыбки. Скорее, там застыло выражение глубокой печали, пережитого горя.

Среди слуг ходят упорные сплетни. Говорят, что причина их горя – младший сын, который пропал без вести и предположительно погиб. Но тело его так и не нашли, поэтому они не могут похоронить его в семейном склепе. Альберт Кесслер нанял частного детектива, чтобы тот восстановил путь его сына и выяснил обстоятельства его смерти и что немаловажно нашёл останки.

Детектив уже приходил в особняк, но, насколько я смогла услышать, он не принес никаких утешительных вестей.

Отец Франца, Джон, появляется в особняке поздно вечером. Мы редко перекидываемся словами, но он всегда спрашивает о сыне, интересуется его самочувствием. К Хелле он даже не заходит. Кажется, ему совершенно безразлична ее меланхолия. В доме царит гнетущая тишина. Порой становится жутко от неё. У Арним, по крайней мере, была причина – возраст. Здесь же… все окутано какой-то тайной. В общем, пока новостей нет. Но я буду держать тебя в курсе.

Теперь расскажи о себе. Как твои дела? Как проходит жизнь в Тифенбахе? Всё еще скучаешь по мужу? Может, пора переехать? Как там Фонхоф? Соседи не досаждают? Всё еще обсуждают маленькую злобную монашку Герду?

С наилучшими пожеланиями,

Герда»

Ферма Тифенбаха, о которой я столько мечтал, наконец-то обретает зримые очертания и всё больше становится похожей на настоящее фермерское хозяйство. На участке в двадцать гектаров, а это немалая площадь, уже установили добротный высокий забор. Полностью готовы фундамент, стены и крыша будущего свинарника. Это основательное строение, возведенное на века. Правда, впереди еще много работы: нужно провести вентиляцию, позаботиться о системе навозоудаления, продумать отопление и установить клетки для животных. Кроме того, уже построен дом. Сейчас он служит временным жильём для строителей, которые трудятся не покладая рук. Но в дальнейшем, когда строительство завершится, там поселятся семьи, которые будут ухаживать за фермой, следить за порядком и заботиться о животных. И, само собой, возвели огромный амбар, где будет храниться сельскохозяйственная техника и запасы корма для свиней. Я не мог налюбоваться на это преображение. Каждый день я с гордостью наблюдал, как пустырь превращается в процветающее хозяйство. И не меньше, чем ферме, я радовался новой двухэтажной школе и больнице, которые тоже всё ещё отстраивали. Я, наконец, решился написать письмо доктору Ландау. В нём я официально пригласил его занять должность главного врача в новой больнице. Я очень надеялся на его согласие, но на всякий случай добавил, что если он по каким-то причинам не сможет принять мое предложение, то пусть порекомендует другого достойного кандидата на эту должность. Чтобы наверняка задобрить доктора, я приложил к письму щедрый подарок – новейший, многофункциональный набор хирургических инструментов, изготовленный специально на заказ лучшими мастерами. Это был действительно уникальный и дорогой набор, мечта любого хирурга. Что же касается школы... Тут у меня возникла дилемма. Я очень хотел пригласить на должность директора госпожу Хомбург. Она, несомненно, была блестящим педагогом и опытным руководителем. Но я опасался, что она может непреднамеренно выдать мое местонахождение. Нет, я не то чтобы прятался. Любой, кто задал бы себе цель меня найти, смог бы это сделать без особых усилий. Особенно Клэр с ее незаурядными способностями и связями. Просто мне не хотелось лишней огласки. Жизнь в Тифенбахе текла своим чередом, подобно бушующей реке. Она постоянно менялась, преподносила сюрпризы, обновлялась и никогда не была скучной или однообразной. Но, несмотря на все эти позитивные перемены и приятные хлопоты, меня не покидало глубокое беспокойство за Хеллу. Она оставалась там, в особняке Кесслеров, среди чужих, равнодушных людей. Совершенно одна, погруженная в свою меланхолию, беспомощная и отвергнутая. И никто, никто не стремился ей помочь... Мысль навестить Хеллу возникла в моей голове внезапно. Но она оказалась настолько навязчивой, что вытеснила все остальные, заполнив собой все мое существо. И я понял, что единственный способ избавиться от этого наваждения – осуществить задуманное, увидеть Хеллу своими глазами. Я никому не сказал о своем решении, боясь, что меня начнут отговаривать. Поздней ночью, когда все уже спали, я тихо вышел из дома, оседлал коня, тщательно скрыл лицо под плотным платком, чтобы меня не узнали, и направился в сторону особняка Кесслеров. Этот путь был мне знаком, как таблица умножения. Я помнил наизусть каждый поворот, каждую тропинку, все вылазки, которые совершал в юности, и все привычки здешних горничных. Сначала нужно было незаметно пробраться через сад. Я двигался осторожно, петляя между деревьями, как заяц, стараясь не шуршать листвой и не хрустеть ветками. Затем добраться до густых кустов под стеной дома, туда, где располагались окна моей бывшей комнаты. Следующий этап – аккуратно взобраться на высокий забор, окаймляющий особняк, и, балансируя, перейти на резной капитель, украшающий стену. Это было непросто, но я сумел удержать равновесие. Теперь самое сложное – зацепиться за подоконник моего окна. Последний рывок – и я у цели. Осталось только ножиком поддеть запор окна, который я заранее настроил специально для таких случаев, чтобы можно было легко открыть его снаружи. И вот я внутри. Моя комната совсем не изменилась. Казалось, время здесь остановилось. Её никто не трогал, всё осталось на своих местах, точно так же, как я оставил её много месяцев назад. Только на кровати лежал мягкий шерстяной плед. Видимо, Хелла оставила его здесь, когда заходила. Знакомый с детства запах дома, смесь пыли, старой мебели и едва уловимого аромата увядающих цветов, неожиданно вызвал во мне щемящее чувство грусти. И пусть я никогда не любил этот дом, он всё же был связан с моими детскими воспоминаниями, с теми временами, когда всё было иначе. Я медленно провел кончиками пальцев по полированной поверхности письменного стола, по холодным клавишам печатной машинки, стоявшей в углу. Бросил взгляд на свой поезд "Катрина", мирно спящий на рельсах. Затем коснулся корешков книг, тесно стоявших на полках. В ящике стола я нашел свои спрятанные статьи и компрометирующие материалы, которые когда-то собирал. Убедившись, что за дверью никого нет, я осторожно вышел в коридор. Из комнаты Джона доносился тихий детский лепет и приглушенные шаги. Значит, Хеллы там нет. В комнату Мичи, своей любимой сестры, Джон вряд ли бы её пустил. Остается одно – скорее всего, Хелла находится в той комнате, где они с тётей Юдит останавливались во время своих редких визитов в особняк. Мои предположения оказались верны. Хелла лежала в комнате для гостей, отвернувшись лицом к стене, как и описывала в своем письме Герда. Но она не спала. Я осторожно присел на край кровати и нежно коснулся ее руки. Никакой реакции. Она даже не пошевелилась. Возможно, в своем нынешнем состоянии она даже не поняла, кто я. — Хелла, — тихо, почти неслышно, прошептал я, чувствуя ком в горле. Я слегка сжал ее исхудавшую, почти невесомую руку. — Это я, Адам. Ответа не последовало. Она лишь медленно-медленно моргнула, словно это движение стоило ей невероятных усилий. Той жизнерадостной, энергичной Хеллы, которую я помнил, которую видел в последний раз, больше не существовало. Передо мной лежала лишь бледная тень прежней Хеллы. — Прости, что я так редко пишу, — прошептал я, чувствуя себя виноватым. Я провел тыльной стороной ладони по ее впалой щеке, ощущая под пальцами нежную, почти прозрачную кожу. — У меня уходит очень много времени на работу, понимаешь... Но я всегда думаю о тебе. Хелла, тебе нужно вставать. Понимаешь? Я знаю, что тебе тяжело, очень тяжело. Но ты должна жить. Ради... ради себя. — Оставь меня, Адам, — её голос был едва слышным, безжизненным шёпотом, полным безысходности. — Я больше ничего не хочу. Ничего… — Совсем ничего? — Я не мог поверить своим ушам. — Но ты же сама хотела, чтобы я был рядом. Ты писала мне, просила поддержки. А теперь прогоняешь? — Ты сам ушёл, — в её голосе прозвучала давняя обида. — Почему ты меня не забрал с собой? Почему ты не стал моим мужем? Не в силах больше сдерживаться, я притянул Хеллу к себе и крепко обнял. Она уткнулась лицом мне в плечо и тяжело, прерывисто вздохнула. Я ощутил, как сильно она дрожит. — Это чудовище, а не дитя, Адам, — призналась она дрожащим голосом, полным отчаяния. — Я не хочу его. Я не могу его любить. Мне положили его на грудь... красного, кричащего уродца, а я… я только и думала о том, что хочу его задушить. Задушить собственными руками.Я осторожно провел ладонью по её спине, вздрагивая от каждого судорожного вздоха. Сердце болезненно сжалось. Неужели эти тихие, полные страдания всхлипы принадлежат Хелле? Что же за страшное событие превратило её, лучик света и жизни, в беспросветный сгусток тьмы и горя? В голове билась мысль: Хелла скрывает что-то ужасное, невыносимое, что-то, что терзает её изнутри. — Что стряслось, Хелла? — мой голос предательски дрогнул, выдавая волнение. — Что ты скрываешь? Умоляю, расскажи мне всё. Не держи в себе. Она долго молчала, лишь сильнее прижималась ко мне, ища защиты и поддержки. Я чувствовал, как её тело сотрясается от беззвучных рыданий, как острые, исхудавшие пальцы впиваются в мою спину, будто пытаясь зацепиться за последнюю надежду. Казалось, каждое слово давалось ей с неимоверным трудом, будто невидимые тиски сжимали её горло. — Он... он меня… — выдохнула, наконец, Хелла. Её голос был полон боли и ужаса. Казалось, что каждое произнесённое слово причиняет ей физическую боль. Она замолчала, собираясь с силами. — … изнасиловал, — закончила она шёпотом. — … Это был Джон. Он напал… Я сопротивлялась, пыталась оттолкнуть, звать на помощь… но он… он оказался сильнее. Я ничего не смогла сделать. Ничего… — она снова зашлась в беззвучном плаче, сотрясаясь всем телом. — Не бросай меня, Адам. Умоляю, забери меня отсюда… Я не выживу здесь. Слова Хеллы ударили, как хлыст. Ночь за окном сгустилась, налилась зловещей чернотой. Лунный свет, проникавший сквозь щели в неплотно задёрнутых шторах, казалось, замер, притаился. Комната, в которой мы сидели, съёжилась до размеров кровати, давила, душила своей непроницаемой, осязаемой темнотой. Я стиснул зубы так, что свело скулы. Кровь пульсировала в висках. Внутри всё клокотало от ярости и желания немедленно найти этого мерзавца Джона и покарать, лишить его возможности причинять боль, раз и навсегда. Хотелось, чтобы он испытал хоть долю того, что пришлось пережить Хелле, чтобы он корчился от боли и унижения. — Он ответит за всё, Хелла, — я с силой сжал её хрупкие плечи, стараясь передать ей свою решимость, а затем нежно поцеловал в висок, вдыхая горьковатый запах её волос. — За каждое мгновение твоей боли. А сейчас... Собирайся. Пойдём со мной. — Куда? — её голос дрогнул, в нём прозвучала робкая надежда. — В Тифенбах. Ты поживёшь у меня, отдохнёшь немного, придёшь в себя. Только... — я заглянул в её опухшие от слёз глаза, — обещай, что не будешь лежать, отвернувшись лицом к стене, как призрак? — А как же охрана? Как мы пройдём? — в её голосе сквозило сомнение. — Не беспокойся об этом. Выход найдётся, не впервой, — я постарался придать своему голосу уверенности, хотя в душе клокотала ярость. — Скажи, Хелла, ты говорила с Клэр о том, что он сделал? О том, что сотворил Джон? Хелла слабо кивнула, её трясло. По подбородку скатилась одинокая слеза. — Она сказала... что иначе я бы никогда не родила, — прошептала она, и в её голосе было столько боли, что у меня сжалось сердце. — Что это был... единственный выход. — Тварь... — прошипел я сквозь зубы, не в силах сдержать гнев. Клэр… Как она могла? Точка невозврата пройдена. Всё, хватит. Они ответят за всё: и Джон, и Клэр. За каждую слезу Хеллы, за каждую её бессонную ночь, за украденную жизнь. К чёрту принципы! Я всегда старался жить по совести, но теперь… Теперь я добьюсь справедливости, чего бы мне это ни стоило. Пусть их собственные жизни превратятся в руины, раз они так легко разрушают судьбы других. Я больше не позволю им ломать мою жизнь и жизнь тех, кто мне дорог. ... Мы покинули особняк так же незаметно, как и проникли в него. Я усадил Хеллу на своего коня, бережно укутал её ослабевшие, худые плечи своим дорожным жакетом, а сам сел позади, крепко обнимая её и прижимая к себе. Конь шёл медленным шагом по тёмной, пустынной дороге. Сквозь голые ветви деревьев проглядывала полная луна, заливая всё вокруг призрачным, холодным светом. Пожухлая листва шуршала под копытами, наполняя осенний воздух терпким, печальным ароматом увядания. Я хотел, чтобы Хелла вдохнула полной грудью свежий, прохладный воздух ночного леса, чтобы этот целебный настой из запаха прелой листвы, хвои и влажной земли прогнал из её души хоть немного тупой боли. Она молча прижималась ко мне спиной, всё ещё вздрагивая, будто пытаясь согреться.Сердце неприятно щемило, но вместе с тем его согревало знание, что в моих руках находится компромат на Клэр. Уничтожающие свидетельства, изобличающие ее многолетний, циничный обман. Этот компромат послужит тем самым спусковым крючком, разрушительным ускорителем, который в одночасье превратит ее благополучную жизнь в пыль, в груду бесполезных осколков. Я не питал иллюзий и не строил напрасных надежд на то, что отец останется в стороне, что его не заденет вся эта грязная война, которую я вынужден начать. Мне было невыносимо жаль отца. Я знал, что правда, которая неизбежно всплывет, ранит его в самое сердце, разрушит его изнутри. Возможно, даже убьет, потому что он не переживет такого удара. И это станет моей личной, мучительной платой за справедливость. Ценой, которую я заплачу за то, чтобы защитить Хеллу и отомстить за нее. — Что мы будем делать с Францем? — нарушил я тягостное молчание, понимая, что этот вопрос нельзя откладывать. — С кем? — глухо, словно из другого мира, отозвалась Хелла. — С твоим сыном, — терпеливо повторил я. — Они его так назвали? — в ее голосе звучало полное равнодушие. — Пусть сами решают его судьбу. Мне все равно. — Ты уверена, что не пожалеешь потом об этом? — спросил я, прижимаясь подбородком к ее хрупкому плечу. — Это ведь твой ребенок, Хелла. — Уверена, — после короткого молчания твердо ответила она. Хелла замолчала, погрузившись в свои мысли. Её пальцы нежно перебирали густую гриву коня, и я видел, как она находит в этом прикосновении какое-то успокоение. Тишина затянулась, нарушаемая лишь тихим пофыркиванием нашего скакуна да шелестом ветра в кронах деревьев. Наконец, Хелла прервала молчание. Её голос звучал глухо, с горькими нотками: — Меня убивает, Адам, то, что я чувствую себя изменщицей, — призналась она. Слова давались ей с трудом, словно каждая фраза бередила незажившую рану. — Я словно предаю кого-то очень близкого, и от этого невыносимо больно. — Кому ты изменяешь? — резко спросил я, невольно сжав поводья коня крепче, словно пытаясь удержать не только животное, но и самого себя от порыва эмоций. Мне самому было больно от ее слов. — Тебе, — после короткой паузы ответила Хелла. И в этом тихом, едва различимом слове звучала вся её боль, всё её отчаяние. — Я с детства знала, что стану женой Кесслера... Это было решено задолго до моего рождения, это было... предрешено. Но выбрала тебя. Ещё тогда, когда мы сидели, играли на фортепиано в четыре руки... Когда смотрели на новорождённых жеребят, неуклюжих и трогательных... Это было так давно... Кажется, в другой жизни. А ты? Что ты чувствуешь, Адам? Я глубоко вздохнул, прежде чем ответить. Слова застревали в горле, причиняя почти физическую боль. — Моя жизнь, Хелла, принадлежит работе. Я весь в ней, без остатка. Я привык слишком много отдавать тем делам, которые выберу. Все свои силы, всё своё время, все свои мысли. Я эгоист, моя дорогая сестра, ты должна это понимать. Я с головой уйду в свои проекты, в свои исследования, я забудусь в делах, как забываюсь всегда. А тебе нужно будет внимание, забота, тепло... Все то, чего я дать не смогу. Я просто не умею иначе. Мне тяжело говорить всё это, Хелла. Ты даже не представляешь, насколько тяжело. — Ты не любишь меня? — в голосе Хеллы прозвучала едва скрываемая надежда, смешанная с отчаянием. — Люблю, — ответил я твердо, без колебаний. — Ты моя любимая сестра. Ты мне ближе, чем кто-либо. Я даже кузиной тебя называть не хочу, потому что считаю, что это слово не достойно наших отношений. Оно слишком... формальное, слишком холодное. Ты для меня родная, Хелла. Но ответь сама себе на вопрос, честный вопрос: не продиктован ли твой выбор кем-то другим? Например, матерью? Не пытаешься ли ты угодить ей, поступая вопреки собственным желаниям? Подумай об этом, Хелла. Это важно. Это твоя жизнь.— Адам Кесслер, — голос Хеллы прозвучал неожиданно резко, заставив меня вздрогнуть. — Останови коня. — Зачем? — я с недоумением посмотрел на неё. Мы и так задержались в этой поездке, а её слова, сказанные до этого, лишь добавили мне беспокойства. — Чтобы я тебе врезала, — Хелла говорила серьёзно, но в уголках её губ, как мне показалось, пряталась едва заметная улыбка. — Я этот выбор сделала сама, и не хочу настаивать на твоих взглядах. Ты вбил себе в голову какие-то глупости, и из-за них хочешь, чтобы мы оба были несчастны? Мне было интересно узнать, что ты думаешь... Я должна была попытаться. Если ответ нет, то нет. Но услышать "нет" лишь из-за твоего упрямства я не готова! Мне просто важно, чтобы ты был рядом. Как друг, как брат - не важно. — Драться лезешь? — я не смог сдержать улыбки и, притянув Хеллу к себе, крепко обнял её. В этот момент я почувствовал, как напряжение, сковывавшее меня последние минуты, начало отступать. — Ты невыносима, знаешь? Наконец, впереди показался спящий Тифенбах, окутанный вечерним туманом. Я вздохнул полной грудью. Наш диалог, такой непростой и эмоциональный, нужно было заканчивать. По крайней мере, сейчас. — Спасибо тебе, Хелла, — сказал я искренне, глядя ей в глаза. — За то, что ты, несмотря ни на что, осталась со мной. Несмотря на мой эгоизм, на мою одержимость работой, на все мои недостатки. Надеюсь, я хоть немного достоин этого. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Дома нас ждала Фике, обеспокоенная нашим долгим отсутствием. Увидев нас, она заметно расслабилась и с улыбкой принялась хлопотать. Мы же с ней вместе помогли Хелле привести себя в порядок после долгой скачки. Вечер мы провели в гостиной, погрузившись в атмосферу уюта и тепла. Рой, устроившись в кресле у камина, читал нам вслух мифы Древней Греции, а Хелла, обладая феноменальной памятью, по памяти дополняла его, рассказывая детали и истории, которых не было в книге. Я слушал их, полуприкрыв глаза, и чувствовал, как умиротворение наполняет мою душу. Этот вечер был по-настоящему волшебным. Полным семейного уюта, тепла и какой-то особенной, тихой радости. Я смотрел на Хеллу, на Фике, на Роя, и понимал, что, несмотря на все трудности, на все испытания, выпавшие на нашу долю, я был по-настоящему счастлив. Счастлив, что они у меня есть. А на следующий день я запустил механизм, который готовил всё это время. Переодевшись в поношенную, пропахшую потом и угольной пылью одежду шахтера, я старательно вымазал лицо сажей, оставив лишь узкие щелочки для глаз, и надвинул на лоб старую, видавшую виды фуражку с потрепанным козырьком. В таком виде, я, с трудом сдерживая волнение, направился к дому, но не как обычно, а через парадную дверь. Меня встретил новый мажордом – молодой мужчина, с холеным, надменным лицом, вышколенный и лощенный, как породистый пес. Он сразу же окинул меня оценивающим, предупредительным и откровенно брезгливым взглядом, полным неприкрытого презрения. Во взгляде этом читалось: "Что такому отребью, как ты, здесь нужно?". — Тебе кого? — спросил он, растягивая слова, словно делая мне великое одолжение. Голос его звучал холодно и высокомерно. — Хозяина, — я умышленно мялся, изображая смущение и неловкость, — Альберта, который. — Зачем? — тон мажордома стал еще более резким, в нем прорезались нетерпеливые нотки. — Передать надо, — я приподнял небольшой, тщательно упакованный свёрток, который держал в руках. — Что это? — мажордом с подозрением посмотрел на сверток. — Это сведения, — я старался говорить как можно более загадочно, — которые многое ему скажут о сыне. Он ведь его ищет, не так ли? Уже не первый месяц, как я слышал. — Давай сюда и проваливай, — огрызнулся малый, явно теряя терпение. На его холеном лице проступило раздражение. Я же, в ответ на его грубость, позволил себе ухмыльнуться и демонстративно, с вызовом, харкнул на идеально выстриженную траву газона. — Не-а, — протянул я, наслаждаясь произведенным эффектом. — Лично в руки надо передать. Такие вещи не доверяют кому попало. — Я передам, — мажордом протянул руку, намереваясь забрать сверток. Его терпение, казалось, было на исходе. — Ты глухой что ли? — грубо, под стать своему образу, огрызнулся я. — Я же ясно сказал – лично в руки. Проведи меня к нему, или сам пройду. Не стану я тут с тобой лясы точить. Дело серьёзное. Между нами буквально летали невидимые молнии. Напряжение нарастало с каждой секундой. Старый мажордом, Гидеон, был намного лучше этого выскочки. Тот, по крайней мере, умел держать себя в руках и не позволял себе такого откровенного хамства. "Этот же щенок, едва получив должность, возомнил себя невесть кем", — подумал я, с трудом сдерживая гнев. — Послушай, ты... — начал было мажордом, но я, не дав ему договорить, сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию и вынуждая его отступить. — Что там происходит? — за спиной мажордома раздался мелодичный голос Клэр. Она плавной, грациозной походкой подошла ближе и, остановившись в паре шагов от нас, элегантно сложила руки на юбке своего изысканного платья. — Этот оборванец, — с явным пренебрежением в голосе начал слуга, — хочет встретиться с господином Кесслером. Утверждает, что у него какие-то важные сведения о... — он запнулся, не решаясь произнести вслух имя пропавшего сына Альберта. Я же, не дожидаясь, пока мажордом закончит, обратился напрямую к Клэр. Голос я изменил, сделав его более хриплым, грубым, добавив интонаций простолюдина, умудренного жизнью, всячески скрывая свой благородный акцент. — Госпожа, у меня и впрямь есть сведения, которые могут помочь господину Кесслеру в поисках сына. Я проделал долгий путь, чтобы передать их. Прошу, дозвольте мне говорить с ним лично. Это очень важно. Касается безопасности молодого господина. Клэр пристально посмотрела на меня. В её взгляде читалось сомнение, но, казалось, моя настойчивость и измененный голос возымели действие. Она явно пыталась угадать, настоящий ли я шахтер, или же передо ней очередной наглец, ищущий выгоды. — Что за сведения? — спросила она, подходя ещё ближе. – Покажите. Я сама передам их господину Кесслеру. Я его мать, и имею полное право! — возмутилась Клэр. — По моим данным, вы отказались от сына. — Я не отказывалась! — Клэр схватила меня за грудки. — Не отказывалась! Как ты смеешь меня в этом обвинять? — Я и не думал. Не моя забота об этом думать. Я получил только доку́менты, вот и всё. — Что в них? — Нет, госпожа, — твердо возразил я, пряча сверток за спину. — Я должен передать их лично. Таково было условие. — Условие? — Клэр нахмурилась. — Чьё условие? Вы не внушаете мне доверия. Она начала обходить меня, пытаясь заглянуть за спину и разглядеть сверток. Я же, в свою очередь, ловко уворачивался, не давая ей этого сделать. — Госпожа, — в голосе моем зазвучали отчаяние и настойчивость, — поймите, вы забираете время, а данные могут быть очень ценными! Я не могу просто отдать вам эти сведения! — Но кто вы такой? Откуда мне знать, что вам можно верить? — Клэр пыталась поймать меня за руку со свертком. — Я тот, кто может помочь, — я увернулся от её хватки, — Разве этого мало? Вы ищете сына! А я принес то, что может помочь поискам! — Но... — Клэр колебалась. — Неужели вы упустите шанс? — я понизил голос, сделав его еще более хриплым. Я врал не моргнув глазом, помня, что Клэр умела очень легко определять ложь по мимике. — Не смейте давить на меня! — вспыхнула Клэр, но тут же взяла себя в руки. — Хорошо, — она глубоко вздохнула, — я провожу вас к господину Кесслеру. Но учтите, если это какая-то уловка... — Благодарю вас, госпожа, — я поклонился, пряча торжествующую ухмылку. — Вы не пожалеете. Длинный коридор, увешанный картинами в тяжелых золоченых рамах, казался бесконечным. С каждым шагом нарастало напряжение. Клэр шла впереди, её спина была неестественно прямой, а поступь - выверенной, словно каждый шаг давался ей с трудом. Я же старался не отставать, мысленно репетируя предстоящий разговор. Наконец, мы оказались перед массивной дубовой дверью кабинета отца. Клэр постучала, коротко и отрывисто. Не дожидаясь ответа, она распахнула дверь и жестом пригласила меня войти. Мы вошли в папин, как я его называл про себя, извечно холодный кабинет. Здесь всегда царил полумрак, пахло дорогим табаком и старыми книгами. Отец сидел за огромным письменным столом из красного дерева, положив ноги, обутые в начищенные до блеска туфли, прямо на полированную поверхность, и читал какую-то книгу, лениво потягивая вино из пузатого бокала. При виде отца, сердце болезненно сжалось. Он сильно постарел за последнее время. Виски его тронула заметная седина, придавая ему сходство с древним патрицием. Лицо, всегда отличавшееся аристократической худобой, ещё больше сузилось, осунулось, потеряв былую упругость, и было похоже на выточенное из камня. Кожа казалась пергаментно-тонкой, подчеркивая выступившие скулы и морщины. Он держал в руке трубку, и, хотя тяжесть трубки, казалось, оттягивала его руку вниз, она не могла скрыть изящества длинных, тонких пальцев. Изящества холодного, отстранённого, как и вся его жизнь. Я с трудом, почти болезненно, напрягал память, пытаясь отыскать в ней хоть одно теплое воспоминание, связанное с отцом. Но тщетно. Если бы кто-то меня спросил, был ли он вообще в моем детстве, я бы, не задумываясь, ответил: "нет". Нет, не физически, конечно. Я помню его фигуру, его голос, его кабинет... Он даже пытался участвовать в моей жизни, интересоваться моими делами, но потом, очень быстро, всё его участие свелось к минимуму, к дежурным вопросам и редким, формальным встречам. И в глазах его всегда застывала вселенская усталость. Не просто усталость после тяжелого дня, а какая-то глубинная, хроническая усталость от жизни, от людей, от самого себя. Вот именно её я и запомню навсегда. Эту всепоглощающую, безнадежную усталость в глазах когда-то близкого мне человека. — Этот упрямый человек не хочет отдавать мне сведения о нашем мальчике, — голос Клэр, полный драматизма, нарушил гнетущую тишину кабинета. Она подошла к окну, залитому тусклым светом, и теперь её стройный силуэт четко вырисовывался на фоне серого дня. — Он утверждает, что должен передать их лично вам. Я хмыкнул, не в силах сдержать саркастической усмешки. Эта женщина, казалось, испробовала на мне все известные ей виды манипуляций. Сначала лесть, потом угрозы, затем попытки разжалобить... Теперь вот – апелляция к отцу, как к высшей инстанции. И всё это с таким мастерством, что позавидовала бы любая актриса. И всё ради того, чтобы добиться своего. Клэр ни разу за всю жизнь не назвала меня "мой мальчик". Ни разу! Это сочетание слов резануло слух, вызвало внутри горький смешок. Я почувствовал, как внутри меня всё сжалось, покрылось ледяным, обжигающе холодным свинцом. Поднялась волна гнева, почти непреодолимое желание ответить ей, высказать всё, что накопилось за эти годы, но я усилием воли подавил этот порыв. Сейчас не время. — Как тебя зовут? — отец, до этого момента хранивший молчание, наконец, соизволил повернуться ко мне. Взгляд его, как и всегда, был холодным и пронизывающим. — Кристоф, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. — Просто Кристоф. — Хорошо, Кристоф, — отец откинулся в кресле, скрестив руки на груди. — Что Вам известно? И что это за свёрток, о котором идет речь? — Мы к нему вернёмся, — я сделал паузу, переводя взгляд с отца на Клэр и обратно. — Сейчас я бы хотел начать с другого. С Вашего сына. Скажите, Вы когда-нибудь спрашивали свою супругу, — я сделал акцент на слове "супругу", — знает ли она что-нибудь о его пропаже? Задавали ли вы ей вообще этот вопрос?Отец медленно, с каким-то нечитаемым выражением на лице, перевел взгляд с меня на Клэр, затем снова на меня. Этот короткий, молчаливый обмен взглядами сказал мне больше, чем любые слова. Он понял. Понял, что мой вопрос риторический, что я не жду ответа, а лишь констатирую факт. Кивком головы он велел мне продолжать. В кабинете повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. — Адам угодил за решётку во время социал-демократической агитации в порту, — начал я, стараясь говорить как можно более бесстрастно, хотя каждое слово отдавалось болью в груди. — Там, во время столкновений с полицией, погибла его подруга, Катрина Шварц. Я намеренно не смотрел на Клэр, хотя всем своим существом жаждал увидеть её реакцию, уловить хоть тень эмоций на её непроницаемом лице. — При задержании Адама ранили. Пуля прошла навылет, задев плечо. Тем же днём, прямо из больницы, его забрали на допрос. Допрашивал его сам Блюхер. Я не стал утаивать ни одной детали, рассказывая отцу свою, а точнее, Адама, биографию за последние месяцы. Я во всех подробностях, не пренебрегая самыми жестокими и отталкивающими моментами, описал всё, что происходило со мной, точнее с Адамом, в застенках: и зверства Блюхера, и унизительные допросы, и нечеловеческие условия содержания в камере. Я специально сгущал краски, чтобы у отца не возникло ни малейшего сомнения в том, что "Кристоф" действительно там был, что он говорит правду, какой бы ужасной она ни была. — Затем, — продолжил я, сделав небольшую паузу, чтобы собраться с силами, — Блюхер сказал Адаму, что его родители отреклись от него... Что он им больше не нужен. Что они не хотят иметь ничего общего с изменником и предателем. — Это ложь! — неожиданно громко воскликнула Клэр. Оказалось, что всё это время она, незаметно для меня, подошла к столу и теперь, в порыве негодования, с силой хлопнула ладонью по полированной поверхности. — Мы никогда бы не... Отец поднял руку, останавливая её жестом, и, не отрывая от меня своего тяжёлого взгляда, едва заметно кивнул, давая понять, что я должен продолжать. Затем, мое повествование продолжилось рассказом о месяцах, проведенных в Брухзале. Я подробно описал изнурительную, почти рабскую работу в шахтах, упомянул о своей службе в канцелярии, о знакомстве с Гарриет – ставшей для Адама женой и золотой клеткой. — Они сделали документы, — голос мой дрогнул, когда я произносил эти слова. — Его назвали Германом Стейницем, а я стал его братом. Под другими именами мы и поехали в Англию, к тете Гарриет, Флоренс. Там, в ее доме, мы нашли приют, там и жили до самой его смерти. Я замолчал, собираясь с мыслями, чтобы рассказать о самом страшном. — Незадолго до кончины Адама, на меня было совершено покушение, — продолжил я, стараясь говорить ровно, без эмоций. — Неизвестный напал на меня с пистолетом. Адам, не раздумывая, закрыл меня собой. Он принял удар, предназначенный мне. Истекая кровью, он спас меня. Я на всю жизнь у него в долгу. И никогда не смогу отплатить ему за этот поступок. Я сделал паузу, переводя дыхание, и, наконец, решился произнести то, что мучило меня все это время: — Что касаемо госпожи Клэр, — я посмотрел прямо на неё, — она от и до знала, что происходит. Знала о каждом его шаге, о каждом испытании. Может быть, — я горько усмехнулся, — это был её способ проучить сына, отвадить от всяких, как она считала, подозрительных движений, наказать за непослушание... Но кто я такой, чтобы в это лезть? Я лишь простой шахтер, обязанный Адаму жизнью. — Именно! — голос Клэр сорвался. — Кто ты такой, чтобы говорить про меня эту чушь? Ты хоть понимаешь, кого ты обвиняешь? Осознаешь ли ты всю меру ответственности за свои слова, ничтожный ты человечишка?!Она не могла сдержать ярости, и, казалось, ещё немного, и она набросится на меня, как дикая кошка.— Помолчи, Клэр, — голос отца прозвучал резко и холодно, оборвав гневную тираду матери на полуслове. Он снова перевел взгляд на меня, в его глазах застыл лёд. — Конечно, история звучит правдоподобно, весьма правдоподобно, но это очень серьёзное обвинение. Непростительно серьёзное, я бы сказал. — В доказательство того, что Адам отбывал со мной наказание, и что я знал его лично, и что я действительно тот, за кого себя выдаю, перед смертью он попросил меня передать Вам вот это, — я, стараясь не выдать волнения, достал из-за пазухи сверток и положил его на стол перед отцом. — Здесь всё, что Вам нужно знать. Ну, а теперь, с вашего позволения, мне нужно уйти. Дела. — Подождите, — остановил меня отец. — Не так быстро. Я всё-таки должен убедиться, что всё сказанное вами, правда. Он взял сверток и принялся неторопливо его распаковывать. Под оберточной бумагой оказалась папка, плотно набитая листами, исписанными мелким, убористым почерком. Откинув крышку, отец углубился в чтение первого листа. Я затаил дыхание, наблюдая за ним. Чем дальше он читал, тем сильнее менялось выражение его лица. Бледность, выступившая в начале, сменилась мертвенно-синим оттенком, кожа, казалось, стала почти прозрачной, как у восковой фигуры. — Что там? — нетерпеливо спросила Клэр, не выдержав напряжения. Она обошла стол и, заглянув через плечо отца, опустила взгляд на папку. Её глаза быстро бегали по строчкам, а лицо постепенно каменело, превращаясь в безжизненную маску. Доказательство на доказательстве, наслоение улик, образующее нерушимую стену правды. Эта папка – не просто сборник бумаг, это мой щит, мой аргумент, мой крик о том, что все, что я узнал – не выдумка, не плод больного воображения, а горькая, жестокая реальность. В ней — подтверждение каждого моего слова, неопровержимые факты о жизни Анжелики, первой жены моего отца, а не просто обрывки, которые можно было бы списать на совпадение или домыслы. Там, слово в слово, зафиксирован мой разговор с Берндом, его сбивчивые слова сказанные в страхе. Там – описание моей встречи со Стэном, его цинизм, его равнодушие, сквозившее в каждом жесте, в каждом взгляде. И, наконец, самая весомая, самая пугающая улика – нож. Нож, найденный мной в гостиной, за картиной, нож, ставший безмолвным свидетелем кровавой драмы. Нож, которым Клэр с леденящим душу хладнокровием лишила жизни свою подругу. Этот нож... Я помню, как нашел его, когда мне было лет десять, не больше. Я был ребенком, одержимым жаждой исследований, маленьким первооткрывателем, чьим миром был этот старый, хранящий множество тайн дом. Каждая паркетная доска, казалось, нашептывала мне истории прошлого, каждая картина манила, призывая разгадать ее загадки. Особенно меня завораживала работа Зигерта "Маленький знаток". В этом мальчике, пристально изучающем полотно, я видел себя, свое отражение, свою неутолимую жажду познания. Однажды, охваченный порывом, я придвинул к стене тяжелый, массивный стул. Его резные ножки с трудом поддавались моим усилиям, но я, упрямый и решительный, все же достиг своей цели. Взобравшись на него, я оказался лицом к лицу с "Маленьким знатоком". Я жаждал рассмотреть каждую деталь, каждый мазок кисти, каждый оттенок, из которых складывался этот маленький мир на холсте. Я встал на самый край сиденья, вытянулся, насколько позволял мой детский рост, и кончиками пальцев коснулся картины. Тогда я еще не знал, что даже самый тяжелый, самый, казалось бы, устойчивый стул, если встать на его край, предательски потеряет равновесие, подчиняясь неумолимым законам физики. В следующее мгновение я уже висел, судорожно вцепившись в раму картины, а затем, не удержавшись, полетел вниз. И именно в этот момент, из-за картины, словно вырвавшись из плена лет, упал нож. Он был красив, изящен в своей простоте, выточен из темного, почти черного дерева, а на рукоятке поблескивали два простых серебряных обруча. Для мальчишки, которого дедушка зачаровывал рассказами о былых сражениях, о доблести и отваге, этот нож стал настоящим сокровищем, артефактом из героических легенд. Тогда, в своем детском восторге, я не заметил крошечных, едва различимых бурых пятен, частиц крови, намертво впитавшихся в серебряные обручи. Не придал значения, не задался вопросом. Но позже, годы спустя, когда я, уже взрослый, начал свое расследование, этот вопрос возник, острый и режущий, как лезвие того самого ножа: откуда за картиной взялся нож? И что за кровь запеклась на его рукояти? Клэр застыла над раскрытой папкой, словно пораженная громом. Ее лицо, мгновение назад живое и выразительное, теперь напоминало бледную маску, на которой застыло выражение абсолютного недоверия. Она смотрела на документы, на фотографии, на строки, написанные моим почерком, и, казалось, не могла поверить в реальность происходящего. Папа сидел в кресле, схватившись за сердце. Его лицо исказилось, дыхание стало прерывистым, и в глазах застыл ужас. В этот момент они оба походили на ожившую фотографию, запечатлевшую момент катастрофы, момент крушения привычного мира. И тогда я понял, что больше не могу там находиться, иначе вообще не выберусь. Я пулей вылетел из комнаты, словно меня преследовала стая гончих. Широкими, неровными шагами я преодолел расстояние со второго этажа до входной двери, почти не касаясь ступеней, не замечая скрипа половиц под ногами. Выскочив во двор, я на мгновение остановился, жадно глотая свежий, прохладный воздух, а затем, не оглядываясь, бросился на улицу, туда, где у обочины, привязанный к старому дереву, ждал меня мой конь. Дело было сделано. Невидимый, но ощутимый удар был нанесен. Жизнь Клэр, до этого момента казавшаяся ей незыблемой и понятной, дала трещину. Эта трещина, словно паутина, расползалась по ее миру, разрушая все, что она знала, все, во что верила. Сердце мое бешено колотилось, отбивая неровный, тревожный ритм. Каждый удар отдавался гулом в висках, заставляя все внутри сжиматься от волнения, от неопределенности, от смеси облегчения и вины. Все равно, как сын, я испытывал странную, противоречивую надежду, что папа перенесет эту новость спокойнее, чем я предполагаю. В конце концов, он знал Клэр, он прожил с ней часть своей жизни, и, возможно, в глубине души подозревал о ее темной стороне. А до остального, до чужих эмоций, до реакции матери, до разрушенных иллюзий, мне, по большому счету, не было дела. Моя цель была достигнута. Дальше все происходило как в тумане, где реальность искажена и размыта. Я не помню, как оседлал коня, как мчался по улицам, как покидал город, как добрался до дома Йонаса. Мне нужно было время, нужно было пространство, чтобы успокоиться, и немного унять дрожь в руках. Прежде, чем возвращаться домой, я должен был привести себя в порядок, хотя бы внешне. Иначе, от моего внутреннего раздрая, Хелла и Рой, с их чуткостью и заботой, придут в еще большее волнение, начнут тревожиться за меня, задавать вопросы, на которые я не смогу ответить. А мне этого не нужно. Мне нужно спокойствие, пусть и кажущееся, пусть и напускное, но спокойствие, которое скроет от них ту пропасть, что разверзлась у меня внутри. Мне нужно было время, чтобы свыкнуться с тем, что я сделал, и с тем, что пути назад уже нет. Обессиленный, я опустился на стул, грубо сколоченный из дуба. Рука машинально потянулась к фуражке, с привычным усилием я стянул ее с головы и запустил пальцы в волосы, жесткие и непослушные после долгой скачки. Вдох. Глубокий, насколько позволяла сдавившая грудь тяжесть. Выдох. Медленный, рваный, не приносящий облегчения. Снова вдох. Попытка вернуть сбившееся дыхание, восстановить контроль над собственным телом. Сделано многое, но это еще не конец. Горькая пилюля правды поднесена, но не проглочена до конца. Оставался еще один человек, еще одно звено в этой цепи лжи и насилия, еще один участник чудовищного дуэта. И имя ему — Джон. Дверь со скрипом отворилась, и в комнату вошел Йонас. Его появление, такое обыденное, такое не вписывающееся в царящий во мне хаос, на мгновение вырвало меня из омута мыслей. — О, Адам, и давно ты здесь? — спросил он, его голос звучал спокойно, почти буднично. Он вытирал руки грубой тканью, должно быть, возился с чем-то в сарае – вечная его привычка, неустанно трудиться, не покладая рук. Затем, не дожидаясь ответа, он подошел к очагу, где над потрескивающими углями висел закопченный котелок. Привычным движением Йонас отодвинул котелок в сторону, снял с него тяжелую крышку, окутал паром, пахнущим травами и мясом, зачерпнул половником дымящееся рагу и осторожно подул, прежде чем попробовать. — Нет, — ответил я, мой голос прозвучал глухо и безжизненно, даже для меня самого. — Выглядишь неважно, — заметил Йонас, и в его голосе, обычно ровном и спокойном, проскользнула нотка беспокойства. Он поставил половник на край стола и повернулся ко мне, вглядываясь в мое лицо. — Уна рассказывала, что ты привез домой сестру. — Да... — я запнулся, подбирая слова, не зная, как объяснить, как поделиться тем грузом, что давил на меня. — Она... У неё неприятности. Йонас... — Я сделал паузу, собираясь с силами, чтобы произнести то, что вертелось на языке, то, что не давало мне покоя. Слова давались с трудом, словно каждый слог приходилось вырывать из сжавшегося горла. Мне нужна была помощь, нужен был совет, нужна была поддержка, но я не знал, как об этом попросить, не знал, как облечь в слова тот ужас, который я узнал. И я столкнулся с собственной стеной недоверия. — Будешь? — спросил Йонас, просто, без нажима, и легкий кивок в сторону дымящегося котелка завершил его предложение. Я машинально мотнул головой, не в силах представить, как хоть что-то, кроме горького кома, может сейчас пройти через мое горло. Голод, как и все прочие физические ощущения, казалось, покинул меня, оставив лишь пустоту и тупую боль. Йонас не стал настаивать. Он поставил перед собой миску, налил в нее густого рагу, отломил ломоть хлеба от лежащей на столе буханки и принялся за еду. Несколько минут мы молчали. Слышалось лишь его мерное чавканье, потрескивание дров в очаге да глухие удары моего собственного сердца. — Что за неприятности? — наконец спросил Йонас, не отрываясь от еды. Его голос звучал спокойно, почти равнодушно, но я знал, что это лишь маска, за которой скрывается внимание и готовность выслушать. Я замялся, не в силах сразу подобрать нужные слова. Взгляд мой был прикован к пустому пространству, к невидимой точке где-то перед собой. Я видел в ней не комнату, не Йонаса, а отголоски произошедшего, тень Джона, искаженное болью лицо отца. — Мне нужно преподать урок одному человеку, — наконец выдавил я, голос мой звучал хрипло и неестественно. — Наказать за то, что он сделал. За всю ту боль, что он причинил моей сестре... за... — Я не смог закончить, слова застряли не будучи произнесёнными. — Опять голову в посылке? — усмехнулся Йонас, в его голосе прозвучали нотки иронии. Наверное, он, как и я вспомнил, как мы избавлялись от неё. — Нет, — я покачал головой, — он должен остаться в живых. Просто... немного помятый, если ты понимаешь, о чем я. — Мне не хотелось вдаваться в подробности, не хотелось описывать, что именно я хочу сделать с Джоном. Достаточно было намека, полуфразы, чтобы Йонас, с его жизненным опытом, понял, о чем идет речь. — Да ты вошел во вкус, — улыбнулся Йонас, закончив с едой и отодвинув от себя пустую миску. — Это я и сам могу. Хилый? — В его вопросе сквозило не любопытство, а скорее желание уточнить, чтобы оценить свои силы. — Хилый, докторишка, — ответил я, и в моем голосе прозвучала едва сдерживаемая злость. Одно только упоминание о Джоне вызывало во мне волну гнева, жгучую смесь ненависти и отвращения. — Тогда, проблем не будет, — заключил Йонас, поднимаясь из-за стола.

«Здравствуй, дорогая Фике,

Пишу тебе с тяжелым сердцем, ибо в доме Кесслеров творится невообразимое, настоящий хаос, перевернувший вверх дном, казалось бы, незыблемый уклад их жизни. Представь себе, на днях к нам заявился какой-то оборванец, грязный, в рваной одежде, с безумным взглядом. И этот нищий бродяга, осмелился выложить Альберту и Клэр всю правду об их сыне, Адаме, о его темных делах, о которых никто и подумать не мог! А еще, он рассказал, что Клэр, эта благочестивая с виду женщина, долгие годы обманывала мужа и скрывала новости о сыне.

Можно представить, что началось в доме после этих откровений. Альберт, бедный старик, совсем сдал. Ему вызывали доктора, у него случился приступ, да такой сильный, что все перепугались не на шутку. Говорят, грудная жаба, чтоб ее! Сердце совсем не выдерживает, и кто знает, сколько ему еще осталось...

А тут еще одна напасть - пропала Хелла! Исчезла, как будто ее и не было. Может, сбежала, устав от всей этой неразберихи, а может, случилось что-то похуже... Хоть бы не померла где-нибудь в канаве, бедняжка! Мы обыскали весь дом, каждый уголок, каждый шкаф, но тела, слава Богу, не нашли. Надежда еще теплится... Сейчас люди прочесывают всю округу, в надежде найти хоть какой-то след. Уже написали письма всем родственникам, сообщили о пропаже, вдруг Хелла у кого-то из них объявится. Но, честно говоря, хозяевам сейчас особо не до этого. У них самих голова идет кругом от всех этих потрясений.

А недавно еще и Джона избили, да так сильно, что он едва ноги приволок домой. Весь в синяках, в ссадинах, смотреть страшно. Я ему раны обработала, как могла, перевязала, что-то пришлось зашивать. Он, бедняга, еле живой, но все же нашел в себе силы сказать, что я хорошая женщина, добрая, заботливая. А потом, глядя мне прямо в глаза, спросил, может ли он мне доверять. И я, не задумываясь, ответила, что может. Не знаю почему, но в этот момент я ему поверила, почувствовала, что он искренне говорит.

И тогда он попросил меня об одолжении, о тайне, которую я должна сохранить. Он попросил написать письмо его сестре, Мичи, которая живет далеко отсюда. О страшной трагедии, что постигла их семью, причем значительно преувеличив ее масштабы. Я должна была написать, что сам Джон, возможно, находится при смерти, что их отец, старый Альберт, тоже одной ногой в могиле, что их мать, фрау Клэр, обезумела от горя и не находит себе места, что жена Джона, бедная Хелла, погибла при загадочных обстоятельствах. И в конце письма я должна была умолять Мичи приехать как можно скорее, потому что семья нуждается в ее поддержке, как никогда прежде. Джон диктовал, а я писала, и рука моя дрожала от осознания того, какую ложь я изливаю на бумагу, какую паутину обмана плету по его просьбе. Но я не смогла ему отказать, что-то в его глазах, что-то в его голосе заставило меня подчиниться его воле. Что ждет нас дальше, Фике? Что будет с этой семьей, погрязшей во лжи и страданиях? Я боюсь даже представить...

Знаешь, Фике, а ведь письмо-то подействовало! Не прошло и трех дней, как на нашем пороге появилась эта рыжая бестия, Мичи, собственной персоной. Примчалась, как будто ее подгонял сам дьявол. И теперь она тут хозяйничает, наводит свои порядки, вертит всеми, как ей вздумается. Но, должна признать, с ее приездом Джон заметно оживился, повеселел. У него словно гора с плеч свалилась, в глазах появился блеск, да и улыбка стала чаще появляться на его лице.

Ой, Фике, пока я писала тебе эти строки, тут такое приключилось – не приведи Господь! Страшный скандал разразился, почище тех, что были раньше. Мичи, каким-то образом, узнала от отца правду об обмане Клэр. И ты не поверишь, она едва ли не подралась с ней! Кричала, визжала, обвиняла ее во всех смертных грехах. А еще она заявила, что никогда не сомневалась в том, что Клэр убила Эрнста, её первенца. И теперь Мичи с ужасом в глазах называет Клэр убийцей, не иначе! Представляешь, какой кошмар? Каждый день в доме скандалы, крики, истерики. Каждый день что-то гремит, бьется, летает по комнатам. Бедный Франц, наш малыш, совсем запуган. Он боится каждого шороха и так громко плачет, что моё сердце кровью обливается.

Когда вечерняя тень ложится на дом Кесслеров, а дневная суета, сотканная из криков и обвинений, постепенно затихает, наступает время иного рода действа, скрытого от посторонних глаз. Мичи и Джон, словно два заговорщика, запираются в его комнате на ключ, оставляя снаружи не только обитателей дома, но и саму благопристойность. Там, за закрытой дверью, под покровом сгущающихся сумерек, они ведут свои долгие, тихие беседы, полные недомолвок и туманных намеков.

Мичи, с ее проницательным умом и обостренным чутьем, делится с Джоном своими подозрениями, подчас пугающими, догадками относительно таинственного исчезновения Хеллы. И в ее словах, обращенных к Джону, звучит непоколебимая уверенность: Хеллу убила Клэр. Она уверена, что Хелла стала невольной свидетельницей чего-то ужасного, например, узнала какую-то страшную тайну, и Клэр, не задумываясь, оборвала ее жизнь, чтобы правда не вышла наружу. И, зная все то, что открылось Мичи о Клэр, сложно не поверить в эти страшные предположения.

Но не только мрачные домыслы о судьбе Хеллы связывают Мичи и Джона. Есть в их общении нечто иное, нечто, что заставляет мое сердце сжиматься от тревоги. Их близость, Фике, она не похожа на ту, что бывает между братом и сестрой, даже самыми дружными. Нет, здесь что-то другое, что-то неуловимое, но от того не менее ощутимое. Слишком уж они близки, слишком тесно переплелись их судьбы. В их взглядах, которыми они обмениваются украдкой, сквозит не родственная нежность, а что-то иное, что-то потаенное, что-то запретное. Их тихие разговоры, наполненные полунамеками и скрытым смыслом, звучат не как беседы брата и сестры, а как сговор двух... Влюблённых.

Вспомни, Фике, Хедвига, брата нашего, чью светлую душу, я верю, Господь принял в свои объятия. Разве были между нами такие отношения? Разве позволяли мы себе такие многозначительные взгляды, такие туманные речи, такие секреты? Нет, тысячу раз нет! Наша связь была чиста, невинна, пронизана светом родственной любви. А у Мичи и Джона все иначе. В их отношениях есть привкус тьмы, привкус порока, привкус чего-то противоестественного. И эта тьма, эта порочность, скрывающаяся за фасадом их показной близости, пугает меня до глубины души. Я чувствую, что эта история не закончится ничем хорошим.

Она нежно щебечет, словно птичка, он отвечает ей тихим шепотом, перемежая речь с ласковым прозвищем "Мишель". В их общении сквозит неприкрытое кокетство, частые объятия стали обыденностью. Если вначале Мичи держалась с ним холодно и отстраненно, то теперь все изменилось. Они проводят время, лёжа в одной постели, читая друг другу вслух - он ей или она ему. Интересно, осведомлен ли муж Мичи о столь неподобающем поведении своей супруги?

Мне, дорогая Фике, невыносимо находиться рядом с Джоном, зная о происходящем, но он настойчиво просит меня составить ему компанию. Уверяет, что мое присутствие приносит ему облегчение, унимает боль, как физическую, так и душевную. Я же, скрепя сердце, стараюсь вести себя как ни в чем не бывало, ведь он уверен, что мне ничего не известно об их с Мичи секрете. Свое постыдное действо они совершают не при мне, в этом они, к счастью, ещё имеют толику совести.

Что за семейство эти Кесслеры... Проклятый род, где каждый, кажется, запятнан каким-то грехом, где ложь и предательство стали нормой. Исключением, пожалуй, является лишь Альберт, в котором еще теплится доброта и порядочность. Остальные же, увы, стоят друг друга, погрязнув в пучине порока и лжи.

Сегодня, когда я занималась Францем, меняя ему пеленки, в комнату вошла Клэр. Вид у нее был удручающий: бледное лицо, глубокие тени под глазами, а в волосах прибавилось седины. Она призналась, что ощущает всеобщую ненависть и осуждение. По ее словам, она лишь стремилась вразумить сына, наставить его на путь истинный, но никак не желала его гибели. Смерть Адама стала для нее страшным ударом, надолго приковав к постели. Клэр поделилась, что подумывает о самоубийстве, ведь дом, в котором она жила, ей больше не принадлежит.

В тот момент я увидела перед собой не надменную госпожу, а сломленную, страдающую женщину. Управившись с Францем, я присела рядом и крепко обняла Клэр. Мне показалось, что за всю ее жизнь, полную строгости и неприступности, ее никто и никогда так не обнимал. Она всегда казалась несокрушимой, как сталь, но на деле оказалась хрупкой и ранимой. Я сказала ей, что самоубийство лишит маленького Франца последней надежды на счастье, отнимет у него единственного любящего человека. Напомнила, что милосердный Бог дает ей шанс искупить вину, воспитав Франца иначе, чем собственных детей. Клэр возразила, что ее прегрешения перед Всевышним столь велики, что даже врата ада останутся для нее закрытыми. На это я ответила, что Господь прощает всех, а забота о невинном дитя способна очистить душу от грехов. Но если она станет самоубийцей, то лишится Божьего прощения навеки.

Я взяла с Клэр обещание, что она никогда не поднимет на себя руку. Напомнила ей, что именно она - истинная хозяйка этого дома, и на ее плечах он держался все эти годы. И, кажется, в глазах Клэр вновь мелькнул прежний огонь, проблеск той силы, что всегда была ей присуща. В знак благодарности она подарила мне кольцо необычайной красоты, сказав, что оно - фамильная ценность рода Смитов, к которому она принадлежит по рождению.

Этот разговор глубоко тронул меня, надеюсь, что и Клэр он задел за живое. Мне почудилось, будто я вновь беседую с госпожой Арним. Ты ведь помнишь, Фике, что и она была женщиной с непростым характером, но и в ней скрывались свои слабости и доброта.

Среди слуг ходят разговоры о поиске нового места службы. Многие вполголоса обсуждают, что хозяйка и раньше не отличалась добротой, гоняя их, словно скот, а теперь, когда в доме воцарился настоящий хаос, и вовсе стало невыносимо. Создается впечатление, что все обитатели поместья в одночасье лишились рассудка. Я пока держусь, не поддаюсь всеобщему унынию, и во многом это благодаря твоей финансовой поддержке, дорогая Фике. Не устану благодарить тебя за щедрость. И передай мою искреннюю признательность твоему другу, ведь, насколько я понимаю, именно он надоумил тебя помогать мне деньгами? Могу ли я надеяться, что мой заказчик принадлежит к этому семейству? Было бы замечательно, если бы в этом проклятом роду нашелся хоть один адекватный человек.

Как и прежде, с нетерпением жду твоих писем, они для меня - луч света в этом царстве безумия и отчаяния.

С неизменной любовью,

Герда»

Мишель и Джон… Всё-таки между ними не может быть простого отдаления друг от друга. Инцест гораздо сильнее и привлекательнее. Они тщательно скрывают свою преступную страсть от окружающих, окутывая ее покровом тайны. Но я знаю. Я помню письма Джона, полные откровенных признаний, адресованные Мишель. Каждое слово в них сочилось похотью, отчаянием и безысходностью. Теперь они живут под одной крышей, и эта близость сводит их с ума. Я чувствую, как дрожит воздух между ними, как они пожирают друг друга глазами, когда думают, что никто не видит. Но я вижу. И я жду. Жду, когда эта плотина лжи рухнет, когда они оступятся, и их грязная тайна выплывет наружу, подобно утопленнику, всплывающему на поверхность мутного пруда.

Тем временем Йонас позвал меня с собой на охоту. Зима выдалась суровая, снежная, и в лесах развелось небывалое количество кабанов. Их чрезмерная популяция грозила не только нарушить хрупкий баланс природы, но и вызвать вспышки опасных видовых болезней. Это была не просто прихоть, не развлечение ради азарта, а суровая необходимость. И я, не раздумывая, согласился. Мне нужно было отвлечься от мерзкого привкуса чужой тайны.

Мы тщательно подготовились к вылазке. Собрали в дорогу припасы, проверили и смазали ружья, уложили в рюкзаки всё необходимое для того, чтобы выжить в заснеженном лесу. Оделись тепло, взяли лыжи – снега в этом году выпало по пояс, а местами и выше. К нашей компании присоединился шурин Йонаса, молчаливый и, судя по всему, опытный следопыт, а также пара его приятелей, с которыми он, как я понял, делил тяготы тюремной жизни. От них веяло силой, скрытой угрозой и тем особым товариществом, что рождается лишь в суровых испытаниях.

И вот мы в пути. Снег глубокий, рыхлый. Охотники, прошедшие до нас, оставили за собой глубокую борозду, но даже они, по словам Йонаса, жаловались, что лыжи то и дело предательски проваливаются, замедляя и без того непростое продвижение. Но меня это не останавливало. Азарт охотника, предвкушение опасности гнали вперед, заставляя забыть об усталости.

Йонас, знавший повадки местных зверей как свои пять пальцев, посвятил меня в тонкости охоты на кабанов. Он рассказал, что эти, на первый взгляд, неуклюжие создания, на самом деле хитры и осторожны. Почуяв опасность, кабан способен мгновенно зарыться в снег, буквально нырнуть в него, и ползти дальше, скрытый от глаз белой пеленой. Снег служил им надежным укрытием, маскируя так искусно, что можно было пройти в паре шагов и не заметить притаившегося зверя.

Слова Йонаса заставили меня собраться. Я напряженно всматривался в каждый сугроб, в каждый поворот тропы, вслушивался в тишину леса, нарушаемую лишь нашим прерывистым дыханием и скрипом снега под лыжами. Зрение обострилось до предела, я боялся пропустить хоть малейшее движение, хоть один подозрительный шорох, выдать себя и упустить того дикого монстра, что, возможно, прямо сейчас скрывался под безмятежно-белой гладью снега. Сердце билось гулко, кровь пульсировала в висках, смешиваясь с морозным воздухом и первобытным азартом охотника, вышедшего на след.

Мы держали путь в сторону Берлина, к бескрайним пшеничным полям, что раскинулись у самой кромки леса. Снег мягко похрустывал под полозьями наших лыж, а свежий, морозный воздух наполнял легкие, прогоняя прочь все тревоги и заботы. Друзья Йонаса, закаленные жизнью мужчины, то и дело отпускали шуточки, приправленные крепким словцом, и их грубоватый юмор удивительным образом гармонировал с окружающей нас первозданной красотой. В тот момент я был абсолютно счастлив. Ничто не омрачало моего настроения, ничто, кроме мыслей о красоте леса, не занимало мой разум. Казалось, сам воздух был пропитан умиротворением и спокойствием.

Мы приближались к опушке, лес становился все гуще, деревья смыкались кронами, образуя непроглядную зеленую стену. И вдруг, сквозь переплетение ветвей, в самом сердце этой чащи, я заметил… здание. Оно было огромное, трехэтажное, словно замок из сказки, спрятанный от посторонних глаз в густом покрове дубовых крон. Его стены, сложенные из серого камня, поросли мхом, а крышу покрывала толстая шапка снега. Оно казалось древним, заброшенным, полным неразгаданных тайн.

— Что это? — изумленно спросил я у Йонаса, не в силах отвести взгляд от загадочного строения.

— Впервые вижу, — пожал плечами Йонас, в его голосе звучало такое же неподдельное удивление. Он, казалось, знал этот лес как свои пять пальцев, но это здание стало и для него неожиданностью.

Не в силах побороть любопытство, я резко развернулся и направил лыжи в сторону таинственного замка.

— Эй, ты куда?! — окликнул меня Йонас, в его голосе прозвучало беспокойство.

— Я хочу узнать, что это, — бросил я через плечо, не сбавляя хода. Мне не терпелось раскрыть тайну этого места.

Приблизившись к зданию, я понял, что на лыжах дальше не пройти – густые заросли кустарника и молодые деревца преграждали путь. Пришлось снять лыжи. Но стоило мне сделать шаг в сторону, как я тут же провалился в снег по пояс. Снежный плен оказался неожиданно глубоким и рыхлым, словно река, он пытался поглотить меня целиком. Я отчаянно заработал руками, пытаясь выбраться из сугроба, продвигаясь вперед, к заветной цели.

Йонас, громко чертыхнувшись, видимо, не одобряя мою безрассудную затею, бросил своим спутникам: «Идите сами!», и, сняв лыжи, последовал за мной, также проваливаясь в предательский снег. К моему удивлению, остальные тоже не остались в стороне. Видимо, любопытство, а может, и чувство товарищества, оказалось сильнее осторожности. Они, хоть и с некоторым ворчанием, последовали за нами, прокладывая себе путь в снежной целине. Теперь уже вместе мы упорно пробирались сквозь зимний лес, ведомые тайной, что скрывалась за стенами заброшенного здания.

Снег был глубокий, рыхлый, каждый шаг давался с неимоверным трудом. Мы увязали по пояс, будто плыли против течения бурной снежной реки, цепляясь за ветки деревьев и кустарников, чтобы не потерять равновесие. Но упрямство и любопытство гнали нас вперед, к таинственному зданию, скрытому в сердце леса. Наконец, преодолев снежные заносы, мы "доплыли" до двора.

Заброшенное поместье было обнесено внушительным кованым забором. Высокие прутья, покрытые ржавчиной и увитые засохшим, поникшим под тяжестью снега плющом, создавали впечатление неприступной крепости. Острые пики, венчавшие ограду, тускло поблескивали в рассеянном свете зимнего дня, словно молчаливые стражи, охраняющие покой этого места от незваных гостей.

— Да тут, мать его, не забор, а частокол! — присвистнул шурин Йонаса Хельмут, оглядывая преграду. — Как в тюрьме, ей-богу!

Не раздумывая, я подтянулся на руках и ловко перелез через забор, стараясь не зацепиться за острые наконечники. Спрыгнув на другую сторону, я оказался на заснеженной территории поместья, под сенью вековых деревьев.

Дом, возвышавшийся в центре двора, был великолепен и ужасен одновременно. Он, несомненно, был очень старым, ветхим, словно призрак из готического романа, заброшенный и забытый всеми. Ему было не меньше ста лет, а возможно, и все триста. Высокие стены из потемневшего от времени камня, поросшие изумрудно-зеленым мхом и седым лишайником, хранили на себе печать веков. Кое-где в кладке зияли трещины, словно шрамы на теле старого воина, а деревянные рамы огромных окон местами прогнили, обнажив пустые глазницы, глядящие на мир с немым укором.

— Ну и развалюха, — пробормотал Йонас, с трудом перебравшись через забор вслед за мной. — Как она еще не рухнула?

Внутреннее убранство дома лишь подчеркивало его древность и запустение. Здесь царил дух Ренессанса, давно ушедшей эпохи, но былой роскоши и величия. Мы осторожно ступали по скрипучим половицам, покрытым толстым слоем пыли и паутины, переходя из комнаты в комнату. Казалось, само время застыло в этих стенах, и мы, затаив дыхание, боялись нарушить царившее здесь безмолвие.

Первая комната, в которую мы вошли, вероятно, когда-то служила гостиной. Здесь стояли массивные кресла с высокими резными спинками и изящно изогнутыми ножками, обитые выцветшим, местами протертым до дыр гобеленом. На стенах, в тяжелых золоченых рамах, висели потемневшие от времени портреты. Мужчины и женщины в старинных одеждах, с суровыми, надменными лицами, смотрели на нас с холстов, словно живые. Под одним из портретов, на котором был изображен мужчина в камзоле с кружевным воротником, я заметил полустертую надпись: «Граф Антуан де Монбризон. 1687 год».

— Француз, что ли? — задумчиво произнес Йонас, рассматривая портрет. — Что он тут забыл, в немецкой глуши?

В следующей комнате, которая, судя по всему, была библиотекой, вдоль стен выстроились высокие, до самого потолка, шкафы, заполненные книгами. Толстые фолианты в кожаных переплетах, с тиснеными золотом корешками, хранили в себе мудрость веков. Но стоило мне взять одну из книг в руки, как переплет рассыпался, и пожелтевшие, хрупкие страницы разлетелись по полу.

— Черт, да тут все в труху, — выругался Уве, друг Йонаса. — Как будто мыши сожрали.

Мы поднимались все выше, исследуя одну комнату за другой, словно первооткрыватели, вступившие на неизведанную землю. В одной из спален, на огромной кровати с балдахином из истлевшего, изъеденного молью бархата, нас ждала жуткая находка. На смятых, превратившихся в прах простынях лежал скелет человека, облаченный в истлевшие остатки некогда роскошного одеяния. Вероятно, это был хозяин поместья, нашедший здесь свой последний приют. Череп с пустыми глазницами был повернут в сторону окна, будто и после смерти он продолжал любоваться своим заснеженным лесом.

— Вот тебе и граф, — хмыкнул Йонас, указывая на скелет. — Не дождался, видать, гостей.

В другой комнате, которая, должно быть, служила кабинетом, Хайнц второй друг Йонаса, обладавший особенно острым зрением, вдруг замер, указывая пальцем на массивный дубовый стол. За столом, в кресле с высокой спинкой, сидел еще один скелет. Он склонился над разложенными на столе старинными игральными картами. Колода была неполной, карты истрепаны, покрыты пятнами и разводами, но все еще можно было различить масти и фигуры. Казалось, он застыл прямо посреди партии, не успев ее завершить.

— А не сыграть ли нам в покер? — неожиданно предложил Хайнц, окинув взглядом мрачную обстановку. В его глазах, обычно спокойных и холодных, сейчас зажегся нездоровый, лихорадочный азарт. — Ставки высоки, господа!

— Предпочитаю наблюдать, — ответил я, стараясь скрыть охватившее меня беспокойство и легкую дрожь, пробежавшую по спине. — Люблю раззадориваться сам, чем чертей раззадоривать.

Хельмут, молчавший до этого, вдруг хрипло произнес:

— Не к добру это. Не нравится мне всё это. Уходить надо, пока целы.

— Да брось, Хельмут, ну что ты как старый дед, ей-богу! — Йонас энергично вскочил из-за стола, потянувшись за картой, лежавшей на краю. Он развернул её, водя пальцем по истертым линиям. — Ты только посмотри, сколько тут всего! Поместье-то огромное, и, судя по всему, принадлежало каким-то важным шишкам. Небось, и жили на широкую ногу. А значит, и сокровища могли припрятать, а, Хельмут?

Я вздохнул, устало потирая переносицу.

— Йонас, ну какие сокровища? Очнись! — я покачал головой. — И даже если и найдем что-то, как мы это потащим? Ты сам подумай! Мы сюда еле добрались, чуть ноги не переломали на этих проклятых буераках. А обратно что? С полными карманами золота? Да мы по пути всё растеряем, пока через эти сугробы продираться будем. Нет, Йонас, если уж и возвращаться сюда, то не раньше марта, когда снег хоть немного сойдет.

— Твоя правда, Адам, — Йонас, на удивление, быстро согласился, кивнув головой. Он свернул карту и сунул её обратно в карман. — Но вот эти безделушки я, пожалуй, всё же прихвачу, — он подошел к обеденному столу, массивному, дубовому, заваленному остатками посуды. Видно было, что когда-то стол ломился от яств, но теперь всё, что на нём осталось, превратилось в труху и пыль, стоило лишь дунуть. Йонас, не обращая внимания на многовековую грязь, принялся сгребать в свой рюкзак тарелки с позолоченной каймой, серебряные вилки и ложки, замысловатые щипчики, назначение которых было для меня загадкой.

— Эй, ну что вы там застряли, как две сонные мухи? — послышался из соседней комнаты голос Уве. — Пойдемте уже, тут столько всего интересного! И чего вы там возитесь, как будто первый раз в заброшенном доме? Что здесь может случиться-то? Мы же всё уже облазили, каждый угол, так ведь? Наберём каких-нибудь побрякушек, да украшений, вернёмся в город, продадим всё это барахло и разбогатеем, как короли! — Он воодушевленно рассмеялся, и звук его смеха гулко разнесся по пустым комнатам.

Уве скрылся за поворотом коридора, оставив нас в комнате. Я подошёл к массивному рабочему столу, стоявшему напротив окна. Стол был завален бумагами, чернильница давно высохла, а перо рассыпалось от ветхости. Я осторожно взял в руки кожаный переплет, который, судя по всему, был дневником владельца, и открыл последнюю запись, сделанную неровным, спешащим почерком.

«9-й день мартобря.

Осточертело, mon Dieu! Как же осточертело! Боль сия терзает меня нещадно, аки адское пламя, пожирающее грешников. Каждый вздох, каждое движение отзываются мукой нестерпимой. Я чувствую, что конец мой близок, что я стою на самом пороге смерти, и всё по глупости своей, по ошибке пресквернейшей, которую уже не исправить. Оставляю во тьме сиротливой чадо своё… Бедное дитя, что ждёт тебя в этом жестоком мире без моей защиты?

Ты же, mon ami, явишься сюда однажды, когда сей паркет покроется белым саваном зимним, и будешь мнить, что забрёл случайно, что ноги сами привели тебя к этому забытому Богом месту. Скромник… Ты всегда был таким, тихим, незаметным, предпочитающим оставаться в тени. Нет, мой друг любезный, я зрю тебя, человече, что читает ныне строки сии. Мне ведомо, что ты отыщешь путь к сему дому, как бы далеко и тщательно он ни был скрыт. Ты будешь высок станом, черноволос, взор твой ясен, а сердце лишено злонравия. Я вижу тебя, как наяву: вот ты стоишь здесь, в этой самой комнате, в этом самом доме. Я зрю, как персты твои касаются сих ветхих листов, пожелтевших от времени, и как взгляд твой смятенно блуждает по знакомому зело почерку, полному боли и отчаяния. По почерку твоему, друг мой сердечный.

О да, Воронёнок, не оборачивайся, не ищи глазами того, кто шепчет тебе эти слова. Никто о том не ведает, что я вижу тебя, никто, кроме меня. Равно как и ты не ведаешь доселе о даре своём, о той силе, что дремлет в тебе, ожидая своего часа. Возьми лишь сию тетрадь, и боле ничего. Запомни, мой друг, ни единой, даже малой толики от дома сего не должно унесть, иначе…»

Неожиданно раздался жуткий грохот из соседней комнаты, прервав мои размышления. Звук был такой силы, что, казалось, весь дом содрогнулся до основания. Йонас вздрогнул, выронив из рук очередную безделушку, которую он собирался прихватить с собой. Мы переглянулись, в наших глазах застыл немой вопрос: "Что это было?" и не сговариваясь, немедленно помчались на звук.

В самом центре комнаты, куда мы вбежали, в полу зияла огромная дыра, края которой были неровными, словно кто-то вырвал кусок пола с корнем. Казалось, что пол провалился в преисподнюю. Уве, который совсем недавно рассуждал о богатстве, нигде не было видно. Йонас, не раздумывая, подбежал к краю пропасти и заглянул вниз. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим прерывистым дыханием. Затем лицо Йонаса исказилось гримасой ужаса, он резко побледнел, и, не говоря ни слова, расталкивая нас, ринулся прочь из комнаты, вниз, на первый этаж.

Я осторожно подошёл к дыре, стараясь не наступать на хрупкие края, и заглянул вниз. То, что я увидел, заставило кровь застыть в моих жилах. На обломках досок, вперемешку с кусками штукатурки и пыли, лежало бездыханное тело Уве. Его поза была неестественной, а голова неестественно вывернута.

— Черт! — выругался я сквозь зубы. На мгновение я застыл, охваченный ужасом и отчаянием, но затем, собравшись с силами, я было побежал за остальными, чтобы помочь им. Но вдруг я вспомнил про тетрадь в кожаном переплете, которую я держал в руках. Что-то внутри подсказывало мне, что её нельзя здесь оставлять. Я быстро вернулся в кабинет, схватил тетрадь со стола и сунул её за пазуху.

Когда я спустился на первый этаж, по лицам товарищей я понял, что мои худшие опасения подтвердились: Уве действительно был мёртв. Йонас стоял на коленях рядом с телом, его плечи содрогались от беззвучных рыданий. Хельмут стоял чуть поодаль, его лицо было мрачнее тучи.

— Сюда нельзя ходить. Я говорил, — глухо, словно из-под земли, произнёс Хельмут, не глядя на нас. — С самого начала говорил, что ничем хорошим это не кончится. Итак понятно, что дом старый, проклятый, наверное. Нужно было уходить сразу...

— Ты может перестанешь наконец причитать и поможешь? — голос Йонаса дрожал от ярости и горя. — Поможешь мне вытащить его отсюда? Или так и будешь стоять и ныть, как старая баба?

Медленно, шаг за шагом, мы вынесли тело Уве за пределы проклятого дома. Каждый шаг давался с трудом, словно невидимая сила тянула нас обратно, не желая отпускать свою жертву. Ноги вязли в глубоком снегу, холодный ветер пронизывал до костей, а гнетущая тишина, нарушаемая лишь нашим тяжелым дыханием, давила на плечи неподъемной тяжестью. Тело Уве казалось свинцовым, руки немели от холода и напряжения.

Хайнц, наш молчаливый здоровяк, с лицом, застывшим в непроницаемой маске, первым пришёл в себя. Он огляделся по сторонам, словно ища поддержки у равнодушной природы, и, наконец, нашел место, где снежный покров был тоньше обычного – небольшую ложбину под раскидистой елью. Не говоря ни слова, он принялся раскапывать могилу, используя все, что попадалось под руку: обломок доски, найденный у порога дома, острый камень, даже собственные замерзшие руки, когда подручные средства оказывались бесполезными.

— Надо в деревню отнести, — прервал тишину Йонас, его голос звучал хрипло и неуверенно. — По-христиански похоронить, на кладбище.

— Ага, и как ты себе это представляешь? — Хельмут, как всегда, был настроен скептически. — Потащишь его на хребте? Через сугробы, через лес? Подумай сам, Йонас! Ну придешь ты в деревню, весь в снегу, с трупом на плечах, и что? Что ты им скажешь? Что он сам упал? Да тебе никто не поверит! Сразу решат, что ты его убил. На тюремщиков и так всегда косо смотрят, а тут такое… Нет, Йонас, это не выход.

Я молча подошёл к Хайнцу и начал ему помогать, орудуя подобранной у дома увесистой палкой. К нам присоединился Хельмут. Он был бледен, как полотно, и его трясло то ли от холода, то ли от пережитого ужаса, но он упрямо сжимал в руках обломок ржавой лопаты, пытаясь хоть как-то помочь.

Мы работали молча, сосредоточенно, каждый погруженный в свои мысли. Холодный ветер завывал в кронах деревьев, словно оплакивая Уве. Снег летел в лицо, залеплял глаза, но мы не обращали внимания, продолжая копать эту импровизированную могилу в промерзшей земле.

Наконец, когда уже начало смеркаться, и густые сумерки окутали лес своим темным покрывалом, могила была готова. Мы опустили в нее тело Уве, завернутое в его же собственный плащ. Йонас, собравшись с духом, откашлялся и дрожащим голосом прочитал заупокойную молитву. Его слова звучали глухо и печально в сгустившейся тишине, теряясь среди заснеженных деревьев.

Закончив, мы засыпали могилу землей, смешанной со снегом и мелкими камнями. Получился небольшой холмик, едва различимый в сгущающихся сумерках. Мы молча постояли над ним несколько минут, отдавая дань памяти Уве, нелепо и страшно погибшему в этом проклятом месте.

Обратный путь в деревню казался бесконечным. Мы брели по колено в снегу, замерзшие, промокшие до нитки, выбившиеся из сил. Холод пробирал до самых костей, ноги подкашивались от усталости, а в голове стоял туман. Каждый думал о своем, но всех нас объединяло одно гнетущее чувство – чувство потери, страха и безысходности.

После тяжелого, выматывающего возвращения из заброшенного поместья, мы, наконец, добрались до деревни. Перед тем, как зайти в свой дом, я остановился, чтобы попрощаться с Йонасом. Мы обменялись скупыми мужскими объятиями, полными молчаливого понимания и сочувствия после всего пережитого. Прощаясь, я невольно обратил внимание на его рюкзак. Он выглядел подозрительно плоским, совсем не таким объемным, каким был в проклятом доме, когда Йонас азартно набивал его старинной посудой, прельстившись блеском потускневшего серебра и золота.

— Ты что, растерял по дороге всю посуду? — удивленно спросил я, указывая взглядом на его оскудевший рюкзак. Вопрос сорвался с моих губ прежде, чем я успел подумать. Ведь еще недавно они с Уве чуть ли не с пеной у рта доказывали, что эти безделушки помогут нам разбогатеть.

Йонас молча поставил рюкзак на заснеженную землю и, не глядя мне в глаза, развязал тесемки. Он медленно раскрыл его, и в этот момент порыв ветра распахнул рюкзак, и на снег высыпалось его содержимое. Я замер, ожидая увидеть осколки тарелок, погнутые вилки и ложки, но вместо этого из рюкзака высыпался... прах. Серый, мелкий, безжизненный прах, похожий на пепел давно угасшего костра. Никакого следа от некогда изящных тарелок с позолоченной каймой, от серебряных вилок и ложек, от всех тех безделушек, которыми Йонас так дорожил – ничего не осталось, кроме горстки серой пыли.

Йонас молча смотрел на рассыпанный прах, и в его глазах застыло выражение горького разочарования и какого-то обреченного понимания. До меня, в этот момент, наконец, дошел смысл зловещего предостережения, написанного в старом дневнике.

Ветер подхватил пепел, развеивая его по округе, унося с собой последние надежды Йонаса на легкое богатство. Я молча стоял рядом, не зная, что сказать. Да и нужны ли были слова? Все было ясно и без них. Проклятый дом забрал свою плату, обратив в прах не только надежды, но и сами трофеи, оставив после себя лишь горький привкус пепла на губах и тяжелое чувство вины в наших сердцах.

Тяжелая дверь деревенского дома отворилась со скрипом, впуская меня внутрь. Я с трудом переступил порог, ощущая, как навалившаяся за день усталость и пережитые потрясения придавили меня к земле. В доме было тепло и уютно, пахло свежеиспеченным хлебом и чем-то еще, неуловимо домашним, что сразу же заставило меня почувствовать себя немного лучше.

Меня встретила вся семья. Они столпились в небольшой прихожей, их лица выражали смесь облегчения и тревоги. Первой ко мне подбежала Хелла. Едва я переступил порог, кинулась ко мне с объятиями, крепко сжимая меня своими худенькими ручками. В её глазах стояли слезы, но на лице играла робкая улыбка. Я почувствовал укол вины – она, должно быть, сильно испугалась, что я не вернусь, что и со мной может случиться что-то ужасное, как с Уве. Она выглядела намного свежее и живее, чем все последние дни, что несказанно меня порадовало. Исхудавшая, бледная, она напоминала мне хрупкий подснежник, пробивающийся сквозь толщу снега. Но сегодня в её облике забрезжил едва заметный огонек жизни.

— У тебя румянец, — удивленно заметил я, потрепав её по макушке и ласково улыбнувшись.

— Мы гуляли, — с гордостью заявил Рой. Он стоял тут же, с видом заправского защитника. — Я вывел её на улицу, наконец-то. А то она совсем уже зачахла в четырех стенах, скоро начнёт падать в обморок от недостатка воздуха, как какая-нибудь благородная девица из романов.

— Не выдумывай, Рой, — фыркнула Хелла, слегка оттолкнув его, но в её голосе не было и тени обиды, лишь легкое смущение.

— Так, не приставайте к господину Кесслеру, — вмешалась Фике. — Он, должно быть, устал с дороги и проголодался. А ну, марш за стол, а то ужин совсем остынет!

Мы прошли в столовую и разместились за большим деревянным столом. Я с теплотой оглядел родные лица, освещенные мягким светом керосиновой лампы. Мой взгляд остановился на Рое. Он приехал только вчера из Берлина, где вот уже четыре месяца учился в гимназии. Высокий, статный юноша с умными, проницательными глазами, он сильно повзрослел за время разлуки. Им редко разрешали выезжать за пределы гимназии, так что за эти месяцы мы виделись всего несколько раз: два раза приезжал он, и еще пару раз я сам навещал его в Берлине. В основном, мы обменивались письмами – длинными, подробными, в которых рассказывали друг другу обо всем, что происходило в нашей жизни. Я делился с ним своими мыслями и переживаниями, а он, в свою очередь, описывал мне свою учебу, новых товарищей, строгие порядки гимназии.

— Как дела, Рой? — спросил я, отламывая кусок свежего хлеба. — Как учёба? Доволен ли ты? Не обижают ли тебя старшие?

— Учителя строгие, — начал Рой, и уголки его губ непроизвольно опустились, выдавая его истинное отношение к происходящему. — Особенно фрау Глазенап. Она постоянно кричит на всех, придирается по мелочам, и говорит гадости ученикам, — голос Роя дрогнул, и я понял, что эта тема задевает его за живое.

— Тебе тоже говорит? — спросил я, стараясь скрыть тревогу в своем голосе. Я понимал, что гимназическая жизнь полна своих сложностей, особенно для таких, как Рой – выходцев из простой семьи.

— Да, — Рой отвел взгляд, словно ему было стыдно признаться в этом. — Она говорит, что я бедный мальчик из развалюхи, что у меня нет ни гроша за душой, и что меня выдают мои нищенские манеры. Говорит, что мне не место среди приличных людей.

Мое сердце сжалось от боли и гнева. Я знал, что Рой очень ранимый, и подобные слова могли нанести ему глубокую душевную травму.

— Мне с ней поговорить? — спросил я, приобнимая Роя за плечи. Этот жест был безмолвным обещанием, что я всегда буду рядом, всегда поддержу и защищу его. — Я могу написать директору гимназии или приехать и лично поговорить с этой фрау Глазенап.

— Нет-нет, не нужно, — Рой поспешно замотал головой. — Я не хочу быть стукачом, к тому же, это только усугубит ситуацию. Я сам разберусь, спасибо, Адам, — он слабо улыбнулся, пытаясь показать, что все в порядке, но я видел, как ему тяжело. — Я уже сказал ей, что если она считает, что у меня нищие манеры, то пусть научит меня богатому этикету, ведь, в конце концов, существует она за счёт денег учеников, а не наоборот. Так что она обязана сделать из меня приличного человека.

Хелла, до этого молча слушавшая наш разговор, звонко рассмеялась, откинув голову назад. Ей явно понравилось остроумие Роя, его находчивость и умение постоять за себя.

— Смотри, не перебарщивай с этим, ладно? — я улыбнулся, потрепав Роя по волосам. — Помни, главное – это не деньги и не манеры, а то, какой ты человек. Ты должен прежде всего быть честным, добрым и справедливым, а не заносчивым носителем толстого кошелька. Не позволяй этой фрау Глазенап сломить тебя.

Рой неожиданно крепко обнял меня, прижавшись щекой к моему плечу. В этом порыве, чувствовалась вся его благодарность, вся его любовь и забота обо мне. Ему было всего тринадцать лет, совсем еще мальчишка, но на его плечи уже легло немало испытаний. Мне не удалось устроить его в гимназию раньше, сразу после того, как не стало фрау Ланге. Убийство матери, произошедшее прямо у него на глазах, произвело на него очень тяжёлое впечатление, оставив неизгладимый след в его душе. Ему потребовалось гораздо больше времени, чем я предполагал, чтобы оправиться от этого потрясения, научиться снова доверять миру, снова почувствовать себя в безопасности. Я долго сомневался, стоит ли вообще отправлять его в Берлин, но, тем не менее, едва он только переступил порог Берлинской гимназии, как стал меняться на глазах. Он заметно окреп, стал намного увереннее в себе, в его взгляде появилась осмысленность, а на губах все чаще стала играть улыбка. И хотя сейчас ему было непросто, я верил, что он справится, что он станет сильным и достойным человеком.

Рою было всего тринадцать, но он стремительно, неумолимо взрослел, с каждым днем все больше отдаляясь от того мальчика, которого я когда-то впервые встретил. Те наивные, детские черты, которые я так хорошо помнил, постепенно стирались, уступая место юношеской угловатости и серьезности. Он вытягивался, мужал, в его взгляде появилась глубина и осмысленность, а на смену детской припухлости щек пришла точеная линия скул. Теперь это был юноша, и, надо признать, весьма симпатичный, с правильными чертами лица, обрамленного копной непослушных русых волос. Но главное, что, несмотря на все испытания, он сохранил свою доброту, ту внутреннюю теплоту, которая всегда отличала его от других.

— Я хочу съездить к Хайо, — вдруг сказала Хелла, нарушив уютную тишину, воцарившуюся за столом. — Он сейчас живет в Эссене. Знаю, далековато, да, но я думаю, что это хорошая возможность немного встряхнуться, развеяться, сменить обстановку.

Я с тревогой посмотрел на сестру. Мысль о том, что она уедет так далеко, да еще и одна, наполняла меня беспокойством.

— Они все еще ищут тебя, Хелла, — напомнил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. — Ты уверена, что это безопасно?

— Ну и что? — Хелла упрямо вскинула подбородок. — Я же не собираюсь возвращаться туда, в тот дом, в ту жизнь. Я поживу у Хайо какое-то время, осмотрюсь. Потом, если смогу, если все сложится, вернусь к тебе, Адам. Может, к тому времени все уляжется, и жизнь сложится иначе, по-новому.

— Ты уверена, что хочешь этого? — повторил я, вглядываясь в ее лицо. — Ты ведь знаешь, что можешь остаться здесь, со мной, навсегда.

— Более чем, — твердо ответила Хелла. — Мы с Хайо всегда были очень близки, еще с детства. У нас много общего. Он очень похож характером на маму, такой же добрый, отзывчивый и справедливый. И я знаю, что он всегда меня поймет, поддержит и защитит.

Я вздохнул. Спорить с Хеллой было бесполезно, особенно когда она что-то решила.

— Хорошо, — сдался я. — Тогда я куплю билеты на поезд. Когда ты хочешь ехать?

— Спасибо, Адам, ты самый лучший брат на свете! — Хелла тепло улыбнулась, и в ее глазах промелькнула искорка надежды. — Я напишу ему письмо, договорюсь обо всем, и тогда уже решим с датой.

Наконец, все домашние угомонились и легли спать. В доме воцарилась тишина. Я, не в силах уснуть, снова достал из-за пазухи ту самую тетрадь в кожаном переплете. Свет от одинокой свечи плясал по страницам, выхватывая из темноты неровные строчки, написанные сотни лет назад. Я открыл дневник на последней записи, пробегая глазами уже знакомые слова, но в этот раз вчитываясь в них гораздо внимательнее, пытаясь уловить скрытый смысл, проникнуть в тайну, окутавшую этот проклятый дом.

«…Итак, мой друг, я надеюсь, что ты вернулся к чтению сего дневника, будучи один, в полном уединении, когда скорбь и отчаяние терзают твою душу. Когда кто-то из спутников твоих, увы, расстался с жизнью, а кто-то с горечью узрел лишь серый пепел вместо вожделенных богатств. Нет, не вини себя, вернее, не вини того, кем ты был прежде. И не страшись, ибо в доме сем нет ужасного чудовища, плотоядного демона, что мог бы сотворить злодеяние, приведшее к столь печальным последствиям. Все куда проще и одновременно сложнее, мой друг. Дом сей… Он живой. Он дышит, чувствует, мыслит. И этот дом, Воронёнок, и есть лишь маленькая часть твоей силы, той самой, что таится в тебе, ожидая своего часа. Знаю, ты спешишь откреститься от всего этого, например, от способности передвигать предметы одной силой мысли; отмахнуться, не верить в то, чем обладаешь, что кажется тебе лишь плодом твоего воображения. Не надо, мой друг. Поверь мне, старику, стоящему на пороге вечности. Твоя сила, что дремлет в тебе, очень и очень велика. Она древняя настолько, что вряд ли сам свет, сияющий над миром, помнит те времена, когда она зародилась. Но не страшись, ибо лишь тебе подвластно познать ее, приручить и управлять ею.

Вернись в дом, Воронёнок. Отныне он твой по праву. Ты выполнил мою последнюю просьбу, сам того не ведая. Вернись и возроди его из пепла, вдохни в него жизнь, как вдыхают жизнь в угасающий очаг. И помни, что только те, кому ты доверяешь всем сердцем, кому готов вверить свою жизнь, должны знать о нем, о его тайне. Он подарит тебе всё, о чем ты только можешь мечтать, ибо он – твоя неотъемлемая часть, твое продолжение. Он и я – это всё ты, Воронёнок. Все остальные, все те, кто был с тобой в этот злополучный день, забудут о нем, забудут дорогу к нему, как забывают страшный сон. Но ты помни. Помни и береги, ибо нет у тебя ничего ценнее.

А теперь мне пора, мой друг. Мое время на исходе. Документы, что даруют тебе право владения, найдешь под кроватью, в малой шкатулке. Впиши в них свое имя, то имя, под которым ты известен этому миру.

Прощай же, Воронёнок. Да пребудет с тобой сила.

С наилучшими пожеланиями и упованием на тебя,

Граф Антуанъ Филиберъ де Монбризонъ, что писал сие в лето Господне 1587е, в девятый день мартобря.»

Я закрыл тетрадь, чувствуя, как в голове кружится листопад мыслей. Слова графа де Монбризона, написанные более трехсот лет назад, казались невероятными, фантастическими, но что-то внутри меня подсказывало, что в них сокрыта истина. Неужели все произошедшее было не просто трагическим стечением обстоятельств, а проявлением той самой древней силы, о которой писал граф? Неужели этот дом действительно живой? И неужели я… неужели я и есть тот самый Воронёнок, которому предначертано возродить его?

Я отложил тетрадь и подошел к окну. За стеклом бушевала метель, завывал ветер, но я вдруг почувствовал странное, ни с чем не сравнимое спокойствие. Как будто я, наконец, вернулся домой.

Время шло своим чередом, принося с собой неизбежные перемены. Хелла недолго пробыла с нами. Спустя месяц после своего заявления о желании уехать, она собрала свои немногочисленные пожитки и отправилась в Эссен, к Хайо. Он написал ей, что его жена ждет второго ребенка, и им очень нужна помощь с первенцем, маленьким сорванцом, за которым нужен глаз да глаз. Хелла с радостью согласилась. Я проводил ее на поезд, с тяжелым сердцем отпуская в неизвестность, но понимая, что не могу удерживать ее вечно. Вскоре и Рой вернулся в Берлин, к своей учебе в гимназии. Провожая его, я с грустью отметил, как сильно он повзрослел за время, проведенное дома. Прощание было коротким, но теплым, полным молчаливой поддержки и братской любви. И вот, я снова остался один в нашем большом доме, лишь Фике скрашивала мое одиночество. Сразу после отъезда Роя началась бешеная гонка, работа закипела с удвоенной силой. Дел было невпроворот, нужно было успеть сделать так много за короткое время, пока зима окончательно не сдаст свои позиции. Мысли мои то и дело возвращались к заброшенному поместью, к тому странному, жуткому и одновременно манящему дому, затерянному в лесной глуши. Я сгорал от нетерпения, мне непременно нужно было туда вернуться, но приходилось ждать, пока растает снег. Я знал, что в лесах, укрытых густой тенью деревьев, снег тает гораздо медленнее, чем на открытых пространствах, а значит, не раньше апреля мне удастся вновь отправиться в путь. А пока же весна постепенно вступала в свои права, пробуждая ото сна сначала деревню, а затем и окрестные леса. Дни становились длиннее, солнце светило ярче, и под его теплыми лучами снег начал оседать, превращаясь в грязные ручьи. С приходом весны возобновилось и строительство, прерванное на время зимних холодов. Работа закипела с новой силой, строители спешили закончить начатое до наступления осенних дождей. И вот, наконец, долгожданный день настал – я открыл больницу. Небольшую, но при этом довольно вместительную, рассчитанную на несколько десятков пациентов. Я вложил в нее все свои силы, все свои сбережения, надеясь, что она принесет пользу жителям деревни и окрестных поселений. Доктор Ландау, которому я писал еще в декабре, ответил, что сам он, увы, не сможет приехать по состоянию здоровья, но обещал прислать своего лучшего ученика, как только больница будет готова к открытию. И он сдержал свое слово. Ровно к торжественному открытию, как по волшебству, прибыл молодой доктор Бодри, француз по происхождению, с румяным, энергичным лицом и живым взглядом. Он приехал не один, а привез с собой целый штат медицинского персонала: несколько опытных медицинских сестер и двух молодых, но подающих надежды врачей. Я с облегчением вздохнул, понимая, что больница в надежных руках. Теперь у жителей нашей деревни, наконец, появится возможность получать квалифицированную медицинскую помощь, не преодолевая десятки верст до ближайшего города. Весть об открытии больницы разнеслась по округе быстрее лесного пожара. Люди, измученные болезнями и отсутствием должного лечения, потянулись к нам со всех сторон. Доктор Бодри и его команда работали не покладая рук, с утра до поздней ночи принимая пациентов, ставя диагнозы, назначая лечение. Я с гордостью наблюдал за их слаженной работой, понимая, что мои старания не пропали даром. Больница жила, наполненная голосами, запахами лекарств и надеждой на исцеление. Дни летели за днями, наполненные заботами и хлопотами. Я почти не выходил за пределы деревни, полностью погрузившись в работу. Тетрадь, что я надеялся прочитать оказалась мне не по зубам. И пусть написана она была на латинице, смысл слов оставался мне неясен. 8-a de Mai, 1547 Avel in mina handi tremis. Zem, ter, grun far longa taim vibris, humis. Mi nu mogis ignor. Oldi tavi, stuli, kruzi ruptis. Ta hum, ta zov… Ta viva est. Mi sentis, inti zem, forti puls, viva puls. Mi hortos konstrui doma de petri. De viva petri! Mi trovis forti, grizi petri apud riv. Shai petri tremis, shai petri kantis in mina handi, kak yon l' oveli in av. Ta nu simpli petri, ta viva petri est. 9-a de Mai, 1547 Mi komencis konstrui. Mi portis petri de riv. Mi metis unua petra in sentrum de puls-plaz. Ta petra pulsis, ta petra varmis mina handi. Mi sentis, kak ta konektis kun zem, kun puls. Mi metis altra petri apud unua petra. Mi konstruis ronda funda. Mi uzis argil ka sab, mi bindis petri. Mi laboris dum sun staris alti in ski. 10-a de Mai, 1547 Hoi, mi konstruis muri de doma. Muri gros, levi. Mi metis petri, grandi e mali, sur funda. Mi bindis shai petri kun argil, kun sab, kun… kanti. Oldi kanti, kanti de petri, kanti de zem. Mi sentis, kak petri konektis, kak li vivis. Kak shai forti kreskis. Ta nu est simpli muri, ta est viva muri. Varmis in nok, koldis in dei. 11-a de Mai, 1547 Mi vidis strangi, miri visio. In nok, kând lun lumis, mi vidis, kak petri in muri… movis. Lenti, tre lenti. Kak shai respiris, kak shai vivis. Mi vidis, kak lum de lun reflektis in petri. Kak in shai naskis imagi, imagi de arbori, de flori, de… oveli. Kak avel parolis kun mi tra shai imagi. Es timi, es miri, es… strangi. Mi nu sha dorm. Mi spektos, mi kelos kun petri. Mi lernos shai lingv. Слова, которые я кропотливо выписывал из словарей различных языков – немецкого, французского, латыни, даже древнегреческого – казались лишь отдаленно похожими на тексты. Они напоминали обрывки мелодии, смутно знакомой, но ускользающей из памяти. Я часами сравнивал их, пытаясь найти соответствия, уловить общий смысл, но все мои попытки заканчивались неудачей. Никакой логической цепочки, не складывалось из этих разрозненных фрагментов. Я начал сомневаться, действительно ли эти слова имеют хоть какое-то отношение к тому, что я ищу, или же я просто гоняюсь за призраками, цепляясь за случайные совпадения. Меня терзала мысль, что, возможно, я неправильно интерпретирую найденные слова, придавая им значение, которого у них нет. Оставалась надежда, что в том заброшенном доме я смогу найти недостающее звено, ключ к разгадке этой лингвистической головоломки. Неделю спустя, словно гром среди ясного неба, пришло письмо от Герды. Тонкий лист бумаги, исписанный ее почерком, дрожал в моих руках. «Здравствуй, Фике, – начиналось письмо, и уже первые строки предвещали недоброе. – Произошло страшное. Господин Кесслер скончался». Мое сердце сжалось от этой новости. Я не мог поверить своим глазам. «Нет, не от сердца, – продолжала Герда, и эти слова лишь усилили мое смятение. – Он… застрелился.Весь дом стоит на ушах. Прощание состоится через три дня, ждем, когда все приедут. В доме стало так тихо и так сиротливо. Клэр плачет у гроба. Джон и Мичи еще не осознали в полной мере потерю отца. Страшное горе, весь дом будто уснул. Пока больше новостей нет». Письмо заканчивалось простым и искренним: «С любовью, Герда». Я замер над строками письма, неподвижный, словно статуя, перечитывая их снова и снова. Слова тяжелыми камнями, давили на меня, не давая дышать. В голове царил хаос. Мысли сверлили мозг. Смерть отца… самоубийство… — Фике, — позвал я, голос мой сорвался на хрип. Она появилась бесшумно, словно возникла из воздуха, — тихая, как тень, вечная спутница моего одиночества. — Вы меня звали, господин? — ее голос был мягким и участливым. — Прочти, — я протянул ей дрожащую руку с письмом. — Скажи, неужели это правда? Неужели я правильно понял? Фике взяла письмо, пробежала глазами по строчкам, написанным аккуратным почерком Герды, и вслух прочла весть о гибели моего отца. Голос ее, обычно спокойный и ровный, дрожал, словно тонкая струна под порывом ветра. Слова падали, тяжелыми каплями свинца, разбиваясь о каменный пол моего сознания. Каждое слово — новый удар, каждое предложение — гвоздь в крышку гроба моих надежд. — Мне очень жаль… — прошептала Фике, и ее тихий голос звучал как погребальный колокол. Она обняла меня крепко, неожиданно и так по-матерински тепло, что я, сдержав до сих пор все эмоции, не выдержал и горько вздохнул, уткнувшись в ее плечо. — Мне нужно туда поехать, — проговорил я, с трудом отрываясь от ее утешающих объятий. — Не жди меня рано. — Хорошо, если Вам нужна помощь я могу поехать с Вами. — Не надо, — отмахнулся я. Встав из-за стола, я словно подгоняемый невидимой силой, бросился к входной двери. На ходу схватил плащ, выбежал на улицу, где меня уже ждала оседланная лошадь. Вскочив в седло, я пришпорил его, и она, понимая мою нетерпеливость и горе, сорвалась с места, словно стрела, выпущенная из туго натянутого лука. Лошадь неслась во весь опор, выдыхая клубы пара, которые тут же превращались в ледяные облачка в морозном воздухе. Мелкий дождь, подгоняемый ветром, бил мне в лицо, словно холодные иглы, но я ничего не чувствовал. Ни холода, ни боли, ни усталости. В моей душе была лишь пустота, зияющая пропасть, заполненная отчаянием и невыносимой болью утраты. Дорога до дома казалась бесконечной, каждый шаг лошади — как удар молота по натянутым нервам. Мир вокруг потерял краски, превратившись в смутное, размытое пятно. Я шёл навстречу неизбежному, словно мотылек, летящий на пламя похоронного костра. И в этом бешеном скачке было что-то символически трагичное, словно сама судьба гнала меня вперед, не давая остановиться и оглянуться назад. Мне казалось, эта угроза миновала, этот кошмар навсегда остался позади. Я убаюкал себя иллюзией безопасности, поверив, что все обошлось, что рана начала затягиваться, не оставив глубоких шрамов. И вот теперь эта новость, словно удар молнии, разбила вдребезги мой хрупкий мир, облив меня ледяной водой реальности. Я мчался сквозь дождевую пелену, словно по нити памяти, не осознавая дороги, не чувствуя повода в руках. Лошадь, словно понимая мое отчаяние, сама выбирала путь, неся меня в неизбежное. В голове вихрем проносились скупые обрывки воспоминаний: затуманенный образ отца, его уставшие глаза, редкая улыбка… И наша последняя встреча, навсегда врезавшаяся в память острым осколком. Его взгляд, полный боли и ужаса, когда он узнал правду, прочитав страницы папки, обнажившие самые древние скелеты в шкафу матери. В тот момент он умер для меня, его дух сломился под тяжестью открывшейся истины. А теперь скончалась и его физическая оболочка. Мысль, острая как кол, вонзилась в мое сердце: «Я убил его.... Я отнял у него жизнь, пусть и не напрямую, но не менее жестоко». Спешившись у крыльца, с трудом разжал окоченевшие от холода пальцы, выпустил поводья. Дом казался чужим и пугающим, окутанным атмосферой тяжелой, непроницаемой печали. Входная дверь была распахнута настежь, в безмолвном приглашении войти и разделить горе с теми, кто знал и любил Альберта Кесслера. Я переступил порог и остановился, будто на пороге иного мира. В доме царила тяжелая тишина, нарушаемая лишь приглушенными рыданиями и шепотом соболезнований. Я прошел по пустому коридору, шаги мои звучали неестественно громко в этой давящей тишине. Каждый уголок дома хранил воспоминания об отце, и сейчас эти воспоминания, призраками, вставали передо мной, напоминая об утрате. Я слышал его шаги, голос, словно он был рядом, совсем рядом… Я вошел в гостиную, в ту самую комнату, где много лет назад стоял гроб с телом дедушки. И замер, пораженный увиденным. Клэр, как и писала Герда, сидела у изголовья отца. Она склонилась над гробом, схватившись за голову, и бесшумно качала ею, словно отрицая реальность происходящего. Ее лицо, обычно такое живое и выразительное, теперь было бледным и опухшим от слез. Глаза, потускневшие от горя, казались огромными и пустыми. Она совсем не была похожа на себя, словно с луковицы сняли все чешуйки, обнажив мягкую, уязвимую сердцевину. В ней не осталось ни следа от прежней госпожи. Передо мной сидела сломленная женщина, разбитая горем. Я подошел к гробу отца. Его лицо, застывшее в вечном покое, казалось удивительно мирным и безмятежным. Все морщины, свидетельствующие о тяготах и заботах прожитой жизни, разгладились, и он выглядел гораздо моложе своих лет. Я положил пальцы на холодную, гладкую поверхность боковинки гроба, слегка наклонился и поцеловал отца в лоб. Кожа его была ледяной, словно мрамор. — Жизнь у меня отнимает всё, — прошептала Клэр, голос ее был хриплым и прерывистым от слез. Крупная слеза скатилась по ее бледной щеке и упала внутрь гроба, словно последняя горькая росинка на лепестке увядшего цветка. — За всё расплачиваюсь. Он сдержал своё слово… Он сдержал… В ее словах звучало не только горе, но и какая-то странная, непонятная мне горечь, словно она говорила не об отце, а о ком-то другом. — Стэн всегда держал свои обещания… — продолжала она, ее голос дрожал от сдерживаемых рыданий. — Я думала, что смогу избежать… Старый вертлявый змей. Обманул саму смерть несколько раз, и все равно пришел забрать своё. Живучий паразит, лучше б подох в тюрьме. Внезапно ее горе сменилось яростной, почти животной ненавистью. Она резко подняла голову и взглянула на меня заплаканными глазами, в которых пылал огонь непроходящей обиды. — Как же я ненавижу тебя, Стэн! — выкрикнула она, и ее голос, полный отчаяния, пронесся по тихой гостиной, словно порыв ледяного ветра. — Я никогда не буду принадлежать тебе, запомни, никогда! Ты никогда не заберешь у меня свободу. Пусть они все умрут, пусть я останусь у развалин, но я всегда буду принадлежать только себе! В ее словах звучала непоколебимая решимость, желание бороться до конца, не сдаваться ни при каких обстоятельствах. И в этой ее борьбе, в неистовой жажде свободы было что-то величественное и трагичное одновременно. Я слушал ее, словно завороженный, не в силах прервать поток этого отчаяния. Но вдруг ее взгляд сфокусировался на мне. Зрачки расширились, заполнив собой всю радужку, а в глазах появилось выражение не только горя, но и какого-то непонятного ужаса, словно она увидела перед собой призрак. И этот призрак был мной. — Адам… — прошептала она потрясенно, и ее голос был едва слышен в тишине гостиной. Моё имя, произнесенное с таким страхом и недоумением, словно удар хлыста, обожгло меня. На несколько мгновений она замолчала, словно пытаясь прийти в себя, осмыслить, что происходит. А я стоял, скованный ее взглядом, и смотрел на нее — растрепанную, измученную горем женщину, которая некогда была сияющей звездой на светском небосклоне. Теперь же от прежнего блеска не осталось и следа. Передо мной стояла не королева бала, а маленькая, хрупкая женщина, затерянная в этих больших, чужих ей стенах. И она видела во мне убиенную ей жертву. Она сражалась с безумием, которое, словно тьма, поглощало ее, затягивая в свою бездонную пропасть. Страх проиграть эту битву, страх окончательно потерять себя доводил ее до истерики. Ее плечи тряслись от беззвучных рыданий, а в глазах застыл немой ужас. Ужас, обращенный ко мне. Я сделал шаг назад, словно отступая перед надвигающейся бурей. Больше не мог на это смотреть. Не мог вынести зрелища человеческой боли и отчаяния. Развернулся и направился прочь, оставив Клэр наедине с ее горем и безумием. Трещина разрушения, тонкая и едва заметная поначалу, неминуемо ползла по империи Клэр, грозя обрушить весь ее тщательно построенный мир. И я знал, что стал механизмом этого разрушения. Удивительно ...Стэн Смит, словно опытный кукловод, дергал за нити судьбы Клэр, играя на её страхах и слабостях. Он действовал с дьявольской точностью, будто заведомо знал, за какой рычаг потянуть, чтобы обрушить лавину событий, которая погребет под собой все, что ей дорого. Он словно предвидел каждый её шаг, каждую реакцию, просчитывая последствия своих действий на много ходов вперед. Его появление в моей жизни не было случайностью. Он пришел с определенной целью, и эта цель была — разрушение. Напугав меня до заикания тогда, в детстве, он посеял в моей душе семена страха и неуверенности, которые впоследствии дали свои горькие плоды. Он заставил меня перерыть все скрытые коридоры прошлого, вытащить на свет самые темные тайны, которые лучше было оставить погребенными под толстым слоем забвения. Он словно подтолкнул меня к краю пропасти, зная, что я сам сделаю последний шаг. Будто он знал, что именно я нажму на курок, и этот выстрел, словно разрывной снаряд, поразит всю семью, разрушив мир Смитов-Кесслеров. Он разыграл свою партию мастерски, как опытный шахматист, предвидя все мои ходы и контратакуя с безжалостной точностью. И я, словно марионетка в его умелых руках, танцевал под его дудку, не подозревая, что исполняю смертельный танец на краю бездны... Какой интересный парадокс. Что ж... Как бы ни была глубока скорбь, как бы ни разрывалось сердце от боли утраты, жизнь неумолимо движется вперед, не давая поблажки никому. Время не останавливается ни на мгновение, унося с собой и печали, и радости. Наблюдая за суетой окружающего мира, за вечным движением людского потока, невольно ловишь себя на мысли, насколько странная и противоречивая штука – эта самая жизнь. Планета наша похожа на гигантский живой муравейник, где каждый занят своим делом, своими заботами, где смерть одного – невосполнимая трагедия для близких, для другого – лишь строчка в хронике происшествий, не вызывающая никаких эмоций. Кто-то, бегло просмотрев газетную статью о кончине Альберта Кесслера, равнодушно отмахнулся и выбросил ее в мусорную корзину, даже не задумавшись о том, что чья-то вселенная перестала существовать. У отца, к нашему всеобщему сожалению, не было рядом по-настоящему близких людей, которые бы скорбели о его уходе настолько глубоко, что не могли бы больше ни о чем думать, погрузившись в пучину горя, как в черную воду. Не подпускал он к себе людей близко, держал на расстоянии, словно боялся открыться, довериться, а потом снова испытать боль утраты. Видимо, страх потерять был сильнее желания обрести. Меж тем, зима окончательно сдала свои позиции, и на смену ей пришел долгожданный май, наполнив мир яркими красками и теплым дыханием пробуждающейся природы. Строительство школы в Тифенбахе было завершено, и я, исполненный решимости найти достойных учителей для наших детей, отправился в Берлинскую частную гимназию, где учился Рой. Мне нужно было поговорить с директором, попросить у него рекомендации на молодых и талантливых педагогов. Директора, к сожалению, не оказалось на месте, и мне ничего не оставалось, как ждать его в широком светлом коридоре. Я медленно прохаживался вдоль стен, рассматривая портреты выдающихся учеников школы. С каждого полотна на меня смотрели молодые, одухотворенные лица, полные энергии и жажды познания. Многие из этих юношей уже оставили свой след в истории, вписали свои имена в летопись науки и искусства. Несколько десятков пар умнейших глаз наблюдали за мной со стен, и я чувствовал необъяснимую гордость за то, что мой Рой учится среди этих одаренных людей, впитывает знания в стенах, пропитанных духом творчества и стремления к совершенству. И тут мой взгляд упал на соседнюю стену. Там, среди портретов отличников, висел портрет Роя. Мой мальчик, мой брат, моя гордость… Я не смог сдержать широкой улыбки, с нежностью и восхищением рассматривая его изображение. Он был так похож на свою мать, такой же целеустремленный взгляд, такая же волевая складка у губ… — Здравствуйте, — раздался тихий, мелодичный голос за моей спиной. Я резко обернулся, заинтригованный и немного смущенный. Передо мной стояла девушка, чей рост едва достигал моего плеча. Ее русые волосы, вьющиеся игривыми кудряшками, обрамляли миловидное лицо, придавая юный, почти детский вид. На ней была простая, но аккуратная форма, и я невольно подумал, что она, должно быть, одна из гимназисток. Большие, ясные глаза смотрели на меня с любопытством и легкой застенчивостью. Я откашлялся, пытаясь собраться с мыслями, и ответил:— Здравствуйте. Прошу прощения, не могли бы вы мне подсказать, где я могу найти директора? Или, может быть, заведующего? В крайнем случае, ответственного учителя, который был бы компетентен в вопросах, с которыми я пришел, — голос мой, вопреки воонению, прозвучал ровно. Я скромно убрал руки за спину, пряча их в складках пальто, словно пытаясь скрыть неуверенность. Девушка слегка улыбнулась, и в ее глазах зажегся теплый огонек.— Меня зовут Гретель. Гретель Макуорри, — голос ее, как и прежде, был тих, но теперь в нем появилась легкая нотка уверенности. — Я заведующая этой гимназией, — добавила она, и ее улыбка стала чуть шире, словно она наслаждалась моим удивлением. От неожиданности я не смог сдержать удивленный вздох, не веря своим глазам. Передо мной была супруга Роберта Макуорри. «...Жена у него кстати невзрачная. Серенькая мышь...» — вспомнилась мне цитата из письма Мичи. Я запнулся, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Адам, я... Дело в том, что мой брат учится здесь... Рой Ланге, — выдавил я, наконец, ощущая неловкость от собственной нерешительности. Имя брата прозвучало тихо, почти шепотом. Глаза Гретель потеплели, и на ее губах появилась легкая улыбка.— А-а, Рой, конечно, я его помню, — произнесла она, и в ее голосе зазвучала неподдельная теплота. — Замечательный ученик. Я как раз собиралась с Вами связаться, хотела поговорить о нем. Пройдёмте, пожалуйста, — она сделала приглашающий жест рукой и направилась к одному из кабинетов, расположенных вдоль коридора. Подойдя к двери, Гретель извлекла из кармана небольшой ключ, ловко вставила его в замочную скважину и повернула. Дверь с тихим скрипом отворилась. Не дожидаясь приглашения, и совсем не по-джентльменски, она пропустила меня вперед, вежливо, но твердо подтолкнув в спину. — Знаете, Адам, — начала Гретель, когда мы вошли в кабинет, — Рой очень талантливый мальчик, и я уверена, что его будущее - юриспруденция. Он как рыба в воде ориентируется в вопросах общественного устройства и гражданского права. Представляете, иногда, , когда возникают конфликты между учениками, он, Вы только подумайте, с поразительным хладнокровием и справедливостью защищает тех ребят, которых обвинили незаслуженно или несправедливо. Он словно прирожденный адвокат! — Гретель говорила увлеченно, с блеском в глазах, было видно, что успехи Роя доставляют ей искреннюю радость. Я неловко опустился на стул, стоявший у небольшого стола. Гретель же, обойдя стол, заняла свое место напротив, сложив руки в замок на его полированной поверхности. Ее поза выдавала собранность и готовность к серьезному разговору. — Спасибо Вам большое, Гретель, за то, что вошли в положение и приняли его тогда. Ситуация, в которую он попал, была очень непростой... — я заговорил, чувствуя, как волнение постепенно отступает. В голосе звучала искренняя благодарность. — В нашей гимназии достаточно уроков и кружков, чтобы он мог отвлечься от своих горестей и переключить внимание на что-то конструктивное, — серьезно ответила Гретель, ее взгляд был внимательным и проницательным. — Есть ли у Вас какие-то замечания по поводу нашей гимназии? — лицо Гретель, несмотря на всю серьезность, не выражало ни тени злобы или неприязни. Напротив, в ее взгляде, в каждом жесте чувствовалась искренняя любовь к своей работе, к гимназии и к ученикам. Было очевидно, с какой бережностью и ответственностью она относится к своим обязанностям, как много сил и души она вкладывает в то, чтобы создать здесь атмосферу поддержки и взаимопонимания. — У Вас работает фрау Глазенап... — начал я, но внезапно осекся, вспомнив настойчивую просьбу Роя не вмешиваться в его дела и не ворошить улей. Я замолчал, чувствуя себя крайне неловко под пристальным взглядом Гретель. Ее серые глаза смотрели на меня с живым интересом и легким намеком на понимание. Казалось, она видит меня насквозь. — Не переживайте, Адам, — мягко сказала Гретель, заметив мое замешательство. — Вы можете мне все рассказать. А потом мы вместе подумаем, что это за ситуация и как нам лучше поступить, — уголки ее губ слегка приподнялись в ободряющей улыбке, которая помогла мне немного расслабиться. Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Надежда, что мой рассказ не повредит отношениям с Роем, придавала мне сил. — Понимаете, фрау Глазенап, — начал я, стараясь подбирать слова как можно аккуратнее, — она позволяет себе... не совсем лицеприятные высказывания в адрес некоторых учеников. Особенно тех, кто... кто вышел из простого общества, не из знатных семей. Она относится к ним с пренебрежением, — я говорил медленно, тщательно взвешивая каждое слово, боясь сказать лишнего. Гретель внимательно слушала, не перебивая. Когда я закончил, она несколько секунд помолчала, прежде чем ответить. — Адам, если Вы беспокоитесь, что все, что Вы мне сейчас сказали, будет каким-то образом использовано против Роя, то уверяю Вас, этого не произойдет, — ее голос звучал спокойно и уверенно. — Я найду способ проверить Ваши слова и решить проблему, не привлекая внимания учеников и, уж тем более, не ставя Роя в неудобное положение. Я Вам это обещаю. — Спасибо, фрау Макуорри, — искренне поблагодарил я, кивнув. Огромный груз свалился с моих плеч. — Но, признаться, я пришел сюда не только из-за этого, — я сделал паузу, собираясь с духом, чтобы перейти к главной цели своего визита. — Дело в том, что мы в Тифенбахе, недавно построили новую общеобразовательную школу. С большим трудом, но нам это удалось. Однако, у нас сейчас острая нехватка учителей, практически полное их отсутствие, — я говорил с волнением, ведь от этого зависело будущее многих детей. — И я пришел к директору, в надежде, что он мог бы дать какие-то рекомендации на этот счет. Возможно, он знает выпускников педагогических училищ, которые ищут работу, или опытных учителей, готовых переехать в сельскую местность. Глаза Гретель на мгновение расширились от удивления, а затем она улыбнулась.— Подождите... Тифенбах? Вы, должно быть, Адам Кесслер? — в ее голосе прозвучало узнавание. — Вы ведь работаете с моим супругом, Робертом? Он помогает господину Салуорри с лесозаготовочной промышленностью. — Да, все верно, — подтвердил я, кивнув. — Этот тесный мир порой преподносит удивительные сюрпризы. — Очень приятно с Вами познакомиться, господин Кесслер, — Гретель встала из-за стола и протянула мне руку. — Роберт очень часто о Вас рассказывает, всегда отзывается о Вас как о чрезвычайно усердном, ответственном и преданном своему делу человеке. Он Вами восхищается, — ее рукопожатие было крепким и уверенным. — Что же касается школы... Конечно, своих учителей мы, к сожалению, отправить не можем, Вы сами понимаете, у нас здесь тоже много учеников, и мы не можем оставить их без преподавателей. Но, — в ее голосе появилась надежда, — наша гимназия тесно сотрудничает с педагогическим факультетом, и, я думаю, мне удастся убедить нашего директора отправить рекомендации по поводу Вашей школы. Возможно, найдутся желающие, — Гретель вернулась на свое место за столом, достала из ящика чистый листок бумаги и перьевую ручку, затем положила их передо мной. — Пожалуйста, оставьте здесь свои данные, расскажите подробнее о школе, о том, какие требования Вы предъявляете к учителям, какие условия готовы им предложить. Я поднял взгляд на Гретель, не в силах скрыть своего восхищения. Лучи солнца, проникающие в окно, заливали кабинет мягким светом, и в этом сиянии она казалась еще более прекрасной. Светлые волосы, обрамляющие ее лицо, словно светились изнутри, а в глазах плясали солнечные зайчики. В этот момент она напоминала ангела, сошедшего с небес, чтобы помочь страждущим. — Спасибо Вам, фрау Макуорри, — произнес я, с трудом подбирая слова, чтобы выразить свою благодарность. — Это просто удивительно... Ваш супруг Роберт, Вы сами, Ваш друг господин Сальваторе — вы все такие отзывчивые, такие душевные люди. Редко встретишь такое участие и такое искреннее желание помочь. — Благодарю Вас за теплые слова, господин Кесслер, — мягко улыбнулась Гретель, слегка смутившись от моего комплимента. Я взял ручку и, стараясь писать разборчиво, изложил на бумаге всю необходимую информацию. Описал, что новая школа в Тифенбахе рассчитана на учеников из трех близлежащих деревень, что учителя должны быть готовы к работе с большими классами, состоящими из детей разных возрастов и уровней подготовки. Подчеркнул, что от учителей требуется не только высокий профессионализм, но и терпение, ответственность, любовь к детям и готовность к жизни в сельской местности. Указал размер заработной платы, который мы могли предложить, перечислил основные требования к кандидатам, оставил почтовый адрес для писем и, закончив, протянул листок фрау Макуорри. — Ответ ждите в любом случае, господин Кесслер, — сказала Гретель. Возвращаясь домой из города, я решил сократить путь и, вместо того чтобы идти по привычной дороге, свернул на узкую лесную тропу. Я хорошо запомнил тот день, когда мы блуждали по лесу, и отчетливо помнил ориентиры, которые помогли нам тогда увидеть дом: изгиб реки, поваленное дерево, необычной формы бук. Поэтому я был уверен, что не заблужусь и в этот раз, и спокойно шел по петляющей между деревьями тропинке. Мои спутники, Йонас и Хельмут забыли тот день почти весь. Единственное, что они запомнили из нашего злополучного приключения — это охоту на кабанов, которая, к слову, так и не состоялась. Да и то, оба в один голос твердили, что виновник пропажи Уве огромный медведь, появившийся из ниоткуда. Спорить с ними по этому поводу я считал бессмысленным, поэтому просто молчал, изредка кивая в знак согласия. Весна уже полностью вступила в свои права, преображая лес до неузнаваемости. Деревья, еще недавно стоявшие голыми и безжизненными, теперь одевались в новый наряд из нежно-зеленых, едва распустившихся листьев. Эти молодые листочки, мягкие и бархатистые на ощупь, придавали лесу особое очарование, наполняя его ощущением свежести и обновления. Казалось, что вместе с увядшей листвой лес сбрасывает с себя груз прожитых лет, омолаживаясь и наполняясь новой энергией. Исчезла зимняя монохромность, уступая место буйству красок. Прошлогодняя, пожухлая листва, устилавшая землю плотным ковром, уступала место зелени. Лес наполнился жизнью: повсюду слышалось пение птиц, вернувшихся из теплых краев, шуршание мелких зверьков, спешащих по своим делам, и едва уловимый шепот ветра в кронах деревьев. Исчезла тяжелая, давящая атмосфера уступив место легкости, воздушности и ощущению бесконечного обновления, которое приходит только с приходом весны. Лес, словно пушистый зеленый зверек, пробуждался от зимней спячки, потягиваясь и радуясь возвращению к жизни. Путь через лес оказался сложнее, чем я предполагал. Весеннее преображение, хоть и радовало глаз, создавало и свои трудности. Кроны деревьев, густо покрытые молодой листвой, стали значительно объемнее, переплетаясь между собой и местами почти полностью скрывая тропинку. Казалось, что лес сомкнулся, стал плотнее, превратившись в настоящий зеленый лабиринт. Но, несмотря на это, я шел вперед уверенно, почти не напрягая память. Ноги сами вели меня по знакомому маршруту. Поворот за поворотом, тропа за тропой, и вот, наконец, я оказался на том самом месте, где впервые увидел его - загадочный дом, скрытый в глубине леса. И он все так же стоял там, не изменившийся с нашей последней встречи. Он горделиво возвышался над окружающими деревьями, притягивая взгляд своей таинственностью и необычной архитектурой. Дом словно замер в своей точке, в своем времени, сохраняя первозданный вид. Я чувствовал, как в груди разливается странное, щемящее чувство, похожее на тоску по родному дому, по месту, которое когда-то было дорого, но по какой-то причине оказалось недоступно. Подойдя ближе, я обнаружил, что массивные ворота, ведущие на территорию дома, заперты. Они не поддавались, сколько бы я ни дергал их, лишь глухо скрипели в ответ. Забор, окружавший территорию, зимой скрытый под толстым слоем снега, теперь казался неприступно высоким. Перелезть через него было бы крайне сложно, если вообще возможно. Я попытался обойти дом, надеясь найти другой вход, но территория оказалась настолько обширной, а лес вокруг таким густым, что я испугался заблудиться. В итоге, оставив эту затею, я вернулся к воротам. Опустившись на траву, я прислонился спиной к холодным прутьям ворот и достал из сумки тетрадь. Я надеялся найти в тех записях хоть какую-то подсказку, которая помогла бы мне проникнуть внутрь. Но, к моему разочарованию, записи оставались такими же загадочными и непонятными, как и раньше. Обрывки фраз, странные символы, бессвязные мысли — все это не давало никакого ключа к разгадке тайны дома. Внезапно меня осенила мысль. Может, дело не в физическом воздействии, а в силе мысли? Может, надо не пытаться открыть ворота руками, а представить, как они открываются? Я поднялся на ноги, встал напротив ворот и, закрыв глаза, сосредоточился. В своем воображении я отчетливо представил, как створки ворот медленно распахиваются, пропуская меня внутрь. Я приложил руку к воротам, толкнул их... Они заскрипели, зашатались, но не поддались, не открылись.Разочарованный, я повернулся к ближайшему дереву, решив проверить свою теорию на нем. Сосредоточившись, я направил на него свою волю, представляя как оно сгибается, ломается. Дерево затрещало, закачалось из стороны в сторону, роняя на землю всю свою молодую листву, и, наконец, наклонилось, почти вырвав свои корни из земли. Это сработало! Дерево поддалось моей мысленной команде. Но почему же ворота остались нетронутыми? В чем разница? Голова начала невыносимо болеть от напряжения и бесплодных попыток понять происходящее. Казалось, она вот-вот треснет по швам. Я чувствовал себя совершенно измотанным, как физически, так и морально. Измученный, я снова опустился на мягкую траву, прямо у подножия неприступных ворот. Сделал глубокий вдох, наполняя легкие свежим лесным воздухом, затем медленно выдохнул, отпуская напряжение, скопившееся в теле. В голове пульсировала тупая боль, а мысли путались, не давая сосредоточиться. Я прислонился спиной к холодным прутьям, чувствуя, как приятная прохлада металла немного успокаивает ноющий висок. Веки становились неподъемно тяжелыми, словно налитыми свинцом. Сопротивляться накатившей сонливости не было никаких сил. Тело, уставшее от долгой дороги и бесплодных попыток проникнуть в дом, требовало отдыха. Глаза закрылись сами собой, и я провалился в глубокий, беспробудный сон, такой, какой бывает только после сильного переутомления. И вот, я снова оказался перед этими же самыми воротами, но на этот раз что-то было иначе. Я стоял не снаружи, а внутри, на территории загадочного дома. Передо мной высились все те же массивные створки, но теперь я видел их с другой стороны. И, что самое главное, я заметил то, чего не видел раньше - тяжелый металлический засов, надежно запиравший их изнутри. Во сне все казалось простым и естественным. Я без малейших раздумий подошел к воротам и, легко, будто это ничего не стоило, отодвинул засов. Он поддался с едва слышным скрежетом, освобождая створки. Затем я потянул одну из них на себя, и ворота, медленно и плавно распахнулись, открывая проход наружу, в залитый солнцем лес. В этот момент сон оборвался. Я проснулся от настойчивого толчка в лицо. Открыв глаза, увидел склонившуюся надо мной морду своей лошади. Она обеспокоенно фыркала, словно пытаясь привести меня в чувства. Вокруг царили густые сумерки, солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая небо в багрово-фиолетовые тона. Лишь слабые отблески уходящего дня пробивались сквозь плотную листву деревьев. Первые несколько мгновений я лежал неподвижно, не сразу соображая, где нахожусь и как здесь оказался. Сознание медленно возвращалось, вытесняя остатки сна. Я несколько раз моргнул, прогоняя пелену с глаз, и наконец, поднял взгляд на дом. И снова медленно моргнул, уже не от сна, а от удивления. Ворота, которые еще несколько часов назад были наглухо заперты, сейчас стояли распахнутые настежь, гостеприимно приглашая войти. Еще одно медленное моргание, будто я все еще не верил своим глазам, будто это было частью сна, и должно было исчезнуть, стоит лишь как следует проснуться. Но нет, ворота оставались открытыми. И тут до меня дошло: ведь еще совсем недавно они были закрыты! Я точно помнил, как пытался их открыть, как они не поддавались. Что же произошло за время моего сна? Неуверенно поднявшись на ноги, я почувствовал, как земля качается под ногами. Голова все еще была тяжелой, а тело – ватным. Шатаясь, словно пьяный, я сделал несколько шагов вперед и вступил на территорию усадьбы. Первым делом мой взгляд упал на то место, где мы с мужиками в спешке и страхе, закопали тело Уве. Но, к моему полнейшему изумлению, никакой могилы там не было. Земля была ровной, гладкой, нетронутой, как будто никто и никогда ничего здесь не закапывал. — Что за чертовщина здесь происходит? — вырвалось у меня невольно вслух. Голос прозвучал хрипло и непривычно в сгустившейся тишине. Я сделал еще несколько шагов и оказался у входа в дом. Дверь была приоткрыта. Я толкнул ее, и она со скрипом поддалась. Оказавшись внутри, я замер на пороге, не зная, куда идти дальше. В прошлый раз, когда мы были здесь все было по-другому. Мы просто шли вперед, не разбирая дороги, заглядывая подряд во все комнаты, движимые любопытством и страхом одновременно. Сейчас же я был один, и дом казался еще более пугающим и таинственным в сгущающихся сумерках. Внезапно меня осенила мысль. Я вспомнил жуткие скелеты, которые мы видели в комнатах наверху. Возможно, стоит пойти туда и, наконец, похоронить их по-человечески. Может быть, это хоть как-то прояснит происходящее. Шаг за шагом, я медленно поднимался по скрипучей лестнице, ведущей на второй этаж. С каждым шагом воспоминания о предыдущем визите в этот дом становились все отчетливее, и постепенно я вспомнил о найденных в тетради рекомендациях. Точнее, о сведениях о документах на дом, спрятанных под кроватью в комнате со скелетом, чей пустой взгляд был устремлен в окно. Я достал из сумки фляжку, которую предусмотрительно взял с собой, и сделал несколько больших глотков. Обжигающая жидкость растеклась по телу, прогоняя холод и придавая немного храбрости. В доме было тихо, но эта тишина не успокаивала, а наоборот, давила. Каждый стук ветки по стеклу заставлял меня вздрагивать и с опаской оглядываться. Я уже не знал, чему верить, а чему нет, но точно понимал, что доверять собственным глазам в этом месте не стоит. Странное, гнетущее чувство чужого присутствия окутывало меня теплым шарфом. Оно не было явным, скорее ощущалось на каком-то подсознательном уровне, как тихий шепот на грани слышимости, как чья-то тень, скользящая за спиной. Это ощущение рождало в душе странную аналогию: будто я – нерадивый внук, приехавший в гости к бабушке после очень долгой разлуки, и она, не говоря ни слова, молчаливо и осуждающе смотрит на меня, укоряя за то, что забыл о ней, забросил, оставил одну. И тут меня осенило. Он, должно быть, все это время изучал меня, наблюдал, присматривался, пробовал "на зуб", как хищник пробует добычу. И раз в этом доме жил тот, кто считал меня собой, и был моей жуткой копией, значит, усадьба оказывала ему какое-то радушие, приняла его. Возможно, он нашел с ней общий язык. Но почему? Что ему удалось, а мне - нет? А что, если эта "бабушка", просто хочет, чтобы о ней позаботились? Чтобы я привел ее в порядок, залатал дыры в крыше и полу, убрал накопившийся мусор, вымыл окна? Ведь любой дом, даже самый заброшенный, требует ухода. В таком случае, нужно привезти сюда инструменты, материалы, все необходимое для ремонта. Но начать подготовку к нему я могу и сейчас. Убрать мусор, вынести старую мебель, освободить пространство – все это в моих силах. Может быть, это первый шаг к тому, чтобы подружиться с загадочным местом, заслужить его доверие и, наконец, понять, что же здесь происходит.Я подошёл к скелету, и надев на руки перчатки собрал его вместе с постельным бельём, как бы укутывая в саван и вынес на улицу. Сняв с седла маленькую лопату, я отошёл на порядочное расстояние, выкопал яму и положил останки. Сформировал продолговатую могилу, воткнул доску и выцарапал на ней "Граф Антуан Филибер де Монбризон" И с его молчаливым компаньоном сделал тоже самое. Только подписал "Макс Маустерманн", как неопознанное тело. Закончив с погребением, я вернулся в дом, чувствуя странную решимость и прилив сил. Работы предстояло очень много, и я решил начать с первого этажа, с самой большой гостиной. Первым делом я распахнул все окна и двери, впуская внутрь свежий воздух и вечерний свет. Дом, казалось, вздохнул с облегчением, избавляясь от затхлого запаха многолетнего запустения. Затем я принялся за уборку. С помощью найденной в кладовой старой, но крепкой дубовой метлы, я тщательно сметал паутину, свисавшую с потолка и стен, убирал пыль, накопившуюся за долгие годы. Вытаскивал из комнаты всё, что напоминало о присутствии прежних обитателей: истлевшие клочки бумаги, обломки посуды, какие-то неопределимые предметы, превратившиеся в мусор. Хотелось оставить в гостиной только мебель, очистить пространство от всего лишнего, чтобы комната стала похожа на чистый лист, готовый к новой истории. Уборка, как ни странно, оказывала на меня умиротворяющее действие. Монотонные движения метлой, сосредоточенность на процессе очищения пространства, освобождали голову от тревожных мыслей. Я погружался в себя, обдумывая произошедшие события, строя планы на будущее, пытаясь разобраться в собственных чувствах. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что навожу порядок не только в доме, но и в собственной голове. Эта параллель показалась мне забавной, и я невольно усмехнулся. Ведь дом, заброшенный и полный тайн, действительно напоминал мне мои собственные мысли – такие же запутанные, хаотичные, требующие тщательной разборки и упорядочивания. Но даже в этом состоянии относительного покоя, перед глазами все еще стоял образ Клэр. Я видел ее испуганное, бледное лицо, искаженное безумием, ее тонкие руки с широко растопыренными пальцами, будто она пыталась оттолкнуть от себя что-то невидимое, ужасающее. Это видение преследовало меня, напоминая о том, что произошло, и не давая забыть о хрупкости грани, отделяющей реальность от безумия. Образ Клэр постепенно растаял, уступая место другому, не менее яркому воспоминанию. В памяти всплыл Юзеф — обезумевший предатель, чьи глаза налились кровью от неконтролируемой ярости. Я вновь ощутил, как его пальцы сжимаются на моей шее, перекрывая доступ кислорода, как в глазах темнеет от удушья. И вновь, как тогда, я услышал оглушительный выстрел, который оборвал эту сцену, заставив меня вскочить на ноги и бежать, бежать без оглядки, сломя голову, спасая свою жизнь. Но не только страшные воспоминания приходили ко мне в процессе уборки. Следом за образом Юзефа, в памяти возникло теплое, умиротворяющее воспоминание о тете Юдит. Я увидел ее доброе лицо, почувствовал ее крепкие объятия, такие же, какими она когда-то утешала меня, маленького мальчика, расстроенного из-за несостоявшегося дня рождения. Ее объятия были полны любви и поддержки, они дарили ощущение безопасности и защищенности, в которых так нуждается каждый ребенок. Потом я вспомнил Бернда. Он был для меня не просто учителем, но и кем-то вроде второго отца. Он учил меня понимать жизнь, делился своим опытом, наставлял на верный путь. Но в то же время, он и сам был похож на ребенка, впервые открывающего для себя этот мир, с любопытством и удивлением познающего его через буквы, цифры, книги. Он учился вместе со мной, и этот процесс взаимного обучения делал его еще ближе и роднее. Все эти воспоминания, проплывающие перед моим мысленным взором, навели меня на размышления о скоротечности жизни. Ведь жизнь каждого человека, как и жизнь целого народа – это своего рода эпоха, которая, подобно солнцу, внезапно заканчивается закатом и начинается вновь с рассветом. И то, какой будет эта эпоха, зависит от множества факторов. Она может протекать в силе, мудрости и здравости рассуждений, как в истории о счастливой династии, когда новый король, переняв опыт своего предшественника – мудрого и справедливого правителя – продолжает его миссию, делая свою жизнь и жизнь своих подданных такой же безмятежной и благополучной. Или же, наоборот, новая эпоха может стать временем перемен, когда на смену тирану приходит справедливый правитель, меняющий устоявшиеся порядки, принося в страну мир и процветание. А может быть и так, что новый правитель окажется слабым и нерешительным, и тогда страна погрузится в хаос и разруху, переживая эпоху деградации и упадка. Так и жизнь отдельного человека может быть наполнена смыслом, развитием, созиданием, а может превратиться в череду ошибок, страданий и саморазрушения. И только от самого человека зависит, какой путь он выберет, какую эпоху он создаст для себя и своих близких.Может быть, я развивался, по крайней мере, надеялся, что это так и было. Каждый прожитый день, каждое новое знакомство, каждое прочитанное слово - все это оставляло свой след, незаметно меняя меня изнутри. И одним из самых значимых изменений стало то, что я начал быть более нетерпим к ужасному отношению людей к себе и больше не потерплю этого. Долгое время я пытался угодить им, подстроиться под их ожидания, но теперь понял, что это путь в никуда. Я заслуживаю уважения и достойного обращения, и больше не позволю никому, даже самым близким людям, пренебрегать моими чувствами и потребностями. Эта новая решимость дала мне силы отстаивать свои границы и защищать себя от эмоционального насилия. Кроме того, я стал больше смотреть на самих людей, не понимая их через призму своих взглядов, а попытался проникнуть в суть их личности. Научился видеть человека, а не его политическое мировоззрение, не навешивая ярлыки и не поддаваясь стереотипам. Научился видеть личность, ее уникальный внутренний мир, ее страхи и надежды, ее достоинства и недостатки. Это открытие позволило мне по-новому взглянуть на окружающих, отказаться от предвзятости и увидеть в каждом человеке нечто ценное и неповторимое. Мой опыт также научил меня справляться с конскими нагрузками, и я понял, что независимо от чего-либо, жизнь состоит из постоянной работы, как физической, так и духовной. Это не всегда легко, порой приходится преодолевать себя, свои слабости и сомнения. Но именно в процессе этой работы, в преодолении трудностей, я расту и развиваюсь, становлюсь сильнее и мудрее. Эта работа формирует мой характер, закаляет волю и учит ценить достигнутые результаты. Я по-прежнему нахожусь в пути, и впереди еще много испытаний и открытий. Но я уверен, что смогу справиться со всеми трудностями, ведь теперь у меня есть главное - четкое понимание своих ценностей, умение постоять за себя и готовность неустанно трудиться над собой, чтобы стать лучшей версией себя. И я больше не позволю никому сбить меня с этого пути. Грохот, внезапный и оглушительный, разорвал тишину дома. Он раздался прямо над моей головой, заставив меня не просто вздрогнуть, а буквально подпрыгнуть на месте от неожиданности. Сердце мгновенно ускорило свой ритм, а в голове заметались тревожные мысли. Было понятно совершенно точно, что сюда, на второй этаж, никто не мог проникнуть незамеченным. Несмотря на то, что я погрузился в раздумья, я ни на секунду не терял бдительности, чутко прислушиваясь ко всем шорохам и звукам в доме. Да и окна там, насколько я помнил, были плотно закрыты, исключая возможность проникновения извне. Что же это могло быть? Неужели я ошибся, и кто-то все же сумел проскользнуть внутрь? Или же это просто старый дом издает свои обычные звуки, скрипы и стоны под напором ветра? Нет, этот грохот был слишком громким, слишком отчетливым, чтобы списать его на проделки стихии. Нужно было действовать. Первым делом я схватил единственное, что оказалось под рукой в качестве оружия – обычный веник. Не самое грозное оружие, конечно, но в отсутствие чего-то более серьезного и это могло сойти. То, что было бы полезно в этой ситуации, по закону подлости, не оказалось рядом, Браунинг Бёттхера надежно хранился в сейфе моего кабинета, на первом этаже. Проклятье! Придется полагаться на собственную ловкость и, к сожалению, весьма смутные воспоминания о приемах самообороны, которым меня когда-то обучал Кристоф. Осторожно, стараясь ступать как можно тише, я на носочках направился в сторону, откуда донесся звук. Каждый шаг давался с трудом, ноги словно налились свинцом, а веник в вспотевших ладонях казался неподъемно тяжелым. Глухой коридор второго этажа, погруженный в полумрак, казался бесконечным. Здесь, вдали от привычного света и шума первого этажа, даже собственные шаги звучали пугающе громко, отражаясь от стен многократным эхом. К этому звуку примешивался и стук моего собственного сердца, который, казалось, вот-вот вырвется из груди. Сжимая черенок метлы так, что побелели костяшки пальцев, я медленно, почти по миллиметру, приближался к двери, из-за которой донесся шум. Каждый мускул был напряжен, а чувства обострены до предела. Я замер у самой двери, прислушиваясь. Тишина. Собрав всю свою волю в кулак, я замахнулся веником, как импровизированной дубиной, и резко толкнул дверь носком ноги, готовый к любой неожиданности. Дверь с тихим скрипом подалась под моим напором, открывая взгляду темное нутро комнаты. В первое мгновение я не увидел ничего, кроме теней, пляшущих в свете, проникающем из коридора. Но затем, в самом центре комнаты, на старом, выцветшем ковре, моему взору предстала она - красивая черная собака с белыми пятнами, рассыпанными по всему телу и широкой белой отметиной на груди. Она, заметив меня, тявкнула коротким, звонким голосом, а затем, издав низкий, гортанный звук, похожий на ворчание, грациозно опустилась на живот, вытянув перед собой лапы и положив на них морду. В её темных глазах, блестевших в полумраке, читалось любопытство и, как мне показалось, нечто похожее на дружелюбие. — Ты что здесь делаешь? — обескураженно вырвалось у меня. Вопрос, конечно же, был риторическим. Как она сюда попала? Как прошла мимо меня? И почему я вообще спрашиваю об этом собаку? В ответ она лишь завиляла хвостом, длинным и пушистым, и высунула розовый язык, тяжело дыша после своего, видимо, утомительного путешествия. Я же стоял, как громом пораженный, не в силах пошевелиться. Сердце, только недавно успокоившееся, снова заколотилось с бешеной скоростью. Кажется, я был на грани обморока. Все это было слишком странно, слишком нереально. — Ты мальчик или девочка? — спросил я, сам не понимая, зачем задаю этот вопрос. И тут же, осекшись, прошептал себе под нос: — Черт, совсем уже спятил, с животными разговариваю. Осознание абсурдности ситуации немного отрезвило меня. Я опустил веник, который все еще сжимал в руке, и, чтобы не смотреть в полные любопытства собачьи глаза, отвернулся. Медленно, стараясь не делать резких движений, я вытянул руку вперед, развернув ее тыльной стороной ладони к собаке, чтобы она могла обнюхать меня и привыкнуть к моему запаху. Собака, словно поняв мой жест, поднялась с места. Ее когти, постукивая по паркету, создавали тихий, но отчетливый ритм, нарушающий звенящую тишину комнаты. Она медленно приблизилась ко мне, внимательно вглядываясь своими умными глазами. Наконец, остановилась у моей руки, обнюхала ее, деликатно касаясь кончиком влажного носа, и, к моему удивлению, лизнула ладонь своим шершавым языком, а затем и вовсе упёрлась в неё лбом. — По крайней мере, ты выглядишь, как собака, — вздохнул я, ощущая, как напряжение понемногу покидает мое тело. — Хотя, от этого дома можно ждать чего угодно. В этом странном, полном тайн и загадок месте, уже ничему не стоило удивляться. Даже собаке, появившейся из ниоткуда. Осторожно проведя рукой по её шее , я нащупал тонкий, прохладный металл ошейника. Он был похож на изящную цепочку, не слишком тугую, но и не болтающуюся свободно. Присев на корточки, чтобы лучше рассмотреть, я аккуратно раздвинул густую, шелковистую шерсть . В том месте, где цепочка ошейника была чуть шире, моему взгляду предстала гравировка. Буквы, искусно выведенные на белом золоте, складывались в имя: "Линдси". — Тебя зовут Линдси? — спросил я, поднимая взгляд на собаку. В ответ Линдси радостно завертелась на месте, описывая полный круг, и звонко гавкнула, словно, подтверждая мои слова. — Хорошая девочка, Линдси, — ласково произнес я, чувствуя, как на душе становится теплее. Словно понимая мою похвалу, Линдси вдруг положила передние лапы мне на колени, изящно поднявшись на задние. Ее морда оказалась совсем близко, и она принялась с энтузиазмом облизывать мое лицо, тыкаясь влажным носом в щеки и подбородок. В этот момент меня пронзила острая, щемящая сердце мысль о Хелле. Как бы она обрадовалась, увидев эту чудесную собаку! Её глаза наверняка засияли бы от восторга, а на губах расцвела бы та самая улыбка, которую я так люблю. — У меня ничего нет, — с улыбкой сказал я, мягко отстраняя от себя Линдси, — даже кусочка хлеба. Но если ты пойдешь со мной, я тебя накормлю вкусным ужином. Я представил, как собака с аппетитом уплетает большую порцию мяса, и мне самому захотелось поскорее вернуться в деревню. Но Линдси, к моему удивлению, вдруг отстранилась, сделав шаг назад. Её уши, до этого стоявшие торчком, виновато поджались, а вся мордочка приняла такое выражение, будто она вот-вот расплачется. В её больших темных глазах отразилась нескрываемая грусть. — Ты не можешь со мной пойти? — с сочувствием спросил я, не совсем понимая по какой-то причине Линдси не может покинуть эту комнату. — Гав! — строго, почти по-человечески, ответила собака. Этот короткий звук прозвучал как категоричный отказ, не терпящий возражений. "Не говоря" больше ни слова, Линдси развернулась и медленно подошла к кровати, стоявшей у противоположной стены. Секунду помедлив, она ловко нырнула под неё, исчезнув в пыльном сумраке под кроватью. Поднявшись с корточек, я ощутил легкое головокружение – сказалось долгое пребывание в неудобной позе. Ноги немного затекли, и пришлось несколько раз согнуть и разогнуть их в коленях, прежде чем я смог сделать уверенный шаг. Необъяснимое предчувствие, тихий внутренний голос, настойчиво влек меня к кровати. Повинуясь этому внезапному порыву, я подошел ближе. Тяжелое, массивное ложе из темного дерева, казалось, хранило в себе не одну тайну этого дома и очень страшно скрипело. Я наклонился, заглядывая в темное пространство под ней. Пыль, накопившаяся за долгие годы, щекотала ноздри, а глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к царившему там полумраку. Я уже собирался было отстраниться, как вдруг… …из темноты, прямо к моим ногам, что-то медленно выкатилось. Небольшой, округлый предмет, поблескивающий в скудном свете, проникавшем из коридора. Приглядевшись, я понял, что это шкатулка. Она была невысокой, круглой формы, сделанная из светлого, почти белого дерева, и довольно старая. Поверхность шкатулки покрывала искусная резьба – причудливый узор из переплетающихся листьев и цветов. Несмотря на свой возраст, она сохранилась на удивление хорошо, лишь в некоторых местах дерево слегка потерлось, обнажая более светлые слои. Я опустился на одно колено, протянул руку и поднял шкатулку. Она оказалась неожиданно тяжелой. Затаив дыхание, я аккуратно провел пальцами по резной крышке, ощущая под кончиками пальцев прохладную гладкость отполированного временем дерева. И найдя небольшой выступ на крышке, поддел его ногтем, с легким щелчком открыл шкатулку. Внутри, на подложке из потемневшего от времени бархата, лежал аккуратно сложенный в рулон лист бумаги. Осторожно, боясь повредить хрупкий артефакт, я взял листок и бережно его развернул. Бумага была плотной, желтоватой, с неровными краями. Она пахла пылью, временем и чем-то еще, неуловимо знакомым… ДАРСТВЕННАЯ ГРАМОТА Я, Антуан Филибер, граф де Монбризон, Божьей милостью дворянин сего королевства Прусского, в здравом уме и твердой памяти пребывая, сим документом дарую безвозмездно и навечно: Усадьбу мою, именуемую Монбризон, со всеми принадлежащими ей землями, лесами, водами, строениями, скотом и угодьями, а также со всеми правами, привилегиями и доходами, с нею связанными, ..... ........ Сей дар совершен мною добровольно, без какого-либо принуждения, и вступает в силу с момента подписания сего документа. С условием, что помянутый .... ....... будет исправно держать усадьбу в порядке и заботиться о ней, как бы заботился о собственной дочери. В удостоверение чего, я, Антуан Филибер, граф де Монбризон, собственноручно сию грамоту подписал и печатью своею скрепил. В лето Господне тысяча пятьсот восемьдесят шестое, месяца июня, в десятый день. Место: Замок Монбризон. (Подпись) Антуан Филибер, граф де Монбризон (Печать с гербом графа де Монбризон)Свидетельствую: (Подпись) Джонатан Монро офицер лейб-гвардии Его королевского величества Георга Фридриха I Бранденбург-Ансбахского Свидетельствую: (Подпись) Генрих Кёнигсбергер, нотариус. Осторожно расправив пожелтевший лист на столе, под лунным светом, я, недолго думая, решил подписать его. С трудом верилось, что это может решить какие-то проблемы, но интуиция и память о тетрадной записи подсказывали, что это необходимо сделать. К тому же, терять мне было нечего. Я достал из своей сумки, что всегда была при мне в моих небольших путешествиях, дорожную чернильницу и гусиное перо. Это была привычка, оставшаяся с тех пор, когда приходилось много писать вдали от дома. Кончик пера дважды коснулся темной, густой жидкости, прежде чем я, выверенным движением, аккуратно вывел свое имя в оставленном для этого месте на пергаменте. Ниже, чуть наискосок, я поставил свою привычную, размашистую подпись. Чернила, блестящие на свету, быстро впитывались в старую бумагу, мгновенно сливаясь с остальными чернилами. Но, едва я закончил, меня охватило странное чувство. Глядя на свою подпись на документе, датированном 1586 годом, я ощутил всю нелепость происходящего. Как я смогу объяснить, что человек, живший более трёхста лет назад, оставил мне дарственную? Это же чистой воды безумие! Кто в это поверит? Да меня же просто засмеют! Погрузившись в эти мысли, я принялся перечитывать текст дарственной снова и снова, в надежде найти хоть какую-то зацепку, хоть какое-то объяснение, которое могло бы пролить свет на эту загадку. Но слова, казалось, лишь еще больше запутывали меня, ускользая от понимания. Я был настолько поглощен чтением, что совершенно не заметил, как Линдси, покинув свое убежище под кроватью, бесшумно подошла ко мне. Лишь когда она, тыкаясь своим мокрым носом мне в ногу, требуя внимания, дала о себе знать, я вздрогнул от неожиданности. Обернувшись, я увидел её, стоящую рядом и смотрящую своими умными, выразительными глазами. В них больше не было и следа той грусти, которая омрачала их совсем недавно. Сейчас собака выглядела абсолютно счастливой, её хвост радостно вилял, а морда буквально светилась от удовольствия. — Мне нужно было подписать, чтобы ты пошла со мной? — спросил я, удивленно подняв бровь. Вопрос прозвучал почти риторически, но в глубине души я понадеялся, что Линдси каким-то образом сможет мне ответить. — Гав! — звонко и утвердительно ответила Линдси, словно подтверждая мою догадку. — Ах ты маленькая бюрократка, — невольно вырвалось у меня. Я не мог сдержать улыбку, глядя на эту хитрую мордочку. Наклонившись, я нежно почесал Линдси за ушком, ощущая под пальцами уже родную шелковистую шерсть. Спускаясь по скрипучей лестнице на первый этаж, я чувствовал за спиной легкое цоканье когтей Линдси, неотступно следующей за мной. Это размеренное постукивание, с одной стороны, успокаивало, а с другой – напоминало о странности всего происходящего. Я не мог отделаться от мысли, что ввязался во что-то непонятное, опасное и, возможно, необратимое. Что ждет меня впереди? С чем я на самом деле связал свою судьбу, поставив подпись на том старинном документе? Сейчас эти вопросы казались особенно острыми, но думать о них было уже поздно. Оставалось лишь надеяться, что собака – это единственная аномалия, с которой мне предстоит столкнуться в доме. А если нет? Если это только верхушка айсберга? А если эта усадьба, ставшая теперь моей собственностью, окажется не уютным убежищем, а хитроумной тюрьмой, из которой нет выхода? Эти мысли, как ложка дёгтя отравляли сладкую радость обладания. Выйдя через парадную дверь на улицу, я полной грудью вдохнул свежий, влажный воздух. Терпкий запах сыреющего леса, смешанный с ароматом ночных цветов, приятно щекотал ноздри, прогоняя давящую атмосферу старого дома. Я достал из кармана портсигар, привычным движением вытащил одну папиросу и прикурил, глубоко затягиваясь. Дым, медленно таявший в ночном воздухе, уносил с собой часть тревог и сомнений. Присев на первую, самую широкую ступеньку крыльца, я машинально погладил Линдси, которая устроилась справа от меня. Она, как и я, наслаждалась моментом покоя, с явным удовольствием вдыхая свежий воздух. Её голова была поднята к небу, усыпанному мириадами мерцающих звезд. Казалось, она впервые за долгое время видит эту бескрайнюю небесную ширь, впервые ощущает на морде прохладу ночного ветра, не замутненную пылью и затхлостью запертой комнаты. Я бросил взгляд на дом, его темный силуэт, вырисовывался на фоне лунного неба. Покосившиеся стены, провалы крыши, зияющие пустотой оконные проемы – все говорило о долгих годах запустения. Зная свою загруженность делами, я понимал, что привести этот дом в порядок будет непросто. На это уйдет уйма времени и сил. Вряд ли я справлюсь меньше, чем за год. А, скорее всего, потребуется гораздо больше. Словно в подтверждение моих мыслей, раздался громкий треск, и одна из оконных створок, не выдержав натиска времени, с глухим стуком рухнула на землю. Ржавые петли, державшие ее, не выдержали. Этот звук, нарушивший ночную тишину, стал еще одним напоминанием о том, какой колоссальный объем работ мне предстоит. Но сейчас, сидя на крыльце рядом с Линдси и глядя на звезды, я старался не думать об этом. Я просто наслаждался моментом покоя, зная, что завтра мне снова придется с головой окунуться в круговорот дел и забот. А этот странный дом, со всеми его тайнами и загадками, пока подождет. — Как думаешь, сильно нам влетит от Фике? — спросил я у Линдси, задумчиво глядя на тлеющий кончик папиросы. — Мало того, что вернусь поздно, так еще и с собакой. Предстоящий разговор с экономкой не сулил ничего хорошего. Фике, с ее строгим нравом и нелюбовью к любым нарушениям установленного порядка, наверняка устроит мне взбучку. В ответ Линдси издала низкий, гортанный звук, похожий на ворчание, который я уже научился распознавать как выражение недовольства или несогласия. Она грациозно спустилась со ступеньки крыльца на землю и, подойдя чуть ближе, легла у моих ног, спрятав свой черный нос между передними лапами. Поза ее выражала покорность и, как мне показалось, легкую грусть. — Всё-то ты понимаешь, — усмехнулся я, потрепав Линдси по голове. «Скажи еще, что выполняешь команды» — эта мысль пришла мне в голову внезапно. Словно прочитав её, Линдси резво вскочила на лапы, приняв стойку готовности. Её темные глаза с живым интересом смотрели на меня, ожидая продолжения. — Сидеть! — скомандовал я, сам удивляясь собственной смелости. И, к моему полному изумлению, Линдси тут же послушно села, опустив заднюю часть тела на землю и выпрямив спину.Она покорно выполняла любую просьбу что я ей давал, а я звонко смеялся от всей души. — Молодец! — я не смог сдержать радостного восклицания и захлопал в ладоши, как ребенок, получивший долгожданный подарок. — Раз ты такая умная, может, ты и разговаривать со мной будешь? — выпалил я, и тут же рассмеялся от собственной глупости. Это уже было слишком даже для этого полного чудес дня. Но Линдси, вместо того чтобы залаять, как сделала бы любая другая собака, лишь внимательно посмотрела на меня и слегка наклонила голову вбок, словно пытаясь понять, что я имею в виду. — Хорошо, — не унимался я, входя в азарт. — Пусть тогда один "гав" будет означать "да", а два, соответственно, "нет". Понимаешь? — Гав! — четко и ясно ответила Линдси. Этот звук прозвучал настолько осмысленно, что у меня по спине пробежал холодок. Улыбка медленно сползла с моего лица, уступая место изумлению. Неужели это все происходит на самом деле? Неужели я действительно могу общаться с собакой, пусть и таким примитивным способом? — Пора домой, — произнес я, уже не обращаясь к Линдси, а скорее констатируя факт. Поднявшись со ступеньки, я, не оборачиваясь, направился в сторону, где была привязана лошадь. Линдси, не теряя ни секунды, резво помчалась следом, опередив меня на несколько шагов. Оставшуюся часть пути до дома я провел в полном молчании, даже мысленном. Слова казались лишними, ненужными. Все мое существо было поглощено попытками осмыслить произошедшее, переварить этот невероятный, самый удивительный день в моей жизни, перевернувший все мои представления о реальности. День, когда я обрел не просто собаку, а, возможно, друга, способного понимать меня без слов. И друга, который, возможно, знает об этом странном мире гораздо больше, чем кто-либо.

Здравствуй, дорогая Фике, Пишу тебе это письмо, чтобы поделиться последними новостями из дома. К сожалению, дела здесь идут из рук вон плохо, дом стремительно пустеет, словно корабль, который дал течь и медленно погружается на дно. Многие из тех, кто служил здесь верой и правдой, не выдержали и уволились. На данный момент из прислуги осталось от силы человек пять, не больше. Остальные тоже всерьез подумывают об уходе, но пока колеблются, не найдя подходящего места работы. Все до крайности устали от этого постоянного напряжения, от гнетущей атмосферы неизвестности и неопределенности, повисшей в воздухе, словно тяжелый, удушливый дым. Мичи приняла твердое решение вернуться домой. Это окончательно. Она непреклонна в своем намерении, и сейчас вовсю готовится к скорому отъезду. Клэр же после всех ужасных событий стала совсем другой, словно её подменили. Она ведёт себя очень тихо и незаметно, передвигается по дому бесшумной тенью, стараясь ни с кем не пересекаться. Ссор и перебранок, которые раньше были обычным делом, в доме больше не случается. Но это затишье не из тех, что предвещают что-то хорошее, не потому, что всё, наконец, наладилось и пришло в норму, а потому, что все слишком подавлены, морально измучены и раздавлены произошедшим. Неожиданно для меня Джон попросил, чтобы я взяла с собой Франца и поехала вместе с Мичи. Признаться, сначала я сопротивлялась этой идее, ведь Франц привык к этому дому, к его распорядку, к людям, которые здесь живут. А там, куда уезжает Мичи, насколько мне известно, уже есть ребенок. Мне казалось, что для Франца это будет слишком большой, слишком резкой переменой, которая может травмировать его. Но Клэр неожиданно поддержала Джона и стала убеждать меня в том, что Францу там будет гораздо лучше, чем здесь. Она говорила, что здесь, в этом доме, у него нет никакого будущего, а там, вдали отсюда, он сможет обрести настоящий дом, любящую семью, которых у него никогда не было. Мичи тоже согласилась взять Франца с собой, и теперь, после долгих раздумий, я не сомневаюсь, что это самое правильное решение в данной ситуации. Сейчас я занята тем, что собираю вещи, пакую чемоданы. Признаться, мне очень не хочется уезжать отсюда, но я прекрасно понимаю, что оставаться здесь больше нельзя, что это просто невозможно. У Арним, как бы там ни было, мне жилось гораздо лучше, спокойнее, чем здесь. Там царила сдержанная, умиротворенная атмосфера, не было места интригам и склокам. Здесь же царит полнейший хаос, отчаяние и безысходность. Если бы твой загадочный господин не платил мне такое хорошее жалованье, я бы ни за что на свете не осталась бы здесь ни на один день. Но, честно говоря, за всё время работы я очень привязалась к Францу, полюбила его, как родного сына, и теперь не представляю своей жизни без него. Клэр после всего, что произошло, окончательно ушла в себя, замкнулась в своем горе. Я несколько раз пыталась с ней поговорить, вывести на откровенный разговор, но она словно не слышит меня, не реагирует на мои слова. Кажется, она заперлась в каком-то своём внутреннем мире, полном боли и страданий, а её тело просто продолжает существовать по инерции, подчиняясь неосознанным рефлексам. Она рассказала мне, что совсем недавно видела призрак Адама. Ей так отчаянно хотелось его обнять, прижаться к нему, но он, сотканный из лунного света, бесплотный, растворился в воздухе, как дым, как утренний туман, не оставив после себя ничего, кроме щемящей пустоты в сердце. Клэр говорит, что отдала бы всё на свете, все свои драгоценности, все деньги, лишь бы он простил её, услышал, как она умоляет о прощении. Она винит себя в его трагической смерти и никак не может с этим смириться, принять случившееся. Это письмо получается не очень длинным, но я обещаю, что напишу тебе подробнее, как только устроюсь на новом месте. А пока у меня к тебе большая, очень важная просьба. Пожалуйста, дорогая Фике, навещай Клэр время от времени, присматривай за ней, не оставляй её одну надолго. Я очень боюсь, что она может не выдержать всего этого и покончить с собой, наложить на себя руки. Она выглядит совершенно потерянной, опустошенной. С искренней любовью и надеждой на скорую встречу,Твоя сестра, Герда. — О нет, — усмехнулся я, аккуратно складывая письмо обратно в конверт и проводя пальцем по заклеенному краю. — Она не покончит с собой. Линдси, дремавшая у моих ног, подняла голову и положила её мне на бедро. Влажный нос, заинтересованно потянувшись к письму, которое я держал в руке, несколько раз вдохнул исходящий от него слабый, чуть уловимый аромат чернил и бумаги. Я ласково провел ладонью по её голове, поглаживая шерсть, и нежно почесал за ушком, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. — Есть множество факторов, указывающих на то, что этого не произойдет, — продолжил я, словно делясь своими мыслями с Линдси. — Она слишком любит власть, слишком привязана к чувству контроля над другими людьми. И потеряв свою власть над нами, потеряв возможность диктовать нам свою волю, она непременно постарается найти её в другом месте, в других отношениях. Она не из тех, кто сдаётся. Мне кажется, что та мягкая, добрая и сострадательная часть её души, которую мы когда-то знали, которую, возможно, даже любили, безвозвратно умерла, угасла, словно пламя свечи на сквозняке. Сейчас от неё останется только холодная, расчётливая тирания, безжалостное стремление к доминированию. Она станет ещё более жестокой, ещё более беспощадной, чем была прежде. Закалит свою душу в огне собственной злобы. — Гав-гав, — ответила Линдси, словно не соглашаясь со мной, выражая свое несогласие с моими мрачными прогнозами. — Ты не согласна? — Я вопросительно посмотрел на Линдси, слегка приподняв бровь. Её задумчивый, даже грустный взгляд был прикован к письму, лежавшему у меня на коленях. Она, казалось, была глубоко погружена в свои собачьи размышления, пытаясь разгадать непонятные ей человеческие интриги. Затем, будто внезапно очнувшись от дремоты, резко отстранилась от моей руки, вскочила на ноги и, вильнув хвостом, убежала прочь, исчезнув за дверью. Я проводил её взглядом, чувствуя лёгкое недоумение, смешанное с привычной улыбкой. «Что это на неё нашло? Какая муха её укусила?» — подумал я, рассеянно глядя в след убегающей собаки, уже скрывшейся за поворотом. Затем мой взгляд непроизвольно переместился на большое, светлое окно, выходившее во двор. Там, на свежем воздухе, я увидел Фике, которая не спеша развешивала на верёвке свежевыстиранное бельё. Белые простыни, наволочки, полотенца мягко колыхались на лёгком ветру, словно большие, неуклюжие птицы, пытающиеся взлететь. Её движения были привычными, отточенными годами практики, но в них чувствовалась какая-то особенная грация, лёгкость, почти танцевальная плавность. Она двигалась с непринуждённой элегантностью, словно не занималась рутинной домашней работой, а исполняла сложный, завораживающий ритуал. Внезапно я почувствовал, как что-то большое, твёрдое и угловатое уткнулось мне в ногу, вырвав меня из созерцания. Опустив взгляд, я увидел знакомую деревянную коробку — азбуку Роя. Собака стояла рядом, преданно глядя на меня своими большими, блестящими чёрными глазами, и, казалось, ждала какого-то знака, команды или подсказки, которая поможет мне понять, что она хочет сообщить. — Зачем мне азбука? — насторожился я, с недоумением глядя на собаку, которая продолжала настойчиво тыкаться мне в ногу, словно пыталась достучаться до моего затуманенного сознания. В её взгляде читалось что-то важное, нечто больше, чем простая собачья привязанность или желание поиграть. — Гав! — раздался голос Линдси, нетерпеливый, чуть хрипловатый, будто бы она пыталась что-то мне объяснить, преодолевая невидимый языковой барьер. — Ты хочешь, чтобы я открыл азбуку? — спросил я, всё ещё не понимая, что происходит, к чему клонит моя умная собака. — Гав! — снова ответила Линдси, на этот раз более настойчиво, с явным намеком на утверждение, подтверждая мою догадку. В её глазах светилась необычная сосредоточенность, видимо она знала какую-то тайну, которую мне ещё только предстояло раскрыть. Я послушно взял в руки деревянную азбуку, ощущая прохладу полированного дерева под пальцами, и открыл её на странице, где красовался алфавит, написанный крупным, разборчивым шрифтом. Линдси подошла ближе, почти вплотную, и, склонив голову набок, как бы прислушиваясь, поднесла свою мордочку к буквам, внимательно разглядывая их. Она, словно опытный чтец, водила влажным носом по странице, скрупулезно изучая каждый символ, словно что-то выискивая, какой-то особый знак, и, наконец, остановилась, ткнувшись носом в букву "О", как будто её что-то привлекло в этой круглой, незатейливой форме. — О? — переспросил я, пытаясь понять, что она пытается мне сказать, какую мысль стремится донести до меня, не имея возможности выразить свои чувства словами. — Гав! — подтвердила Линдси, её лай прозвучал как короткий, но убедительный ответ. — Она? — начал я медленно складывать пазл в голове, пытаясь понять смысл происходящего, предполагая, что речь идёт о Клэр. — Гав! — снова лаконично ответила собака, подтверждая мою догадку. — Она больше не способна... Она сломлена, — медленно, по слогам, как ребенок, обучающийся чтению, прочитал я, соединяя буквы, на которые указывала Линдси, в слова, которые неожиданно сложились в полноценное предложение, полное смысла. — Гав! — утвердительно, громко, словно говоря: "Да, ты всё правильно понял! Я этого и добивалась!" – радостно залаяла Линдси, ее глаза сияли от удовлетворения. — Знаешь, — обратился я к собаке, пораженный происходящим, чувствуя, как по спине пробегают мурашки, — я вообще не удивлён. После всего, что произошло там, в этом доме, уже ничему не удивляешься. Никакой самой нелепой ситуации. Линдси, не теряя времени, снова уткнулась носом в азбуку и начала методично водить им по буквам, выбирая их с поразительной точностью, словно в её маленькой собачьей голове был заложен алгоритм, позволяющий ей читать. Я внимательно следил за её движениями, стараясь запомнить каждую букву, каждое её прикосновение, пытаясь прочесть новое послание, которое она для меня приготовила. — Я – меньшее, что может дать тебе дом, — медленно, не торопясь, с расстановкой прочитал я, складывая буквы в слова, которые, казалось, были наполнены каким-то особым, скрытым значением. — Не отрекайся от этого, что бы ни произошло, и ты завладеешь всем. — Что ты такое... — прошептал я, чувствуя, как слова застревают в горле, охваченный благоговейным ужасом, смешанным с неподдельным изумлением. Невероятность происходящего, казалось, выходила за рамки моего понимания, бросая вызов законам логики и здравого смысла. — Ты называл меня псиной, — буквами ответила Линдси, вновь ткнувшись влажным носом в деревянную поверхность азбуки, выделяя следующее слово. — Ну, точнее, Антуан де Монбризон. Вот я и псина. Но ты не избавишься от меня, даже если застрелишь. В голове вихрем пронеслись обрывки воспоминаний, словно кадры старой кинопленки. Антуан де Монбризон... Казалось, никак не связан с моей текущей реальностью. Почему Линдси говорит от его имени? — Я обращался с тобой ужасно? — спросил я, чувствуя, как внутри нарастает странное, непривычное чувство вины, словно я действительно чем-то обидел её, этого умного, необычного пса. Мне вдруг стало не по себе от мысли, что я мог причинить боль этому существу, которое оказалось не просто собакой, а чем-то большим, чем-то, что я не мог понять. — Нет, — ответила она, в последний раз ткнувшись носом в азбуку, словно подчеркивая, что это был конец послания, и, сделав шаг назад, отошла в сторону, села, грациозно уложив хвост вокруг лап, словно давая мне время обдумать всё, что только что произошло, осознать невероятность ситуации. Медленно, словно старик, поднявшись с глубокого кресла, я почувствовал лёгкое онемение в ногах, дрожь, пробежавшую по всему телу. Всё произошедшее с Линдси, этот странный, пугающий разговор, казалось каким-то невероятным, сюрреалистичным сном, от которого я вот-вот должен проснуться. Нужно было срочно проветриться, глотнуть свежего воздуха, привести мысли в порядок. Я решительно вышел из дома на улицу, подставляя лицо под слабые лучи солнца, впуская в лёгкие свежий, прохладный воздух, пытаясь прогнать наваждение и убедить себя, что всё это всего лишь плод моего разыгравшегося воображения. Фике сидела на деревянной скамейке, прислонившись спиной к стене дома. Её ноги, вытянутые вперёд, обутые в старые, потёртые башмаки, утопали в сочной, изумрудно-зелёной траве, которая, казалось, искрилась под яркими лучами полуденного солнца. Она, слегка запрокинув голову, словно пытаясь разглядеть что-то важное в небесах, задумчиво смотрела на бескрайнее, бездонное небо, усыпанное пушистыми, словно ватные шарики, белыми облаками, лениво плывущими по лазурному простору. Я молча подошёл к ней, стараясь не нарушать её умиротворённого состояния, и осторожно опустился рядом с ней на скамейку, чувствуя тепло нагретого солнцем дерева. Некоторое время мы сидели молча, каждый погружённый в свои мысли, каждый переживал свою собственную бурю чувств. Вместо тишины природа играла музыку: лёгкое дуновение ветра, ласково шелестящего листвой деревьев, да щебетание птиц, невидимых в густой, тёмной кроне, словно они укрылись там от любопытных глаз. Мир вокруг казался наполненным покоем и безмятежностью, контрастируя с хаосом, царившим в моей голове. — Как думаете, у нас получится с лесопилкой? — наконец спросила Фике, не отрывая взгляда от неба, словно пытаясь найти там ответ на свой вопрос. В её голосе звучала лёгкая неуверенность, смешанная с надеждой, как слабый росток, пробивающийся сквозь толстый слой земли. — Думаю, мы справимся, — уверенно кивнул я, стараясь придать своему голосу как можно больше оптимизма, внушить ей веру в наше общее будущее, развеять её сомнения. Я действительно верил, что у нас всё получится, что мы сможем преодолеть все трудности. В конце концов, мы уже столько всего пережили, и это сделало нас сильнее, сплочённее. Мы были командой. Фике, словно ища поддержки и желая укрыться от бушующих ветров печали, положила свою голову мне на плечо. Я нежно обнял её за плечи, чувствуя тепло её тела, которое согревало меня изнутри, и вдыхая тонкий, едва уловимый аромат её волос, пахнущих душистой ромашкой и солнечным теплом. — Спасибо тебе, Фике, за всё, что ты делаешь для меня, — тихо сказал я, чувствуя, как на душе становится мирно и спокойно, как после долгой бури наконец-то прояснилось небо. — За то, что всегда верила в меня, даже когда я сам сомневался в своих силах, за то, что без лишних слов, без колебаний приняла Роя и была рядом с ним в самый тяжелейший период его жизни, когда, казалось, весь мир отвернулся от него. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Твоя поддержка, твоя доброта, твоя вера – это то, что помогает мне не сдаваться, идти дальше. — Да полноте Вам, господин, я ж Вас люблю, — просто, без всякого жеманства, ответила Фике, чуть смутившись от моих слов благодарности, пряча взгляд в траве. В её словах не было ни капли фальши, только искренняя, чистая любовь, как светлый родник, бьющий из-под земли. — А я благодарю тебя за эту любовь, — я ещё крепче прижал её к себе, чувствуя, как бьются наши сердца в унисон, и нежно уткнулся щекой в её мягкую макушку, наслаждаясь этим моментом единения и покоя, словно мы нашли тихую гавань, где можно спрятаться от всех невзгод. Фике замолчала, погрузившись в воспоминания, в глубины своего сердца, а я терпеливо ждал, не торопя её, зная, что ей нужно время, чтобы высказать всё, что накопилось у неё на душе. Её голос звучал мягко, нежно, словно тихий звон колокольчика, но в нём явственно слышалась затаённая, щемящая грусть. Я чувствовал, как сильно она переживает потерю близких, как тяжело ей даётся расставание с прошлой жизнью, и мне хотелось как-то её утешить, обнять, защитить от всей той боли, которую ей пришлось пережить. — Вы и так знаете, что деревенька другой была до Вас, а при матери Фонхофа и подавно, — продолжила она спустя некоторое время, её голос звучал тише, задумчиво, словно она обращалась не ко мне, а к самой себе, к далёкому прошлому, которое всплывало в её памяти. — Помнится мне, я девчонкой совсем ещё была, маленькой, неуклюжей, с косичками, заплетёнными матерью с самого утра. Вставали мы с сестрой спозаранку, чуть свет, когда первые лучи солнца только начинали окрашивать горизонт в нежно-розовые тона. Сначала грядки прополем, тщательно, со всей старательностью, чтобы не пропустить ни одного сорняка, польём всё, как положено, как нас учили старшие, а уж потом матушка нас отпускает по своим делам, давая нам свободу до вечера. Герда, бывало, сядет где-нибудь в тенечке, под раскидистым деревом, и погрузится в чтение книжки, а я со всех ног бегу на улицу, словно дикий жеребёнок, выпущенный на волю. Соберу всю детвору, какая есть поблизости, всех наших озорников и непосед, и ведём всех к дубам, большим, могучим, которые растут, как стражи, охраняющие нас от невзгод. А оттуда уже рукой подать до Грюнбаха – это такая зелёная, прохладная речушка у нас в лесочке, с кристально чистой водой, в которой так и хотелось искупаться в жаркий день. Родители строго-настрого запрещали нам туда ходить одним, без взрослых, но мы же дети, для нас запреты – это как призыв к действию, к новым приключениям. А нам же всё интереснее то, что запрещают, чем то, что разрешают. Вот мы и придумали: впятером лезем в воду купаться, барахтаться, плескаться, словно маленькие, неразумные выдры, один стоит на посту около самой речки, чтобы, если кто из взрослых идёт, сразу сигнал подать, свистом или громким криком, а второй караулит около самого входа в лесок, как верный часовой, чтобы вовремя предупредить остальных. Вроде как в прятки играем, чтобы не вызвать подозрений, чтобы не навлечь на себя гнев родителей. Только Хедвиг, брат мой, он всегда всё знал, он был старше и мудрее, он понимал нас лучше других. И конечно, он догадывался о наших играх. Они ведь тоже мальчишками такое проворачивали, когда сами ещё маленькими были, и отцы их так же ругали за всякие проделки. Бывало, придёт к нам, увидит, чем мы занимаемся, прищурится, посмотрит на нас хитро, потешно так поругает нас, для вида, поворчит немного, потреплет меня, самую младшую, за мокрые от воды волосенки, и с улыбкой идёт себе дальше отцу помогать, словно ничего не было. Фике снова замолчала, и я почувствовал, как её плечи слегка вздрагивают. Она тяжело вздохнула, с трудом сдерживая накатившие слёзы. — Как больно терять близких, господин Кесслер, — тихо проговорила она, и в её голосе послышалась дрожь, словно от порыва холодного ветра, пронизывающего до костей. — Живут они рядом с тобой, радуют тебя каждым своим словом, каждым жестом, каждым взглядом, любуешься ими, словно прекрасными цветами, любишь их всем сердцем, всей душой, а потом раз... и нет их, словно их и не было никогда. В один миг всё обрывается, как тонкая нить. И земля будто из-под ног уходит, и ты теряешь равновесие, и мир вокруг тебя рушится, как карточный домик. Хочешь твёрдо идти, а ноги не держат, подкашиваются, как стебли, сломанные бурей. Словно в глубину Грюнбаха проваливаешься. В резкий омут, и глубина затягивает, засасывает всё сильнее, лишая тебя воздуха, надежды, жизни. Хватаешь ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, бьёшься, барахтаешься руками изо всех сил, как лягушка, угодившая в липкую трясину, а выплыть никак не можешь, не хватает ни сил, ни умения. Дна под ногами нет, словно ты попал в бездонную пропасть. С Марлен-то я, признаться, не так уж близко знакома была, ты знаешь, не успели мы с ней подружиться, только здоровались иногда, да и всё, но я видела её теплоту, её доброту, как она любила Роя. А как глазки Роя увидела, у меня сердце кровью облилось, как будто сестричку родную потеряла, такая боль пронзила... Вы с ним, господин Кесслер, только не исчезайте, пожалуйста, и от него тоже не отдаляйтесь, не отталкивайте его от себя. Пусть вы будете заняты делами шульца, пусть и он будет пропадать на учёбе, как он того и хотел, это всё неважно. Главное, чтобы он знал, что Вы есть, что Вы ждёте его здесь, что он всегда может приехать домой, и его здесь встретят с любовью и теплом, как всегда и было. Это для него сейчас самое важное, это то, что поможет ему пережить боль, это то, что даст ему силы идти дальше. — И ты не исчезай, — сказал я, сжимая её плечи чуть крепче, стараясь придать ей уверенности и силы. Слова Фике о Рое тронули меня до глубины души, заставили по-новому взглянуть на многие вещи. Я вдруг остро осознал, насколько важна для него Фике, насколько она дорога ему, и как важно, чтобы она оставалась рядом, как верная опора. — Не знаю, как жизнь распорядится нами в дальнейшем, но знай, что ты всегда будешь моим домом и близким человеком. Пусть мы не связаны кровными узами, как родственники, но мы, несомненно, стали настоящими друзьями, а иногда друзья даже ближе, чем родственники. Я обрёл в тебе родного человека, которому могу доверить всё, и надеюсь, что ты чувствуешь то же самое, что ты ценишь нашу дружбу так же, как и я. Я сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями, прежде чем продолжить разговор, стараясь подобрать нужные слова, чтобы выразить всё, что у меня было на сердце. Я понимал, что это важное решение, и мне хотелось, чтобы Фике правильно меня поняла. — Я нашёл дом неподалёку отсюда, совсем недалеко, в тихом и спокойном месте, — начал я. — И, возможно, скоро перееду туда. Он требует ремонта, конечно, но место там просто замечательное, как раз то, что мне нужно. И я хочу предложить тебе переехать вместе со мной и занять должность гофмейстерины, как ты и есть по сути. Ты прекрасно справляешься с управлением домом, я это вижу каждый день, и я был бы искренне счастлив, если бы ты согласилась и дальше помогать мне, вести моё хозяйство и быть рядом, как верный друг и помощник. Я замолчал, давая ей время переварить услышанное. Мне было важно, чтобы она приняла это решение не из чувства долга, не из-за жалости ко мне, а по собственному желанию, чтобы она чувствовала, что это её собственный выбор, что ей самой этого хочется. — Я не буду тебя торопить, — добавил я, видя её задумчивое выражение лица, — Потому что на ремонт дома ещё уйдёт немало времени, возможно, несколько месяцев, а может и больше, тут уж как пойдёт. Поэтому у тебя есть возможность подумать, всё тщательно взвесить, обдумать все «за» и «против», не торопясь с ответом. Мне важно, чтобы тебе было вольно и хорошо, чтобы ты чувствовала себя комфортно, чтобы ты не была чем-то обязана. — Хорошо, — тихо ответила Фике, слегка улыбнувшись, и я увидел в её глазах искорку надежды, искорку радости. — Я обещаю подумать над вашим предложением, господин Кесслер, и дам вам ответ в ближайшем будущем. Спустя некоторое время, когда первые ростки надежды начали пробиваться сквозь толщу уныния, дела на ферме, подобно ручью, пробивающему себе путь сквозь камни, начали понемногу налаживаться. Одна треть её территории была уже полностью отстроена, возведены новые сараи и амбары, и мы, полные надежд и энтузиазма, решили закупить двадцать поросят, так сказать, для эксперимента, чтобы разнообразить наше хозяйство и увидеть, как оно будет развиваться. Уход за ними, за этими маленькими, хрюкающими заведенными механизмами, взял на себя Хельмут, конечно, под "чутким руководством" Фонхофа, который, казалось, не упускал ни одной возможности вставить свои пять копеек. Впрочем, это "чуткое руководство" довольно быстро превратилось в бесконечные препирательства, в забавные словесные баталии, которые часто оканчивались гомерическим хохотом. Хельмут то и дело громко и весьма экспрессивно возмущался, что Фонхоф только путается у него под ногами и мешает работать своими бесполезными советами, что он всё делает не так и вообще ничего не понимает в животноводстве. Но, несмотря на все эти перепалки, на постоянные споры и перебранки, дело двигалось, и поросята росли не по дням, а по часам, превращаясь из неуклюжих карапузов в упитанных и игривых животных. Когда четырёхмесячные поросята достаточно окрепли и обжились на новом месте, Хельмут, подгоняемый любопытными взглядами жителей деревни, решил вывести их на пастбище, чтобы дать им возможность побегать на свежем воздухе. Это событие стало настоящим праздником для всей деревни, маленьким, но радостным поводом для веселья. Жители Тифенбаха, соскучившиеся по позитивным переменам и по простым человеческим радостям, собрались вдоль забора, чтобы посмотреть на это маленькое чудо, отвлечься от серых будней и хоть ненадолго забыть о своих проблемах. И поросята не обманули их ожиданий! Едва завидев сочную, ярко-зелёную траву, они с восторгом принялись резвиться, словно маленькие, неугомонные дети. Усердно катались по траве, смешно задирая свои короткие ножки, чесали свои розовые спинки о деревянные перекладины забора, пытаясь избавиться от назойливых насекомых, и увлечённо перекапывали мягкую, влажную землю влажными пятачками в поисках желудей или чего-нибудь ещё вкусненького, что только можно было найти в недрах земли. Не обходилось, конечно, и без купания в грязных, тёплых лужах, которое сопровождалось забавным повизгиванием, от которого щемило сердце. А уж когда поросята начинали играть друг с другом, гоняясь по полю и толкаясь своими упругими боками, смех стоял на всю округу. Эти двадцать поросят, как маленькие ангелы, стали настоящим символом возрождения Тифенбаха, живой надеждой, на светлое будущее, которое, казалось, забрезжило на горизонте. Жители деревни, измученные невзгодами и трудностями последних лет, пережившие много горя и лишений, смотрели на них, как на спасение, как на предвестников грядущего процветания, и доказательство того, что жизнь не стоит на месте, что после тёмной ночи всегда наступает рассвет. И, глядя на этих беззаботных созданий, резвящихся на сочной траве, на их игривые мордочки и забавные толстые животики, люди невольно начинали верить, что всё обязательно наладится, что чёрная полоса осталась позади, и впереди их ждёт только счастье и благополучие. Линдси, наша умница и главная заводила, тоже не осталась равнодушной к новым обитателям фермы. Она, с присущей ей ловкостью и грацией, как акробатка, одним махом перепрыгнула через невысокое ограждение, и, очутившись на поле, оказалась прямо среди поросят, которые с любопытством уставились на неё своими чёрными глазками. Сначала она с азартом принялась бегать за ними, как настоящая охотница, игриво покусывая то одного, то другого за бочок или ушко, но не причиняя им боли, а просто дразня их, приглашая к игре. А потом, спохватившись, словно испугавшись их количества, убегала от них сломя голову, заливаясь при этом громким, радостным лаем. Мы с Фике, стоя рядом, облокотившись на деревянный забор, не могли сдержать смеха, наблюдая за этой игрой, полной спонтанности и веселья. Линдси, казалось, получала не меньшее удовольствие от игры, чем сами поросята, которые с визгом и хрюканьем бегали за ней по всему полю. И, что самое удивительное, мне показалось, что она особенно любила, когда мы смеялись, глядя на её проделки, когда наши лица озарялись улыбками, а наши глаза блестели от радости. Может наш смех был для неё самой лучшей наградой? Она будто бы специально старалась нас рассмешить, видя, как мы устали от проблем и забот, понимая, как важны для нас эти минуты радости и мгновения беззаботности, что помогают нам отвлечься от всего плохого и дают нам силы двигаться дальше.И вот, спустя некоторое время пришло письмо от директора Берлинской частной гимназии, господина Тапперта. Это письмо, аккуратно сложенное в конверт из плотной бумаги, вселяло надежду на скорое открытие школы, которое мы так долго ждали, и, соответственно, на приезд столь необходимых нам учителей, молодых и энергичных, которые вдохнут новую жизнь в образовательную систему Тифенбаха, Вебербаха и Анненталя. «Уважаемый господин Кесслер, Настоящим письмом, которое я пишу с большим удовольствием, довожу до Вашего сведения информацию, полученную мной от госпожи Макуорри относительно ситуации с нехваткой педагогических кадров в Тифенбахе, что вызывало у нас немалую озабоченность. Мы, не откладывая дело в долгий ящик, провели срочную встречу с ректором университета, уважаемым господином Ратценбергером, и обсудили сложившуюся ситуацию, пытаясь найти оптимальное решение для её скорейшего разрешения. И спешу Вас обрадовать, что наши усилия не пропали даром: ближайший выпуск молодых специалистов, готовых приступить к педагогической деятельности, состоится уже в конце июля текущего года. В связи с этим, в самое ближайшее время, буквально в течение нескольких дней, наша гимназия направит официальный запрос в университет, подготавливающий упомянутых специалистов, где подробно опишет все наши планы и намерения, касающиеся школы в Тифенбахе. В этом запросе мы выразим нашу заинтересованность в трудоустройстве выпускников в Вашей школе, которая, как мы надеемся, станет достойным местом для работы молодых и перспективных учителей, а также предоставим всю необходимую информацию об условиях работы и проживания в Тифенбахе, чтобы они могли составить полное представление о том, куда они едут. Помимо прочего, в данном запросе мы хотели бы, с Вашего согласия, которое для нас весьма важно, обозначить школу в Тифенбахе как дочернее учреждение нашей гимназии, чтобы укрепить наше сотрудничество и сделать его более продуктивным. Это позволит нам оказывать Вам методическую поддержку, делиться с Вами своим опытом и знаниями, а также, возможно, поможет привлечь большее количество молодых специалистов, заинтересованных в работе в сельской местности, и готовых проявить себя вдали от городской суеты. Прошу Вас в ответном письме подтвердить, не имеете ли Вы возражений против данного шага, который, как мы надеемся, принесёт большую пользу всем нам. Ожидаем Вашего скорейшего ответа и надеемся на плодотворное и взаимовыгодное сотрудничество, которое, я уверен, станет началом нашего долгого и прочного партнёрства. С искренним уважением,Директор Тапперт.Берлинская частная гимназия» Получив это письмо, я испытал огромное облегчение, словно с плеч свалился тяжкий груз, который давил на меня долгие месяцы. Теперь, когда забрезжил свет в конце тоннеля, оставалось только ждать, когда все формальности будут улажены, когда бюрократическая машина закончит свою работу, и по мере возможности продолжать закупать все необходимые материалы и оборудование для школы, чтобы она была готова принять своих первых учеников. Мы с нетерпением ждали приезда молодых учителей, полных энтузиазма и новых идей, которые вдохнут новую жизнь в Тифенбах, как свежий глоток воздуха, и подарят нашим детям надежду на светлое будущее, на возможность получить хорошее образование и вырваться из замкнутого круга нищеты и безысходности. Ведь школа — это не просто здание, сложенное из камня и дерева, это сердце любой деревни, это её душа, и её открытие станет важнейшим шагом на пути к возрождению нормальной, полноценной жизни. После переезда в Тифенбах, когда я обрёл здесь свой новый дом, я старался как можно глубже погрузиться в его неторопливую, размеренную жизнь, стать её неотъемлемой частью, как дерево, врастающее корнями в землю. Я медленно, шаг за шагом, изучал каждый уголок этой удивительной деревеньки, стараясь запечатлеть в памяти каждый её штрих, и неповторимое очарование. Вот узкие, кривые улочки с неровными, петляющими тропинками, словно нарисованные рукой неумелого, но увлечённого художника, полные своей особой прелести и шарма. Вот раскинувшееся неподалёку озеро, обрамлённое густыми зарослями высоких камышей и раскидистого рогозника, шепчущихся о чём-то своём с набегающим ветерком, словно делящихся друг с другом сокровенными тайнами. Я часто приходил туда, находил тихое местечко, садился на хлипкий деревянный мосток, свешивал босые ноги в прохладную, прозрачную воду и, откинувшись на спину, подолгу смотрел в бездонное небо, наблюдая за причудливыми узорами облаков, плывущих куда-то вдаль белоснежными кораблями. А ещё я полюбил играть в шахматы с Фонхофом, который, как оказалось, был заядлым, азартным и увлечённым игроком, хотя, признаться, не самым сильным, и его ходы порой были довольно предсказуемы, но он искренне наслаждался процессом, погружаясь в игру всем своим существом. Иногда я специально поддавался ему, делал не самые очевидные ходы, позволяя одержать победу, чтобы поднять его настроение. Не хотелось расстраивать старика, ведь эти шахматные партии стали для него настоящей отдушиной, возможностью отвлечься от печальных мыслей и на время почувствовать себя победителем. После игры мы обычно пили крепкий, ароматный чай с домашним печеньем, и я с неподдельным интересом слушал его бесконечные рассказы о бурной молодости, о былых временах, о людях, которых уже давно нет в живых, словно перелистывая старые страницы его жизни, погружаясь в атмосферу прошлых лет. С течением времени, я начал понимать, что настоящий Тифенбах — это не только живописные пейзажи, радующие глаз своей красотой, не только умиротворяющая тишина и спокойствие, дарующие душе покой и гармонию. Настоящий Тифенбах — это, прежде всего, люди, его жители, с их особыми характерами, привычками и судьбами. Кому-то со стороны, кто не знаком с их жизнью, она может показаться скучной, однообразной и лишённой ярких событий, словно монотонно повторяющийся день сурка. Но это не так. Каждый житель деревни – это целый мир, уникальная, неповторимая история, полная своих радостей и печалей, взлётов и падений, которая достойна того, чтобы быть услышанной и рассказанной. Настоящий Тифенбах — это звонкий, заразительный смех детворы, беззаботно играющей в салки на прогретых солнцем лужайках, заливающейся радостными криками, от которых на душе становится светло и тепло. Это душевные, протяжные песни, которые затягивают женщины, собравшись вместе полоскать бельё в речке, словно переговариваясь друг с другом через расстояние, делясь своими мыслями и чувствами. Это задорные танцы на деревенских праздниках, когда на центральной площади собираются все жители, от мала до велика, и, взявшись за руки, кружатся в весёлом хороводе, отбрасывая на время все печали и заботы, наслаждаясь моментом единения. Это колоритные мужицкие разговоры на рынке, где, азартно жестикулируя и перебивая друг друга, обсуждают, как лучше насадить наживку на крючок, чтобы уж наверняка вернуться домой с богатым уловом, как будто от этого зависит их жизнь. Все эти, казалось бы, незначительные детали и создают неповторимую атмосферу Тифенбаха, его душу, его суть, неповторимое очарование, которое так привлекает и манит к себе. Мне нравилось в Тифенбахе всё: его неспешный, размеренный ритм жизни, позволяющий остановиться и насладиться каждым моментом, его живописная, нетронутая природа, дарующая умиротворение и спокойствие, его душевные, отзывчивые жители, готовые всегда прийти на помощь. Но больше всего мне нравилось то, что он принял меня таким, какой я есть, без оговорок и условий, без притворства и лицемерия, с открытым сердцем и душой. Тифенбах дал мне не просто крышу над головой, не просто место, где можно было передохнуть от прошлых невзгод, он дал мне нечто гораздо большее – шанс на новую жизнь, шанс искупить ошибки прошлого, шанс стать лучше, чем я был прежде. Он доверил мне ответственность за судьбы людей, и это доверие стало для меня бесценным даром, который я должен был оправдать. Тифенбах принял меня без насмешек, без упрёков, без злобы, а с искренней благодарностью и, я бы даже сказал, с любовью, как родного сына, который вернулся домой после долгого отсутствия. Я всем сердцем полюбил этот маленький, затерянный и уютный островок спокойствия, и искренне надеялся, что мой Тифенбах останется таким навсегда, что ничто не сможет изменить его неповторимый облик. Пусть сменяются поколения, пусть уходят старики, унося с собой мудрость прошлого, и рождаются новые жители, привнося в жизнь свежие идеи, пусть меняется мир вокруг, пусть прогресс вторгается в нашу жизнь, но я всей душой желал, чтобы Тифенбах сумел пронести свою уникальную деревенскую жизнь сквозь эпохи, сквозь все грядущие перемены, чтобы он не растерял своего очарования, чтобы не утратил своей самобытности. Чтобы сохранил свою простоту, свою душевность, свою неповторимую атмосферу, которая так меня пленила своей искренностью и неподдельностью. Линдси неизменно сопровождала меня во всех моих прогулках и исследованиях, разделяя со мной моё увлечение Тифенбахом. Она, казалось, тоже полюбила это место, но, в отличие от меня, смотрела на него не как на нечто новое и неизведанное, а как на что-то давно знакомое, родное, как на часть своей собственной жизни. В её умных, проницательных глазах, в которых словно отражалась целая вселенная, читалось такое глубокое понимание происходящего, что порой мне казалось, будто она уже бывала здесь раньше, в какой-то другой жизни, что она является не просто собакой, а мудрой, опытной душой, которая наблюдает за этим миром уже не первое столетие. Мы вместе бродили по узким улочкам, вместе ходили в лес, собирая грибы и ягоды, наслаждаясь красотой природы, она постоянно сопровождала меня в рабочих поездках по окрестностям, как верный и преданный телохранитель. И я, сам того не замечая, стал всё чаще разговаривать с ней, как с равным собеседником, понимая, что она не просто слушает меня, а понимает каждое моё слово. Я желал ей доброго утра, когда просыпался, и спокойной ночи, перед тем как лечь спать, она уже была членом моей семьи. Я делился с ней своими планами на будущее, рассказывал о своих эмоциях и переживаниях, рассказывал ей о той эпохе, в которой она живёт, об истории этого мира, будто она была личным летописцем, готовым сохранить для будущих поколений все мои мысли и чувства. И Линдси, с присущим ей безграничным вниманием и терпением, слушала меня, изредка отвечая коротким "гав", поддерживая разговор, давая мне понять, что она рядом и что она всегда меня поймёт. Она стала для меня не просто собакой, а настоящим другом, преданным и верным, и моё сердце переполнялось радостью и благодарностью за её любовь и преданность, которые она дарила мне безвозмездно. Однажды я счёл необходимым познакомить Линдси с Роем, что, к слову, было само по себе огромным достижением, учитывая его замкнутость и нежелание общаться с посторонними. Мы вместе навещали его в гимназии, где он с таким усердием, нагоняя упущенное, осваивал науки, изучая тонкости словесности и арифметики. Рой был очарован Линдси с первого взгляда, она покорила его своей грацией и умом, а она, в свою очередь, явно симпатизировала ему, как будто почувствовала в нём родственную душу и нашла в нём понимание, которого ей не хватало. Помню, как во время одной из наших встреч, когда Рой поглаживал её, он с робкой надеждой в голосе попросил меня, чтобы я разрешил взять Линдси с собой в лес по возвращению. Он так мечтал погулять с ней по знакомым с детства тропинкам, показать ей свои любимые места, поделиться с ней красотой природы. И теперь мы оба с нетерпением ждали этого дня. Новое письмо от Герды я получил в первых числах июня, когда природа уже вовсю расцвела, и деревья покрылись густой листвой, а поля укрылись пёстрым ковром из диких цветов. Фике, как обычно, не стала его читать, она проявляла завидное спокойствие ко всей этой переписке, а сразу же вручила его мне и, не проронив ни слова, направилась было к двери, собираясь продолжить свою работу, словно это было самое обычное дело, не требующее особого внимания. — Постой, Фике, — окликнул я её, не отрываясь от бумаг, лежавших на моём столе, которые я пытался разобрать, чтобы потом переложить в нужное место. Я был занят, погружённый в работу, в свои мысли и расчёты, и не мог оторвать глаз от документов. Под моим столом, свернувшись калачиком, мирно спала Линдси, она была так безмятежна, так спокойна, что это успокаивало и меня, помогало мне сосредоточиться. Она тихо посапывала, совершенно не мешая моему сосредоточению, словно оберегая меня от всяческих тревог и забот. — Что-то случилось? — спросила Фике, остановившись и обернувшись ко мне.— Прочти его мне, пожалуйста, — попросил я, откинувшись на спинку стула, указывая на письмо, всё ещё находившееся в её руках, словно оно было тяжёлым слитком золота. Мне было любопытно узнать, что написала Герда, какие новости она привезла с собой из дальних краёв, но в то же время я не хотел прерывать свою работу, не хотел терять нить своих размышлений, и был рад, что Фике согласилась мне помочь. Фике, без лишних слов, подошла к столу, ловко вскрыла конверт, как будто делала это не первый раз, и развернула листок бумаги. — Только я вслух читаю намного медленнее, чем про себя, — предупредила Фике, взглянув на меня с лёгкой улыбкой, словно извиняясь за свою неторопливость. Ее голос стал немного тише, как будто она стеснялась этого факта, не хотела показаться неловкой. — Ничего страшного, — успокаивающе кивнул я, давая понять, что меня это совершенно не смущает, главное – суть сообщения. Я отложил свои бумаги в сторону, освобождая себе место для того, чтобы удобно расположиться, готовясь внимательно слушать её, не отвлекаясь ни на что постороннее. — Здравствуй, Фике, — начала читать моя экономка, её голос звучал ровно и спокойно, как будто она читала обычную газету, а не личное письмо, — Я погрязла в делах… В детях, что не в силах даже писать тебе, — Фике замолчала на мгновение, словно собираясь с мыслями, — Мы приехали в дом Дресслеров, и я наконец познакомилась с мужем Мичи. Максимилиан очень приятный человек, строгий, сдержанный, и я с радостью почувствовала твердую почву под ногами, — Фике на мгновение подняла глаза от письма и посмотрела на меня, словно желая поделиться своими впечатлениями. Ее взгляд был многозначительным, как будто она хотела сказать мне что-то важное, не произнося ни слова. Я молча кивнул, показывая, что внимательно слушаю и понимаю подтекст письма. Фике продолжила чтение: — У них есть дочь. Леона. Красивая девчушка, ей уже четыре года, она, как и все дети, очень непоседлива и любознательна. Папина дочка, что тут скажешь. Максимилиан не против, чтобы я жила в их доме вместе с Францем, а Леона помогает мне, чем может, конечно, — здесь в голосе экономки прозвучало удовлетворение. — Всё омрачает только одно обстоятельство, — с грустью проговорила Фике, — Мичи беременна. И я даже боюсь подумать, что это не ребёнок Максимилиана, — её голос стал тише, словно она боялась произнести это вслух, — Я не хочу думать об этом, и конечно, я ему ничего не скажу. Не хватало ещё тут жить в конфликтах. Будь что будет, как говорится. Скучаю, Герда. Фике аккуратно сложила письмо и положила его на самый край моего стола, стараясь не задеть разбросанные там бумаги. В комнате воцарилась тишина, словно на миг остановилось само время. Линдси, мирно спавшая под столом, заворочалась, перевернулась на другой бок и зевнула во всю свою собачью пасть, показывая острые белые зубы. — Что ты думаешь? — спросил я, нарушая молчание, которое становилось всё более гнетущим, оно давило на меня, тяжелым прессом. Мне было важно услышать мнение Фике, её женский взгляд на ситуацию, ведь она всегда отличалась проницательностью и житейской мудростью. — Если это действительно ребёнок Джона, — Фике запнулась, подбирая слова, стараясь подобрать правильные формулировки, чтобы выразить свои мысли как можно яснее, — то это огромный грех, — Её голос звучал строго и осуждающе, в нём чувствовалось нескрываемое порицание, она явно не одобряла поступок Мичи, которая, по всей видимости, нарушила все мыслимые и немыслимые законы морали и приличия. — И как бы ты поступила? — Я пристально посмотрел на Фике, стараясь уловить малейшие колебания в её взгляде, малейшую перемену в выражении её лица, — Ты бы сообщила Максимилиану о его неверной жене? Ты бы раскрыла ему глаза на правду? Воцарилось оглушающее молчание, как будто вся комната замерла в ожидании ответа, и казалось, даже стены прислушивались к каждому её слову. Возможно даже Линдси, до этого мирно посапывавшая под столом, затаила дыхание, не желая пропустить ни малейшего звука. Фике рассматривала моё лицо, её взгляд был глубоким и задумчивым, как будто она пыталась разгадать меня, прочитать все мои мысли и чувства. Но при этом казалось, что она находится далеко отсюда, погруженная в свои собственные думы. Она явно пыталась найти выход из этой непростой ситуации. И возможно впервые пыталась найти ответ , чтобы угодить мне. Её брови были слегка нахмурены, а губы плотно сжаты, что свидетельствовало о том, что она усиленно обдумывает сложившуюся ситуацию, взвешивая все "за" и "против", пытаясь понять, какое решение будет самым правильным. — Говори, как считаешь, — сказал я. — Я бы не сказала, Господин, — ответила Фике, её голос звучал тихо, но твёрдо, в нём не было ни капли сомнения, она сделала свой выбор, и ничто не могло поколебать её решения, — Я считаю, Герда поступает мудро, поступает как настоящая женщина. — Фике говорила медленно, тщательно подбирая слова, словно опасаясь, что я не пойму её и не разделю её точку зрения. — И в чем проявляется её мудрость? — спросил я, слегка наклонив голову набок. Почему они считают правильным скрывать правду, которая может разрушить семью? — Она занимается детьми, — начала объяснять Фике, — и не в её полномочиях лезть в чужую жизнь. — Для Фике было очевидно, что Герда не желает брать на себя ответственность за чужие поступки и их последствия. — Но мы детьми не занимаемся, — возразил я, напоминая о нашем уговоре, по которому Герда должна была писать нам обо всём, что происходит в той семье. — Но Вы ведь мертвы, господин, — спокойно сказала Фике, глядя мне прямо в глаза. — Стало быть, откуда Вам знать о беременности? — в её голосе прозвучала легкая ирония. — Я прошу Вас, не подставляйте под удар мою сестру. Ладно, если просто уволят, так ещё и работу нигде не найдёт. — Не беспокойся об этом, — успокаивающе произнес я, положив руку на стопку бумаг. — Я не буду ничего говорить. Но биология — забавная штука. — добавил я, многозначительно подняв указательный палец. — Такие грехи она не прощает. Полностью отдавшись работе, я действительно словно стер из памяти все тревоги, связанные с Мичи и возможным недовольством Дресслеров. Эта внезапно появившаяся возможность уделить время себе и усадьбе оказалась именно тем, что мне было нужно. Удивительно, как рутинная, казалось бы, работа способна отвлечь от навязчивых мыслей. Верная собака, всегда чутко реагирующая на мое настроение, радостно крутилась вокруг, то и дело подставляя мне бок для поглаживания, и ее присутствие только подстегивало мой энтузиазм. Заранее подготовившись к этому мероприятию, я основательно экипировался. В моей телеге разместились метлы разных размеров, целая гора тряпок, ведра всех размеров. Помимо этого, были припасены инструменты: молоток с набором гвоздей разных размеров, отвертка, измерительная лента, пара крепких лопат — я хотел быть готов ко всему. Наконец, привезя весь арсенал, мы с моим четвероногим компаньоном приступили к работе. Начали мы с главного – разбора завалов. Комната за комнатой, методично и не торопясь, мы просматривали содержимое каждого угла. Старые газеты, стопки пыльных журналов, сломанные игрушки, давно отслужившая свой срок посуда - все это накапливалось годами, создавая ощущение тяжести и застоя. Ничто не уходило от моего пристального внимания. Все, что было признано ненужным, неисправным или бесполезным, безжалостно отбрасывалось в сторону, отправляясь в кучу на заднем дворе. Там, под моим строгим взглядом, все эти пережитки прошлого, свидетельства былого уклада жизни, превращались в пепел. Мне нравилось это ощущение освобождения от бремени старого. Каждый костер словно символизировал очищение пространства для чего-то нового, свежего. Особое внимание было уделено окнам. Деревянные рамы местами рассохлись, створки болтались, пропуская сквозняки. С помощью молотка и гвоздей я аккуратно закрепил расшатавшиеся элементы, стараясь сохранить первозданный вид, но в то же время придать им прочность. Закончив с ремонтом, я распахнул окна настежь. И сразу в дом ворвался свежий, прохладный воздух. Усадьба, долгое время пребывавшая в спячке, ожила. Ветер пронесся по комнатам, словно избавляя от затхлости и сырости, которые копились здесь годами. Казалось, что вместе с потоками воздуха дом выдыхает накопившуюся пыль и грусть, наполняясь новой энергией и надеждой. После того, как мы покончили с разбором хлама, пришло время навести порядок с тем, что представляло для меня ценность. По всем комнатам были разбросаны документы, письма, старые книги, рукописи и различная литература – следы прошлой жизни усадьбы. Я бережно собирал их, стараясь ничего не повредить. Письма складывал стопками, скреплял их лентами, книги расставлял по размеру и тематике. Я заметил несколько интересных изданий, которые планировал изучить в свободное время. Для всей этой собранной литературы я выделил большой, вместительный книжный шкаф в кабинете. Он оказался достаточно большим, чтобы вместить все, и стал своеобразным архивом, где каждая вещь заняла свое определенное место, словно ожидая своего часа. Занятие это было кропотливым, но принесло мне удовлетворение. Мне нравилось ощущать, что я структурирую прошлое, даю ему форму и смысл. Следующим этапом нашего преображения стал камин. За долгие годы бездействия он зарос толстым слоем сажи и пепла. Откинув металлическую заслонку, я тщательно вычистил его специальной щеткой и совком, словно выметая из него мрак и холод. Я почувствовал, как внутри меня пробуждается какой-то первобытный инстинкт. Собрав внушительную охапку сухих дров, я растопил огонь сначала в кухонном камине, потом, наслаждаясь теплом и потрескиванием поленьев, перешел к просторной гостиной, и, наконец, зажег огонь в спальнях. Когда пламя разгорелось в полную силу, по дому распространилось живое тепло, и все пространство наполнилось уютом. Потрескивание дров и отбрасываемые от пламени тени на стенах оживили усадьбу, которая еще недавно казалась заброшенной и безжизненной. Теперь она словно оживала, наполняясь теплом и светом, как будто готовясь к приему новых хозяев, готовая снова стать центром жизни. Моя верная спутница, Линдси, не отходила от меня ни на шаг, весело виляя хвостом.Казалось, что она тоже одобряет перемены, происходящие вокруг, радуясь, что дом снова наполняется теплом и жизнью. В какой-то момент, отвлекаясь от работы и любуясь танцующими языками пламени, я заметил, что Линдси исчезла. Еще секунду назад она вертелась рядом, а теперь ее как ветром сдуло. Заметив ее отсутствие, я вспомнил, что она вдруг сорвалась с места и умчалась вглубь леса. Улыбнувшись ее непосредственности, я решил, что она наверное решила пробежаться по своим привычным местам. Закончив с основной частью уборки, я решил воспользоваться возможностью и прогуляться по окрестностям. Моей целью был сбор душистых трав, которые идеально подходили для вечернего чая. Я давно облюбовал эти места и знал, где искать самые ароматные травы. Набрав щедрую охапку, направился к ручью, который протекал неподалеку, тихо журча своей чистой, прохладной водой. Там, на берегу, я достал из сумки свой старый, верный котелок, который всегда брал с собой в подобные вылазки. Он был уже видавший виды, но все еще исправно служил мне. Наполнив его свежей ключевой водой, я поставил его на небольшой уступ, готовый вскоре согреться на огне и подарить мне горячий чай. Вернувшись к дому, я обустроил небольшое место для костра прямо у крыльца. Набрав несколько сухих веток и поленьев, я быстро развёл огонь, наблюдая за тем, как языки пламени весело пляшут, стремясь ввысь. Над костром аккуратно подвесил котелок на металлической треноге, заранее припасенной для таких случаев. Дождавшись, когда вода закипит, я бережно опустил в нее собранные лесные травы. Практически сразу воздух стал густым и насыщенным. Ароматный пар окутывал меня, словно теплое одеяло, наполняя воздух тонкими нотками мяты, чабреца, душицы и еще неуловимо знакомых лесных трав. Этот запах был таким родным и успокаивающим, что я невольно улыбнулся. Налив дымящийся, янтарного цвета напиток в свою кружку, я устроился поудобнее на деревянных ступеньках крыльца. Откинувшись назад, я наслаждался тишиной и умиротворением вечернего леса. Солнце уже клонилось к закату, его последние лучи окрашивали верхушки деревьев в мягкие, золотистые тона. Легкий ветерок нежно шелестел листвой, создавая успокаивающую мелодию. Где-то вдали, на границе леса, слышались трели вечерних птиц, готовящихся ко сну. Чай приятно обжигал горло, разливаясь теплом по всему телу. Я чувствовал, как усталость дня постепенно отступает, уступая место бодрости и ощущению облегчения после долгого и насыщенного дня, проведенного в трудах. Оставшись наедине со своими мыслями, я с удовольствием погружался в этот момент покоя. Я понимал, что в этот раз Фике знала, что я отправляюсь в усадьбу надолго, возможно, даже не вернусь к утру. Мы с ней уже давно установили негласные правила, и она уже привыкла к моим частым отлучкам. Она понимала, что я могу пропадать на несколько дней, занимаясь своими делами, и не ждала моего скорого появления. Эта свобода была важна для меня, и она никогда не препятствовала моим порывам. Я сделал очередной глоток согревающего чая, как вдруг тишину вечернего леса внезапно разорвал громкий, угрожающий медвежий рёв, раздавшийся совсем неподалеку. Звук был настолько мощным и резким, что, казалось, воздух содрогнулся. Сердце мое ёкнуло от тревоги за Линдси, которая, наверняка, находилась где-то в той стороне. В одно мгновение я забыл о покое и умиротворении. Резко отставив кружку в сторону, чтобы случайно не опрокинуть ее в спешке, я вскочил на ноги и стремительно, словно стрела, метнулся к воротам усадьбы, готовый ко всему. Мое спокойствие испарилось, оставив место для волнения и решительности. Я был готов броситься на помощь своей четвероногой подруге. Выглянув за ограду, я увидел жуткую картину, от которой у меня буквально похолодела кровь. По тропинке, ведущей прямо к особняку, на полной скорости мчалась молодая девушка, а за ней, не отставая ни на шаг, гнался огромный бурый медведь. Это был массивный зверь, с густой бурой шерстью и огромными лапами, и он явно был настроен недружелюбно. Девушка бежала, словно преследуемая самим дьяволом, ее лицо исказилось от ужаса, а дыхание вырывалось наружу прерывистыми всхлипами. Она была на грани отчаяния, и это чувство передалось мне мгновенно. — Скорее открывай! — пронзительно закричала она, надрывая голос. Ее крик был полон отчаяния, мольбы о помощи и первобытного страха. Я мгновенно среагировал. В одно движение распахнул тяжелые деревянные створки ворот ровно настолько, чтобы девушка могла проскользнуть внутрь, не теряя ни секунды. Как только она, еле держась на ногах, перевалилась через порог ворот, я тут же, с силой, захлопнул их, буквально перед самым носом разъяренного зверя, преградив ему путь внутрь ограды. — Гад косолапый! — выкрикнула девушка, тяжело дыша и прижимаясь спиной к закрытым воротам. Ее грудь вздымалась от частого дыхания, словно после марафонского забега, а в глазах застыл пережитый ужас. Она была бледной, как полотно, а все ее тело дрожало. Медведь, оказавшись по другую сторону ограды, недовольно зарычал, несколько раз ударил лапой по воротам, но, поняв, что добыча ускользнула, медленно развернулся и, нахмурившись, побрел обратно в лес, исчезнув в густой чаще деревьев. Не теряя ни секунды, оставив девушку у ворот, я торопливо вернулся в дом. Мне нужно было вооружиться, прежде чем выходить за пределы усадьбы. В такой ситуации медлить было нельзя. Схватив со стены висевшее там охотничье ружье, я привычным, отработанным движением принялся заряжать его, не прекращая движения в сторону выхода. Сердце колотилось в груди, как бешеное, волнение за Линдси не давало покоя, но я старался сохранять хладнокровие и действовать быстро и четко. Я знал, что в лесу может таиться опасность, и не хотел стать следующей жертвой медведя. — Ты куда? — окликнула меня девушка, все еще тяжело дыша после недавней погони. Ее голос дрожал, выдавая пережитый страх, но в то же время он звучал уверенно. Она стояла посреди двора, оглядываясь по сторонам, словно пыталась осознать, что опасность миновала и ей действительно удалось спастись. Она смотрела на меня полными тревоги глазами, не понимая, что происходит и что я собираюсь делать. — У меня там собака, — коротко бросил я, не останавливаясь. Мой голос прозвучал резко и отрывисто, в нем сквозила тревога. Каждая секунда была на счету, и я не мог позволить себе тратить время на пустые разговоры, которые могли отвлечь меня от главной цели – поиска Линдси. Я понимал, что медведь мог быть где угодно и что моя собака могла быть в опасности. — У него не было никакой собаки, но я видела её намного дальше, не волнуйся, не сожрет, — выпалила девушка, упираясь ладонями в колени и наклоняясь вперед, словно пытаясь удержать себя от падения. Она тяжело дышала, словно пробежала не один километр, и изо всех сил пыталась восстановить сбившееся дыхание. Ее слова прозвучали немного сумбурно и противоречиво, однако я уловил суть: она видела мою собаку, и она, похоже, в порядке. — Ты точно видела? — переспросил я, на мгновение замер у самых ворот, сжимая в руках заряженное ружье. Мне нужно было удостовериться, что девушка не ошиблась, и что Линдси действительно в безопасности. Тревога не отпускала меня, и я хотел услышать от нее более твердое подтверждение. — Клянусь клыками, — она резко выпрямилась, давая мне возможность рассмотреть себя, и поддела острым ногтем белоснежный зуб, висевший у нее на шее, вероятно, на тонком кожаном шнурке, который был скрыт под одеждой. Зуб был крупный, явно принадлежавший какому-то хищнику, возможно, волку или рыси, и он служил своеобразным амулетом или талисманом. Этот необычный жест, подкрепленный столь своеобразной клятвой, показался мне весьма убедительным, и я почувствовал, как напряжение немного отпускает меня. — Ты вообще кто? — спросил я, опуская ружье и вешая его обратно на стену у входа. Убедившись, что Линдси, скорее всего, ничего не угрожает, я почувствовал некоторое облегчение, однако любопытство и настороженность по отношению к этой странной незнакомке никуда не делись. Она явно не была местной, и ее поведение казалось довольно странным. — А зачем это я должна называть своё имя? — с вызовом в голосе парировала девушка, вздёрнув подбородок и скрестив руки на груди. Её поза была вызывающей, а взгляд – колючим, словно она хотела проткнуть меня им насквозь. Она явно не собиралась идти на контакт и раскрывать свою личность, демонстрируя полное отсутствие интереса к правилам вежливости. — Не хочу, — добавила она, отрезав любые пути к дальнейшим расспросам на эту тему, как будто поставила жирную точку в конце предложения. — И как мне тебя называть тогда? — спросил я, немного растерявшись от ее напора. Я понимал, что "эй, ты" звучало бы грубо и неуважительно, и мне все же нужно было как-то к ней обращаться, но она явно не собиралась облегчать мне задачу. Ее поведение сбивало меня с толку. — Как хочешь, — пожала плечами девушка, демонстрируя полное безразличие к тому, какое имя я ей дам. Она, казалось, совершенно не беспокоилась о том, что я о ней подумаю, и это, признаться честно, меня немного раздражало. — Тогда будешь Медвежья Еда, — недолго думая, выпалил я, вспомнив недавнюю погоню и то, как близка она была к тому, чтобы стать добычей медведя. Имя пришло на ум само собой, как ироничное напоминание о случившемся, и я не удержался от колкости. — Беренфутта? — переспросила она, будто смакуя это необычное слово на языке. В ее глазах мелькнул озорной огонёк, а на губах появилась едва заметная улыбка. — Мне нравится, — неожиданно заявила она, как будто сама только что придумала себе это прозвище, и легкая улыбка тронула её губы, делая её лицо гораздо приветливее. — Один тут живёшь? — не дожидаясь моего ответа, она решительно обошла меня, как будто я был частью пейзажа, и направилась к крыльцу. Без тени смущения, словно так и должно быть, она схватила мою кружку с недопитым чаем и, одним залпом, словно испытывая нестерпимую жажду, опустошила её до последней капли, не оставив мне ни шанса на возражение. — Вообще-то это мой чай, — укоризненно заметил я, наблюдая за ее наглыми действиями. Ее бесцеремонность меня удивляла и немного возмущала. Она вела себя так, будто я был ей должен, и это меня раздражало. — Ты негостеприимный, — ответила Беренфутта, ставя пустую кружку на ступеньку, с таким видом, будто это я был виноват в ее поведении. — Не предлагаешь. Я что ли ждать должна? — В ее голосе звучали нотки упрека, как будто это я был обязан предложить ей чай, а она сделала мне одолжение, выпив его. — А я страшно вымоталась и хочу пить, — добавила она уже более примирительным тоном, оправдывая свое наглое поведение, как будто это объясняло все ее действия. Я, чувствуя, как внутри меня нарастает легкое раздражение, молча сел на ступеньку рядом с ней и закурил, пытаясь успокоится и осмыслить происходящее. — Так и будешь сидеть на крыльце, как неприкаянный дух? — бросила Беренфутта через плечо, окинув меня оценивающим взглядом, в котором сквозила неприкрытая ирония. Она словно находила забавным моё замешательство и ту неловкую ситуацию, в которой я оказался. Она была настолько раскованной и уверенной в себе, что это меня даже немного раздражало. Не дожидаясь ответа на свой саркастический вопрос, она ловко, будто дикая кошка, вытащила из-за пояса, где у неё висела небольшая, видавшая виды, потрепанная сумка, тушку мёртвого фазана, сжимая его за окровавленные лапки. — Глянь-ка, что у меня есть! Поужинаем по-королевски? — с лукавой улыбкой произнесла она, словно предлагая мне величайший деликатес. Я брезгливо скривился, представив, как мне придется ощипывать и потрошить эту дичь, а потом еще и готовить ее. Эта перспектива меня совершенно не прельщала, и у меня не было никакого желания тратить на это своё время. — Готовить не буду, — отрезал я, не глядя на нее. Раздражение от ее наглости нарастало, и я почувствовал, что не могу больше оставаться в ее обществе. Повернувшись к ней спиной, я направился в сторону дома, мечтая поскорее вернуться в своё уединение и отдохнуть от этого незваного гостя. — Стой! — властный окрик Беренфутты заставил меня остановиться. В ее голосе звучала решимость и настойчивость. — Дело есть, — она подошла ближе, ее глаза хитро блеснули, словно она задумала какую-то авантюру. — Давай так, — начала она, понизив голос до шёпота, — ты приготовишь этого красавца, — она потрясла фазаном в воздухе, словно показывая мне какой-то трофей, — а я за это постираю твоё бельё и помою полы в доме. Давненько тут не убирались, я полагаю, — добавила она, усмехнувшись. Ее предложение было неожиданным, но в нем был какой-то смысл. Мне действительно не помешала бы помощь по дому, и ее готовность на это меня удивила.— И в чём подвох? — прищурился я, внимательно изучая её лицо, словно пытаясь прочитать её мысли. Я не мог поверить, что она просто так предлагает мне помощь, и чувствовал, что здесь что-то нечисто. — Зачем тебе это? — Мой вопрос прозвучал с подозрением, и я не собирался отступать, пока не получу честный ответ. — А ты проницательный, — хмыкнула Беренфутта, ее губы изогнулись в легкой усмешке, словно она была польщена моей недоверчивостью. — Просто хочу помочь, не принцесса же я, чтобы ев всё готовое, — она фыркнула, показывая своё презрение к подобным благам. — Привыкла всё сама делать. Да и скучно мне. А так хоть делом займусь, — она пожала плечами, словно не придавая этому особого значения, но я чувствовал, что в ее словах есть что-то еще, что она не хотела озвучивать. — Может, всё же скажешь имя? — спросил я, не теряя надежды. Мне было любопытно узнать, как ее зовут на самом деле, но она была непреклонна. — Не-а! Кликуха мне твоя пришлась по душе. А когда буду полы мыть, можешь звать меня... Золушка, — она подмигнула мне, и в ее глазах заплясали озорные искорки, словно она была рада своей шутке. — По рукам? — она протянула мне ладонь, предлагая заключить сделку. В ее едких фразах, в манере держаться, во взгляде чувствовалось что-то дикое, необузданное, что одновременно и притягивало, и отталкивало. Она была загадочной, и это вызывало у меня противоречивые чувства. Не дожидаясь моего ответа, Беренфутта, словно вихрь, подхватила пустую кружку с крыльца и, на ходу бросив: "Пойду помою, а то зачахнешь тут от грязи", скрылась в доме, как будто это был ее собственный. Дверь за ней захлопнулась, оставив меня стоять в растерянности на пороге, обдумывая ее странное предложение и пытаясь разгадать, что же на самом деле скрывается за этой маской дерзости и сарказма. Я чувствовал, что она не так проста, как кажется, и что мне нужно быть осторожным. Пока Беренфутта хозяйничала в доме, внося туда свои порядки и, как я предполагал, шум, я, оставшись снаружи, невольно погрузился в воспоминания, отчего-то связанные с кулинарией. Мой разум неожиданно вытащил из глубин памяти образ Юстаса. Иногда, когда-то давно, в свободное время, в далеком прошлом, он учил меня премудростям кулинарного искусства. Правда, "премудростями" это можно было назвать с большой натяжкой. Скорее, это были азы выживания в условиях, когда еда была не просто потребностью, а настоящей борьбой за существование. Для Юстаса, вечно борющегося, не то что фазан, которого притащила Беренфутта – обыкновенная курица считалась настоящей роскошью, пиршеством, доступным лишь по большим праздникам. Чаще всего, когда мы были вместе, он варил "квашницу" — немудреное, но сытное блюдо, по сути, похлёбку из квашеной капусты. Мясо в ней было редким гостем, появляясь лишь в те дни, когда Юстасу особенно везло с деньгами или когда он умудрялся где-то "достать" какую-то дичь. Но даже без мяса, приправленная лишь обжаренным луком, грубыми специями и, если повезёт, парой картофелин, квашница казалась невероятно вкусной, особенно после целого дня, проведенного на ногах, и когда желудок настойчиво требовал еды. Я помнил, как мы ели ее из грубых деревянных мисок, сидя у камина, и это было одним из самых простых, но в то же время, самых уютных и трогательных моментов моей жизни. Несмотря на скудность рациона и трудности, с которыми нам приходилось сталкиваться, Юстас никогда не упускал возможности поведать мне о своих приключениях, когда ему приходилось скрываться в лесах, спасаясь от преследователей. Эти рассказы были далеки от романтических баллад о благородных разбойниках, которых обычно показывают в книгах или театральных постановках. Юстас описывал суровую реальность, лишенную какого-либо ореола героизма, где главным было умение выжить любой ценой. Он рассказывал о голоде, холоде, усталости, о страхе быть пойманным, и о том, как он буквально вырывал свою жизнь из когтей смерти. Его истории были наполнены мрачными подробностями, и от этого они были еще более правдивыми. Иногда, в дни особой удачи, когда «благоволили лесные духи» и его охотничье мастерство не подводило, Юстасу удавалось подстрелить зайца, тетерева или вальдшнепа. Эти трофеи становились настоящим праздником, позволяя на какое-то время забыть о голоде и лишениях, и наесться до отвала. Однако, подобные "пиры" случались не так часто, и поэтому, большую часть времени приходилось перебиваться тем, что давал лес: ягодами, съедобными травами, грибами, если, конечно, повезет найти их. Юстас научил меня разбираться в дарах природы, отличать съедобное от ядовитого, находить пропитание там, где, казалось бы, его не может быть. Он показал мне, как читать следы животных, находить воду, разводить огонь и даже изготавливать примитивные ловушки. «Никакой романтики в подполье нет», — часто повторял Юстас, глядя на меня своими усталыми и мудрыми глазами, и сейчас, вспоминая его слова, я понимал, насколько он был прав. Его рассказы были наполнены не героическим пафосом и бравурными подвигами, а горькой правдой о выживании, о постоянной борьбе с голодом, холодом и страхом. В них не было места подвигам и славе, только бесконечная усталость, лишения и единственное желание — дожить до следующего дня и снова выйти на этот изнурительный бой за собственное существование. Он учил меня быть сильным, стойким и при этом не терять человечности. Вспомнив наставления Юстаса и его простые, но проверенные рецепты, вскипятив в котелке воду, я аккуратно ошпарил тушку птицы, чтобы легче было ощипывать её. Устроившись на крыльце, я принялся за дело, методично выдергивая перья, складывая их в кучку рядом. Работа была не из приятных, но я старался выполнять ее как можно тщательнее, помня о том, что этот фазан должен был стать нашим ужином. В доме тем временем раздавался подозрительный грохот. Звуки передвигаемой мебели, стук, звон, порой сопровождаемый ругательствами Беренфутты – всё это свидетельствовало о бурной деятельности, которую она развила там. Было очевидно, что она не сидит на месте, и мне стало любопытно, что же она там вытворяет. Спустя некоторое время, словно ураган, она вылетела из дома, волоча за собой целую охапку всевозможного текстиля: простыни, наволочки, покрывала и даже тяжелые, пыльные шторы, которые, похоже, она успела сорвать с окон. — Они ж в твоих руках рассыпятся, им сто лет в обед, — заметил я, с сомнением глядя на ветхие ткани. Мне казалось, что эти старые, пыльные простыни и наволочки вот-вот превратятся в труху, стоит только к ним прикоснуться. Я явно не разделял её оптимизма и чувствовал, что это мероприятие закончится полным провалом. — Выглядят вполне прочно, — беззаботно пожала плечами Беренфутта, не разделяя моих опасений. Она явно не видела никаких проблем в том, чтобы привести в порядок это старьё, и, казалось, была полна энтузиазма. Она подошла к краю двора, где порывы ветра были сильнее, и, встав так, чтобы ветер дул от неё, принялась энергично вытряхивать бельё, словно отгоняя от него злых духов. Из тканей, вместе с клубами многовековой пыли, полетели истлевшие нитки и целые куски материи, создавая вокруг нее какое-то подобие пылевого облака. И всё это, подхваченное ветром, неслось прямо на меня, осыпая с ног до головы. Пыль оседала на волосах, одежде, и мне даже пришлось зажмурить глаза, чтобы она не попала в них. — Беренфутта! — сердито воскликнул я, отряхиваясь и прикрывая лицо рукой, чтобы защититься от этой пыльной бури. Меня раздражала ее беспечность и то, что она не обращала никакого внимания на мои протесты. — Сейчас, подожди, осталось чуть-чуть, — крикнула она в ответ, не прекращая своего занятия, словно не слышала моего возмущения. В следующее мгновение, после очередного мощного взмаха простынёй, большая её часть с тихим треском оторвалась и, подхваченная ветром, медленно опустилась на землю, оставив в руках Беренфутты лишь жалкий обрывок, который она держала в своих руках с виноватым видом. — Я лучше полы помою, — произнесла она, неловко улыбаясь и как ни в чем не бывало, снова унеслась в дом, оставив меня отряхиваться от пыли и с удивлением наблюдать за ее действиями. Закончив с ощипыванием, я тщательно выпотрошил фазана, стараясь не повредить его нежную кожу, промыл его под струей ледяной воды из ручья, которая всегда протекала неподалеку, и, насадив на импровизированный вертел из крепкой, но гибкой ветки, принялся обжаривать его над тлеющими углями костра, который я поддерживал, периодически подкладывая сухие ветки. Сделав несколько глубоких надрезов на тушке, я воткнул в них веточки ароматных трав, собранных ранее, чтобы придать мясу особый вкус и аромат, и наполнить его лесным духом. Этот процесс был похож на какой-то древний обряд, и в тот момент я почувствовал связь с прошлым, с теми временами, когда огонь был главным источником тепла и жизни. Несмотря на то, что я был занят готовкой, мысли мои постоянно возвращались к Линдси. Я то и дело бросал обеспокоенные взгляды на ворота усадьбы, ожидая увидеть знакомый силуэт своей собаки, ее стремительную и грациозную походку, и ее радостный виляющий хвост. Ее долгое отсутствие вызывало во мне нарастающее беспокойство, и я не мог отделаться от чувства, что что-то не так. Я уже начинал жалеть, что позволил ей убежать в лес. Вдруг, со стороны дома послышался очередной грохот, более громкий и продолжительный, чем прежде. Это заставило меня окончательно отвлечься от готовки и насторожиться. Оставив фазана медленно подрумяниваться на вертеле, следя за тем, чтобы он не подгорел, я поднялся на ноги и решительно направился в сторону леса, желая убедиться, что с Линдси все в порядке. Я старался не отходить слишком далеко от усадьбы, чтобы не упустить из виду фазана, медленно вращающегося над костром, и чтобы не пропустить возвращения моей собаки. Обойдя по широкой дуге вокруг дома, я зорко вглядывался в чащу, надеясь увидеть Линдси, или хотя бы услышать ее лай. Каждая ветка, каждый шорох листьев заставляли меня вздрагивать, но, к сожалению, мои надежды не оправдывались. — Линдси! — громко позвал я, вернувшись к воротам, но ответом мне была лишь тишина. Эта тишина давила на меня, и мое беспокойство усиливалось с каждой секундой. В этот самый момент из дома вышла Беренфутта. Вид у неё был решительный и немного взволнованный, что сразу бросилось мне в глаза. Она словно что-то задумала, и я не знал, чего от нее ожидать. — Пол я помыла, а теперь мне пора идти, — объявила она, не останавливаясь и не глядя на меня. Она быстро пересекла двор, направляясь к выходу, словно её там кто-то ждал. Её слова прозвучали как-то скомканно и отрывисто, будто она спешила поскорее уйти, стараясь не задерживаться ни секунды больше, чем это было необходимо. Не дожидаясь моего ответа и не обращая внимания на мою растерянность, она рывком распахнула ворота и выскочила на улицу, не оглядываясь, словно убегала от чего-то страшного и пугающего. Ее движения были резкими и поспешными, как будто она была напугана и стремилась как можно скорее покинуть это место. — А фазан? — крикнул я ей вслед, чувствуя себя озадаченным её поспешным уходом и резкой сменой настроения. Я не понимал, что могло так внезапно ее переменить. — Сам ешь, — нервно бросила Беренфутта через плечо, не сбавляя шага, даже не замедляясь, чтобы поговорить со мной. Её голос звучал раздраженно, и в нём сквозило какое-то непонятное беспокойство, которое, казалось, охватило ее внезапно. Несколько мгновений спустя она скрылась за деревьями, оставив меня в полном недоумении и с массой вопросов, на которые я не мог найти ответа. — Какая странная, — пробормотал я себе под нос, пожимая плечами, чувствуя себя совершенно сбитым с толку ее поведением. Я не мог понять, что заставило ее так резко уйти, после того, как она сама вызвалась помочь мне. И снова, в который раз за этот вечер, отчаявшись найти ответ в ее действиях, я позвал: — Линдси! — Мой голос эхом разнесся по округе, отражаясь от деревьев, но ответа по-прежнему не было. Тревога за собаку вновь охватила меня с новой силой, и я чувствовал, что не могу больше медлить. Я вернулся к костру, потрескивающему и отбрасывающему мерцающие тени на окружающие деревья, создавая вокруг таинственную и немного зловещую атмосферу. Осторожно, чтобы не обжечься, я перевернул на вертеле румяного фазана, от которого исходил соблазнительный аромат жареного мяса, смешанный с запахом дыма и трав. Убедившись, что дичь готовится равномерно, я отступил на шаг и направился к куче грязных тряпок, сваленных неподалеку. С отвращением подцепив их кончиком палки, стараясь не прикасаться к ним, я быстрым шагом отнес их к высоким кованым воротам, ограждавшим мой участок. С силой зашвырнув бесполезный хлам за пределы ограды, я с удовлетворением наблюдал, как тряпки, едва коснувшись земли по ту сторону ворот, мгновенно рассыпались в серую пыль, словно превратились в прах, как и вся эта история с уборкой. Не успел я отойти от ворот, как из-за густых крон деревьев, окружавших мой дом, раздался радостный, заливистый лай. Сердце дрогнуло, и в следующее мгновение я увидел свою любимую собаку, что со всех ног мчалась ко мне, виляя хвостом и расплываясь в собачьей улыбке, которая озаряла всё ее морду. Мощная волна облегчения прокатилась по моему телу, вытесняя остатки тревоги, вызванной недавними событиями, и заменяя их радостью от долгожданной встречи. Счастливая улыбка озарила лицо, когда я поспешил распахнуть створки ворот, чтобы впустить Линдси внутрь. — Ты даже не представляешь, Линдси, какие странные и неадекватные люди порой встречаются! — поделился я своими мыслями с собакой, поглаживая её шелковистую шерсть и чувствуя, как она прижимается ко мне, выражая свою радость. — И что им всем от меня нужно? Вот скажи мне? — риторически спросил я, словно ожидая ответа, понимая, что это бессмысленный вопрос. И тут же переключился, вспомнив про готовящийся ужин, и предвкушая вкусное лакомство. — А хочешь отведать жареного фазана? Уверен, он тебе понравится! — сказал я, улыбаясь и поглядывая на аппетитно подрумянившуюся птицу. — Гав! — с энтузиазмом подтвердила Линдси, словно прекрасно понимая каждое мое слово и с нетерпением облизываясь в предвкушении вкусного угощения. Она радостно прыгала вокруг меня, виляя хвостом и всем своим видом показывая, как сильно она соскучилась и как ей хочется поскорее съесть свою часть ужина.

«Здравствуй, Адам, Наконец-то я пишу тебе! Прости, что заставила ждать целых одиннадцать месяцев. Мне очень жаль, что я так долго не давала о себе знать, держа тебя в полном неведении. На меня навалилось столько всего, что я просто не могла найти в себе силы оторваться от этих проблем и забот, чтобы написать тебе хотя бы строчку. Всё это время я была погружена в решение свалившихся на меня трудностей и не могла ни о чем другом думать. Ты, наверное, удивишься, но я стала крёстной матерью для ребёнка Хайо. Его жена, конечно, не в восторге от этого решения. Причина кроется в том, что я оставила своего... Ну, ты понимаешь. Она не одобряет мой поступок, и её чувства вполне понятны. Но, согласись, это всё же лучше, чем испытывать неприязнь к собственному ребёнку, а то и вовсе желать ему смерти. Я уверена, что поступила правильно, хотя это и было непросто. Сейчас я живу в другом месте, и мне здесь хорошо. Постепенно я прихожу в себя, много размышляю о жизни, о произошедшем, о будущем. Я много общаюсь со своим братом, делюсь с ним своими мыслями и переживаниями. Правда, о тебе я ему пока ещё ничего не рассказывала. Я решила сначала спросить у тебя, не будешь ли ты против, если я упомяну о тебе в разговоре с ним? Мне очень важно знать твое мнение на этот счет. Пожалуйста, не волнуйся за меня, я не собираюсь причинять себе вред и уж тем более лишать себя жизни. Слишком много людей меня любят, и я не настолько эгоистична, чтобы причинять им такую боль своим уходом. Я ценю их чувства и не хочу их ранить. В Тифенбах я пока возвращаться не планирую. Мне нужно время, чтобы окончательно восстановиться и разобраться в себе. Но если ты захочешь, если тебе будет важно, чтобы я была рядом, то я, не раздумывая, сяду в первый же поезд и приеду к тебе. Для меня очень важно знать, что ты думаешь и чувствуешь. Пожалуйста, пиши мне! Не держи на меня зла за моё долгое молчание. Я очень надеюсь, что ты меня поймешь и простишь. С любовью,Хелла Штибер»

«Здравствуй, Фике, Даже не знаю, с чего начать это письмо. Столько всего произошло, и мне так много нужно тебе рассказать. Наверное, прежде всего, я должна попросить прощения у твоего господина. Я поступила крайне некрасиво, совершенно недостойно. Мне пришлось докладывать Джону о каждом шаге Микаэлы, буквально шпионить за ней. Понимаю, это меня нисколько не оправдывает, но я хотя бы сохранила в тайне то, кто я на самом деле, и всё, что связано с тобой и твоей семьей. Джон выпытывал у меня информацию исключительно о Микаэле, его не интересует никто, кроме неё. Так что вы с твоим другом в полной безопасности, можешь не переживать. Огромное тебе спасибо за то, что держишь меня в курсе состояния Клэр. Мне невыносимо больно от того, что она всё ещё не пришла в себя после случившегося. Это ужасно, что её жизнь так круто изменилась. Но, с другой стороны, посмотри на Королеву Викторию, она скорбит по своему мужу Альберту уже тридцать пять лет, и конца этому не видно. Она полностью погрузилась в траур и не желает возвращаться к полноценной жизни. Возможно, Клэр просто нужно гораздо больше времени, чтобы оправиться от потрясения, чтобы найти в себе силы жить дальше. Нельзя её торопить, нужно просто быть рядом и поддерживать. У Мичи уже совсем большой живот, срок подходит к концу. Думаю, она родит где-то через пару недель, не позже. Она наверняка уже придумала легенду о том, что роды начались раньше срока, чтобы как-то объяснить всё несоответствие по времени, ведь иначе обман раскроется. Ей нужно оправдать перед всеми, почему ребёнок появился на свет раньше положенного. Максимилиан сейчас находится в рабочей поездке. Он уехал по делам и вернётся как раз к моменту родов, что очень удобно для Микаэлы. Так он сможет присутствовать при рождении ребёнка и никто ничего не заподозрит. Леона, дочка Микаэлы и Максимилиана, очень переживает. Ей совсем не хочется, чтобы у неё появился братик или сестрёнка. Она боится, что после рождения ребёнка все будут только вокруг него крутиться, а про неё забудут, перестанут обращать на неё внимание. Это её очень пугает и расстраивает. Я, конечно, как могу, стараюсь её утешить, говорю, что никогда её не брошу и всегда буду рядом, что буду любить её, как и прежде. Но, понятное дело, ей этого недостаточно, она хочет, чтобы и родители уделяли ей внимание, любили её так же сильно, как и раньше. Она боится потерять их любовь и поддержку. Пожалуй, это пока все новости, которыми я хотела с тобой поделиться. Мне всё ещё очень стыдно перед тобой и твоим другом, за то, как я поступила. Я искренне надеюсь, что вы сможете меня когда-нибудь простить. Я очень дорожу нашими отношениями и не хочу их терять. Люблю тебя,Герда»«Здравствуйте, господин Кесслер, Спешу сообщить Вам, что работы по бурению тоннеля идут строго по установленному графику и, к счастью, без каких-либо происшествий или непредвиденных задержек. Все системы работают исправно, команда трудится слаженно и профессионально. Если в дальнейшем нам ничто не помешает, и не возникнет никаких форс-мажорных обстоятельств, то мы с уверенностью можем рассчитывать на завершение буровых работ в оговоренный ранее срок. А после этого мы сможем без промедления приступить к следующему, не менее важному этапу – укладке железнодорожного полотна. До меня дошли весьма приятные слухи о том, что Вы добились значительных и впечатляющих успехов в развитии малой промышленности в Вашем регионе. Мне даже довелось общаться с некоторыми людьми, которые имели удовольствие приобретать у Вас свинину, и они остались в полном восторге от качества Вашей продукции. Они наперебой хвалили вкусовые качества мяса и отмечали его превосходное качество. К слову, в связи с этим, не желаете ли Вы приобрести у меня пару экспериментальных поросят, специально отобранных для выведения новой, улучшенной породы? Дело в том, что мой хороший знакомый, талантливый и весьма перспективный селекционер, как раз сейчас находится в активном поиске надежной, ответственной и, главное, заинтересованной в развитии фермы для проведения своих новаторских опытов. Он ищет партнёра для долгосрочного и взаимовыгодного сотрудничества, человека увлечённого и преданного своему делу. Его цель - вывести новую породу свиней, которая будет отличаться повышенной продуктивностью и улучшенным качеством мяса. Пожалуйста, уделите время, чтобы обдумать это предложение со всей тщательностью. Оно может открыть для Вас новые горизонты и вывести Ваше предприятие на совершенно новый уровень. Напишите мне о своем решении, каким бы оно ни было. Я с пониманием отнесусь к любому Вашему выбору. Желаю Вам всех благ, процветания и дальнейших, ещё более грандиозных успехов во всех Ваших начинаниях. Пусть удача сопутствует Вам во всех делах! С глубоким уважением,Альберт Салуорри» Я стоял, глубоко погрузившись в свои мысли, и с нескрываемым восхищением любовался усадьбой. Она утопала в пышных сугробах, окруженная со всех сторон пушистым, девственно-белым снегом, и от этого казалась еще более прекрасной, сказочно-великолепной. Я не мог нарадоваться тому, как она преображалась с каждым днем, как постепенно оживала, наполняясь теплом и уютом. Долгие часы усердной, изнуряющей работы, отнимающей все силы, пусть медленно, но верно, приносили свои драгоценные плоды. Каждая вложенная минута, каждая капля пота приближали тот день, когда усадьба вновь станет жилым домом. Оставалось не так много: подлатать крышу, заменив прохудившиеся места, обновить пришедшую в негодность, обветшавшую мебель, и можно было потихоньку, не торопясь, начинать переезжать. А самые крупные, трудоемкие и затратные по времени работы я планировал провести уже после переезда, наняв для этого помощников. На данном этапе такие масштабные работы были мне не по карману и не по силам. — Привет, — раздался вдруг знакомый голос сбоку, отвлекая меня от размышлений. Я обернулся и увидел Беренфутту, стоящую неподалеку. Она вышла из-за угла дома и теперь стояла, переминаясь с ноги на ногу, словно не решаясь подойти ближе. — Привет, — ответил я, тепло улыбнувшись ей. — Фазан, которого ты нам принесла, был очень вкусным, просто пальчики оближешь! Жаль, что ты не осталась подольше и не разделила с нами трапезу. Мы были бы очень рады твоему обществу. — Я вспомнила, что меня папа звал, — объяснила она причину своего поспешного ухода. Видно было, что ей немного неловко. — А ты молодец, что ухаживаешь за домом, не бросил его на произвол судьбы. Видно, что тебе небезразлична его участь, и ты вкладываешь в него душу. Я хотел было что-то ответить, поблагодарить за комплимент, но внезапно меня словно молнией поразила одна мысль. Никто не должен помнить про это место, про эту усадьбу, до тех пор, пока я сам не позволю им вспомнить. Это нерушимое правило, которое я узнал из дневника. Так было с Йонасом, Хельмутом и Хайнцем – никто из них не помнил дорогу сюда. Значит, и Беренфутта, в соответствии с этим правилом, должна была забыть о своём визите сюда! Её память должна была стереть всё, что связано с этим местом. Почему же она помнит? — Строгий отец, значит? — поинтересовался я, стараясь скрыть охватившее меня волнение и полностью повернувшись к собеседнице, чтобы не упустить ни одной детали в её поведении. — Какой отец? — переспросила она, и в её голосе прозвучало искреннее недоумение. — А, отец...Вовсе нет. Он у меня совсем не строгий. Я внимательно изучал её, пристально вглядываясь в каждое движение, подмечая каждую деталь. Каштановые волосы, искусно уложенные в высокую, элегантную причёску, изящные, со вкусом подобранные серёжки в ушах, которые так сильно контрастировали с её мужским нарядом, выдавая в ней утончённую натуру. На тонкой, изящной шее поблескивала тоненькая золотая цепочка, добавляя образу ещё больше женственности. — Что такое? — спросила Беренфутта, поймав мой пристальный, изучающий взгляд. Она явно почувствовала исходящее от меня напряжение и пыталась понять, что же так меня насторожило. — Да так, вспомнилось, как Линдси меня огорчила, — ответил я, стараясь придать голосу как можно больше небрежности и беззаботности, чтобы отвести от себя подозрения. — Это было ещё в деревне, когда мы жили там. Она тогда сбежала на целую ночь. А я глаз не сомкнул, места себе не находил, волновался, где она и что с ней. Да и вообще, в последнее время она повадилась часто пропадать, убегать надолго. Может, нашла себе другого хозяина, более заботливого? Как думаешь? — Исключено, — уверенно возразила Беренфутта, ни секунды не сомневаясь в своей правоте. — Она слишком сильно тебя любит, чтобы променять на кого-то другого. Я отвернулся, пряча довольную улыбку, и снова устремил взгляд на дом, наслаждаясь открывшимся видом. Моя уловка сработала, она ничего не заподозрила. — Может, пригласишь гостью в дом? — предложила она после недолгого, немного затянувшегося молчания, нарушая тишину. — Боюсь, в прошлый твой визит порядка в нем значительно поубавилось, — заметил я, с легкой иронией припомнив последствия её уборки, когда она в буквальном смысле разнесла полдома. Тут же ощутил на себе пристальный, пронизывающий взгляд Беренфутты и снова обернулся, чтобы встретиться с ней глазами. В её взгляде читалось нескрываемое любопытство и желание проникнуть в самую суть моих слов. Затем взгляд Беренфутты стал каким-то отсутствующим, отрешенным, будто она видела не меня, а что-то далеко за моей спиной, некую незримую точку в пространстве. Голова её была слегка наклонена вбок, совсем как у Линдси, когда та чуяла опасность, неладное, ощущала чьё-то незримое присутствие. Этот взгляд, поза – все выдавало её внутреннее смятение, глубокую задумчивость, будто перед ней внезапно открылось нечто тревожное, неизведанное, пугающее. Она словно погрузилась в иной мир, недоступный моему пониманию. — Я обидел тебя? Чем-то задел твои чувства? — осторожно поинтересовался я, нарушая затянувшуюся тишину и пытаясь понять причину столь резкой перемены в её настроении. — Нет, вовсе нет, — встрепенулась она, резко встряхнув головой, словно отгоняя наваждение, возвращаясь в реальность. — Просто… Беренфутта подняла лицо к небу, к затянутым серыми облаками просторам, и глубоко вдохнула морозный, обжигающий лёгкие воздух. Затем, не глядя на меня, не проронив больше ни слова, она решительным, твёрдым шагом направилась к дому и скрылась за дверью, оставив меня в полном недоумении. Я последовал за ней, немного озадаченный и встревоженный её странным поведением, пытаясь разгадать причину столь внезапной перемены. — Что случилось, Беренфутта? Что тебя так встревожило? — повторил я свой вопрос, но ответа не последовало. Она упорно молчала, полностью погруженная в свои мысли, словно меня и не было рядом, словно я превратился в пустое место. Неожиданно, посреди коридора, ведущего вглубь дома, она резко остановилась и, развернувшись, посмотрела на меня. Взгляд её был серьёзен и пронзителен. Казалось, она смотрела прямо мне в душу, видя меня насквозь. Наконец, нарушив гнетущую, давящую тишину, Беренфутта произнесла глухим, изменившимся голосом: — Вернёшься в родные стены и погибнешь. Слова Беренфутты прозвучали как мрачное, неотвратимое пророчество, высеченное на камне. Я застыл на месте, пораженный, оглушенный, не в силах сразу понять и принять смысл её загадочного послания. А она, не дожидаясь моего ответа, не сказав больше ни слова, лёгкой, почти невесомой, бесшумной походкой упорхнула на второй этаж и заперлась там, оставив меня наедине с тяжёлыми мыслями, гнетущим предчувствием надвигающейся беды и множеством вопросов без ответов. Стало совершенно ясно, что мне необходимо как можно глубже, тщательнее изучить всё, что связано с этим домом, его историей, его тайнами, и с Линдси, её природой, её прошлым. Однако доступные мне записи, те немногие документы, что сохранились до наших дней, по всей видимости, содержали информацию лишь на неизвестном мне языке, прочесть который я был не в состоянии. Вся остальная, обширная документация Антуана – его личные дневники, заметки на полях, многочисленные книги – была посвящена исключительно текущему времени и его делам, его повседневной жизни. Из них я узнал, что он, или, вернее, я, владел несколькими большими кораблями и занимался перевозкой товаров с далекого, таинственного Востока. О его торговых кампаниях, о сделках, о партнерах подробно и обстоятельно рассказывалось в многочисленных письмах, договорах, расписках и прочих деловых бумагах. О Линдси же, о её загадочном происхождении, разумеется, не было ни единого упоминания, ни единого намека. Словно её и не существовало вовсе. Из бумаг Антуана следовало, что он никогда не был связан узами брака и, судя по всему, всячески сторонился, избегал любых предложений руки и сердца, решительно отвергая саму возможность женитьбы. Очевидно, он был убеждённым холостяком, которому претила сама мысль о семейной жизни. Кроме того, выяснилось, что он был бесплоден, но при этом, что удивительно, не испытывал ни малейшего желания усыновлять сирот или брать кого-либо на воспитание, чтобы скрасить свое одиночество. Он, казалось, совершенно не тяготился своим одиночеством. В некоторых письмах, адресованных Антуану, его упрекали, порицали, даже открыто обвиняли в безумии за то, что он согласился построить дом в такой глуши, вдали от цивилизации, в самом сердце дремучего леса, где, казалось, не ступала нога человека. На эти упреки граф де Монбризон, не стесняясь в выражениях, отвечал весьма лаконично, резко и безапелляционно, не утруждая себя объяснениями. Вообще, по характеру, по складу личности мы с ним были совершенно разными, диаметрально противоположными людьми. Он, очевидно, был весьма искушен в искусстве общения, обладал даром с легкостью распознавать истинные намерения людей, словно читал их, как открытую книгу, и безжалостно делил их на полезных и бесполезных, руководствуясь исключительно собственной выгодой. Антуан не считал нужным завязывать дружеские отношения, не видел в них никакой ценности, но при этом назвать его грубым или неотёсанным тоже было нельзя. Он был учтив, но холоден и расчетлив. Ему претили шумные светские мероприятия, балы и приемы, он избегал их всеми силами. С представителями высшего света, с родовитой аристократией он общался дерзко, вызывающе и даже нагло, не заботясь о производимом впечатлении. Он был подобен неистовому шторму, что всюду сеет хаос и разрушения, сметая всё на своем пути, не признавая никаких авторитетов. Если бы Антуан, граф де Монбризон, мог каким-то чудом взглянуть на меня– своё нынешнее воплощение, он, наверное, счел бы меня невероятно скучным, излишне изнеженным, тепличным, домашним ребенком, не приспособленным к реальной жизни. И совершенно неважно, что мне уже исполнилось двадцать два года, что по меркам этого времени я уже считался взрослым, сформировавшимся мужчиной. В глазах Антуана я, несомненно, остался бы наивным юнцом. Признаться, читая его неотправленные, черновики писем я невольно, в глубине души, завидовал его твёрдой манере держаться, его непоколебимой уверенности в себе, умению не смущаться от каждого шороха, не вздрагивать от любого неожиданного звука, не быть излишне доверчивым, по-детски наивным. Но какой ценой ему достались эта непоколебимая уверенность и внутренняя сила? Какие испытания, какие лишения, быть может, куда более суровые, страшные, чем мои, ему довелось пережить на своём веку? Что сформировало его характер, сделало его таким, какой он есть? Я осторожно взял поднос с чашкой чистой, прохладной воды и тарелкой ещё дымящегося, ароматного бульона с ломтиком свежего, мягкого хлеба, заботливо приготовленного Фике, и медленно, стараясь ничего не расплескать, поднялся наверх по лестнице. Подойдя к комнате, где заперлась Линдси, скрывшись от моих глаз, я деликатно постучал костяшками пальцев по деревянной двери, но она не отозвалась и не издала ни звука. Тогда я просто молча сел на пол, прямо на паркет, прислонившись спиной к прохладной стене, и принялся рассеянно рассматривать замысловатый, витиеватый узор паркета, погружаясь в собственные мысли. — Линдси, я знаю, что это ты, — тихо, почти шёпотом сказал я, нарушая гнетущую тишину. — Можешь не прятаться, не скрываться от меня. Я не причиню тебе вреда. Только, пожалуйста, умоляю тебя, объясни мне, что происходит с тобой, что за тайны скрывает этот дом, что за тёмные силы здесь обитают? Чьи скелеты, чьи бездыханные останки мы нашли в тех комнатах? Кому они принадлежали при жизни? В комнате, за дверью, послышалось какое-то движение, шорох. Похоже, она, вняв моим словам, села на пол и прижалась спиной к двери с другой стороны. — Я не понимаю, что написано в дневнике Антуана, Линдси, — продолжил я, надеясь, что она поможет мне разобраться. — Что это за странный, незнакомый мне язык? Почему я не могу прочесть ни слова? — Если ты не понимаешь его сейчас, значит, ты ещё не достиг того момента, когда сможешь его прочесть, когда будешь готов принять сокрытое в нём знание, — ответила она, и в её голосе прозвучали загадочные нотки. — Ты упорно, с завидным постоянством отказываешься от всего, что имеешь, от всего, что даровано тебе судьбой. Ведёшь жизнь на уровне какого-то святого, праведника, хотя это вовсе не ты, не твоя истинная суть, и никогда им не станешь, как ни старайся. Ты избегаешь любых обязательств, любой ответственности, потому что обязательства для тебя — это тюрьма, клетка, ограничивающая твою свободу. Ты свободен, Адам, свободен как вольный, необузданный ветер, что гуляет в полях. Ты бурный, неукротимый, как горная река, сметающая всё на своем пути. Ты живой, Адам, так живи полной жизнью, не сковывай себя этими незримыми цепями, не запирай себя в клетку условностей! — Может быть, я свободен именно здесь, с этими обязательствами? — возразил я, не желая соглашаться с её словами. — Ты не допускала такую мысль, что именно здесь я обрёл настоящую свободу, ту, которую так долго искал? — Посмотрим, как ты запоёшь, когда придёт неумолимое время прощаться с теми, кто тебе дорог — парировала она, не уступая. — Пройдет ещё десять лет, быстро пролетят, ты и оглянуться не успеешь, и ты должен будешь начать стареть, меняться внешне, как любой обычный человек. Неужели ты и вправду думаешь, что у них не возникнет вопросов, подозрений, когда они увидят, что ты совсем не меняешься, что время не властно над тобой? — Кроме них, у меня ещё есть Рой — напомнил я, пытаясь найти хоть какой-то аргумент в свою защиту. — Рой — это не обязательство, не тяжкий груз. Это твой друг, твой компаньон. Обязательство — это привязать себя к конкретной точке на карте, в то время как перед тобой открыты безграничные возможности, весь мир лежит у твоих ног, манит неизведанными далями. Адам... Ты упрямо не хочешь принимать то, что принадлежит тебе по праву рождения. — Что же мне принадлежит, Линдси? — спросил я, приподняв бровь в немом вопросе, не понимая, о чём она говорит. — Кроме этого старого, полуразрушенного дома, полного мрачных тайн? Я, право, не знаю, не понимаю, что мне принимать, от чего я отказываюсь? Прошу, объясни мне. — Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. И, кстати, ты почему-то не торопишься рассказать Рою о том, что ты сам ему дал. Ты не Иисус, Адам, ты — Люцифер, не забывай об этом. — Голос звучал холодно и жёстко, в нём чувствовалась скрытая угроза и явное недовольство. Каждое слово было пропитано ядом и сарказмом, оставляя после себя горькое послевкусие. Дверь со скрипом приоткрылась, выпуская в комнату Линдси. Но не в человеческом обличье, а в виде собаки. Она бесшумно подбежала к подносу, стоявшему на полу, и склонилась над чашкой с водой. Её язык быстро и жадно лакал живительную влагу, утоляя мучившую её жажду. Вид её был жалок и в то же время трогателен. Превращение, очевидно, далось ей нелегко. — Когда я приму то, о чём ты меня просишь, я смогу понимать тебя мысленно? — спросил я, повернув голову в сторону Линдси. Вопрос был полон надежды и одновременно сомнения. Хотелось верить, что сделка, на которую меня толкают, принесет хоть какие-то плоды, откроет новые возможности, даст преимущество в этой странной и опасной игре. — Гав! — утвердительно отозвалась Линдси, на мгновение оторвавшись от воды. Короткий звук, но в нем слышалось обещание, подтверждение моих догадок. Наступала зима, и с каждым днем становилось все холоднее. Резкий, пронизывающий ветер гнал по потемневшему небу тяжелые свинцовые тучи, предвещая скорые снегопады. Крепкие морозы, которые, судя по всему, вот-вот должны были ударить, не оставляли мне выбора. Придется снова возвращаться в деревню, в тепло и относительный покой, и оставаться там до самого апреля. Вдали от ремонтной суеты и ежедневных забот, у меня появилось много времени для размышлений. Мысли, словно беспокойные птицы, кружились в голове, не давая покоя. Одна из них была особенно назойливой: кого я мог бы оставить вместо себя в Тифенбахе? Кому доверить дела на время своего отсутствия, которое я планировал посвятить самопознанию, погружению в глубины собственной души? Однако, сколько бы я ни перебирал в памяти знакомые лица, никто, кроме, пожалуй, одного человека, не казался мне подходящим для этой роли. Человека, чье имя, возможно, уже успело стереться со страниц моей книги, затеряться в череде событий и других, более ярких персонажей. Маркус. Воспоминание о нем всплыло неожиданно, как забытая мелодия. Где он сейчас? Скорее всего, живет во Франции, наслаждается жизнью вдали от тревог и волнений, терзавших нас в прошлом. По крайней мере, это был единственный человек, перед которым я чувствовал вину, с которым так и не объяснился за все эти годы, не попросил прощения, не попытался оправдаться. Всплыл в памяти еще один эпизод, связанный с Маркусом. Несколько раз, в день рождения Агнешки, я замечал на ее могиле свежие цветы. Они появлялись там словно по волшебству, безмолвное свидетельство чьей-то скорби и памяти. И у меня не было никаких сомнений, что это Маркус, мой бывший партийный товарищ, единственный, кто помнил эту дату, приходил сюда, чтобы почтить ее память. Всего лишь один-единственный день в году, но в этом молчаливом жесте было больше искренности и преданности, чем во многих громких словах и обещаниях. Он приходил сюда, чтобы просто побыть рядом, вспомнить, положить цветы - и уйти. Тихо и незаметно. Как будто бы тенью скользнуть по гранитной плите. И я знал, что он никогда не расскажет об этом никому, как не рассказал и о многом другом. Мысль о встрече с Маркусом не давала мне покоя. Я решил подкараулить его у могилы Агнешки, в день ее рождения. Иного способа поговорить с ним, казалось, не существовало. Мне предстояло отправиться туда с самого раннего утра, когда ночь еще только-только начинает уступать свои права робкому рассвету, когда бледные сумерки едва-едва рассеиваются, окрашивая небо в зыбкие, полупрозрачные тона. Конечно, перспектива провести почти целый день на пронизывающем морозе, в ожидании, совсем не радовала. Но другого выхода я не видел. Это был единственный шанс поговорить с Маркусом и объясниться. Или хотя бы попытаться. Я устроился за раскидистым деревом, чьи голые ветви, покрытые тонким слоем инея, казались хрупкими кружевами на фоне серого неба. Отсюда открывался хороший обзор на могилу, и я начал свой караул, свое безмолвное бдение. Время тянулось мучительно, невыносимо медленно. Каждая минута казалась вечностью. Теплое, добротное пальто почти не спасало от пронизывающего до костей холода, который, казалось, пробирался под одежду, заползал под кожу, замораживая все внутри. Уши и пальцы рук и ног, выставленные навстречу ледяному ветру, коченели, теряли чувствительность, казалось, вот-вот превратятся в безжизненные куски льда. И если бы не Линдси, которая все это время неотлучно была рядом, прижималась ко мне, согревая своим теплом, я бы, наверное, окончательно окоченел, превратился в ледяную статую, безмолвный памятник собственному упрямству и отчаянию. Маркус появился лишь глубоким вечером, когда солнце уже давно скрылось за горизонтом, и на землю опустились густые, непроглядные сумерки. Я даже не сразу узнал его в сгущающейся темноте. Передо мной стоял совершенно другой человек, не тот Маркус, которого я знал когда-то. Исхудавший, осунувшийся, он казался тенью самого себя. Его некогда каштановые волосы потемнели, словно вобрав в себя всю боль и горечь пережитых лет, а кожа приобрела нездоровый, землистый оттенок, как у человека, давно не видевшего солнечного света. Таким он предстал передо мной - измученный, сломленный, но все еще хранящий в глубине души память о той, кого мы оба потеряли. В его глазах, казалось, навсегда поселилась тень невыразимой печали. Это был взгляд человека, пережившего слишком много потерь, человека, чей мир был разрушен до основания. Я осторожно, стараясь двигаться как можно тише, почти бесшумно, начал подходить к Маркусу. Каждый шаг давался с трудом, снег предательски похрустывал под ногами, нарушая тишину вечера. Я боялся спугнуть его, боялся, что он уйдет, прежде чем я успею сказать хоть слово. Ноги ступали будто сами по себе, помимо моей воли, словно не я, а кто-то другой управлял моим телом. — Здравствуй, — тихо, почти шепотом, поприветствовал я, когда оказался достаточно близко. Мой голос прозвучал непривычно робко и неуверенно в сгустившейся темноте. — Что ты здесь делаешь? — В голосе Маркуса не было ни удивления, ни радости, только холод, отчуждение и какая-то глухая, затаенная боль. Он говорил без тени эмоций, как будто обращался не к живому человеку, а к пустому месту. — Зачем ты пришёл к ней? — повторил он, и в каждом слове чувствовалась неприкрытая враждебность. — Потому что она была моей подругой, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо и уверенно, хотя внутри все сжималось от волнения и страха. — Ты убил её, — бросил Маркус, словно пригвоздил меня к месту этим обвинением. — Я не убивал её, — спокойно, но твердо возразил я. Мне нужно было донести до него правду, какой бы горькой она ни была. — Её убили жандармы, присланные по наводке моей матери. — Эти слова дались мне с трудом, они были тяжелыми, как камни, но я должен был их произнести. Маркус пристально посмотрел на меня. Его взгляд был тяжелым, пронизывающим, полным презрения и гнева. Казалось, он видит меня насквозь, читает мои мысли, пытается понять, говорю ли я правду. Я не шелохнулся, не отвел взгляда, стараясь выдержать этот испепеляющий взор. Но, несмотря на внешнее спокойствие, я кожей, каждой клеточкой своего тела, чувствовал, как отчаянно он борется с желанием ударить меня, сорвать на мне всю свою боль, ярость и горе. Казалось, он вот-вот сорвется, поддастся этому порыву, и тогда уже ничто не сможет его остановить. Напряжение между нами было почти осязаемым, оно сгустилось в воздухе, как облако одеколона. — Я не убивал её. И Юстаса не предавал, — мои слова прозвучали как клятва, как последняя попытка достучаться до его сердца. — Если ты выслушаешь меня, то узнаешь много интересного. Говорят, что виноватые заслуживают второго шанса, но если я не виноват, почему ты отказываешь мне даже в первом? — Говори, — коротко бросил Маркус. Он достал из кармана пальто изящный серебряный портсигар, щелкнул крышкой, извлек тонкую папиросу и, чиркнув спичкой, закурил. Дым от папиросы медленно поплыл в холодном воздухе, создавая призрачную завесу между нами. И я начал говорить. Слова лились нескончаемым потоком, как будто прорвалась плотина, долгое время сдерживавшая напор воды. Я рассказывал все, что пережил за эти годы, все, что терзало мою душу, мучило бессонными ночами, не давало покоя ни на минуту. Я выплеснул наружу всю боль, всю горечь, все сомнения и страхи, не утаивая почти ничего, кроме тех деталей, которые ему знать было не обязательно. Я выпускал из себя весь яд, что долгое время отравлял меня изнутри, разъедал душу, не давая дышать. И в этот момент мне казалось, что Агнешка незримо присутствует рядом, стоит где-то совсем близко, слушает мой сбивчивый рассказ и безмолвно подтверждает каждое мое слово легким ветерком, который ласково трепал лепестки цветов ее скромного букета, принесенного Маркусом. Ее незримое присутствие придавало мне сил, помогало говорить. Я говорил и смотрел на Маркуса, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию на его лице. Заметил, как от волнения у него проявились ямочки на щеках, как он нервно подцепил двумя пальцами свой элегантный шейный платок и немного расслабил его, словно ему стало трудно дышать. Возможно мой рассказ сдавил ему горло невидимой рукой. Он не смотрел на меня, избегал моего взгляда. Его взор был прикован к могиле Агнешки, к холодной гранитной плите, ставшей ее последним пристанищем. Лишь однажды он поднял глаза и посмотрел на меня, прямо в глаза, тяжелым, испытывающим взглядом, как будто ставил меня перед выбором: "отвернешься, струсишь, солжешь - и тогда весь твой рассказ пойдет прахом, потеряет всякий смысл". Но я не отвернулся, выдержал этот взгляд, потому что знал, что говорю правду, потому что мне нечего было скрывать. Я не струсил и не солгал, потому что в этот момент для меня было важнее всего донести до него правду, какой бы горькой и нелицеприятной она ни была. Мне было важно, чтобы он понял, чтобы поверил, чтобы простил, если сможет. Долгое молчание повисло между нами, тяжелое, гнетущее, наполненное недосказанностью и напряжением. Каждый из нас погрузился в свои мысли, переваривая услышанное. Наконец, Маркус нарушил тишину. — Почему ты нашел меня, Адам? — спросил он. Его голос звучал глухо, устало, без какой-либо интонации. — Чтобы обвинить? — В этом вопросе сквозила едва скрываемая горечь и, возможно, опасение. — Нет, — твердо ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Я верю тебе и твоим благородным поступкам. Я знаю, что ты всегда выполняешь свои обещания. — Мне было важно, чтобы он понял, что я не держу на него зла, что я доверяю ему, несмотря ни на что. — Я готов тебе помочь вернуться в Пруссию, только если ты поможешь мне и займёшь место шульца Тифенбаха под моим присмотром. — Это предложение было обдуманным и взвешенным. Я действительно видел в Маркусе единственного человека, способного справиться с этой непростой задачей. — Ты прекрасно разбираешься в экономике, в твоих руках горит любое дело, ты умеешь добиваться результата. А ещё это отличная возможность на макете, на примере отдельно взятой деревни, построить ту модель общества, которую ты хочешь, воплотить в жизнь свои идеи и замыслы. — А если у тебя возникнут проблемы? — В голосе Маркуса прозвучало сомнение, но вместе с тем и заинтересованность. — Будем решать их по мере поступления. — Я старался говорить уверенно, хотя и сам до конца не знал, что нас ждет впереди. — Но только с одним условием. В деревне не прятать подпольщиков. Я не хочу, чтобы у местных жителей были проблемы, — это было принципиально важное условие, от которого я не собирался отступать. Маркус пристально посмотрел на меня, потом медленно опустил поля своей широкополой шляпы на глаза, словно пытаясь скрыться от всего мира, погрузившись в себя. — Здесь и прятать некого, — тихо, почти беззвучно сказал он, скорее самому себе, чем мне. — Я обещаю подумать. — Эти слова прозвучали как хрупкое обещание, как тонкая нить надежды, протянутая между нами. На этом мы и попрощались. Без лишних слов и долгих прощаний. Маркус развернулся и быстро исчез с кладбища, растворившись в ночной темноте, словно призрак, который я, возможно, сам себе и придумал. Он ушел так же внезапно, как и появился, оставив меня наедине с моими мыслями и надеждами. Я не знал, увижу ли я его снова, но в глубине души надеялся, что он примет мое предложение. Ведь, несмотря ни на что, я верил ему. Верил в его порядочность, в его ум, в его преданность своим идеалам. И верил, что вместе мы сможем изменить мир к лучшему, хотя бы в отдельно взятой деревне под названием Тифенбах. На исходе четвертого дня, мы с Фике получили долгожданную весть - телеграмму от Герды. Короткие, рубленые строки, напечатанные на телеграфном бланке, несли в себе радостное известие. Герда сообщала, что Мичи, благополучно разрешилась от бремени и родила мальчика. На вид младенец был совершенно здоровым, крепким и ладным. И, что самое удивительное, малыш оказался поразительно похож на Максимилиана. Такой же светленький, с льняными волосиками и, возможно, такими же, как у Макса, ясными голубыми глазами. Ребенок родился крупноватым, что могло предвещать трудные роды. Однако, как сообщала Герда, Мичи родила на удивление легко, без осложнений, что было огромным облегчением для всех, так переживавших за нее. И самое главное, Мичи была вполне счастлива. Это было ясно из каждой строчки телеграммы, из каждого короткого, но емкого слова. Её переполняла та безграничная, ни с чем не сравнимая радость, которую может испытывать только женщина, впервые прижавшая к груди своего новорожденного ребенка. Счастье материнства затмило собой все пережитые ею тяготы и наполнило её жизнь новым смыслом.

«Здравствуй, дорогая Фике,

Пишу тебе с тяжелым сердцем, потому что произошла ужасная трагедия, которую невозможно описать словами, невозможно передать отчаяние, которыое разрывает мою душу.

Вся эта история с беременностью Мичи, все оказалось тщательно спланированным, чудовищным планом Джона. Оказывается, он, воспользовавшись беззащитностью Мичи, зачал с ней ребенка. И как только она родила, Джон написал письмо Максимилиану. Письмо, полное лжи и грязных инсинуаций, которое оказалось способным разрушить не только брак, но и саму жизнь Максимилиана. Я отправляю его тебе, чтобы ты сама могла убедиться в подлости и низости этого человека.

«Дорогой Максимилиан,

Я решаюсь написать Вам это письмо, скрепя сердце, лишь потому, что верю в нашу с Вами дружбу. И верю в то, что Вы, как человек чести и благородства, сможете понять меня и принять правду, какой бы горькой она ни была.

Вы, наверное, помните, что в апреле этого года, когда тяжело заболел наш уважаемый батюшка, Мишель приезжала домой. И осталась здесь на некоторое время, когда он, увы, почил, оставив нас всех в глубокой скорби. До сих пор мое сердце болит по нему, не в силах смириться с этой утратой.

Но я пишу Вам не об этом прискорбном событии. Дело в том, что Вы, связав свою судьбу с моей сестрой, не подозревали, что она не совсем здорова душевно. Наша маменька, конечно же, предпочла скрыть от Вас этот прискорбный факт. Мишель больна, она подвержена приступам истерии, частым и неконтролируемым. Но и кроме этого, к великому сожалению, она не видит ничего предосудительного в кровосмешении, в этой гнусной и порочной связи.

И вот, воспользовавшись всеобщей скорбью и суматохой, во время болезни батюшки, она вела себя совершенно не целомудренно, бесстыдно и нагло. Она всячески приставала ко мне, домогалась меня, и, можно сказать, надругалась надо мной, воспользовавшись моим подавленным состоянием и растерянностью. Именно эту отвратительную сцену, это гнусное домогательство и заметил наш отец. И, не в силах вынести позора, не в силах смириться с тем, что его дочь оказалась столь порочной, он застрелился.

Ребенок, которого она родила, на самом деле является нашим с ней сыном, плодом этого грязного, противоестественного союза. Его зовут Михаэль, как она и мечтала назвать своего первенца, еще задолго до Вашего появления в ее жизни.

Простите меня, дорогой Максимилиан, что я вынужден так огорчить Вас, открыв Вам эту ужасную правду. Но я не могу молчать, не могу допустить, чтобы Вы и дальше жили во лжи, когда знаю, что Вас так жестоко, так подло обманули.

С наилучшими пожеланиями и надеждой на Ваше понимание,

Джон Кесслер»

Каждое слово этого письма пропитано ядом, ложью и лицемерием. Джон, этот подлец, не только опорочил Мичи, но и обвинил ее в смерти отца, переложив на нее свою вину. Он хладнокровно разрушил жизнь Максимилиана, и все это ради своей гнусной мести, ради удовлетворения своего уязвленного самолюбия. Это письмо - настоящий удар в спину, предательство, которое невозможно простить

Я обнаружила это злосчастное, полное яда письмо на рабочем столе Максимилиана в три часа ночи. В тот самый момент, когда дом сотряс оглушительный звук выстрела. Этот звук... после смерти господина Альберта я не спутаю его ни с чем, он навсегда врезался в мою память, как ледяной осколок. Этот звук предвещал беду, и я, затаив дыхание, бросилась в кабинет.

Сейчас бездыханное тело Максимилиана лежит на диване, накрытое покрывалом. Он ушел из жизни, не вынеся тяжести обрушившегося на него горя. Мы ждем приезда врача, который должен официально констатировать смерть. А после, как только формальности будут улажены, я немедленно поеду с Францем и маленьким Михаэлем, невинным ребенком, оказавшимся в эпицентре этой ужасной драмы, на остров Кесслеров. Туда, где, я надеюсь, все закончится.

Но это еще не все. Мичи... Мичи тоже мертва. Максимилиан, обезумев от горя и ярости, от той лжи, что обрушилась на него, повесил её в собственной спальне. Он не смог простить ей мнимого предательства, не смог вынести мысли, что она могла так поступить с ним. Его любовь, его доверие, его надежды - все было растоптано в одно мгновение.

А вот маленькую, беззащитную Леону, я нигде не могу найти. Все мои поиски оказались тщетны, ее нигде нет, как будто она испарилась. И, к сожалению, у меня совсем нет времени на то, чтобы продолжать поиски. Мне нужно ехать, нужно заниматься делами, которые не терпят отлагательств.

Я попросила Бруно, нашего гофмейстера продолжить поиски девочки. Я уверена, что он сделает все возможное, чтобы найти ее. Поэтому, какое-то время Леона, если найдется, побудет у него, под его присмотром. Но ты, пожалуйста, как только сможешь, забери её к себе. Я уже предупредила Бруно о твоем приезде, он будет тебя ждать. И, умоляю тебя, постарайся разыскать родственников Леоны, ее тетю или дядю, хоть кого-нибудь, кто мог бы позаботиться о ней. Она не должна остаться одна, брошенная на произвол судьбы. Эта девочка и так уже слишком много пережила для своих юных лет.

К этому письму, я прикладываю еще одно. Письмо, написанное рукой Джона, адресованное мне. Оно пропитано угрозой и манипуляцией.

«Дорогая Герда,

В этом конверте ты найдешь чек на весьма круглую сумму денег, которой хватит на безбедную жизнь, и ключ. Это моё последнее поручение тебе, моя последняя воля, которую ты обязана исполнить. Забирай моих сыновей, Франца и Михаэля, и немедленно уплывай на остров Франца-Лаврентия, что находится в Средиземном море. Там, среди лазурных вод и вечного лета, стоит прекрасный замок Луи-Версаль. Я бывал на этом острове много лет назад и могу с уверенностью сказать, что это настоящий рай на земле. Там всегда тепло, солнце круглый год согревает своими лучами, зреет множество разнообразных фруктов, воздух наполнен ароматами цветов, а сам дом, замок Луи-Версаль, просто восхитителен, он поражает своим великолепием и роскошью.

Воспитай моих детей достойными людьми, вложи в них все самое лучшее, что есть в тебе. Я полностью доверяю их тебе, Герда, как никому другому. Ты сможешь заменить им мать, которой у них больше нет. Но, знай, если ты посмеешь ослушаться меня, если ты не выполнишь моего последнего поручения, то моё письмо, в котором я подробно описываю, как именно ты виновата в моей смерти, дойдёт до нужных людей, до тех, кто облечен властью и вершит правосудие. В этом письме я изложил свою версию событий, и поверь, она весьма убедительна. Так что смотри, не делай глупостей, не пытайся обмануть меня или пойти против моей воли. От этого зависит твоя судьба.

Прощай.

Джон Кесслер»

Не нужно ничего предпринимать, дорогая Фике. Я и без угроз Джона, и без этого шантажа поехала бы на этот остров, выполнила бы его последнюю волю. Ведь Франц называет меня мамой, понимаешь? За все мои тридцать шесть лет, за долгую и непростую жизнь, меня впервые назвали мамой. Это слово, произнесенное детским голоском, перевернуло всю мою душу, наполнило ее таким теплом, такой нежностью, о которой я и не подозревала.

Не переживай за меня, моя милая. Да, скорее всего, мы с тобой больше никогда не увидимся, не сможем обняться, поговорить по душам, как раньше. Но всё в этом мире когда-нибудь заканчивается, такова жизнь. Не грусти, моя маленькая, любимая сестричка. Я бесконечно благодарна тебе за все, что ты для меня сделала, за то, что ты всегда была рядом, поддерживала меня в трудную минуту. Спасибо тебе за это удивительное приключение, которое мы пережили вместе, за те воспоминания, которые останутся со мной навсегда. Береги себя, будь счастлива и, пожалуйста, сделай все возможное, чтобы найти Леону. Она не должна остаться одна.

Люблю тебя всем сердцем,

твоя Герда»

Письма Герды, я тщательно переписал. Каждую строчку я аккуратно перенес на чистый лист бумаги, сохранив не только содержание, но и сам дух этих посланий. Оригиналы же я собираюсь отнести Джону. Лично ему, в его логово. Мичи больше нет. Она ушла, и не то чтобы я её жалел, но это было гадко даже для меня. Я, признаться, не ожидал, что Максимилиан, ослепленный яростью и отчаянием, пойдёт на её убийство. Но, видимо, боль и обида оказались сильнее, затмив его разум.

Джон же, в свою очередь, оказался куда более подлым, коварным и жестоким человеком, чем я думал о нём раньше. Его интриги, ложь, манипуляции привели к этой трагедии, разрушив в одночасье столько жизней. Он превзошел все мои самые худшие опасения.

Я взял с собой свой верный Браунинг, проверил, заряжен ли он, и убрал его в кобуру. Этот пистолет не раз выручал меня в сложных ситуациях, надеюсь, что и в этот раз он не подведет. Лошадь уже оседлана и нетерпеливо бьет копытом, ожидая команды. Она готова к долгому и, возможно, опасному пути. Я выезжаю к Джону через пару минут, буквально сразу после того, как закончу писать эти строки.

Когда я вернусь... Я чувствую, что эта встреча не пройдет бесследно. И, боюсь, эти страницы, которые я веду уже столько лет, ждет очень тяжелая, горькая и, возможно, страшная информация. Предчувствие беды сжимает мое сердце, но я должен идти до конца. Я должен посмотреть в глаза Джону и потребовать ответа за все, что он натворил...