Библиотека Крокодила № 20

Рисунки Л. Филипповой

Москва Издательство «Правда» 1983

ЛЕВ АЛЕКСАНДРОВИЧ КОРСУНСКИЙ

Дружеский шарж И. МАКАРОВА

(Из писем Л. Макеева)

Уважаемый журнал «Легкая музыка»!

Пишу вам, потому что все принимают меня за ненормального, а я просто музыкально малограмотный человек. Так уж сложилась моя жизнь.

Дело в том, что я придумал душевную песню, а записать ее не могу, поскольку не владею тайной музыкальной грамоты.

Песня родилась во мне, когда я мыл посуду, и я тут же замычал ее. Песня мне очень понравилась. Я мычал ее весь день, так как боялся забыть. Наутро я отправился в Союз композиторов и с удовольствием стал там мычать.

— У нас не мычат! — грубо оборвал меня сноб в роговых очках и, заботливо хлопоча, вытолкал за дверь.

Я хотел немного помычать певцу Кобзону, но не знаю, где он живет.

Я понимаю, что, если б у моей песни были слова, ей бы дали «зеленую улицу», но поэтом я, к сожалению, не являюсь. А какой-нибудь прекрасный поэт, может быть, мается, тоскуя по моей песне без слов. Как нам найти друг друга? Мне кажется, что моя песня о любви к родной природе.

Можно мне прийти к вам в редакцию и задушевно помычать?

Р. S. Сегодня я увидел, что моя жена Клавдия чистит картошку и мычит мою песню. Мне было очень приятно. Я пришел к ней, и мы долго мычали дуэтом.

Почему народ должен мучиться и петь всякие паскудные песни?

Я хочу пустить свою песню в народ.

Жду ответа!

Музыкант Макеев».

«Уважаемый тов. Макеев!

Мычать у нас в редакции не разрешается. Пришлите нам магнитофонную ленту с вашей песней.

Редакция».

«Уважаемая редакция!

Сегодня у меня произошла маленькая трагедия. Я придумал новую задушевную песню, но тут же забыл ее.

Посылаю вам свое мычание.

Продолжаю тосковать из-за того, что народ лишают моей песни. Может быть, вы придумаете к ней слова?

Музыкант Макеев».

«Уважаемый тов. Макеев!

Вы намычали нам хорошую песню. Должны вас обрадовать: народ ее давно поет. И слова у нее есть: «Летят перелетные птицы…»

Редакция».

Работал я в то время простым научным сотрудником. Считал там чего-то целыми днями, вычислял, а зачем все это — непонятно. Да и зарплата не удовлетворяла мои возрастающие потребности: я ведь записался тогда на кооперативную квартиру, а никаких нетрудовых доходов у меня, естественно, не было.

Узнал я, что нашему институту нужна уборщица, и пошел в отдел кадров устраиваться по совместительству уборщицей. Удивились в отделе кадров, внимательно изучили мои документы, подумали и сказали, что моя кандидатура их устраивает.

Так и пошло с тех пор: еле досиживал я от нетерпения до конца рабочего дня, потом задерживался как бы по делам и, когда все расходились, снимал пиджак, галстук и начинал хлопотать: принимался мыть пол, скрести стены, пыль вытирать. С удовольствием занимался я этим нехитрым делом. Легко и радостно становилось на душе сразу, как только я брал тряпку в руки и отжимал ее. Обиды и неприятности, которые весь день выплывали откуда-то и мучили меня, казались несущественными и смешными. Дома-то жена не разрешала мне этим заниматься, все сама.

А утром снова, бывало, прибегу в институт раньше всех, приберусь, наведу чистоту и скрепя сердце принимаюсь за свою унылую научную работу. Сижу и все на часы посматриваю: когда же наконец рабочий день кончится и можно будет любимым делом заняться?

Вывесили у нас как-то новую Доску почета. Все сотрудники сбежались к ней, ну и я подошел. И увидел на Доске свою фотографию с надписью: «Уборщица В. И. Серегин». Все, конечно, развеселились. Ну а мне, с одной стороны, лестно, что оценили по достоинству мой нелегкий труд, а с другой — несколько обидно: я ведь еще и научный работник. У меня разносторонние интересы. Осудили меня товарищи по работе. «Не пристало, — сказали они, — ученому уборщицей работать». А уборщице — ученым? Забыли они, вероятно, что у нас любой труд почетен. Ну, я им напомнил об этом, они и притихли.

Вызвал меня через некоторое время директор и сказал:

— Мы тебя, Серегин, увольняем по сокращению штатов. Ты совершенно бесперспективный научный работник. Никакого от тебя толка нет.

— Да как же, Петр Петрович, — промямлил я, — у меня ведь и благодарности есть и на Доске почета висю.

— Ты висишь там как уборщица. Как уборщицу тебя все уважают, а как научного работника — никто. Как уборщице тебе давали путевку в дом отдыха, грамотой награждали. В уборщицах я тебя с удовольствием оставляю.

— Да как же, Петр Петрович, я ведь институт без троек закончил? Совестно только уборщицей работать, — взмолился я.

— Ну, устраивайся где-нибудь по совместительству научным работником. Разрешаю.

Скатилась у меня по щеке от обиды непрошеная слеза, размазал я ее рукавом и ушел.

На следующее утро пришел я, как обычно, в институт спозаранку, только закончил пол мыть, смотрю: чьи-то ноги по коридору идут, обутые в грязные, перепачканные в глине ботинки. Разогнулся я — директорские ноги. Не сдержался я и закричал на директора:

— Ты чего ж это тут натоптал, для тебя я, что ли, пол мыл?!

— Извините, пожалуйста, — смутился директор, — я забыл ноги вытереть.

— Дома-то, небось, не забываешь. А пришел на работу и забывать начал, — разволновался я, — дома-то жена заставила бы самого убирать.

— Я больше не буду, — пробормотал директор и скрылся в своем кабинете.

Зашел я в обеденный перерыв к нему в кабинет прибраться. И что же я увидел: на полу бумажки валяются, окурки из цветочных горшков торчат. Опять разнервничался я.

— Ты почему не уважаешь труд уборщицы? — закричал я. — Для тебя специально пепельницу поставили. Так чего же ты в горшок окурки суешь? Зачем бумажки на пол бросаешь, в корзину попасть не можешь?

Застыдился директор.

— У нас тут совещание было…

— Знаю я ваши совещания. Никакой управы на вас нет. В следующий раз самих заставлю убирать!

Промямлил что-то директор и выскочил в коридор.

На другой день снова мою полы и вижу: директорские ноги идут. Ну что ж, не такие грязные, как вчера, но все-таки и не совсем чистые.

— Опять наследил? — улыбнулся я иронически.

— Слякоть на улице, — оправдывался директор.

— Ты дома в тапочках ходишь? — поинтересовался я.

— В тапочках…

— Ну вот и здесь ходи в тапочках.

Стал директор с мешком на работу ходить, как школьник. Переоденется в гардеробе в тапочки и грязь не натаскивает. А другие сотрудники продолжали безобразничать: и бумажки на пол бросали и курили, где не положено. Измучился я с ними.

Пожаловался я на свою судьбу гардеробщице Ирине Леопольдовне.

— Да ведь они же изверги, — объяснила мне Ирина Леопольдовна.

— Изверги и есть, — подумав, согласился я.

— И ведь сами не работают, только болтают и по коридорам шатаются, мусорят.

— Ты уж мне поверь, Ирина Леопольдовна, — заверил я ее, — совершенно не работают, только дурака валяют. Сам таким дармоедом был.

Прошел тут мимо нас директор, бросил свой окурок в урну, да промахнулся. Оборвалось во мне что-то, метнулся я к нему, замахнулся тряпкой и заорал:

— Подбери окурок!

Вздрогнул директор, подобрал окурок и юркнул к себе в кабинет. Раздались оттуда всхлипы, а потом сдавленные рыдания.

— Ничего, ничего, — как бы успокоила его Ирина Леопольдовна, — вести себя по-людски надо.

А через некоторое время выглянул из кабинета заплаканный директор и сказал мне:

— Вольдемар Иванович, я беру вас научным работником, только из уборщиц уходите.

— Еще чего! — возмутился я. — Я только человеком себя почувствовал. Ни в жисть не соглашусь в научные работники идти.

Снова заперся у себя директор и долго не вылезал. А о чем он там думал, я не знаю. Может, решил увольняться по собственному желанию, может, решил человеком стать, а может, задумал в уборщицы податься.

Встретил я как-то Гришу.

— Попал в институт? — поинтересовался я.

— Попал, — раздулся от гордости Гриша.

— В какой?

— Мясо-молочный.

Улыбнулся я снисходительно.

— А ты? — спросил Гриша.

— Я не попал. Во ВГИК.

— Молодец! — с уважением взглянул на меня Гриша.

Встретил я через год Гену.

— Попал? — полюбопытствовал Гена.

— Нет, — говорю, — не попал. В иняз. А ты?

— А я попал, — как бы оправдываясь, признался Гена. — В автодорожный. Куда уж мне!

С почтением стали ко мне относиться товарищи.

«Куда же, — думаю, — мне на будущий год не попасть?»

Зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Это ты?

— Я.

— Ты почему опять после обеда удрал с работы?

— Так я же, — говорю, — в поликлинику пошел.

— А вчера почему опоздал?

— Я тетю на вокзал провожал.

— А позавчера почему пришел на работу в нетрезвом виде?

— Так ведь после свадьбы.

— Смотри, Вася, ты у меня доиграешься!

— Почему же Вася? — обиделся я. — Я Вова.

— Пискунов?

— Нет, Данилов.

— Извините, — сказал неизвестный, — я не туда попал.

И бросил трубку.

Отключили у нас в доме горячую воду.

— Почему нет горячей воды? — спросил я в жэке.

— И не стыдно тебе? — укоризненно покачал головой техник-смотритель. — Ты из-за горячей воды скандалишь, а раньше-то вообще никакой не было, из колодца носили. Эх, молодежь…

Стыдно мне стало. Вернулся я домой, а у нас свет погас. Позвонил я технику.

— Свет тебе понадобился, — пристыдил он меня, — а раньше совсем света не было, при лучине сидели.

Сидел я в темноте, сидел, и вдруг голова заболела. Хотел врача вызвать, а потом раздумал: раньше-то средняя продолжительность жизни была 30 лет, а мне уже 35.

Прибежал я на работу, вижу: направляется ко мне Самсонов.

— Поздравляю! — сказал Самсонов, загадочно улыбаясь.

— Спасибо, — говорю, — и вас тоже.

С чем же, думаю, он меня поздравляет? Праздник, что ли, какой сегодня?

Только зашел в наш кабинет, как Архипчук тут же бросился меня обнимать.

— Поздравляю! — прохрипел он.

— Спасибо, — говорю. — И тебя тоже.

— А ты меня с чем поздравляешь? — удивился Архипчук.

— А ты меня с чем?

— Я тебя с открытием.

— С каким открытием?

— Ох, скромник какой! — залюбовался мной Архипчук.

Уж не издеваются ли они надо мной? Дело в том, что я вряд ли совершил какое-нибудь открытие, потому что последнее время все больше на машинке для шефа стучу. Конечно, не пристало мне, научному работнику, таким делом заниматься, да я не гордый.

— Ну, старик, — похлопал меня по плечу Зайцев, — замечательную вы с Пискуновым статью отгрохали.

— Да чего там, — засмущался я и скорее побежал к Пискунову. — С чем это все меня поздравляют?

— А ты разве не читал нашу статью в журнале? — удивился Пискунов. — Мы же с тобой как-никак открытие совершили.

— Я ничего не совершал, — разозлился я.

— А помнишь, что ты в прошлом году сделал?

— Что?

— Бразильские джинсы мне достал, вот я и сделал тебя своим соавтором.

— А какое хоть открытие-то? — заинтересовался я.

— Что-то про электричество.

— Какое электричество? Разве ты точно не знаешь?

— Мне говорили, — потерял терпение Пискунов, — да я позабыл, нас ведь там несколько соавторов. Я путевку Бабушкину в санаторий достал, вот он меня и записал в соавторы, а уж я тебя. Нам с тобой нужны научные работы, а ему-то все равно, сколько соавторов.

— Когда же, — говорю, — запись на это открытие была?

— Да еще в том «году.

Отправился я к Бабушкину выяснять, какое же мы открытие совершили.

— Помню, помню, — оживился Бабушкин. — Совершили мы какое-то открытие, только вот какое, забыл. Я ведь часто всякие открытия совершаю. Ты сходи к Волкову, мы у него записывались. Может, он знает.

И он не знал, но нашел эту статью. Прочитал я ее внимательно, не понял, правда, ничего. Забыл я все эти премудрости, а попросить объяснить было неудобно.

Отправился я в наш отдел, встретил по дороге Поповского, поздоровался с ним, а он мне не ответил. Посмотрел на меня с отвращением и отвернулся.

— Что это Поповский со мной не разговаривает? — спросил я у Пискунова.

— Так ведь наше открытие опровергает его открытие, — объяснил мне Пискунов. — Ну ему и обидно, конечно.

Некстати, думаю, я со своим открытием вылез. Надо идти к Поповскому мириться. Мне скоро квартиру должны дать, а он в месткоме фигура, как бы не навредил.

— Ты на меня не обижайся, — миролюбиво сказал я Поповскому. — Я ведь случайно все это открыл.

— Ты что, — поморщился он, — издеваешься? Я над своей работой пять лет корпел, а ты ее взял да уничтожил.

— Так ведь науку остановить нельзя, — беспомощно развел я руками и по-идиотски заулыбался..

— Нечего было соваться со своей статьей, если знаешь, что товарища этим в гроб загоняешь.

— Ну, извини, — говорю, — не подумал. А в чем твое открытие?

— Об электричестве, — насупился Поповский.

— Так и мое об электричестве. А в чем там суть?

— Я уж не помню. Главное, хорошее было открытие.

— Слушай, — доверительно сказал я ему, — не делал я этого открытия, меня на него только записали.

— Какая разница? — заскрипел зубами Поповский. — Меня на мое тоже записали. Надо знать, куда записываешься!

Повернулся и ушел.

Эх, не видать мне квартиры, затосковал я.

— Ты, — закричал я Пискунову, — больше меня ни на какие открытия не записывай! Ни к чему мне ваши интриги!

Сел за машинку и начал работать.

Получил Крылов квартиру и пригорюнился: не осталось у него после этого ни одной надежды.

Мечтал он когда-то купить холодильник. И купил.

Мечтал жениться на Ниночке — и женился. А сейчас и квартиру получил.

«На что же мне теперь надеяться?» — задумался Крылов.

Купил он лотерейный билет и стал ждать, когда «Волгу» выиграет.

Ждал, ждал и выиграл.

А как жить дальше, непонятно.

«Уважаемое телевидение!

В среду вечером я с удовлетворением посмотрел вторую серию прекрасного телефильма «Преступник в синем халате». После окончания фильма я немедленно провел расследование дела и обнаружил, что замечательный следователь тов. Раменский ошибся и овощную палатку ограбил не сторож Киселев, который в ночное время, естественно, задремал на своем посту, а матерый преступник Орехов, который под видом инженера якобы проходил мимо палатки. Мы с моей семьей просим исправить ошибку следователя Раменского и освободить невинно задремавшего Киселева.

С уважением, Л. Макеев со своей семьей».

«Уважаемый тов. Макеев!

Вы заблуждаетесь, считая, что палатку ограбил инженер Орехов, а не сторож Киселев, так как Орехов сам заявил в милицию о том, что овощная палатка ограблена, в то время как сторож Киселев был 12 найден, как вам известно, на месте преступления в растерянности, с морковью в руке.

С дружеским приветом, сотрудник объединения телефильмов М. Портнов».

«Уважаемое телевидение!

Мы с негодованием прочитали ваше письмо. Неужели вам самим непонятно, что инженер Орехов для того и заявил в милицию, чтобы не вызвать подозрений, в то время как сторож Киселев, пробудясь от недолгого сна, естественно, держал в руке морковь и был неприятно удивлен появлением милиции. Просим исправить допущенную ошибку.

С приветом, Макеев со своей семьей, Игнатов, Максимов, Пискунов, Рассолов».

«Уважаемые товарищи!

Вы ошибаетесь, предполагая, что инженер Орехов заявил в милицию, как говорится, для отвода глаз. У него имеется отличная характеристика с места работы, он хороший семьянин, является дружинником. У нас нет оснований подозревать его в ограблении овощной палатки. Кроме того, сторож Киселев сам признался в совершении преступления.

С товарищеским приветом, М. Портнов».

«Уважаемый тов. Портнов!

Мы с возмущением узнали о вашей точке зрения. Неужели вам действительно непонятно, что на заспанного сторожа Киселева было оказано давление распоясавшимся инженером Ореховым? Просим немедленно исправить ошибку и освободить из заключения гр. Киселева. Верим в справедливость нашего правосудия!

Макеев со своей семьей, Игнатов, Максимов, Пискунов, Рассолов, Грушин, Антипенко, Иваницкий, Почкин, Борщева, Полунин и многие другие».

«Уважаемые товарищи!

Мы приносим вам глубокую благодарность за вашу помощь в разоблачении вора-рецидивиста Орехова. За допущенную ошибку следователю Раменскому объявлен строгий выговор, сторож Киселев освобожден из заключения и восстановлен в прежней должности. Надеемся на ваше активное участие и в следующих сериях нашего телефильма.

С глубоким уважением, М. Портнов».

В городе N жили два брата-близнеца. Одного звали Миша, а другого Гриша. Брат Миша был несколько ленив, и брат Гриша всегда отвечал за него на уроках на одни пятерки. Поэтому Миша еще в первом классе забросил учение и не одолел даже грамоты.

«Зачем мне нужна эта грамота? — думал Миша. — Хватит в нашей семье и одного грамотея».

Братья с золотой медалью окончили школу и поступили, естественно, в один и тот же институт.

Однако через некоторое время братья поссорились и больше не разговаривали друг с другом. Надо сказать, что Миша так и не обучился грамоте. Выучил только три буквы — 3, У, Б, — так как фамилия его была Зубков, чтобы не крест ставить, а расписываться.

Кое-как защитил Миша диплом и устроился работать в научно-исследовательский институт. Начальство было им вполне довольно, и через некоторое время его назначили старшим инженером. Трудно ему иногда приходилось, но никто тем не менее не догадывался, что он неграмотный. Телевизор, кино и радио вполне заменяли ему книги, а когда нужно было расписываться, он уверенно ставил свое «Зуб».

Вызвал его как-то к себе директор и предложил прочитать какую-то бумагу. Миша, как обычно, сделал вид, что прочитал, и вернул директору.

— Прочитали? — спросил директор.

— Конечно, — ответил Миша.

— Ну и как?

— Интересно.

— А что интересно? — поинтересовался директор.

— По-моему, это интересная мысль, нужно об этом подумать.

— О чем подумать?

— О том, что здесь написано.

— А что здесь написано?

— Разве вы не читали?

— Я читал.

— И я читал.

Не выдержал директор и сказал:

— В этой анонимке смехотворная жалоба.

Миша заулыбался: действительно, мол, смехотворная.

— Неизвестный написал, что вы неграмотны.

— И вы ему поверили?

— Конечно, нет, но я должен был ознакомить вас с этим письмом. Напишите что-нибудь, — попросил директор.

— Значит, вы в самом деле думаете, будто я неграмотный? — обиделся Миша.

— Ну что вы, просто мне будет приятно, если вы что-нибудь напишете мне на память, — совершенно запутался директор.

— Пожалуйста.

И Миша написал «Зуб».

— А еще что-нибудь?

— Ладно, — сказал Миша, — надоела мне эта волынка — неграмотный я.

— Вы шутите? — вскрикнул директор.

— Ничуть.

И Миша рассказал ему о своей нелегкой жизни.

— Увольняйтесь по собственному желанию, — упавшим голосом произнес директор.

— Не хочу.

— Не можете же вы быть старшим инженером!

— Могу. Десять лет работал, двенадцать статей с соавторами написал. Нигде не сказано, что старший инженер должен быть обязательно грамотным.

— Тогда мы вас уволим.

— А если узнают, что меня уволили, потому что я неграмотный? Десять лет проработал, а вы не заметили этого. Не стыдно?

— Ладно, — смягчился директор, — поработайте пока, только никому не рассказывайте об этой своей странности.

И стал Миша по-прежнему работать. А когда ушел на пенсию ведущий инженер, Мише захотелось занять его место. С этим желанием он и пришел к директору.

— Да вы смеетесь, — нахмурился директор. — Забыли про свою особенность?

— Нечего меня этим попрекать, — обиделся Миша. — Я не виноват, что у меня так жизнь сложилась. Да и никто об этом не знает.

— Не подходите вы на это место, — заупрямился директор.

— Тогда я расскажу всем, что я неграмотный.

Побледнел директор от страха.

Назначили Мишу ведущим инженером.

И на этом посту стал он успешно работать, научную молодежь растить.

А когда освободилось место заместителя заведующего лабораторией, Миша захотел занять его. Поделился своим желанием с директором, а тот опять заупрямился. Тогда Миша громко, так, чтобы и в коридоре было слышно, спросил директора:

— Может быть, я не подхожу на это место, потому что неграмотный? Так я не скрываю этого.

— А хотите, я вас грамоте обучу? — неожиданно предложил директор.

— У меня не получится, — засмущался Миша.

— Получится, — приободрил его директор, — вы способный.

Научился Миша читать по складам.

Вздохнул директор с облегчением и уволил его по сокращению штатов.

Увидал я на стенде объявление «Меняю две комнаты на одну» и обрадовался. Давно я мечтаю в двух комнатах поселиться.

Пошел, посмотрел: действительно, две комнаты, большие, хорошие, и в квартире всего один сосед. И они посмотрели мою комнатушку — тоже понравилась. Решили меняться. И тут я задумался: «А почему же они все-таки меняются? Может, сосед негодяй? Надо проверить».

Подошел я к нему на кухне, испытующе посмотрел на него и предложил:

— Может, выпьем?

— Я не пью, — ответил сосед.

— А в карты сыграем?

— Я не играю.

— Тогда, может, на бега сходим?

— Я на бега не хожу.

— Постучим в домино?

— Я не стучу.

Чем же он тогда занимается? Опасный человек. Не буду я с ними меняться.

Попросился ко мне как-то Леонид Петрович, сосед мой, телевизор посмотреть. Как раз футбольный матч «Спартак» — «Динамо» начинался. Ну; я и разрешил. Человек он хороший, ничего не украдет, не сломает — чего ж не пустить? Устроились мы перед телевизором. Он за «Спартак», как оказалось, болеет, а я за «Динамо».

— Что тебе, Леонид Петрович, на день рождения купить? — спросил я.

— Не знаю, — застеснялся Леонид Петрович.

— Ну, а я-то тем более не знаю. Чего тебе иметь хочется?

— Телевизор хочется, — признался Леонид Петрович.

— Эк, куда хватил. Откуда же у меня такие деньги? А еще чего тебе хочется?

— Еще мотоцикл хочется.

— Да ну тебя, — расстроился я, — мне самому мотоцикл хочется.

Тут положение у наших ворот стало угрожающим. Я затаил дыхание… Забили нам гол! Застонал я от горя, а Леонид Петрович стал подхихикивать, потирая руки. Обрадовался он, что нам гол забили.

— А чего ты радуешься? — не выдержал я. — Думаешь, я не видел, как ты вчера со стройки кафельные плитки принес?

— Так ведь я их купил, — смутился Леонид Петрович.

— Знаю я, как ты купил: на стройке работаешь и станешь кафель покупать?

Не нашелся тут Леонид Петрович, что ответить.

А наши пошли в наступление… Угрожающее положение у ворот противника… Гол!

Вскрикнул я от радости, бросился обнимать Леонида Петровича, но тот отодвинулся от меня с отвращением.

— Да брось ты, — успокоил я его. — Ну, может, ты и правда этот кафель купил. Кто тебя знает?

— Думаешь, я не знаю, кто тебе сегодня утром звонил? — прошипел Леонид Петрович.

— С работы.

— Знаю, с какой она работы, я ее голосок сразу признал.

— Ну, что тебе еще хочется на день рождения? — успокоил я его.

— Холодильник хочется, — отвлекся от своих огорчений Леонид Петрович.

— Какой?

— «ЗИЛ».

— Где же я столько денег возьму?

Ударил тут нападающий «Спартака» по нашим воротам, попал мяч в штангу и отскочил в сетку. Засопел от восторга Леонид Петрович.

— Здорово мы вам вложили?

Не вынес я такого. Схватил его за плечи и встряхнул как следует.

— Думаешь, я не знаю, в каком ты виде вчера с работы пришел?

— В каком? — Забарахтался у меня в руках Леонид Петрович.

— В нетрезвом.

— Так ведь пиво…

Выпустил я его на свободу.

— Чего тебе еще хочется иметь? — сжалился я над ним.

— А я тебя, между прочим, не приглашал на день рождения, — нагрубил он мне.

— А я тебе ничего и не собирался дарить, так просто поинтересовался.

Создалось опять угрожающее положение у наших ворот за минуту до финального свистка. Стал Леонид Петрович повизгивать от нетерпения. Сжались мои кулаки, заиграли желваки. Понял Леонид Петрович обстановку и выскочил из комнаты. Конец матча он дослушал в ванной по радио. Но я его и там нашел.

(Из писем Л. Макеева)

«Уважаемая выставка!

Сегодня я побывал на выставке детских рисунков и понял, что могу рисовать не хуже многих детей. Придя домой, я тут же нарисовал детский рисунок «Предательство». Посылаю его вам.

Леонид Макеев».

«Дорогой Леня!

Твой рисунок встревожил нас и заставил задуматься о твоей судьбе. На рисунке «Предательство» изображены целующиеся дядя и тетя. Второй дядя с перекошенным от ненависти лицом бежит к ним, пряча за спиной нож. Все твои герои — инвалиды: у первого дяди нет ноги, у второго — руки, а у тети — носа и ушей. Кроме того, лица у них зеленые. Почему? Где ты все это видел, Леня? Такого не бывает. Судя по рисунку, тебе не больше восьми лет. Рисуй то, что окружает тебя: цветы, солнце, собачек, но ни в коем случае не целующихся инвалидов!

Попроси, пожалуйста, своих родителей зайти к нам.

Желаю успехов!

Сотрудник выставки Кашин».

«Дорогой Кашин!

Ты пишешь, что такого, как на моем детском рисунке, не бывает, и ошибаешься. Этот рисунок — исповедь моей души. Тетя на рисунке — моя преданная жена Клавдия, первый дядя — мой лучший друг Шарафутдинов, а дядя с ножом — это я. Что касается того, что у нас не хватает рук и ног, — это недоразумение. Я забыл их нарисовать. Лица у предателей зеленые, потому что они позеленели, когда увидели меня.

Мне мой рисунок очень нравится.

Мои родители к тебе зайти не могут по уважительной причине. Мне уже тридцать девять лет.

С приветом, Леня».

«Уважаемый тов. Макеев!

Мы не знали, что вы взрослый человек! Не советуем вам рисовать детские рисунки. Надо было это делать раньше. В вашем рисунке не чувствуется свежести и непосредственности ребенка.

С приветом, Кашин».

«Дорогой Кашин!

Свежести и непосредственности во мне очень много. Я это сам чувствую, а моя жена Клавдия сегодня мне на это намекнула.

Рисовать детские рисунки я все равно буду, несмотря на то, что вы этим недовольны и не выставляете мои произведения на всеобщее обозрение. Без искусства я теперь жить не могу.

Почему притесняют взрослых людей? Предлагаю организовать выставку детских рисунков пожилых людей. Хватит старикам закапывать свой талант в землю!

Л. Макеев».

Ко мне пришли гости.

— Сыграй что-нибудь, — попросил меня Пантелеев, когда увидел новое пианино.

— Не хочется.

— Сыграй!

— Не хочется.

— Ну, сыграй! — канючили гости.

— Не умею, — признался я.

— А зачем же пианино купил? — не унимался Пантелеев.

— Для сына.

— У тебя же нет сына!

— Нет, так будет.

«Ах, негодяй, — думал я о Пантелееве, — знал ведь, что я не умею на пианино играть, перед Леночкой хотел меня опозорить».

Подошла ко мне Леночка и говорит:

— Какой же вы, Федя, интеллигентный: даже играть не умеете, а пианино купили.

Подъехал я как-то утром к институту на своем новеньком желтом «Запорожце» и вижу: спешит на работу наш известный ученый Николай Николаевич Грушин, потом обливается. Смотреть на него жалко — совсем человек забегался. Подошел он ко мне, поздоровался приветливо за руку. Я даже удивился. Никогда раньше Николай Николаевич не замечал меня. Да это и понятно: он знаменитый ученый, а я кто?

— Давно «Запорожец» купили? — спросил Николай Николаевич, отдышавшись.

— Да нет, — засмущался я, — недавно.

— То-то я и не видел его. Ну, а вообще как жизнь?

— Да и вообще, — честно ответил я ему, — хорошо.

— А научные успехи как?

Потупился я. Не люблю таких вопросов.

— Скромные.

— Слышал, слышал, — оживился Николай Николаевич. — Вы знаете, что в моей лаборатории вакантное место есть?

— Как же не знать, Николай Николаевич!

Дело в том, что давно пустовало в его лаборатории одно заветное место с завидной зарплатой. Целый год подбирался на него достойный кандидат, но так и не подобрался. Я и кандидатом-то себя не считал никогда, я ведь скромный, но мечтать об этом, честно говоря, мечтал.

— Так вот, — продолжал Николай Николаевич, — мне кажется, что вы хороший человек.

Застеснялся я, хотел возразить, но не успел.

— И вы мне подойдете на это место. Беру.

Потрепал он меня по плечу и ушел. А я так и остался стоять на улице, обалдевший. Может быть, шутка такая? Да нет. Николай Николаевич шутить не любит, да и жестоко это. Чем же я заслужил такую честь? Может быть, Петухов ему обо мне что-нибудь хорошее сказал? Вряд ли. Может быть, Кутузов? Тоже нет. Может быть, Самаркин? Невозможно. Да никто обо мне ничего хорошего не скажет. Все мечтали попасть на это место. И тут я вспомнил: Николай Николаевич — заядлый шахматист, как и я. Вот для чего я ему нужен!

В первый мой рабочий день на новом месте Николай Николаевич спросил меня:

— Ты завтра утром до работы за мной заедешь?

— Конечно, заеду, Николай Николаевич.

Мне ведь нетрудно.

И стал я с тех пор привозить его на работу и увозить обратно. А как-то он сказал:

— Ты, Григорий, завтра отвези тещу на дачу.

— А как же работа? — не понял я.

— Какая тут может быть работа? рассердился Николай Николаевич.

Дураком я себя почувствовал. Действительно, ляпнул глупость.

Отвез я тещу на дачу, а потом регулярно стал отвозить и привозить ее. Жену Николая Николаевича по магазинам развозил. Детишек его надо в спецшколу подбросить? Надо. Им же через дорогу переходить. Уставать я стал очень. Нервы поистрепались: целый день за баранкой. Штрафовали меня часто, зато в институт только за зарплатой приезжал.

И все-таки взыграла моя гордость: кто я в конце концов — шофер или младший научный сотрудник? Заняться наукой? Но как-то отошел я уже от нее, забыл многое. А наука, говорят, еще дальше вперед ушла. Но все-таки гордость пересилила: решил вернуться к научной работе — товарищи помогут наверстать упущенное. Только вот как отказать Николаю Николаевичу в машине? Обидится. Думал, думал и придумал такую хитрость. Когда Николай Николаевич послал меня куда-то съездить, я затаил дыхание и прямо в глаза ему сказал, что продал, мол, «Запорожец».

— Зачем? — вскрикнул Николай Николаевич.

Потрясло это его очень, как будто я его машину продал.

— Буду на «Волгу» копить, — простодушно объяснил я.

— Так ведь ты при своей зарплате через тридцать лет «Волгу» купишь! — разъярился Николай Николаевич.

— А они, говорят, скоро подешевеют, — пошутил я.

Укоризненно посмотрел на меня Николай Николаевич, и стыдно мне стало. Нехорошо все-таки обманывать руководство.

— Может, в шахматы сыграем? — растерялся я.

Надо сказать, что нам ни разу не удалось сыграть в шахматы. Все дела, дела…

— Какие там к черту шахматы, — вздохнул Николай Николаевич.

Стал я снова ходить на работу (на машине-то теперь неудобно ездить). Как-то все непривычно там мне показалось, интересно. Много новой техники появилось. С коллегами познакомился. Походил я так несколько дней, и вдруг вызвал меня к себе Николай Николаевич и сказал:

— Я вот тут посмотрел ваше личное дело и увидел, что придется нам с вами расстаться.

— Почему? — . закричал я.

— За последние несколько лет вы совершенно не дали научной продукции.

— Так когда же я мог ее дать, Николай Николаевич, если я вас целыми днями возил?

— Не знаю, кого вы там возили, — официальным голосом сказал Николай Николаевич, — а научную продукцию нужно было давать. Вы, очевидно, забыли, что вы все-таки не шофер, а научный работник?

Не ожидался такой черной неблагодарности. Уволили меня.

А через несколько дней остановилась около института новенькая голубая «Волга». Взяли на мое место Мишу Тараканова. Пока я работал не покладая рук, он в сберкассе деньги накопил и купил себе голубую «Волгу».

А я так думаю: «Не в том дело, кем работает человек, а в том, что уважать он себя должен». А я теперь себя очень уважаю: куда хочу на своем «Запорожце», туда и еду. А через тридцать лет у меня и своя «Волга» будет.

Пришел я на работу.

— Ты почему на час опоздал? — набросился на меня Архипов.

— А я, — говорю, — проспал.

— Нет, я серьезно, — допытывался Архипов.

— Ну, будильник вечером забыл завести, — терпеливо объяснил я.

Поработал я, поработал и пошел в раздевалку.

— Ты куда? — заинтересовался Архипов.

— В кино, — честно признался я.

— А может, в поликлинику? — забеспокоился Архипов.

— Нет, в кино. Сейчас сеанс начинается.

— Ты что же, — умоляющим голосом заговорил Архипов, — соврать не можешь? Мог бы ведь что-нибудь придумать!

— А мне, — говорю, — врать надоело, буду теперь только правду говорить.

— Совести у тебя нет, — огорчился Архипов, — войди в мое положение.

— Ну ладно, — говорю я, — на конференцию пойду.

— Иди, — облегченно вздохнул Архипов, — я и сам сейчас в управление поеду.

Дима Гусев, скромный научный сотрудник лаборатории при винно-водочном заводе, совершил замечательное открытие: он придумал безалкогольную водку. По вкусу, однако, «Гусевская» водка совершенно не отличалась от «Экстры».

«Может, я и не совершил бы своего гениального открытия, — радостно думал Дима, — если б не прочел в газете о том, что за границей начали выпускать безвредные сигареты из капусты, дым которых невозможно отличить от табачного».

Сам Дима, надо сказать, совершенно не употреблял спиртных напитков и даже от запаха водки испытывал легкое недомогание.

Представил себе Дима, что завод их перешел на производство только гусевской водки.

Пьяные в городе, естественно, совершенно исчезают. Все предприятия выполняют план на 200 %. Пол-литра газированной водки стоит 10 копеек, поэтому уровень жизни горожан неизмеримо повышается. В учреждениях устанавливаются фонтанчики с «Гусевской». Продолжительность жизни достигает ста пятидесяти лет.

На центральной площади возвышается памятник Диме Гусеву. Размечтался Дима, и вдруг обожгла его такая мысль: а вдруг все-таки «Гусевская» водка отличается по вкусу от «Экстры»?

Налил Дима в бутылку из-под «Экстры» своей водки и поспешил домой.

— Степаныч! — постучал он в комнату соседа. — Можно к тебе?

Небритый Степаныч лежал на диване и внимательно рассматривал потолок. Когда Дима вошел в комнату, Степаныч стал шумно принюхиваться, тревожно раздувая ноздри.

— Да, да, я не с пустыми руками, — весело произнес Дима и поставил на стол бутылку «Гусевской».

Степаныч сразу помолодел, засуетился и извлек из кармана плаща два стакана.

— Я ведь не пью, — виновато улыбнулся Дима и наполнил стакан Степаныча.

Степаныч со свистом выдохнул из себя весь воздух и осушил стакан.

— Ох, хорошо прошла! — радостно закряхтел Степаныч.

Дима снова наполнил его стакан. Степаныч выпил и замер, ожидая привычного эффекта.

— Что это со мной? — испуганно заморгал Степаныч. — Заболел, что ли? Чего это я не балдею?

— Это водка такая, — с удовольствием объяснил Дима, — безалкогольная. Сам ее изобрел.

— Ты что, издеваешься надо мной?! — озверел Степаныч. — Я к тебе с чистым сердцем, а ты вон как!

— Да что вы! — затрепыхался у него в руках Дима. — Она ведь безвредная, а по вкусовым качествам не отличается от «Экстры».

— Плевал я на их вкусовые качества, — прохрипел Степаныч, — еще раз угостишь такой водкой — пришибу!

Выскочил Дима из его комнаты и заперся у себя.

«Что же это получается? — в отчаянии думал он. — Если станет известно о моем открытии, конечно, будет выпускаться только моя водка. Никто ее покупать не станет. В первый день из магазинов исчезнут все вина. На второй день исчезнут политура, одеколон, зубной порошок. Горожане потянутся в другие места. Постепенно город опустеет».

Всплакнул Дима, когда представил себе такую картину. Бросился он к своим записям и сжег их.

Петя Зайцев и сам не знал, почему ноги привели его вечером на этот захудалый стадион, да еще в дождь, когда там не было ни души. Но потом он вспомнил, что сегодня, если бы не дождь, должна была бы состояться тренировка. Вот ведь как странно бывает: он забыл, а ноги помнили и привели его куда надо.

Почему-то ему захотелось попрыгать в длину. Он разделся, похлопал себя по ногам, чтобы согреться, разбежался и оттолкнулся. Долго, как бы паря, он летел и наконец плавно приземлился в желтую кашу мокрого песка. Измерил рулеткой длину прыжка и обалдел: девять метров пятьдесят сантиметров! Мировой рекорд! Сам себе не поверил Зайцев. Снова разбежался и полетел, перебирая ногами, как при замедленной съемке. Девять метров шестьдесят сантиметров.

«Что же со мной случилось? — лихорадочно думал Зайцев. — Ведь мой личный рекорд пять метров тридцать сантиметров».

Оделся он быстренько и побежал к товарищам делиться своей радостью. Не поверили они ему, на смех подняли.

На следующий день Зайцев публично разбежался и пролетел ровно пять метров десять сантиметров. С жалостью и состраданием посмотрели на него товарищи.

«Разве им теперь докажешь? — затосковал Зайцев. — И надо же, чтобы никого вчера на стадионе не оказалось».

Ушел он с тренировки и стал мучительно припоминать, что же такое необъяснимое приключилось с ним, что удалось ему мировой рекорд установить. И вспомнил, что как раз вчера утром жена впервые сказала ему ласковое слово. Вспомнил Петя, как приятно ему стало, какую легкость он ощутил во всем теле, и даже чуть не полетел от восторга. «Так вот в чем дело! — радостно подумал Зайцев. — Ну ничего, скажет она завтра ласковое слово, я тут же побегу на стадион и прыгну».

Но не сказала ему жена назавтра ласкового слова, не сказала и послезавтра и через месяц не сказала. Суровая она у него была. «Что же мне делать? — в панике рассуждал сам с собой Зайцев. — Как выудить у нее ласковое слово?»

Стал он посуду мыть, за картошкой ходить, два раза в день пылесосить квартиру, а когда ребенок родился — пеленки стирать. Не было ему за это ласкового слова. Пошел Петя и купил жене стиральную машину, холодильник, «Запорожец», дачу, норковую шубу — влез в долги по уши и с нетерпением стал ждать ласкового слова. Не дождался. А его жалкий личный рекорд все не улучшался, и отчислили его из секции за бесперспективность.

Долго мучился так Зайцев и наконец придумал: «А что если я ей скажу какое-нибудь ласковое слово, может быть, тогда и она мне ответит ласковым? А что же ей сказать: дорогая, любимая, чудесная? Стыдно как-то, непривычно. Обидится еще или заподозрит что-нибудь. Может быть, курочкой назвать? Глупо, не принято это у нас».

Не знал Зайцев больше никаких ласковых слов. Полистал книжки — не написано там про это. Но тут случайно выплыло откуда-то из глубин памяти забытое слово: родная. Зайцев и решил его использовать.

— Родная, ты пойдешь сегодня в магазин? — спросил Зайцев и затаил дыхание.

Оцепенела жена от таких слов, а когда пришла в себя, у нее тоже откуда-то вырвалось:

— Да, милый, мне надо купить морковку и петрушку.

Обезумел Петя от счастья, помчался он на стадион. Опять как назло никого там не было. Разделся, разбежался и прыгнул. Измерил рулеткой: три метра двадцать сантиметров.

В тот день исполнилось Пете Зайцеву шестьдесят лет.

«Вот всегда так, — невесело размышлял Петя вечером за стиркой белья. — Почему-то все приходит слишком поздно».

Ну что стоило ему на сорок лет раньше догадаться сказать жене это простое ласковое слово и в ответ получить тоже очень ласковое? Он бы очень далеко прыгнул в длину, и жене тоже, может быть, захотелось бы прыгнуть в длину или в высоту или еще что-нибудь необыкновенное сделать. А теперь вот все это ни к чему, не нужны им теперь эти ласковые слова, без пользы они.

Взгрустнул Петя и вдруг захотел сказать жене какое-нибудь ласковое слово, а для чего ему это нужно, он и сам не знал.

Сижу в гостях у поэта Мухина, пью чай и ловлю на себе умоляющие мухинские взгляды. Значит, надо просить его стихи почитать.

— Почитайте стихи, — говорю я Мухину.

— Да чего там, — скромничает Мухин, — ерунда какая-то получилась. Ну, слушай!

— Действительно ерунда, — говорю я Мухину, когда чтение окончено.

— Ерунда? — набычивается Мухин. — А у тебя-то что? Ты ведь бездарь!

— Извини, я неточно выразился. Это неплохие стихи.

— Неплохие? — разочарованно переспрашивает Мухин.

— Ну, гениальные, — выжимаю я из себя.

— Да чего там, — расцветает Мухин, — ерунда какая-то.

Вышел я из кабинета и увидел, что прямо на меня, растопырив руки, надвигается Пискунов.

«Попался», — беспокойно подумал я.

И действительно, стал меня Пискунов изводить своими любовными историями.

«Ну ничего, — утешил я себя. — В месяц я получаю 120 рублей. Значит, 4 рубля в день. Выходит, что за разговор с Пискуновым я получу полтинник».

Потом я заработал гривенник, беседуя с Ирочкой. Потом 75 копеек за то, что утешал Пастухова. Потом 15 копеек за объяснение в любви Людмиле.

После всего этого я пошел и поработал на 30 копеек. Тут подошла Людмила, и мы еще на пятак выясняли наши отношения.

Кончился рабочий день. Вышел я на улицу и вдруг увидел, что Людмила ко мне направляется. Метнулся я от нее в подворотню.

Что я, дурак, что ли, бесплатно с ней разговаривать?

(Из писем Л. Макеева)

«Дорогая Клавдия!

В то время как ты отдыхаешь без меня на знойном юге, ведешь там неизвестный мне образ жизни, к нам в дом пришло большое человеческое счастье: наша малолетняя дочь Анастасия влюбилась неизвестно в кого, скорее всего в какого-нибудь прохвоста. Я, конечно, понимаю, какое это волнительное чувство — первая любовь во время созревания организма, поэтому я постарался разделить с нашей Анастасией ее радость.

Я и сам вспомнил свою первую любовь, которая, кстати говоря, ничем хорошим не кончилась.

Тревожит меня другое: достаточно ли мы с тобой развили у Анастасии девичью гордость и женскую честь? Я на это не обратил внимания. На всякий случай я сегодня весь вечер рассказывал ей о простых женщинах, которые и коня на скаку остановят и в горящую избу войдут. После этого я прочитал ей вслух заметку из «Вечерки» об одном юноше, который не платил алименты двум своим женам, спекулировал балалайками и поворовывал иконы. Мы с Анастасией возмущались его поведением.

Долго ли ты будешь сидеть на своем юге, который располагает к самым нехорошим поступкам! По себе знаю.

Твой Леонид».

«Дорогая Клавдия!

Мне кажется, что любовь нашей Анастасии к этому нахалу растет. Во всяком случае, она пролила чернила на ковер, разбила стекло и грубит мне пуще прежнего.

Я боюсь вспугнуть ее первую девичью любовь, но в наличии у нее девичьей чести по-прежнему сомневаюсь. А спросить у нее самой неудобно. Сегодня я читал фельетон из «Вечерки» об одном человеке, который обещал жениться сразу трем женщинам, обобрал их и женился на четвертой. Сейчас три матери-одиночки рвут на себе волосы. Наша Анастасия задумчиво спросила меня:

— Неужели все мужчины такие?

Я подумал и ответил ей:

— Нет.

Все сослуживцы смеются надо мной из-за того, что я отпустил тебя одну на юг. Я грызу свои локти! Что ты со мной сделала?

Твой Леонид».

«Дорогая Клавдия!

Мне кажется, что девичья гордость и женская честь у Анастасии все-таки есть, поэтому больше о простых женщинах я ей не рассказывал. Правда, в позавчерашней «Вечерке» она увидела портреты матерей-героинь, и глаза ее не по-хорошему заблестели. Вчера весь вечер я рассказывал ей о мужчинах-преступниках. На ее вопрос, бывают ли хорошие мужчины, я подумал и ответил:

— Да.

Как я сегодня узнал, Анастасия написала заявление в милицию на своего жулика. Встревоженная моими вчерашними рассказами, она во время совместного купания с ним в реке решила, что он хочет ее утопить. Я в этом сомневаюсь, но то, что он подлец, совершенно ясно.

Как видишь, по традиции первая любовь и у нашей Анастасии кончилась неудачно.

Со своего юга ты можешь вообще не возвращаться! Никакие оправдания тебе все равно не помогут! Я тебе не верю! Не может быть, чтобы ты три недели только загорала да читала газеты. Как же тебе не стыдно! А я так верил тебе всегда, Клавдия! И вот теперь, бесчеловечно обманутый, я лью слезы и продолжаю кусать локти.

Твой Леонид».

Часто в газетах пишут о том, что пора создать у нас брачные конторы, а то, дескать, встретишь в кои веки когда-нибудь в автобусе родственную душу, заговоришь с ней, а она не ответит. Так что очень нужны эти конторы. Ждал я, когда их создадут, ждал и состарился. «Без них обойдусь», — решил я и написал такое объявление: «Мужчина тридцати пяти лет, имеющий незаконченное высшее образование, язву желудка, волосы редкие, рост 177, см, вес 74 кг, любит пельмени, цыплят-табака, Кафку, Гамсуна, Кобзона, ищет белокурую женщину 20–22 лет, с высшим образованием, умеющую хорошо готовить, интересующуюся искусством, для заключения брачного союза. Обращаться по адресу…» Приклеил свое объявление на забор и стал ждать. Через полчаса раздался звонок в дверь. Открыл я, вижу: молодая, белокурая женщина.

— Я по объявлению, — засмущалась она.

— Заходите.

— У вас, — говорит, — однокомнатная квартира?

— Да.

— Сколько метров?

— Двадцать.

— Балкон есть?

— Нет.

— Санузел раздельный?

— Да.

— Ну, что ж, — говорит, — я согласна.

Симпатичная девушка, застенчивая.

— А разве, — поинтересовался я, — вы меня уже полюбили?

— А как же? — отвечает.

— Оставьте ваш адрес, я подумаю.

Только она ушла, снова звонок в дверь. Опять невеста. Тоже симпатичная.

— Ты что ль, — говорит, — женишься?

— Я.

Осмотрела она меня испытующе с ног до головы.

«Надо, — думаю, — ее культурные запросы проверить».

— Вам, — говорю, — Лорка нравится?

— А я, — говорит, — с ней незнакома. Какая у тебя зарплата?

— Шестьдесят рублей.

Посмотрела она на меня с отвращением и ушла.

Получаю-то я сто рублей, а солгал для того, чтобы не по расчету за меня замуж выходили, а по любви. Посмотрел я на себя в зеркало и взгрустнул: полюбит ли меня кто-нибудь?

Снова звонок. Открыл я. Вошла немолодая, полная женщина с усиками. Сняла она валенки и говорит:

— Я вас давно ищу.

И смотрит на меня влюбленными глазами.

— Коля, — представился я.

— Тамара Степановна.

«Как же, — думаю, — от нее избавиться?»

— А я, — говорю, — шестьдесят рублей получаю.

— Это, — говорит, — ничего, я тебя прокормлю.

— Так ведь я недавно из заключения вышел.

— Ну и что же, — успокоила меня Тамара Степановна, — ты оступился, я тебя поддержу. Давай я тебе ужин приготовлю, проголодался небось.

И стала она вытаскивать из своей сумки всякие продукты, ласково посматривая на меня.

«За что же, думаю, она меня так полюбила?»

— Ты читать любишь? — поинтересовалась Тамара Степановна.

— А я неграмотный.

— Ну я тебя грамоте обучу.

— У меня, — разозлился я, — трое детей.

— Бывает, — успокоила меня Тамара Степановна, — у меня ведь тоже двое.

— И квартиры у меня нет! — выкрикнул я.

— Ничего, первое время на вокзале поживем.

— Сумасшедший я, вчера из больницы выписался!

— Думаешь, я нормальная?

Ну, вижу, полюбила она меня на всю жизнь. Пошел я снимать объявление, а очередь от моих дверей до первого этажа доходит.

— Все, — сказал я невестам, — место занято, нашел я свое счастье.

Пошумели они и разошлись.

Больше я в свою квартиру не возвращался.

Ехал я на днях в троллейбусе. Вдруг рядом со мной симпатичная девушка присела.

— Интересно, — говорю, — до какой вы остановки едете?

Она молчит.

— А как, — говорю, — вас зовут, если не секрет?

Молчит.

— У меня, — говорю, — билеты в «Современник» есть.

— А на какой спектакль? — заговорила девушка.

Я встал и вышел на первой остановке. Мне гордые девушки нравятся. А эта заговаривает с первым встречным.

Сидели мы с Люсей в ресторане. Хорошо отдохнули: на 5 рублей 75 копеек. Подошла к нам официантка и говорит:

— С вас 7 рублей 24 копейки.

«Откуда, — думаю, — такая жуткая сумма?»

А официантка стоит и нахально ухмыляется, понимает, что не стану я с ней спорить— перед своей девушкой позориться. Я ведь не скряга какой-нибудь.

«Ну ничего, — думаю, — я еще завтра к тебе забегу, отношения выясню».

— Почему же, — пролепетала Люся, — 7.24, а не 5.75?

— Ах, извините, — вздохнула официантка, — я ошиблась.

«Хорошо, — думаю, — что все обошлось. Жалко только, что Люся скрягой оказалась».

Вошел я к родителям и объявил:

— Поздравьте меня. Я сегодня женюсь.

— Опять? — воскликнула мама. — На ком?

— На Свете, — ответил я.

— На какой Свете? У тебя ведь их несколько.

— На последней.

— А ты проверил свое чувство? — забеспокоился отец.

— Конечно, проверил, — успокоил я его. — Я вчера весь день его проверял и сегодня до обеда.

— Давно вы знакомы? — поинтересовалась мама.

— Не очень. С позавчера.

Застонали мои родители.

— Ну, а чего тянуть-то? — удивился я. — Вот у меня несколько друзей тянули с женитьбой, тянули, пока не разлюбили.

— А она отвечает тебе взаимностью? — вздохнул отец.

— А как же! Конечно, отвечает.

Ну, благословили меня родители, и стал я звонить невесте. Раскрыл записную книжку, а там у меня пять совершенно различных Свет записано.

«Какая же из них любимая?» — попытался я вспомнить.

Набрал номер.

— Здравствуйте, Света! — сказал я. — Это Коля.

— А, привет! Куда ты задевался?

— Да нет, — объяснил я, — я совсем не тот Коля, о котором вы думаете.

— Налакался? — спросила Света.

— Да нет, мы с вами познакомились позавчера, но я забыл сказать, как меня зовут. И я делаю вам серьезное предложение.

— А где мы познакомились? — удивилась Света.

— Разве вы не помните? Я подошел к вам, когда вы выходили из института, и проводил вас до метро.

— А о чем мы разговаривали?

— Я рассказывал вам о том, какой я сложный человек, и о своих комплексах неполноценности.

— Все говорят, что они сложные и что у них полно комплексов, — беспомощно промолвила Света, — а еще что вы говорили?

— Еще я говорил, что у меня бессонница и по ночам я пишу стихи.

— У всех бессонница, все по ночам пишут стихи, — в отчаянии прошептала Света. — А что я вам на это ответила?

— Неужели вы не помните? Вы сказали, что это прекрасно.

Промолчала Света.

— Ну, я такой высокий, черноволосый, — напомнил я

— А, — вспомнила Света, — в дубленке и с браслетом?

— Нет у меня дубленки и браслета. Я был в зеленом пальто и синем берете.

— Ив английских желтых сапожках? — обрадовалась Света.

— Нет у меня английских сапожек, — совсем помрачнел я. — У меня родинка на правой щеке.

— А… — облегченно вздохнула Света, — у вас родинка и шрам на щеке, и вы сутулитесь.

— Я действительно сутулюсь, но никакого шрама у меня нет. Помолчали.

— Ну какой же вы? — печально спросила Света.

Я посмотрел в зеркало.

— У меня веснушки и голубой шарф.

— Что ж вы сразу про шарф не сказали? — обрадовалась Света. — Конечно, я вас вспомнила: у вас усики и греческий нос. Вы мне сразу очень понравились. Я принимаю ваше предложение.

— Спасибо, — откликнулся я, — приходите сегодня в пять часов к Бабушкинскому загсу.

Что-то перегорело во мне, и никакой радости я почему-то не испытывал. Дело в том, что у меня никогда не было черных усиков и греческого носа. Но какая, в сущности, разница? Может быть, это совсем не та Света, которой я рассказывал про свою бессонницу, кто их там разберет?

Позвонил мне Еремин, начальник мой, и говорит:

— Приглашаю двадцатого ко мне на день рождения.

Задумался я. Дело в том, что Еремин недавно женился, а в мои планы, естественно, не входит понравиться его жене.

Еремин ревнив. Ну а как, спрашивается, я могу ей не понравиться, если я красив, умен, молод и чрезвычайно интеллигентен? Что же делать-то? Не пойти? Невозможно. Придется постараться не понравиться ереминской жене.

Постригся я наголо, не брился эти дни, надел рваную рубашку, валенки и пошел в гости.

Пришел. Вижу; молодая, красивая жена.

— Надежда, — представилась она.

— Федя.

Сели мы за стол, я тут же, как бы невзначай, смахнул со стола хрустальную вазу. Вскрикнула Надежда, все бросились меня утешать.

— Нечего, — говорю, — меня утешать, я ведь за эту вазу и заплатить могу.

Достаю два рубля и мелочь начинаю отсчитывать.

— Ну что вы, что вы, — смутилась Надежда.

Ну, думаю, запугал я ее.

— А чего, — говорю, — Надюша, закуски больше нет никакой? Котлеты у тебя недожаренные.

— Извините, — растерялась Надежда.

— Да ладно, не расстраивайся, — похлопал я ее по плечу, — хоть водку поставить догадалась.

Помолчали мы. Посмотрела она мне прямо в глаза и говорит:

— Когда встретимся, Федя?

(Из писем Л. Макеева)

«Дорогая Танюша!

Как сложилась твоя семейная жизнь? Моя — хорошо. Нынешняя моя супруга Клавдия почитает меня, так что ты за меня не беспокойся.

Помнишь, Танюша, в то время, когда мы еще дружили с тобой, я подарил тебе рубиновое кольцо? Интересно, где оно сейчас? Мне сдается, что оно как раз налезло бы на безымянный палец моей преданной Клавдии.

Подарил я его тебе в свое время, потому что горячо любил тебя, и теперь, как ты сама понимаешь, весьма неуместно, чтобы кольцо оставалось у тебя. К тому же я человек семейный, и, если народ узнает, что ты щеголяешь в моем кольце, будет стыдно.

Кроме того, я подарил тебе, помнится, сарафан сорок восьмого размера, пятого роста. Все мои жены были именно такой величины, Клавдия у меня не меньше других. Верни, пожалуйста, сарафан, если он еще в приличном состоянии, что сомнительно, потому что ты сразу же стала активно носить его и в хвост и в гриву. Одеколон «Ландыш», конечно, оставь себе, о чем разговор!

Сам я возвращаю подаренные тобой солнечные очки. Одно стекло у них разбилось, но это не страшно. Тюбетейку, подаренную тобой, я уже износил.

Желаю тебе счастья в личной и общественной жизни!

Бывший твой Леонид».

«Уважаемый гражданин Макеев!

Никаких колец и сарафанов вы мне не дарили! Один раз вы мне подарили килограмм бананов и тут же их съели.

Я же вам подарила портфель «дипломат», шерстяной костюм и тюбетейку. Женщина я еще молодая и цветущая, и все это мне еще самой может пригодиться. Поэтому немедленно верни все по почте, окаянный!

Т.»

«Дорогая Танюша!

Если все, что ты пишешь, правда, в чем я сомневаюсь, значит, я тебя с кем-то перепутал. Поспрошай у своих подруг насчет кольца и сарафана.

По-прежнему желаю тебе счастья в личной и общественной жизни!

Макеев».

Позвонил мне Гена.

— Приходи, — говорит, — сегодня ко мне на свадьбу.

Заглянул я в газету. Вижу, сегодня вечером по телевизору будет концерт Гурченко.

«Гурченко или Кобзон? — задумался я. — Конечно, Кобзон».

— Не могу я к тебе прийти, — говорю Гене, — у меня желудочное кровотечение.

На следующий день позвонил Вася.

— Пойдем погуляем, — предложил Вася.

А по телевизору в это время «А ну-ка, девушки!».

— Извини, — говорю, — Вася, меня только что жена бросила.

И так каждый день. Звонят и звонят.

А потом перестали. Ни одного звонка. Иногда, правда, прачечную по ошибке спрашивали. И то хорошо — хоть поговорить можно.

Затосковал я. «И откуда, — думаю, — такая некоммуникабельность?»

Позвонил Гене.

— Гены, — говорят, — нет дома.

Включил я телевизор, а там, оказывается, в это время «Кинопанораму» показывают.

«Ах ты, негодяй! — думаю. — Знаю я, как тебя нет дома. «Кинопанораму» смотришь!»

Вдруг звонок. Снимаю трубку. Это Вася.

Растрогался я до слез.

— Спасибо, Вася, что не забыл меня. Что делаешь?

— Да ничего, — говорит Вася, — у меня телевизор сломался.

Мог я сделать так, чтобы Егорову не дали квартиры, но не сделал. Мог очернить его в глазах начальства, но не очернил. Мог завалить его работу — не завалил.

Пришел я к Егорову и рассказал, чего я не сделал.

— А ты, — задумчиво произнес Егоров, — оказывается, негодяй.

Вот и делай после этого добро людям!

— Если угадаешь, в какой у меня руке бумажка, — сказал Коля Грише, — ты мне даешь щелчок, а не угадаешь — я тебе.

Гриша не угадал и получил щелчок.

Все засмеялись.

Потом Коля не угадал и получил щелчок.

Тоже посмеялись.

Вошел Николай Петрович.

— Перекур закончен, — сказал он, — все к синхрофазотрону.

Узнал я, что происходит сейчас во всем мире экологический взрыв: кто собаку себе заводит, кто — кошку, а кто — ежа.

Человек я одинокий и тоже давно мечтал завести кого-нибудь, не век же одному вековать. Хотелось бы, конечно, собаку, но соседи по квартире не разрешили, да и поедает она много. И завел я себе муравья. Назвал его Гришей. Бегает он, рыженький, в спичечной коробке, шуршит лапками, делается у меня на душе спокойней. Сначала-то я равнодушен к нему был, а потом привязался, даже в театр взял его как-то с собой.

Гуляли мы однажды с Григорием в парке. Подходит ко мне мой сослуживец Прошин и говорит:

— Что ты тут, Попов, делаешь?

— С Гришей гуляю.

— С каким Гришей?

— С муравьем.

Застыл Прошин от удивления, а потом захохотал издевательски:

— Ты что ж, на поводке его водишь?

Не стал я отвечать на этот дурацкий вопрос, пошел дальше.

А на работе на следующий день шуточки начались.

— Это правда, — спрашивает Зиночка, — что вы муравьем обзавелись?

А сама от смеха давится.

— Правда. Вам же не кажется странным, что у некоторых рыбки имеются?

Вошел тут Илларион Ильич, насупился и говорит:

— Вы бы, Попов, вместо того чтобы с муравьем гулять, доклад подготовили.

— При чем здесь муравей?

— А при том, — хмурится Илларион Ильич, — что у вас нездоровые наклонности.

Прихожу в местком.

— Хотели вам выдать путевку в Пицунду, — прыскает Елена, — а потом раздумали: на кого же вы муравья оставите?

— Муравья я мог бы взять с собой.

Тут уж совсем нечто непристойное началось — такой у них хохот поднялся.

Опоздал я случайно на другой день на работу, тут же Семенов набросился на меня:

— Засиделись вы что-то сегодня со своим муравьем, Попов.

Надоело мне все это, я и выпалил:

— Умер мой муравей!

Посмеялись все и разошлись.

Не рассказывать же им, что я вчера Грише Аннушку принес.

— Мой отец сильнее твоего, — сказал соседский сын.

— Нет, мой сильнее, — возразил мой сын.

— А твой толще.

— Нет, твой толще.

— Почему он так говорит? — обиделся сосед. — Ведь вы же толще меня.

— Нет, вы толще.

— И я сильнее.

— Нет, я сильнее.

Я оказался сильнее.

Приношу я на работу большой железный ящик.

— Это детектор лжи, — объясняю я сослуживцам, — собрал его из деталей своего мотоцикла.

— Как же он работает? — оживляются коллеги.

— Очень просто. Провода прикрепляются к голове испытуемого. Если он говорит правду — загорается зеленая лампочка, а если неправду — красная. Проверил его на всех знакомых — ни одной ошибки.

— Петя, — неожиданно говорит Гаврилова своему мужу, — я хочу, чтоб ты проверился.

— Мне не хочется, — застенчиво возражает Петя.

— Значит, ты меня иногда обманываешь? — допытывается она.

— Ну, ладно, — вздыхает Петя, садится в кресло и присоединяет провода к голове.

— Где ты был вчера вечером? — спрашивает Гаврилова.

— В планетарии.

Загорается красная лампочка.

— Где ты был? — дрожащим от волнения голосом повторяет Гаврилова.

— Ну, в кино.

Снова загорается красная лампочка. Гаврилова в слезах выбегает из кабинета.

— Нашел чего изобрести, — бормочет Петя и с ненавистью смотрит на меня.

— Я хочу проверить Дроздова, — заявляет Гриша.

— Как тебе не стыдно! — возмущается Дроздов.

— Потом и ты меня тоже можешь проверить, — говорит Гриша.

Дроздов неохотно усаживается в кресло.

— Ты про меня говорил что-нибудь директору? — спрашивает Гриша.

— Нет.

Загорается красная лампочка.

— Ну, я сказал, что ты замечательный работник.

Загорается красная лампочка.

Всю неделю мы проверяем друг друга. Все поздравляют меня с гениальным изобретением.

Интересно, что будет, когда узнают, что в моем детекторе лжи вообще горит только красная лампочка?

(написанные Л. Макеевым)

Завещание № 1

Коварный вирус Гонконг № 3 проник в мой организм и безобразничает там. Силы мои слабеют. Во избежание недоразумения после моей преждевременной кончины я желаю составить завещание.

Зеленый костюм с голубыми брюками завещаю своему брату Михаилу. Если он хочет, пусть сделает набойки на моих сандалетах и возьмет их себе. Больше брату Михаилу ничего не давать.

Ненаглядной жене моей Клавдии я завещаю все ее платья, туфли и белье, а также телевизор. Кинескоп пусть она поменяет за свой счет.

Малолетней дочери Анастасии я завещаю свою библиотеку, а именно: книгу о вкусной и здоровой пище и справочник автолюбителя.

Сестре своей Леночке я не завещаю ничего, так как она вчера оскорбила меня недоверием.

Двоюродному брату Семену я завещаю электробритву «Харьков» в исправном состоянии и велосипедный насос. Если от насоса он откажется, передать его брату Михаилу.

Кроме того, десять рублей я завещаю своему сослуживцу Ефимову, которому я их должен уже восемь лет, двадцать рублей — Серебрякову, так как он тоже надоел мне с этим смехотворным долгом.

Газовую зажигалку, на которую Антипов положил глаз, я завещаю ему, если он еще при моей жизни заплатит за нее.

Пылесос я не завещаю никому, так как он мне самому очень дорог.

Умирающий Макеев.

Завещание № 2

В связи с тем, что слухи о моем завещании проникли на службу и там воцарилась в связи с этим нездоровая обстановка, я желаю составить другое завещание.

Кредитор Ефимов, которому я завещал десять рублей, одолженных у него восемь лет назад, остался недоволен. «А если я умру раньше тебя?» — грубо поинтересовался он. «Не умрешь, — слабеющим голосом ободрил я его. — В чем только у меня душа держится?»

Однако, будучи пессимистом, кредитор Ефимов продолжил бесстыдную торговлю. Тогда я предложил завещать ему двадцать рублей вместо задолженных десяти, что, конечно, является грабежом среди бела дня. Он не согласился. Я предложил тридцать. Он согласился, алчно поблескивая своими голубыми глазами.

Серебряков же, которому я был должен при жизни двадцать рублей, с радостью согласился принять от меня после моей кончины сорок и проникновенно благодарил меня всю дорогу до дому.

Кстати, я завещаю еще двадцать рублей Носкову, у которого сегодня занял пять.

Что касается моего двоюродного брата Семена, то, узнав, что я завещал ему электробритву и насос, он бестактно заявился ко мне, чтобы забрать свое наследство, мотивируя это тем, что надолго уезжает в командировку. Узнав о том, что велосипедный насос испорчен, он стал требовать, чтобы я его починил, и учинил безобразный скандал, поэтому пусть насос отойдет жене Клавдии. Бритва Семену очень понравилась, но пусть не радуется, я ее перед смертью все равно испорчу.

Главные же изменения не эти. Сегодня на работе мой начальник Степан Гаврилович разговаривал с мной очень холодно, а когда я поинтересовался причинами этого охлаждения, он обиженно заявил, что не мог себе даже представить, что я забуду о нем после своей смерти. Мне стало нестерпимо стыдно. Поэтому телевизор, холодиль-46 ник и диван я завещаю славному Степану Гавриловичу. Жене по-прежнему остаются все ее наряды.

Состояние моего здоровья несколько улучшилось, что внушает мне некоторые надежды. Во всяком случае, насморк меня больше не тревожит.

Пылесос я по-прежнему оставляю себе.

Умирающий Макеев.

Завещание № 3

Двоюродного брата Семена я лишаю электробритвы, так как наша многолетняя дружба разрушилась и он с плохо скрытым нетерпением ожидает моей кончины, чтобы завладеть бритвой. Надеюсь, что теперь мы снова подружимся.

После того как Степан Гаврилович узнал об изменении в завещании в его пользу, он порозовел от удовольствия и сказал, что никогда мне этого не забудет. Потом он пригласил меня в кино, от чего я, к сожалению, должен был отказаться, так как спешил искупаться в проруби, без чего я чувствую себя совершенно больным.

Затем я заявил Степану Гавриловичу, что решил завещать ему также дачу, мотоцикл, лотерейные билеты и велосипед.

Степан Гаврилович застонал от удовольствия, со слезами на глазах облобызал меня и сказал, что ближе меня у него никого нет. Потом добавил: «Как жалко, что мне уже шестьдесят лет, а вам только тридцать».

Выздоравливающий Макеев.