© Claire McGowan, 2023The moral right of the author has been assertedAll rights reserved

© П. А. Смирнов, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Иностранка®

Мне было уже за двадцать, когда я поняла то, что в этой книге обнаруживает моя героиня Кейт: невозможно говорить об инвалидности как о типичном опыте. Это настолько широкое понятие, имеющее самые разные значения для разных людей, что иногда бывает трудно найти того, чья точка зрения соответствует твоей собственной. В этой книге Кирсти, дочь Кейт, рождается с настолько редким наследственным заболеванием, что у него даже нет названия. Так случилось и в нашей семье, когда в начале восьмидесятых мой брат появился на свет с генетическим нарушением, которое не получило названия до сих пор. Мы даже не знаем, есть ли в мире еще кто-то с таким же нарушением, и от этого становится намного сложнее найти понимание или объяснить людям, насколько глубоки нарушения его здоровья, что и сейчас, в возрасте под сорок, ему требуется почти круглосуточный уход и что нет, это вовсе не похоже на синдром Дауна, хотя он и предполагает наличие целой лишней хромосомы, а у моего брата – только инверсия половины одной из хромосом. Он никогда не сможет ходить, говорить или самостоятельно питаться, и мы даже не уверены, понимает ли он, кто мы такие. Нам, его братьям и сестрам, пришлось осознать, что любой из нас может носить в себе эту болезнь, что серьезно осложняет принятие решений о рождении собственных детей, и что все это напоминает ужасную лотерею: кто-то в семье может тяжело болеть, кто-то – стать носителем, а кого-то может и вовсе не задеть. Чувство вины, боль, закрытость, утраты – я испытала это все. Также верно и то, что даже в одной семье люди могут очень по-разному воспринимать один и тот же опыт. И что, если попытаться проявить отрицательные эмоции по этому поводу, особенно в католической среде, где выросла я, можно столкнуться с осуждением, злословием и изоляцией.

Опыт моей семьи оказался трудным – мы годами заботимся о человеке со множеством сложных и необычных потребностей, даже не зная, способен ли он нас узнавать, и не имея возможности помочь, когда он страдает от боли, о которой не может рассказать. Покинув свой дом в Ирландии, я поняла, что не каждому доводится испытывать подобное и что даже люди с серьезными проблемами со здоровьем могут жить полной и счастливой жизнью и дарить радость своим семьям. Для меня это оказалось неожиданностью и только усугубило чувство вины и несправедливости оттого, что даже в этом замкнутом мирке существуют разные уровни сложности. В этой книге я постаралась немного отразить состояние дефицита радостей в жизни, но при этом показать более неоднозначную и обнадеживающую картину, чем та, которую наблюдала сама как сестра. Эта книга показывает только одну конкретную ситуацию инвалидности. Она может не соответствовать вашей. Я намеревалась пролить свет на жизнь семей вроде моей и вроде той, которую я описываю в этой книге, которые нередко годами борются почти без поддержки, терзаемые любовью и болью. Надеюсь, кто-то увидит в ней опыт, который найдет отклик в его душе.

Начнем историю ближе к концу. Женщина сидела за рулем машины. Как и на всех в этом городе, на ней были джинсы, кеды, солнечные очки и черный джемпер (она никак не могла привыкнуть называть его свитером), хоть день выдался жаркий. В этих местах всегда было жарко. Волосы у нее были светлые, хотя раньше их цвет был другим. Она ехала по скоростной магистрали Лос-Анджелеса, перестраиваясь из ряда в ряд и словно не видя другие машины, и казалось, что рев клаксонов и мелькающие в считаных сантиметрах бамперы других машин были ей привычны. Она съехала с автострады, повернув разом через две полосы, и поехала по извилистой дороге, даже не взглянув на город, раскинувшийся внизу в дрожащем мареве. То тут, то там виднелись склоны, выжженные прошлогодними лесными пожарами, и в любой другой день она не смогла бы смотреть на них, не ощущая того холодка в душе, ужаса перед стихией, бушующей почти на пороге твоего дома и продолжающей надвигаться. Дома по обе стороны дороги были большие, причудливой архитектуры и словно утопленные в склонах холмов, наполовину погруженных в тень, а наполовину залитых ослепительным солнцем. То тут, то там зимородковым крылом мелькали бассейны, но и их она не замечала. Слишком уж сильно злилась. Дальше по извилистой горной дороге, на которой она жила. Пульт, открывающий ворота, уже наготове – в этом городе нет нужды выходить из машины. Ворота открылись с легким щелчком, и она подъехала к приземистому белому дому, окруженному ароматными розовыми цветами. Дома!

Она пронеслась по дому, стуча каблучками по холодным плиткам и чувствуя, как прохладный кондиционированный воздух легонько треплет ее дорогую прическу.

– Конор! Конор!

На лестницу вышел мужчина, явно недовольный вторжением. Он был высокий и поджарый для своего возраста, а было ему, как и ей, пятьдесят. Его светло-рыжие волосы были уже не такими яркими, как в молодости.

– Ты уже дома?

– Нужно поговорить.

Она достала из сумочки телефон и пожалела, что под рукой нет ничего менее хрупкого, чтобы швырнуть к его ногам. Дурацкий мир без бумаги!

– Я тут кое-что увидела в ежедневной рассылке от «Вэрайети». Ты купил права на экранизацию? Хочешь снять по этой книге фильм?

Уже произнося эти слова, она подумала, что, наверное, совершает ошибку. Разве он сам не рассказал бы ей об этом, если бы это было правдой?

– Это… это ведь что-то другое? – Она еще не могла опомниться. – Это же не о… Не о том, о чем я думаю?

Он начал спускаться, ступенька за ступенькой, с нарочитой медлительностью.

– О твоей дочери.

Непривычно было слышать это слово из уст Конора – тефлонового человека, к которому не приставали понятия семьи, духовной близости, ответственности.

– Почему?

– Ты знала, что твой муж написал о ней книгу?

И снова – слова, подразумевающие человеческие отношения, которых больше не существовало. Она не виделась с Эндрю уже пятнадцать лет, и слышать, как его называют ее мужем, было все равно что получить пощечину.

– Ты мой муж.

– Ты понимаешь, что я имею в виду, не глупи.

Он посмотрел на нее, вскинув брови, и она сразу узнала этот взгляд: он ждал, пока она успокоится и начнет мыслить рационально.

– Конечно же, я не знала, что он написал книгу. Он вечно пытался, но мне казалось, что он никогда ничего не доведет до конца.

Даже сейчас, увидев книгу собственными глазами, она не могла в это поверить.

– Так вот, он написал. Воспоминания о ней.

Казалось, что все происходящее – сон, в котором люди, которые никак не могут знать друг друга, прохаживаются по одним и тем же воображаемым пространствам.

– Зачем? И ты купил на нее права?

– Ты сама видела анонс, – пожал плечами он.

Но она все равно не понимала – даже без всякой связи с ней, до неприличия болезненной, чем его могла так заинтересовать эта история?

– Кто захочет смотреть… такой фильм?

– Ну, вот именно. Понимаешь, она же научилась говорить. Вообще-то, это отличная история.

Мысленно он уже приступил к написанию синопсиса. Она это видела – трогательная драма, победа надежды над отчаянием, борьба наперекор всему… Кейт злилась так сильно, что гнев выплескивался сквозь защитный панцирь, который она отрастила много лет назад, чтобы сохранить разум и жизнь. Земля ходила ходуном под ее ногами, хотя и не в буквальном смысле, что нередко случается в Лос-Анджелесе, но это было еще хуже.

– Она не может говорить. Ты ошибся. Господи!

– Не веришь мне – прочитай сама.

Поведение Конора сбивало с толку – казалось, она вызывала у него раздражение, словно это не он только что совершил поступок, потрясавший самые основы их совместной жизни.

– Ты в самом деле решил это сделать, – тихо сказала она. Снять фильм о ней. О ее семье. О том, что она сделала.

Конор сделал неопределенный жест.

– Завтра я лечу в Лондон подписывать контракт.

В день, который оказался последним, Кейт проснулась рано. Она поставила будильник, чтобы оставить в запасе несколько часов на уборку в доме. Эндрю спал посреди кровати, приоткрыв рот и чуть сопя от разыгравшейся аллергии. Она решила, что сегодня не станет на него злиться, и, чтобы подтвердить самой себе это обещание, легонько поцеловала его холодный лоб, подумав при этом, что иногда проще любить спящего человека, который беззащитен и неподвижен. Эндрю даже не шелохнулся. Она запахнула на выпирающем животе шелковый халат, чувствуя его прохладные складки. День обещал быть чудесным, солнце уже пробивалось золотым светом сквозь шторы. Погода в Англии в мае переменчива, но в день рождения Кейт она всегда была хорошей, а сегодня ей исполнялось тридцать. Она добралась до финишной черты капризных двадцатых, и у нее было все, чего она хотела от жизни. Во всяком случае, был Эндрю – добрый и любящий человек с хорошей работой. Красивый и гостеприимный дом, который сегодня предстояло впервые показать гостям, двухлетний сын и еще один ребенок, который должен был родиться через месяц.

На работе она стала хотя бы изредка попадать на экран, освещая некоторые местные новости, пока Кьяра, основной репортер, была в отпуске по уходу за ребенком (ирония судьбы – как часто одной женщине приходится уступать место другой из-за беременности, а теперь настала и ее очередь дать дорогу кому-то еще). Но через полгода она вернется, чтобы вновь взяться за работу, а через год-другой, когда Мэри-Энн наконец решит уйти на покой, станет ведущей. Что еще остается? Может быть, найти себе хобби, научиться делать свечи, фигурки для украшения тортов, собирать букеты. Привести в порядок сад. Теперь, когда главные проблемы решены, у нее появится время. Открыть новые грани своих талантов, отточить старые. Стоя в тихой спальне и разглядывая свой силуэт в зеркале, Кейт позволила себе отправить небольшой лучик радости чуть ниже ребер, где лежал младенец, и ответный слабый удар ножки заставил ее вздрогнуть. Это было чудо, настоящее чудо, даже несмотря на изжогу и боль в ногах и спине. Она приучила себя воспринимать все это с благодарностью.

С душем она решила повременить, чтобы быть как можно свежее к приезду гостей, поэтому бесшумно вышла в коридор и открыла дверь в комнату Адама, надеясь, что он все еще спит, как и его отец. Он молча стоял, вцепившись в перекладины своей кроватки.

– Привет! – удивленно сказала Кейт. – Ты уже сам просыпаешься?

Каким же он был красивым ребенком – с ярко-голубыми глазами, блестящими черными волосами и румянцем на щеках, которые она так любила гладить. Конечно же, она гордилась сыном. И надеялась, что сегодня он будет вести себя прилично и не устроит одну из тех истерик, за которые ей всегда было так неудобно.

Адам ничего не ответил. Он еще почти не говорил, и хотя Кейт решительно заявляла, что беспокоиться не о чем, это ее тревожило. Мокрым подгузником не пахло, ребенок не плакал. Правильно ли будет оставить его ненадолго одного, чтобы просто насладиться тишиной, прибраться в доме?

– Мамочка скоро вернется, – сказала она и выскользнула из комнаты.

Адам не произнес ни звука. Возможно, он наконец-то начал становиться не таким навязчивым.

На кухне она наклонилась, чтобы подобрать разбросанные игрушки, и поцокала языком, увидев грязную кружку и тарелку, которые Эндрю оставил на кофейном столике с вечера. Он что, переломился бы донести их до раковины, раз уж все равно прошел через всю кухню, чтобы лечь спать? Но нет, она не будет с ним ссориться. Только не сегодня. Он так много работал, каждый день ездил в Лондон и обратно в битком набитых поездах, постоянно на ногах. Она не станет кричать на него из-за грязной кружки. Она будет милой Кейт, любящей женой и доброй мамой. Преисполнившись чувством собственного благородства, она взялась за дело.

Дом сверкал чистотой – накануне в семь часов вечера она уложила Адама в кроватку и принялась изо всех сил наводить чистоту, несмотря на просьбы Эндрю сесть и «относиться к этому проще». Ей хотелось сказать, что только один человек в доме мог относиться к этому проще, и это была явно не она. Но теперь она понимала, что усилия того стоили: встать и увидеть, что все вокруг сияет и пахнет воском, а в вазе из толстого стекла распускаются лилии, которые Эндрю считал причиной своей аллергии. Кейт открыла холодильник, разглядывая затянутые пищевой пленкой миски и тарелки с едой, приготовленной накануне. Она решила обойтись без завтрака – мысль о том, чтобы нарушить стерильную чистоту кухни, была невыносима. В голове она прокручивала воодушевляющие сценарии, как прибывают гости, как они говорят: «О, Кейт! Как здесь здорово! Кейт, у тебя такой цветущий вид! Как вкусно! Какая замечательная вечеринка!»

Она вновь оглядела дом – чистые паркетные полы, вымытые с шампунем ковры и диван, ни единой пылинки на мебели, картины, которые она развесила сама, устав ждать, пока Эндрю возьмется за молоток, – и подумала: «У меня получилось! Готово! Я победила!»

Эндрю проснулся в половине десятого и тут же начал стонать.

– Кажется, я простудился. Что-то худо себя чувствую.

Ох уж этот Эндрю со своими простудами! Даже от пациента с лихорадкой Эбола не услышишь столько жалоб. Но работа требовала от него огромных усилий, и нужно было проявлять понимание. Во всяком случае, ей приходилось повторять себе это по несколько раз на дню.

Кейт стояла у раковины и мыла миски из-под только что взбитых сливок. Желе застывало, салаты охлаждались в холодильнике. Ей хотелось, чтобы, когда гости войдут в дом, все выглядело идеально, а он тут принялся рыться в ящиках и колдовать с лекарствами от простуды, рассыпав сладкий мелкий порошок по столу.

– Может быть, уберешь пакет обратно?

Она вытерла порошок и отжала тряпку. Эндрю, поморщившись, прислонился к столу и выпил лекарство.

– Ты уже снял батут с чердака?

Она знала, что он этого не сделал.

– А… Да, сниму.

Он снова уткнулся в «Блэкберри» – что-то вроде навороченного пейджера, самое бесчеловечное устройство в мире. Когда этот предмет оказывался в руках у Эндрю, жена, ребенок и дом переставали для него существовать. Иногда ей казалось, что стоило бы придумать функцию, которая могла бы выводить на экран ее слова: «Установи уже чертов батут. Спасибо. Пока».

Она натянуто улыбнулась.

– Спасибо. Просто… постарайся сделать это до начала вечеринки.

Она была Доброй Кейт, участливой женой, любящей матерью, успешным репортером. Это все было о ней. Не стоило злиться по пустякам.

Из соседней комнаты раздался какой-то треск. Молчание Адама, которого она оставила перед телевизором, не предвещало ничего хорошего. И снова она, на восьмом месяце беременности, подождала, не заметит ли муж. Не заметил.

– Не принесешь его, милый? Пожалуйста!

Эндрю еле оторвал взгляд от экрана, но тут же вернулся к нему, словно экран держал его как рыбу на крючке. Он был весь в работе – она почти чувствовала, как у него сдавливает грудь при виде сообщений, которые требовали ответа даже в субботу. Кейт не собиралась сегодня ссориться. Это был ее день рождения. Она была уже на последней стадии беременности, которая еще позволяла делать ей хоть что-то, и, если он не сможет помочь, то ей придется в одиночку устраивать вечеринку для трех десятков взрослых и детей. Конечно, она могла с этим справиться. Просто она не понимала, почему должна была это делать.

Первой приехала Оливия. Она предложила приехать пораньше, чтобы помочь, но Кейт подозревала, что на самом деле ее коллега часто просто чувствовала себя одинокой. Она знала, что Оливия переехала в Бишопсдин из Лондона, когда нашла работу в региональном офисе Би-би-си, и городок, полный мамочек, устраивавших заторы из колясок в проходах магазинов, оказался не лучшим местом для одинокой молодой женщины.

Она открыла дверь и чуть наклонилась, чтобы живот не мешал ей поцеловать воздух возле щеки Оливии.

– Рада тебя видеть!

Кейт ощутила, как надвигается то противоречивое чувство, которое возникало всякий раз, когда она тратила несколько часов на организацию праздника. Она стояла, оглядывая батарею винных бутылок, еду, разложенную по красивым тарелкам, воздушные шары и цветы и спрашивала себя: зачем они приходят? Почему она должна развлекать этих людей? Хотелось убежать наверх, прихватив с собой праздничный торт. Но Оливия была рядом, а значит, нужно было держать приветливую улыбку.

– Боже! Как здесь красиво! Не знаю, как у тебя получается…

Оливия скинула длинный кардиган с худых белых плеч. Она казалась такой крошечной рядом с Кейт. Но это было нормально. После рождения ребенка Кейт пойдет в зал и, как пишут в журналах, приведет себя в форму.

– Легко, – соврала Кейт. – О… Не стоило…

Оливия принялась выгружать подарки из хозяйственной сумки – розовую орхидею, запотевшую бутылку просекко и букет белых роз в фиолетовой оберточной бумаге. Слишком много всего. Бесит.

– Это тебе. – Цветы. – И кое-что для Адама на случай, если он решит, что ему уделяют недостаточно внимания с новым ребенком и всем прочим. – Что-то небольшое, завернутое в салфетку.

– Как мило с твоей стороны.

Это был намек, что Кейт стоило бы самой купить что-нибудь для первенца? Ей была ненавистна мысль о том, что она что-то делала не так, где-то ошибалась. Ее охватило легкое беспокойство, как и всегда в присутствии Оливии. В доме этой женщины детей не было, но она все равно была матерью. Иногда Кейт задумывалась, не по этой ли причине Оливию, несмотря на все пирожки и самодельные открытки, недолюбливали коллеги по телестудии. Никто толком не знал, к какой категории ее отнести. Конечно, ходили слухи о том, почему девочка – совсем малышка – не жила с Оливией. Но Кейт приходилось быть вежливой. Едва ли легко жить вдали от ребенка, хоть Кейт иногда и представляла себе, как отправляется в длительный отпуск на курорт в полном одиночестве.

– Может, сама подаришь это Ади? Он еще в кроватке, а мне самой его на руки не поднять.

– Конечно.

Как всегда внимательная, Оливия понеслась в детскую, и, вновь ненадолго оставшись одна, Кейт провела ладонью по лилиям и накрытой пленкой тарелке с мясной нарезкой. Волнение перед вечеринкой вступило в полную силу. Вдруг больше никто не придет? А вдруг придут, но не поладят между собой? Вдруг праздник никому не понравится и во всем обвинят ее?

Раздался звонок в дверь, и сердце екнуло.

– Лив? Ты не откроешь?

Ответа не последовало, наверху стояла тишина. Кейт сама поплелась к двери, с трудом преодолев десяток шагов. Звонок прозвенел снова, и она растянула губы в улыбке. На пороге стояли Крис и Келли, чей двухлетний сын Джордан ходил в одни ясли с Адамом.

– Привет! – Келли в тесноватом длинном платье, открывавшем татуировку на ее плече, казалась нервной. – Мы тут принесли… Крис?

– А! – Крис, одетый в рубашку поло и укороченные брюки цвета хаки, неловко протянул бутылку белого вина из супермаркета.

– Как здорово! Здравствуй, Джордан!

Она думала поцеловать малыша, но заметила на его хмуром личике какую-то сыпь. Родители прокололи ему ухо и нарядили в детскую копию формы футбольной сборной Англии – черт бы побрал этот чемпионат мира! Да еще и синтетика в такую жару!

– Проходите!

То, что были приглашены знакомые по яслям, беспокоило ее больше всего – поначалу это казалось неплохим планом, но ночью она решила, что было глупо смешивать такие разные компании. На секунду она задержалась с Крисом и Келли («Зачем они вообще здесь?»), проклиная Оливию и Эндрю за то, что не пришли ей на помощь. Потом в дверь снова позвонили, и это была Зоуи с работы, потом пара постарше – соседи, и вечеринка началась и дальше текла сама собой. Все должно пойти нормально.

Давным-давно, когда он впервые покинул родительский дом и начал каждую неделю созваниваться с отцом, Адам начал считать паузы в разговоре. Эта затянулась надолго. Четыре секунды, пять. Шесть.

– И что? – наконец не выдержал он. – В чем проблема?

Значит, мать вышла на связь. Она была жива, так что ничего странного, что однажды она должна была снова появиться на горизонте.

– В чем?.. В ней, Ади. Столько лет прошло. Она написала мне на электронную почту. Я прочитал, когда проснулся. Она в Америке.

Адам пожал плечами, хотя отец и не мог увидеть этого по телефону. Он слышал, как внизу на кухне дома, который они снимали все вместе, Барри спорит с Илоной из-за масла. «Это не я оставил крошки, это ты его брала, хоть и говоришь, что веганка». Как он от этого устал…

– Я знал, что она в Америке.

– Откуда?

– Пап, есть такая штука – интернет. Ты что, за все эти годы так и не пытался ее найти?

– Ну… нет.

Это означало, что он не хотел искать. Проще притвориться, что у Адама никогда не было матери или что она вышла за дверь, когда ему было семь, и испарилась.

– Ты не… не разговаривал с ней? – в смятении спросил его отец.

Господи!

– Нет, конечно. С чего она вдруг решила написать?

– Из-за книги. Пишет, что нам нужно поговорить.

Адам стиснул зубы. Он немного завидовал отцу, от которого толку было, как от штопаного презерватива, – не только сумел наконец дописать книгу, но и опубликовал ее, получив неплохие деньги, а теперь за права на нее разгорелась настоящая война. А Адам тем временем никак не мог найти звукозаписывающую компанию, которая взяла бы его группу.

– А в чем проблема с книгой?

– Есть один продюсер, который хочет снять по ней фильм. Из Лос-Анджелеса. Конечно, чаще всего подобные проекты заканчиваются ничем, но все равно – это неплохо…

Он умолк.

– А какое отношение это имеет к ней, папа?

– Ну, просто так получилось. Похоже, она замужем за этим продюсером. Твоя мать – его жена.

– Что? Ты не знал этого, когда подписывал контракт?

– Ну… нет. Конечно, я поискал информацию о нем в сети. Но там не… в общем, я не знал.

Теперь пауза на несколько секунд повисла уже со стороны Адама. Его мир пошатнулся, и наружу грозила вырваться вся злость, лишь легкой тени которой было достаточно, чтобы спалить его изнутри.

– Все равно не понимаю, в чем проблема.

– Возможно, нам придется с ней увидеться, Адам. Он приезжает, чтобы встретиться со мной. Полагаю, она приедет с ним. Она хочет об этом поговорить.

Адам повесил трубку. Просто прекратил звонок, без прощания, без объяснения, и с некоторым удовлетворением представил себе, как отец смотрит на телефон, пытаясь понять, не сломался ли он. Потом – знакомое чувство вины. Зачем вымещать злость на том из родителей, кто остался с ним? Адам откинулся на незаправленную кровать и задумался о том, что увидит мать, вернувшуюся в его жизнь пятнадцать лет спустя. Двадцатидвухлетнего сына, снимающего дом вместе с еще тремя людьми, двое из которых – члены его группы, еле сводящей концы с концами. Душ, обрастающий все новыми видами плесени, явно недостаточное количество полотенец на всех и бесконечную вереницу девчонок, крадущихся на цыпочках по грязному коридору, чтобы раствориться в рассвете. Живущего за счет отца, которого он терпеть не может, но в то же время любит какой-то печальной любовью.

Ему не нравилось предаваться подобным мыслям, поэтому он резко вскочил с кровати. Нужно выйти. Нечего сидеть на кухне, намазывая масло на тосты вместе с Барри и слушая его веселый треп о различиях между конкурирующими марками растительных спредов. Снаружи раскинулось бледное небо, тоскливое и пустое. Ветер гонял мусор по неухоженному садику перед домом. Совсем непохоже на Лос-Анджелес, где все эти годы жила его мать. Замужем за кинопродюсером. Наверное, она богатая. Гламурная. Адам стукнулся лбом в запотевшее оконное стекло, чтобы легкая боль отвлекла его от мыслей о матери – о дне, когда она ушла, и о том, что было после, – и спустился вниз, затолкав телефон в карман худи и сунув кошелек в другой. Его рука на секунду задержалась над россыпью масок на столе в прихожей, но теперь это уже никого не волновало. Даже его самого, несмотря на то, что он из-за этого потерял. Несмотря на то, что он знал. Он пронесся мимо кухни, прежде чем Барри успел вымолвить хоть слово, поднося тост ко рту. На улицу, навстречу дню, не холодному и не жаркому. Топая по грязному тротуару, он думал только о Делии. О том, как это примет она. Что это будет означать для нее. Для них обоих.

Кейт едва не опьянела от счастья побыть одной. Когда-то она принимала это как должное. Просто оказаться женщиной в кафе, самой по себе. И снова началось – в последнее время в ее голове крутился фильм, словно она видела на экране саму себя. «Женщина набрала больше десяти кило. Сапоги застегиваются только наполовину. На голове отросли темные корни, а на лице появились новые страдальческие морщины».

Но она хотя бы смогла выйти из дома и, слава богу, вокруг было тихо. Не нужно было никого утирать, нянчить или утешать. Всего на час, и это было здорово – хотя бы на минутку получить возможность поднести к губам чашку кофе и ощутить вкус пенки, не слыша жалоб Адама, тянущего ее за руку, и не напрягая слух, не заплачет ли Кирсти. Трудно заниматься чем-то еще, если твой ребенок может умереть в любой момент, и уже одни усилия, необходимые чтобы сохранить дочке жизнь, изнашивали Кейт, словно старые часы. Ей казалось, что она неплохо справлялась после рождения Адама – да, у него случались истерики и он не рано научился говорить, но ее фигура вернулась к прежнему виду, словно упругий теннисный мячик, и она не реагировала на его плач, как и полагается, пока ребенок не прекращал плакать. Но в этот раз… Этот раз ее сломал.

Полуприкрыв глаза, она погрузилась в атмосферу кафе, звон чашек и шипение пара. В заведении было полно молодежи. Они сидели на стульях, развалившись и слушая музыку в наушниках. Разве она сама не была когда-то молода? Ей всего тридцать один. Она поправила легинсы и футболку. Типичная мамочка из Бишопсдина – вот на кого она стала похожа. Оставалось только купить «рендж-ровер».

Сейчас жизнь казалась трудной. Эндрю каждый вечер приезжал с работы и плюхался на диван, ожидая ужина и сочувствия, потому что каждый день ему нужно было оставлять провонявший дом и ехать туда, где люди не кусаются, а если им что-то нужно, то они не бьются на полу в истерике, и после них на рукаве кардигана не остаются пятна дерьма. «Будь добрее, Кейт». Находить в себе силы изображать Добрую Кейт становилось все труднее. Да, ему приходилось нелегко – тратить кучу времени на дорогу и работать допоздна на ужасного начальника, а потом спешить домой, чтобы помочь ей с купанием и укладыванием детей, но ей-то было еще труднее целыми днями торчать дома. Подход Эндрю к их новой жизни был прост – продолжать жить как ни в чем не бывало. В те ужасные дни после родов на нем держалось все. Он мыл ей голову, пока она не могла двигаться. Готовил ужасную еду, вечно пересоленную или подгоревшую. Приглашал друзей и родных, хотя Кейт не хотела никого видеть и не хотела, чтобы кто-нибудь видел их. Эндрю отказывался сдаваться. У них же родился ребенок, разве нет? Они должны были кормить и одевать дочку и любить ее вопреки всему, и он должен был продолжать работать, потому что Адама тоже нужно было содержать. Она не могла понять его хода мыслей – с ними приключилась невероятная несправедливость. Должен же был найтись способ что-то с этим сделать, разве не так? Но такого способа не было.

Кейт глотала сладкий кофе, состоявший в основном из пены. В меню был богатый выбор. Какое-то латте. Разве это итальянское слово не означает просто «молоко»? К стыду своему, она не знала. К кассе подошла девушка. Джинсы на ней были с очень низкой посадкой, почти по моде семидесятых, и когда она наклонилась над прилавком, чтобы расплатиться, Кейт увидела, как над джинсами показались трусики. Была видна вся резинка. Кейт вспомнила о собственном нижнем белье – длинном и эластичном, от середины бедра до все еще деформированного пупка. Уже больше года она не смотрела на себя голую, а когда принимала душ, втирала мыло в глубокие красные рубцы на коже. Пришлось открывать для себя целый новый мир нижнего белья. Раньше, даже после рождения Адама, это были кружева, атлас, поддерживающие лифчики, французские дизайнеры. Все в таком роде. Теперь все было бежевых тонов, эластичное, правильное с точки зрения медицины, с плотными чашечками. Ей казалось, что она носит чужое тело вместо костюма. Даже волосы изменились, став тонкими и клочковатыми. Теперь у нее не было ни денег, ни времени на парикмахеров, потому что она не смогла вернуться на работу. Мимо своей прежней парикмахерской на центральной улице она теперь проходила, низко наклонив голову и торопясь побыстрее прокатить коляску, а Адам тащился сзади.

Девушка у прилавка обернулась, словно почувствовав взгляд Кейт. Ее волосы ниспадали светлыми волнами, как когда-то у самой Кейт, а футболка туго обтягивала полную грудь. Кейт отвела взгляд. Она решила, что провела вне дома уже достаточно времени. Пусть иногда ей и казалось, что стены начинают давить на нее, еще труднее было находиться среди людей в этом новом теле-костюме с подсохшими пятнами рвоты.

Дождь заморосил, едва она вышла из кафе, неловко расплатившись и так же неловко поболтав с официанткой, убиравшей стол. Кейт уже и забыла, как разговаривать со взрослыми. Она подняла воротник старого дождевика и пошла к дому. Сама того не осознавая, она еле плелась. Пора было возвращаться. Эндрю уже достаточно долго просидел с детьми в одиночку, а больше попросить было некого. Они уже обращались ко всем зарегистрированным няням в Бишопсдине, да и ко многим незарегистрированным тоже. К ним был прикреплен соцработник – нервная, вечно простуженная женщина по имени Амариллис, но пока главная помощь от нее заключалась в объяснении, что они имеют право подать заявление на бесплатную выдачу подгузников.

Входная дверь оставалась такой же, как и при покупке дома – василькового цвета с надежно привинченным номером 24. Вот только все, что было за этой дверью, изменилось. Кейт стояла перед дверью, сунув руки в карманы старого дождевика, и дрожала под не по сезону холодным дождем. Пришлось заставить себя повернуть ключ в замке, и тут же на нее обрушился звук. Вой был настолько слаженный, что казался почти прекрасным. Рука на дверной ручке дрогнула, но Кейт с усилием закрыла дверь за собой и прошла в гостиную.

Вой среднего тона, разумеется, издавал Адам. Капризный младенец превратился в угрюмого злого трехлетку, вечно ревевшего из-за ушибленной коленки или потерявшейся игрушки. Он ревновал всякий раз, когда кто-нибудь из родителей брал на руки Кирсти: она часто начинала задыхаться или ее приходилось спешно везти в больницу, где Кейт могла пропадать целыми днями. Она понимала причины такого поведения сына, но от этого было не легче.

Высоким тоном плакала Кирсти, ее годовалая дочь. К этому звуку Кейт уже почти привыкла, словно оглохла в этом диапазоне. Кирсти все еще почти не отличалась от других детей, укутанных в пеленки и одетых в вязаные шапочки, но, присмотревшись, можно было заметить странность в ее лице. Кейт замечала это всякий раз, когда люди наклонялись в надежде восхититься милой малышкой в коляске, потом, чуть нахмурившись, смотрели на Кейт и изображали улыбку: «Ну разве она не красавица?» Кейт неизменно слышала, как они запинались на местоимении.

Басовые ноты в этой симфонии воплей принадлежали Эндрю. Сидя на полу с дочкой на руках и Адамом, вцепившимся в спину, он явно был уже на грани срыва. Пытаясь осознать, что тут происходит, Кейт вдруг заметила, что личико Кирсти посинело, а потом плач резко прекратился, и ее тельце задергалось в конвульсиях, словно вот-вот переломится пополам. Кейт преодолела разделявшее их расстояние, сама того не заметив.

– Переверни ее лицом вниз! Вниз, Эндрю!

Раздумывать было некогда. Она сунула пальцы в рот девочке, чтобы не дать ей проглотить собственный язык, перекинула дочку через руку настолько близко к спасительному положению, насколько это было возможно, и принялась считать секунды. Малышка могла продержаться без воздуха одну, две, три секунды. «Господи! Ну же! Дыши! Дыши!» – мысленно кричала она от страха за маленькую жизнь в ее руках.

Тут раздался хлюпающий звук. Изо рта Кирсти вырвался тонкий мяукающий крик. Припадок пока отступил. Она не умерла. Придется снова поднять дозу лекарства от эпилепсии, хотя оно и давало ужасные побочные эффекты, в том числе запоры, означавшие, что придется постоянно пользоваться суппозиториями. Эндрю плакал, опустив голову на руки. Слишком поздно она поняла, что Адам все это видел. Как снова едва не умерла его сестра, как его родители потеряли самообладание, как плакал отец и кричала мать. И он замер на месте, трехлетний малыш с очень взрослым выражением смятения на бледном личике.

Оливия смотрела на него с другой стороны кухонного острова. Морщины на ее лбу с годами стали глубже, и временами ему не терпелось наклониться к ней и разгладить их пальцами. Если бы только их прикосновения друг к другу не были такими напряженными, такими преисполненными значения, словно язык, которым оба владели недостаточно хорошо.

– И что ты ответишь?

– Не знаю!

Его сердце все еще колотилось от потрясения при виде имени Кейт в почтовом ящике спустя пятнадцать лет, словно человек восстал из мертвых. Не слишком ли долго он сохранял этот почтовый адрес? Не следовало ли его сменить? Не осудит ли она его?

– Эндрю.

– Прости. Что ты сказала?

– Мы должны подумать, как это скажется на детях.

– Ну, я подумал. Адаму я уже позвонил.

И сын бросил трубку. Эндрю не мог его винить. Адам не просил, чтобы мать его бросила. Как еще он должен был воспринять известие о ее внезапном возвращении?

– Да и время тоже подходящее. Именно сегодня.

– Знаю.

При виде ее имени во входящих он резко вернулся в прошлое. Первая мысль была о том, что Кейт каким-то образом узнала, что именно сегодня его книга поступает в продажу. Он ждал этого дня всю жизнь, и, конечно же, именно сегодня Кейт должна была снова возникнуть на горизонте и все испортить. «Нужно поговорить. По поводу твоей книги», – написала она. Он почувствовал, как издалека подступает страх, отбрасывая на него тень.

– Думаю… Лив, думаю, она злится из-за книги.

Кейт упомянула «права на биографию». Он не знал, что это такое. Он намеренно не включил ее в повествование, просто сообщив, что она оставила детей еще совсем маленькими. Он даже не называл ее по имени. И почему продюсер не сообщил ему, что женат на Кейт, прежде чем купить права? Отказал бы он в продаже, если бы знал об этом? Деньги были большие. Возможно, он смог бы вернуть их, но сама идея подобного скандала смущала его.

Оливия нахмурилась еще сильнее. Казалось, лишь сила воли позволяет ей сдерживаться.

– Разве эти вопросы не должен решать продюсер? Или твой агент?

Ему по-прежнему нравились слова «твой агент», даже несмотря на ситуацию.

– Понятия не имею. Кейт просто пишет, что нужно поговорить.

– Она имеет в виду личную встречу? Она собирается вернуться… сюда?

Оливия огляделась. Он быстро подметил, что не изменилось с тех пор. Стены остались того же цвета, их не перекрашивали много лет. Кухонный остров, которым так гордилась Кейт, обшарпанный со всех сторон из-за истерик Адама и ударов нетвердых ног Кирсти. Купили ли они хотя бы стул после ее ухода?

– Не знаю.

– Полагаю, она не знает о… Кирсти.

Она произнесла имя так, словно для нее это было мучением. Впрочем, так оно и было. Он поморщился.

– Она как бы не потрудилась оставить номер телефона, чтобы я держал ее в курсе.

Даже развод они оформили без разговоров – дистанционно, через адвокатов. Все эти годы он изо всех сил старался закрывать глаза на происходившее.

– Я… Прости, я не могу этим сейчас заниматься. Мне нужно… готовить речь.

Он едва сдержал вздох облегчения, найдя наконец подходящий предлог, чтобы выйти. Но, поднявшись наверх, пошел не в кабинет, а повернул налево и толкнул дверь в комнату Кирсти. У него кружилась голова. Кейт! Спустя столько лет!

Все еще было непривычно видеть комнату пустой, с голым матрасом, без личика Кирсти за прутьями кровати, то жалобного и мокрого от слез и соплей, то улыбающегося при виде него без очевидных причин, хоть он и никак не мог облегчить ей жизнь. Любящий взгляд, инстинктивный, словно их связывала нить, передававшая ему ее мучительную боль. А Кирсти перенесла слишком много боли для такой малышки. Затхлый запах из комнаты так и не выветрился. Стул Кирсти – неповоротливая конструкция с ремнями на липучках, которые должны были удерживать ее прямо, тяжелая, как обеденный стол, стоял поперек комнаты. Поправив стул, он ощутил укол боли в спине – напоминание о тех годах, когда ему приходилось постоянно поднимать дочь. И тут он понял, что плачет. От слез сдавило горло. Боже… Это уже слишком. Он слишком стар для этого. Для всего этого.

После случившегося Оливия стала приходить каждое утро к восьми, после того как Эндрю уходил на поезд. Ее появление, в длинном шарфе и с охапкой самодельных сумок, было бальзамом на душу в трудный день. Она знала то единственное положение, которое уменьшало громкость сумасшедшего воя Кирсти, она умела заставить Адама перестать катать по руке Кейт игрушечную машинку, колеса которой впивались в кожу. Она оставалась до середины дня, потом надевала кардиган и уходила на телестудию работать в вечернюю смену. В свободные от работы вечера – Оливия работала на полставки, и Кейт чувствовала, что она не так уж нуждается в деньгах, – ей хватало терпения дождаться Эндрю, возвращавшегося в девять вечера, накормить его ужином и расспросить об успехах в борьбе с Филом из бухгалтерии по поводу того, что считается допустимыми расходами на обед.

Но в первую очередь она была той парой рук, в которую Кейт могла передать вещи, детей, тарелки и белье, прежде чем со слезами благодарности скрыться в соседней комнате и закрыть за собой дверь. Рев затихал, словно сирена проезжающей скорой, запах подгузников и рыбных палочек ослабевал, и Кейт могла наконец распрямить затекшую спину и снова дышать. Ей, разумеется, приходило в голову, что Оливия слишком много для них делает. У нее едва оставалось время на себя – она только работала, помогала по дому Кейт или спала. Впрочем, она предполагала, что личной жизни у Оливии нет. Нельзя же бесконечно вязать или делать открытки своими руками. Возможно, она была рада любой компании. Да и в любом случае, когда твоя собственная беда настолько осязаема и пронзительна, трудно думать о ком-то еще. Если Оливия хотела приходить к ним, Кейт не возражала.

Странно, с какой легкостью ей нашлось место в их жизни. До того дня рождения, изменившего все, Кейт могла бы назвать Оливию в лучшем случае коллегой. Они время от времени вместе обедали, переглядывались на совещаниях, когда кто-нибудь из мужчин-продюсеров позволял себе неловкие сексистские высказывания, но никогда не были близкими подругами. Каким-то образом присутствие Оливии, которая первой оказалась рядом с Кейт, когда она упала, связало их вместе.

С рождения Кирсти прошло два года, и страна вела войну, но Кейт, когда-то так стремившаяся стать репортером и впитывавшая в себя любые новости, никак не могла уследить за событиями, протестами и гробами, прибывающими под государственными флагами. Она не вернулась на работу, потому что не удавалось найти человека, готового приглядеть за Кирсти. Даже когда она отваживалась выйти на улицу, Адам опрокидывал стойки в магазинах и закатывал истерики, если она не покупала ему какого-нибудь покемона, а Кирсти в коляске привлекала сочувственные взгляды, и казалось, что весь мир от нее отгораживается. В такие моменты было труднее всего видеть, как другие люди хмурятся при виде твоего ребенка. Ее душило желание защитить дочь, чувство стыда, ярость от осознания несправедливости всего происходящего. Кирсти-то в чем виновата?

Кейт и Эндрю были внизу. Он бездумно сидел перед телевизором и смотрел новости, она на кухне помешивала рагу, которое приготовила Оливия. У Оливии в тот день был выходной, поэтому она задержалась допоздна. Кейт даже не помнила, говорили ли они об этом. Просто такое казалось нормальным. Оливия бесшумно спустилась по лестнице, уложив Адама спать, и Кейт, услышав тихое покашливание, едва не буркнула раздраженно: «Да говори уже». Но это было бы несправедливо – Оливия была к ним так добра. Нужно было где-то найти Милую Кейт, Благодарную Кейт.

– Прошу прощения, – сказала Оливия. – На следующей неделе я приходить не смогу.

До нее не сразу дошло. А когда дошло, Кейт случайно плеснула на руку горячим соусом.

– Черт! Что ты сказала?

– Следующая неделя… Понимаешь, я давным-давно это запланировала.

На мгновение Кейт вскипела, словно Оливия была платной нянечкой.

– А что же нам делать?

На Оливию было жалко смотреть.

– Прости… Просто… приезжает моя дочь.

Стояло раннее утро, чистое светлое время суток, которое она всегда обожала. Переехав сюда, она стала просыпаться до восхода солнца, в сумерках, и так и не избавилась от этой привычки. Большую часть ночи она вела переписку с друзьями: Сьюзи, женщинами из активистской группы, своим кружком телевизионщиков, и все они были на ее стороне. Да как он смеет?! «Он» в данном случае относилось сразу и к Эндрю, и к Конору. Как они, эти мужчины, смеют так поступать с ней? Поддержка женщин укрепила ее решимость – она как-нибудь помешает появлению этого фильма. Теперь Кейт ехала по Тихоокеанскому шоссе. Романтическое название, навевавшее мысли о ветре, треплющем волосы, поездке в кабриолете и бесконечном запасе времени. Но жители Лос-Анджелеса по большей части жаловались на пробки. Она проехала виллу Гетти – новый храм старины – и направилась в сторону Малибу, где среди окружавших город холмов таились тенистые долины. Лос-Анджелес не расползался по окрестностям, как Лондон. Здесь совсем просто было вдруг оказаться в полном одиночестве.

Она уже много раз проделывала этот путь, но сегодня в голове были совсем другие мысли. Внезапное потрясение от вторжения прошлого в ее жизнь. Ее муж собрался в Лондон, чтобы встретиться с ее бывшим мужем, и, если фильму дадут зеленый свет, их совместная работа может продолжаться несколько лет. Конор хотел экранизировать эту историю и, несмотря на то что речь шла о жизни Кейт, о ее истории, все равно решил выкупить права. Что это значило? Пришел ли конец их браку? Можно очень долго испытывать человека на прочность, но всегда находится точка невозврата. Не сказать чтобы она уже об этом не задумывалась. Практические вопросы расставания. Поиск жилья. Риск лишиться вида на жительство в США из-за развода. Трикси. К чему это все приведет ее, их обоих? Станут ли они друг другу совсем чужими? Ей до сих пор не верилось, что в тревожный ночной час она написала Эндрю – казалось слишком просто, слишком опасно тянуться в прошлое через экран ноутбука, чтобы снова втащить бывшего мужа в свою жизнь. Теперь ее грудь сдавливал невероятный ужас перед тем, что он мог ответить, перед его гневом, которого она избегала пятнадцать лет. «Нужно поговорить», – написала она. На что она надеялась? Что сможет отговорить его от этой экранизации? К утру он не ответил, и это ее радовало.

Кейт съехала с шоссе и направила машину к приятному, похожему на шале зданию, стоявшему среди зеленых от регулярного полива деревьев. Она показала пропуск охраннику у ворот с небольшой табличкой «Клиника Маунтинвью» – единственным указанием на учреждение, которое здесь находилось. Она поставила машину на то же место на стоянке, которое занимала неделей раньше, задумавшись, насколько все же люди привержены своим привычкам. Требуется масса усилий, чтобы изменить свою жизнь. Она однажды это сделала, стала другим человеком. Сможет ли она поступить так снова?

Внутри здание походило на загородный отель. Кейт прошла ритуал измерения температуры, обработки рук антисептиком, сканирования QR-кода. Здесь так боялись возможных судебных исков, что продолжали использовать эти меры даже тогда, когда все остальные отказались от этого театра безопасности. Персонал, одетый в зеленые рубашки, разговаривал спокойно, блюдо с яблоками на стойке регистратуры купалось в лучах солнца, пробивавшегося через витражные стекла. Они даже помнили, кто она такая.

– Миссис Райан?

Как часто другие люди называли ее по фамилии того или иного мужчины!

– Э… Нет – Маккенна. Можно просто Кейт.

– Приехали проведать Беатрис? Чудесно. Она в комнате отдыха.

Кейт пошла вслед за сопровождающим по тихому коридору, застеленному ковром, на далекие звуки флейты. Должно быть, Конор платил за это место бешеные деньги. Он был всегда рад подменить чувства деньгами.

Трикси сидела в кресле у окна, укутанная в полотенце. На голове ее, несмотря на жару, была вязаная шапочка. Изможденное бледное лицо ожило при виде Кейт. Медсестра оставила их наедине. Комната была прекрасна. На деревянном столе стояла дорогая кофемашина, лежали журналы и органические снеки. И все равно место было не из тех, куда люди попадают по собственной воле.

Кейт села.

– Как ты?

Трикси пожала плечами и показала неопределенный жест.

– Жива.

– Рада слышать. Ела сегодня что-нибудь?

Этот вопрос не следовало задавать, но наступал момент, когда приходилось это делать, потому что ничего больше не придумывалось.

– Заставляют. И нет, я не употребляю наркотики, потому что не могу их достать.

Кейт посмотрела ей в глаза и увидела в их зелени блеск. Почему-то эта слабая, болезненная девушка стала одной из немногих, с кем она могла быть по-настоящему честной, и это казалось странным.

– Он не придет? – спросила Трикси, охрипшим от рвоты и постоянного использования желудочных зондов.

– Мне очень жаль, но нет.

Лучше быть честной. Она положила ладонь на холодную белую руку Трикси. Никакой реакции. Кейт не стала и пытаться придумать мужу оправдание.

Трикси посмотрела на нее.

– Что-то случилось? У тебя сумасшедший вид.

– Спасибо. Да, случилось. Твой отец… – Трикси пошевелилась. – Конор, – поправилась Кейт. – Купил права на книгу.

– Это его работа.

– Да. Но это не простая книга. В ней есть я.

А может быть, ее там нет. Она не знала, что хуже.

– Правда? – это привлекло внимание Трикси, что случалось редко.

– Ее написал мой бывший. О… о нашей дочери.

Ей было трудно произнести это слово. Оно казалось ложью, особенно в присутствии Трикси. Кейт никогда с ней об этом не разговаривала, но девушка должна была знать, как она поступила с собственными детьми, должна была на каком-то уровне понимать, что Кейт нельзя доверять полностью. – Ты знаешь, она… Знаешь, что с ней. В общем, она научилась говорить, по-видимому, языком жестов. Я не думала, что это возможно. Он написал об этом книгу.

Она все еще пыталась осознать эту информацию. Кирсти научилась говорить? Как?

И главное – что она могла сказать?

– И Конор хочет снять по этой книге трогательный фильм? Он знает, что это о твоей семье?

– О да. Это его не остановит.

Трикси с трудом выпрямилась в кресле. Она выглядела как больная раком, но все страдания причинила себе сама.

– Конор верен себе. Имеешь полное право от него уйти.

Кейт вздохнула.

– Не знаю, что делать. То ли съездить к ним в Англию, то ли подать в суд или что-то в этом роде… или даже…

– Снова сбежать.

– Ну, да.

Это было ее главным желанием. И все же она была здесь, хотя и не обязана была приезжать. Должно же это было что-то значить.

– Думаешь, они захотят тебя увидеть?

Кейт думала об этом – о семье, от которой она сбежала пятнадцать лет назад. Об Эндрю, своем муже. Об Адаме, вечно озлобленном сыне. И о Кирсти, и тут мысли всегда ее подводили, превращаясь в стремительную реку боли, подернутую тонкой корочкой льда.

– Честно? – вздохнула она. – Понятия не имею.

– И все-таки, зачем мы это делаем?

Эндрю использовал «голос Кейт», как и всегда в последнее время. Звучало так, словно кто-то пытается выдавить благоразумие через сито.

– Говорят, это хорошо.

– О… Так будет лучше для Кирсти?

– Я просто думаю, что это может нам помочь… во всем.

Эндрю аккуратно повернул машину за угол. Она понимала его правоту. Да, они должны были что-то сделать. Они больше не могли жить по-прежнему, погрязая в своем горе. За прошедшие годы он предлагал разные решения: сходить к семейному консультанту, нанять помощника за свой счет, продать дом и переехать в более дешевое жилье. Ни один из вариантов не был осуществим и не устраивал ее, поэтому она и согласилась на такое решение.

Кейт обернулась и посмотрела на дочь, которая из-под полуприкрытых век рассматривала собственные пальцы, находя их, по-видимому, самым занимательным зрелищем в мире. Врачи говорили, что причина этому – узоры, которые видели в них истощенные сетчатки ее глаз. Теперь уже было очевидно, что она не такая, как другие дети. Что она никогда не заговорит. Что мышечный тонус не позволяет ей ходить. Теперь, когда ее выводили на прогулку, она быстрее привлекала к себе внимание. Как бы Кейт ни расчесывала ее тонкие светлые волосы, как бы ни одевала в комбинезончики или красивые сарафанчики, было заметно неладное. Вялое и словно бескостное тело, форма лица, расфокусированный взгляд. В тревоге она могла производить шум просто оглушительный для такого крошечного человека, но не могла сказать, что не так. Кейт уже почти перестала пытаться говорить с Кирсти, чувствуя себя полной дурой, когда взгляд дочери уходил в сторону, в пустоту. Она уже почти смирилась с тем, что дочь никогда не сможет делать большинство обычных вещей. Но это вовсе не значило, что она не злилась из-за всего происходившего, из-за несправедливости, из-за крапленых карт, которые судьба сдала ее ребенку и ей самой. «Она не просила, чтобы ее рожали», – стал частенько повторять Эндрю, но это было бессмысленно. Никто и никогда не просил, чтобы его рожали. Эндрю по-прежнему разговаривал с Кирсти. По-прежнему целовал ее в лоб, брал на руки, чтобы обнять, покупал ей игрушки и книги. Книги! Кейт хотелось плакать от ярких картинок и добрых рассказов о мире, в котором не могло произойти ничего дурного.

Ее взгляд переключился на сына, сидевшего в детском кресле, укутанного в пальто. Адам сжимал в руках игрушечного солдатика и хмурился – его по-прежнему пугали новые места, новые люди, новые ощущения. Иногда Кейт было невыносимо смотреть на него – столь отчетливо она видела в его голубых глазах отражение собственных мыслей. «Глупость какая!»

Теперь ему было пять. Кирсти было три, и каким-то образом она была еще жива. Кейт было тридцать три – ее день рождения теперь навсегда связан с днем рождения дочери, вечно омрачавшим воспоминания. Кейт не знала, будет ли она еще когда-нибудь отмечать свой день рождения. В тридцать три года казалось, что жизнь закончена. Она не вышла на работу и, возможно, никогда не выйдет. Там, где раньше она чуть самодовольно оглядывалась через плечо, словно выигрывая забег в школе, намного опережая соперников, теперь она безнадежно отставала. Должность диктора досталась двадцатишестилетней коллеге с блестящими мелированными волосами, в то время как мир Кейт ограничивался домом, парком и воротами школы Адама. Когда Кирсти исполнится пять, она получит право на дневной уход, однако было неясно, на сколько дней в неделю. Но это была не ее вина. Кейт протянула руку и убрала влажные волосы со лба Кирсти. Сегодня она одела дочь в джинсовый комбинезон с вышитой на груди пчелкой: милый наряд, рассчитанный на ребенка на два года младше – такой маленькой она по-прежнему была. Кейт цеплялась за собственную злость, потому что нежность давалась ей труднее. Злость придавала ей сил, превращая в автомат. Если бы она позволила себе размякнуть, представить себе, каково приходится ее дочери, то сразу сломалась бы.

– Приехали, – весело сказал Эндрю, останавливая машину на парковке перед церковью.

Он всегда водил машину беспокойно, будто извиняясь перед другими водителями. Кейт с секунду сидела неподвижно, и он тоже, словно им обоим не хотелось расстегивать ремни и идти внутрь. Церковь располагалась в приземистом сером здании, покрытом штукатуркой с каменной крошкой. В единственном зарешеченном окошке горел оранжевый огонек.

– Ну, пошли, – Эндрю решительно отстегнул ремень.

Иногда, когда они говорили о детях или смотрели что-нибудь интересное по телевизору, или пытались устроить что-то вроде семейного выходного, можно было не обращать на это внимания. Но в душе или посреди ночи, глядя в усталую спину Эндрю, ей в голову приходила только одна мысль. «Я его не люблю». После шести лет брака она больше не любила мужа. Наверное, она слишком хорошо его знала. Больше не осталось ничего непознанного, ни единой новой страницы в книге их отношений. Они стали парой, которая совместно ухаживает за детьми, только и всего, а впереди лежало еще лет пятьдесят. Несколько месяцев назад в лондонском метро произошел взрыв, а она даже и не подумала побеспокоиться об Эндрю, пока тот не позвонил в панике из своего офиса. Наверное, если она, услышав о теракте в городе, где работал муж, даже не вспомнила о нем, это что-то значило?

Эндрю никогда не заговаривал о зияющем провале между ними, если не считать предложений о психотерапии, праздниках, семинарах или группах. Он уходил на работу, потом возвращался домой и, даже не переодевшись, убирал с пола рассыпанную муку или игрушки, или обрывки газет, или, как в один особенно неудачный день, дерьмо. По выходным он водил детей в парк или на игровую площадку, или на экскурсии по историческим местам. Он был хорошим. Он усердно работал, и не его вина, что ему приходилось засиживаться на работе допоздна или что поезд, несмотря на электрифицированную третью рельсу, часто задерживался из-за льда, ветра или жары. Не было его вины и в том, что она постоянно злилась и вымещала свою злость на нем, не имея возможности выместить ее на детях. Но все равно, Кейт не знала, насколько она может запустить все, прежде чем он начнет высказывать претензии. Они даже не притрагивались друг к другу уже целый год, если не считать случайных прикосновений, когда передавали друг другу деньги или тарелки, или детей. Попытаться найти эту любовь и обнаружить, что ее больше нет, оказалось так же неожиданно, как оступиться на лестнице. Как будто она вдруг разучилась дышать или производить какое-нибудь другое действие, способность к которому обычный человек воспринимает как должное.

Ее жизнь, когда-то столь тщательно организованная, превратилась в нечто, чего она стыдилась. Поэтому она и согласилась приехать сюда. Чтобы найти тех, кто, возможно, сумеет понять.

Новый состав группы – Пит решил начать сольную карьеру после ссоры из-за выручки за концерт в Ланкастерском университете – три раза в неделю собирался на репетиции в комнате за пабом на Шордич-Хай-стрит. Они трудились изо всех сил, но потеряли почти два года концертов и репетиций, и Адам уже понимал, к чему все идет. Том начал поговаривать о том, чтобы найти нормальную работу, а не работать посменно в кофейне на Ливерпуль-стрит. Мэтт был хорош, да и девчонкам нравился, поэтому Адам боялся, что он тоже уйдет. Барри в жизни бы не бросил группу, но он был скорее техническим работником, чем музыкантом. Возможно, Адаму тоже стоило заняться сольной карьерой, соскочить до того, как все разбегутся. Это было бы хуже всего. Но гитарист из него, по правде говоря, был так себе. Было тяжело. Ему просто хотелось, чтобы все уже наладилось, чтобы не приходилось из последних сил карабкаться на неприступную гору, состоявшую из бесплатных и почти безлюдных концертов, безмозглых хозяев площадок, отзывов в бесплатных газетах, грошовых заработков от скачивания музыки через интернет.

– Ты в порядке, приятель? – спросил Барри.

Адам трижды промазал мимо ноты.

– Ага. Просто голова немного не варит. – Адаму не хотелось это признавать, как и любую другую слабость. – Перепил вчера.

Это была ложь. Он редко напивался, потому что не любил терять контроль над собой.

Мэтт понимающе кивнул. Парень он был тихий, но талант говорил сам за себя. Это не давало Адаму расслабиться.

– Можем прерваться минут на пять, если хочешь.

– Спасибо.

Сняв гитару, под ремнем которой вспотело плечо, Адам взял телефон, лежавший на барном столе с кольцами старых следов от стаканов. Шквал сообщений от девушек в эсэмэсках, мессенджерах, электронной почте, приложениях для знакомств, но сейчас у него не было сил на флирт, поэтому он движением пальца пролистнул их. Вдруг – ее имя. «Делия». Его сердце забилось, захлебываясь от дофамина, адреналина и кое-чего еще. Страха. Зачем она решила написать, если они договорились несколько месяцев назад (тринадцать недель и четыре дня, хотя он специально не считал), что это была неудачная идея? Что бы ни происходило между их родителями и после того, через что семья прошла за последний год, они стали слишком близки, поэтому нужно было расстаться. Но при виде ее имени сердце было готово вырваться из груди.

«Можем поговорить?»

Эти слова гарантированно наводили ужас на мужчин. Они означали какой-то тяжелый разговор. Они означали нервотрепку. «Жаль, что ты не… Почему бы тебе не… А ты можешь просто…» Но ведь Делия была не такая, верно? В тот ужасный день она написала: «Давай не будем общаться – это слишком болезненно, слишком их ранит» и сдержала слово, оставив Адама часами пялиться на бесконечный поток предыдущих сообщений, безвольно им сохраненный, чтобы читать и перечитывать. Может быть, она узнала, что его мать вернулась из небытия. Он показал ребятам, что собирается выйти, а потом, оказавшись на продуваемой ветром улице, под гул машин, нажал на имя Делии, чтобы позвонить ей. Позвонить по телефону, словно на дворе 1997 год. Как будто он сам хоть раз в жизни ответил на звонок от девушки. Ожидая ответа, он понял и почти с радостью принял свои сомнения. Он понятия не имел, возьмет ли она трубку. И это стало для него неожиданностью. Неизвестность придала ему сил.

– Алло?

Этот элитный выговор, приобретенный в дорогих школах, куда дедушка с бабушкой отправляли ее, пока ее собственная мать занималась воспитанием Адама.

– Это я, Адам…

Вдруг она не узнала его номер, потому что удалила его? Но нет, она же только что сама прислала сообщение.

– …Что случилось?

– Я имела в виду личный разговор.

Он не мог понять ее тон.

– Подумал, что это срочно. Это насчет Кейт?

– Кейт?

– Моей… моей матери, – слово едва не застряло в горле. – Ты не слышала?

– О чем?

– А… Это долгая история. Короче говоря, она вышла на связь. Через столько лет.

– Ясно…

Он слышал в трубке ее тихое дыхание и думал, где она. Наверное, в спальне дома, который снимала с подругами в Хакни, в окружении шелковых шарфов и живописно расставленных винтажных чайных чашек, лежит на своей маленькой кровати, где он когда-то был так счастлив.

– …Нет, я не знала. Нужно позвонить маме. Для нее это будет удар.

– Ты не об этом хотела со мной поговорить?

– Нет.

– Тогда о чем?

Адам не терпел нагнетания интриги. Он ненавидел ожидание, неопределенность.

– Я не могу по телефону.

– Делия… – ее имя было приятно произносить даже в такой ситуации.

– Прости, это было бы неправильно. Мы можем встретиться? Ты где?

– В Шордиче. У нас репетиция.

– А… Тогда не буду тебя отвлекать.

Она с глубоким уважением относилась к его занятиям творчеством, как она это называла. Настолько глубоким, что ему становилось стыдно, потому что он до сих пор не достиг тех высот, на которые был, по ее мнению, способен. Возможно, никогда и не достигнет.

– Нет, мы… мы почти закончили. Я могу приехать к тебе.

Ложь.

– Не сейчас. Где-нибудь через час.

Какая глупость! Он бы в жизни не стал уважать девушку, готовую бросить все и прибежать к нему, а теперь сам поступал точно так же. С кем-то другим он мог бы попытаться взять себя в руки – или не явиться, или сообщить, что не сможет прийти, за пару минут до срока, когда она уже заказывала бы себе кофе. Но поступить так с Делией он не мог. В этом отчасти и состояла проблема.

– Хорошо.

Адам прекратил разговор и зашел в бар за худи. Несмотря на тревогу из-за того, что она собиралась сказать (а вдруг хламидиоз?), и надвигающуюся, словно астероид, угрозу возвращения матери, на сердце у него было легко. Они снова увидятся.

Кейт проверила и перепроверила карту, которую нарисовала себе на листке бумаги для рисования, позаимствованном у Адама. Даже сейчас она переживала, что свернет не туда и будет ездить кругами по промышленной зоне, состоявшей, казалось, из одних автосалонов. Ладони скользили по рулю, и когда Кейт увидела наконец вывеску гостиницы и остановила машину на стоянке, пришлось просидеть в ней еще минут десять, чтобы отдышаться. В животе все дрожало, словно в кузове мусоровоза. Неужели она в самом деле решилась на это? На секунду ей захотелось уехать, вернуться домой, чтобы посадить обоих детей на колени и обнять их, поболтать с Оливией, которая иногда оставалась с ними одна, чтобы дать Кейт время – время на страшный поступок, который она готовилась вот-вот совершить. А потом, когда вернется Эндрю, подойти к нему, улыбнуться и поцеловать в губы, как в начале отношений. Стать другим человеком.

Невозможность такого поступка заставила ее выбраться из машины и войти в обшарпанный вестибюль гостиницы. «Если пути назад нет, иди вперед». Это правило было вывязано крючком на подушечке, которую прислала ей на день рождения сестра. Кейт спрятала подарок в пустующей комнате, не зная, был ли он преподнесен с умыслом или это был очередной бездумный дар от сестры, от которой она с каждым годом отдалялась все дальше. Элизабет редко приезжала в гости или помогала с детьми, не понимала ее, и Кейт даже не могла ее в этом винить, потому что и сама себя едва понимала. В гостинице пахло затхлым кофе и средством для мытья полов. Глядя в пол, Кейт назвала чужое имя сидевшей за стойкой женщине с химической завивкой и жирной кожей с огромными порами. Женщина выдала ей ключ на потрескавшемся деревянном брелоке и спросила, не нужно ли принести в номер газеты или разбудить ее утром. Покраснев, Кейт ответила отказом. Они задержатся здесь не больше чем на три часа. Эта мысль наполнила ее смутной печалью. Она вошла в грязный лифт, понимая, что ее выдает отсутствие багажа. Номер 425. Она пошла по прокуренному коридору. Вот нужная дверь. Ей нельзя входить. Дрожащей рукой она с трудом вставила ключ в скважину. Ее окружила прохладная тишина – номер был свежий и чистый, пусть и выглядел немного потрепанным. Она положила сумочку на кровать и подумала, не сделать ли себе чаю, когда в дверь тихонько постучали. Она замерла, потом медленно подошла к двери, ступая по вытертому ковру. Может, это не он. Конечно же, это был он.

Дэвид стоял в коридоре чуть ссутулившись, словно ему было там тесно. Одет он был странно – в тренировочные брюки и белую рубашку поло. Прежде она видела его только в костюмах или модных джемперах, иногда – с закатанными рукавами, демонстрировавшими загорелые руки и сильное запястье с дорогими часами.

– Я сказал, что пошел на пробежку, – пояснил он, заметив ее взгляд.

Потом наклонился, чтобы поцеловать ее, но не в щеку, как она ожидала, а сразу в губы. Она была ошеломлена и не отреагировала. Дверь даже не была закрыта. Кейт перевернула табличку «Не беспокоить» на ручке и решительно закрыла дверь на замок.

– Э… Хочешь чаю? Или кофе?

Может, он разберется с кофемашиной.

Он убирал со лба волосы, уже мокрые от пота, будто он и в самом деле только что бежал.

– Что? Нет, все в порядке.

Она не знала, куда деваться в этом номере. Она подняла дурацкий маленький чайник и не знала, что делать дальше. Розеток в пределах досягаемости не было.

– Я думала заварить чай, но не знаю… И печенья только один пакетик…

– Кейт. – Он встал рядом, положив руки ей на талию. – Что случилось?

Она прикусила губу.

– Я очень нервничаю. Прости.

– Я тоже нервничаю. Сегодня чувствовал себя полным дерьмом, когда уходил.

– Я тоже. Это ужасно.

Они что, теперь будут соревноваться в том, кто чувствует себя более виноватым? Она печально присела на край кровати.

Дэвид сел на стул с деревянными ручками, какой, скорее, ожидаешь увидеть на какой-нибудь конференции, развернулся так, чтобы сидеть к Кейт лицом, и взял ее за руку. Его ладонь была теплая, немного влажная.

– Пусть между нами будет хоть какой-то контакт.

– Хорошо. – Она переплела свои пальцы с его, все еще не решаясь посмотреть на него. – Я и не знала, что здесь есть эта гостиница.

– Да. Забавно, что можно чего-то не знать о собственном городе. Как считаешь, это нормально?

– Я заблудилась. Так перенервничала.

– Мне пришлось трижды возвращаться за ключами.

Они болтали, пока она наконец не смогла посмотреть ему в глаза – спокойные, зеленые и добрые.

– Я так рада тебя видеть.

Его губы изогнулись в улыбке.

– Я тебя тоже. Господи, как же я по тебе скучал!

– И я по тебе скучала.

Она подалась ему навстречу, и он поцеловал ее неуверенно, касаясь ее лица обеими ладонями. Эта медлительность, сдержанность подтолкнула ее к действиям. Она вдруг обнаружила, что крепко обнимает его, гладит его волосы, спину, футболку. От футболки пахло влагой, словно ее плохо постирали, и у нее перед глазами промелькнула картина его домашней жизни: жена и дети, стиральная машина. Раньше она встречалась с его женой – угловатой, костлявой женщиной, работавшей на полставки помощником учителя, и ей было приятно ощущать собственное превосходство. Но теперь внешний мир не имел значения. Важен был только этот пустой гостиничный номер.

Не преставая целоваться, они подошли к продавленной кровати. Он остановился, чтобы выложить из карманов вещи – ключи, бумажник. Неужели это произойдет на самом деле? Неужели она решится на измену? Разве она не ступила сама на этот путь, когда они встретились в кофейне в прошлом году? Ее мозг не в состоянии был это осознать, но тело, казалось, прекрасно все понимало, потому что ее ноги раздвигались, обхватывая его, а ее губы касались его шеи.

– Я хочу тебя, – услышала она собственный голос. – Я так тебя хочу.

– Ты сводишь меня с ума, Кейт.

– Скажи это еще раз!

– Кейт, – он поцеловал ее. – Кейт, Кейт, Кейт…

Ей нравилось, как ее имя звучит на его губах. Потом они зашли дальше, чем когда-либо прежде, а потом еще дальше. Он трясущимися руками расстегнул ее блузку, распахнул ее, и Кейт попыталась как-то предупредить его, извиниться за свое состояние, не дать ему развернуть ее, словно подарок без записки.

– Я не… то есть после рождения детей…

– Ты прекрасна! – его акцент уроженца Глазго усилился. – Только погляди на себя! Ты совершенна!

Он провел ладонями по ее животу, потом выше. Его губы опускались к ее шее, к груди, потом он коснулся губами ее соска.

– Господи! – Кейт, уже несколько месяцев мечтавшая об этом моменте, выгнула спину. – О боже! Боже!

Дэвид с нетерпеливой сосредоточенностью снял с нее блузку и лифчик, и вот она уже полуобнажена.

– Не спеши…

Но ее джинсы уже неживописно соскользнули, и она осталась в одних трусиках, а он боролся с ужасными тренировочными штанами и белыми спортивными носками, двигаясь все быстрее и быстрее. Видеть себя настолько желанной было словно наркотик. Неужели только это и было нужно? Другие руки, другие губы?

Дэвид снял перекошенные на носу очки и ошеломленно посмотрел на нее.

– Мне надеть… э…

Она не сразу поняла.

– Да, наверное.

Он встал и порылся в карманах штанов, скинул с себя трусы и, тяжело дыша, вскрыл пакетик. А потом она вдруг пересекла невидимую черту, и это случилось. Она изменила мужу.

Эндрю со временем пришел к выводу, что лучшее и одновременно худшее свойство человека – способность привыкать ко всему. Взять его годы в лондонской юридической фирме с ежедневными поездками на работу: он приучил себя просыпаться в шесть, выходить из дома на холод, забиваться в поезд, где ему обычно не хватало сидячего места, и целый час стоять, пытаясь читать литературное приложение к «Таймс». Потом десять часов торчать в офисе, глядя в экран запылившегося компьютера, перекусывая сэндвичами, пропитанными обезжиренным майонезом, и время от времени выглядывая в окно, чтобы убедиться, что остальной мир никуда не делся. Потом – домой, к кипящей от ярости Кейт, вони подгузников и реву детей. Попытки цепляться за крупицы комфорта в собственной жизни, вроде тайком перехваченного кекса по пути домой, возможности урывками послушать музыку в наушниках по пути до станции, почитать книгу, стоя в поезде, и помечтать однажды увидеть на обложке собственное имя.

И вот это произошло, хоть и не совсем так, как он себе представлял. На «Амазоне» появилась страничка с его именем, фотографией и обложкой книги. У него были назначены мероприятия, творческие встречи в книжных магазинах, даже парочка фестивалей. Сегодня его книга должна поступить в продажу – он долго ждал этого триумфального момента. А в восемь утра по времени тихоокеанского побережья США должен позвонить продюсер насчет экранизации его книги. Он пытался, пусть и безуспешно, представить себе лицо актера, который будет его играть, на афишах, на экранах кинотеатров. Кого пригласят на роль? Может, Джона Кьюсака? Возможно, им придется пообщаться, чтобы тот смог перенять манеры Эндрю. Здесь воображение его обычно подводило, потому что жизнь человека не может поменяться настолько резко. Но это уже случилось. У него было все, к чему он стремился долгие годы. Агент, договор с издательством, о котором было написано в профессиональном журнале для книгоиздателей. Ему больше не приходилось каждый день ухаживать за ребенком с тяжелой инвалидностью, чем, как ему казалось, придется заниматься всю оставшуюся жизнь, хотя при этой мысли у него и сжимало сердце от чувства вины. Адам… Ну, за Адама ему всегда было тревожно, но он хотя бы больше не жил в родительском доме, как многие молодые люди, и был занят своей группой. Была еще Оливия, и, да, их положение было по меньшей мере странным, но во многих отношениях она стала ему спутницей жизни и матерью его детей. Получив аванс за книгу, он смог уйти из давно опостылевшей юридической фирмы, и тот момент, когда он вручил заявление об увольнении по собственному желанию, стал одним из самых счастливых в его жизни. Поэтому у Эндрю были основания для радости.

Он понимал, что привыкнуть можно даже к чудесам. Многие годы, во всяком случае раньше, он принимал как должное, что Кирсти может подать сигнал, что хочет поесть, или попрощаться, или выразить свою любовь, хотя когда-то это казалось невозможным. Он уже начал жаловаться на то, что агент не отвечает на письма в тот же день или что иностранное издательство предлагает за права слишком низкую цену, или на рассеянность своего представителя по связям с прессой, двадцатичетырехлетней девушки по имени Фелисия. Его уже тревожил счет из налоговой на круглую сумму за огромный аванс. Пожалуй, люди никогда не меняются. Если они не были счастливы, если всегда испытывали смутную тревогу, то, наверное, это останется с ними навсегда. Возможно, Кейт тоже не изменилась. Возможно, несмотря на особняк в Голливуде (как он себе воображал), работу на американском телевидении и брак с кинопродюсером (странно было думать о том, что у нее есть муж, когда мужем, безусловно, был он сам), Кейт осталась такой же, какой была до ухода. Вихрь гнева и разочарования, ей всегда всего мало. Когда-то он думал, что ее сломало рождение Кирсти. Но ведь это было не так, верно? Даже в счастливые годы она была деятельной только тогда, когда бежала со всех ног, чтобы опередить других, купить дом, выйти замуж, родить детей, сделать карьеру. Она любила его только тогда, когда он бежал рядом – контракт на стажировку, хорошая работа, пятилетний план. Если вообще когда-нибудь любила.

Он ушел в кабинет задолго до назначенного времени звонка. Оливия, как всегда тактичная, ушла попить чая с мятой и прогуляться по парку. Ее великодушие иногда раздражало его. Было куда удобнее сравнивать себя с Кейт, уход которой навсегда оставил за ним моральное преимущество. Он перешел по ссылке на видеозвонок. Удивительно, что до 2020 года он ни разу не созванивался по видеосвязи, а теперь это стало нормой. Он посмотрел на собственное изображение на экране: мужчина средних лет с редеющими волосами и немодными очками, одетый в рубашку с галстуком. Теперь он видел, как это было глупо. В Голливуде галстуков не носили. Эндрю быстро начал его снимать, но запутался и едва не задушил себя, поэтому, когда раздался входящий звонок, он сидел с покрасневшим лицом и слегка запыхавшийся.

На экране его компьютера появилось изображение мужчины, бледного и рыжеволосого, но симпатичного, одетого в голубую рубашку с расстегнутым воротом. Никакого загара, несмотря на жизнь в Лос-Анджелесе. Он сидел в светлой и просторной комнате с темными деревянными полами, а полки за его спиной были заставлены книгами, дисками и наградами (Эндрю прищурился, чтобы разглядеть, нет ли там «Оскара»).

– Здравствуйте… Эндрю?

Говорил он со смешанным англо-американским акцентом. В углу экрана значилось имя: «Конор Райан».

– Да, да, это я! Вы меня слышите?

Небольшая задержка на линии заставила его немного понервничать.

– Я вас слышу!

– Э… Привет! Рад наконец-то с вами увидеться. Пусть и виртуально.

Оба делано хохотнули.

– Нам понравилась ваша книга. Просто замечательная. Очень рады, что вы выбрали нас для экранизации.

– Э… Ну… Просто… Мне показалось, что вы с ней отлично справитесь. Вы как будто поняли ее.

Он, разумеется, не знал, насколько хорошо Конор Райан понял книгу… или ту версию, которую рассказала ему Кейт. Конор собирался выехать немного позднее сегодня (по его времени), чтобы встретиться с Эндрю в Лондоне завтра (по времени Эндрю). У Эндрю всегда были проблемы с часовыми поясами, и в глубине души он не мог поверить в магию авиаперелетов, способную доставить человека через весь мир так быстро, чтобы уже завтра он мог в той же самой комнате встретиться с этим мужчиной. Мужем его бывшей жены.

– Отлично. Отлично. Это очень перспективный проект. Я уже представил его паре студий. Но прежде, чем мы продолжим, Эндрю, есть одна проблема, которую необходимо решить. Так сказать, одно толстое обстоятельство.

– Да?

Он знал, что это неизбежно. На мгновение он ощутил прилив злости. Собеседник должен был сказать раньше. Почему-то это казалось нечестным.

– Да. Вот оно, наше обстоятельство. И совсем не толстое, ха-ха!

Конор повернул свой ноутбук, и Эндрю увидел лицо жены, с которой не виделся пятнадцать лет.

– Папа спрашивал насчет обеда, солнышко.

Кейт оторвалась от мытья посуды после завтрака, который приготовила, казалось, всего несколько минут назад. Ее мать стояла возле кухонного стола. Очки на украшенной цепочке со стразами, в руках рождественский номер журнала с загнутыми уголками страниц.

– В самом деле?

– Ты же знаешь, мы привыкли есть рано. Позднее, как ты, он не может.

Варианты ответа проносились в голове Кейт, словно метеоры. «Тогда, блин, готовь сама! Съешьте что-нибудь из тех десяти тысяч продуктов, которые лежат в холодильнике и шкафах! А еще лучше – поезжайте домой! Или вообще никогда не приезжайте!» Но на самом деле виновата была только она сама.

Ситуация разворачивалась с неумолимостью греческой трагедии. Ее родители, Джон и Энн Маккенна, невозмутимая пара из центральных графств. Ирландские корни, надежно вросшие в бирмингемскую почту. Одинаковые куртки, атлас дорог, Терри Воган по радио. Кейт пыталась сбежать от них с подросткового возраста. Когда она уезжала в университет, Элизабет забралась к ней в чемодан, жалуясь, что сестра бросает ее в провинциальной глуши. И какая блажь заставила ее пригласить родителей на Рождество? Необдуманное предложение в отчаянном желании избежать очередной поездки по заснеженным шоссе и попыток успокоить ревущих детей ранним утром на холодной кухне, безуспешно пытаясь отыскать кружки. Но, господи, она же это не всерьез! Она и не ожидала, что эти домоседы, для которых лучший отдых – поехать куда-нибудь в собственном доме на колесах, примут ее приглашение. И Элизабет, месяц назад расставшаяся со своим унылым парнем, Патриком, конечно же, тоже притащилась. Но места было мало, поэтому ей пришлось спать на диване, а новообретенная страсть к «здоровому питанию» означала абсолютную нетерпимость к выпивке, сыру и дыму трубочного табака, который курил отец Эндрю.

Ах да… Отец Эндрю. И мать. И брат! Потому что одних Маккенна было мало. Уотерсы тоже приехали. Обычно они ездили на праздники к Лоуренсу, брату Эндрю, или у Ингрид было много работы в приюте для собак, или Майкл, ученый, занимавшийся какой-то очень скучной темой в области финансов, ездил с лекциями по США. Но в этом году не было никакой благотворительной работы, никаких лекций, а идеальный брак Лоуренса рухнул, когда его поймали на сексуальной переписке со студенткой. Кейт не была уверена, что может его винить, чувствуя в нем родственную душу изменщика. Но студентка? Серьезно? Девчонке едва стукнуло девятнадцать, и теперь он, скорее всего, еще и останется без работы.

И вот Кейт, измотанной и подавленной под конец года, в котором она завела интрижку и потеряла подругу, пришлось развлекать и обслуживать восьмерых взрослых, двоих детей и Макса, бордер-терьера Ингрид. Негодование давило тяжким грузом, пока она составляла списки продуктов, постельных принадлежностей и подарков. Ее родители соглашались есть только сухую грудку индейки и настаивали, чтобы рождественский обед был накрыт к половине первого, чтобы брюссельская капуста и морковь были разложены в разноцветные пирамидки, чтобы были хлопушки и чтобы все непременно надели праздничные колпаки. Они попросили указать предельные затраты на подарки и твердо придерживались этих ограничений – «Я бы купила получше, но мы же решили, что не больше тридцати фунтов». Дети должны были соблюдать тишину, пока они смотрели по телевизору обращение королевы, попивая херес из маленьких рюмок. Уотерсы же либо обходились вообще без подарков, потому что направляли все деньги в пользу приюта для ослов, который содержала Ингрид, либо обменивались толстенными томами о Сталине, о котором потом спорили допоздна. Они ели дичь или гусятину, считая индейку пошлостью, и ужинать садились поздно, поэтому трапеза превращалась в ночные бдения с портвейном и пудингом, после которых семейству Маккенна требовались средства от изжоги. От одной мысли об объединении семейств у Кейт шла кругом голова, словно при попытке разом разглядеть оба изображения в графической иллюзии.

После ее романа и смерти Эйми все вокруг стало пугающе черно-белым. В голове постоянно крутился тот последний день, словно Кейт все еще казалось, что его можно как-то вернуть и спасти подругу. Сказать: «Я тебе помогу. Не сдавайся. Все еще переменится». Даже если сама в это не верила. Казалось слишком жестоким, что теперь уже всегда будет слишком поздно, что теперь она всегда будет винить себя за один-единственный момент эгоистичной рассеянности. Время тянулось невыносимо медленно, отмеряемое только наскучившими развлечениями: Рождество, воскресный обед с подругами, редкий поход в кино. Она толкала коляску и таскала сумки с покупками руками, отяжелевшими от сдерживаемых слез. Она понимала, что принято считать, будто нужно выговориться перед Эндрю – открыться, поплакать, покаяться – в доверительном тоне газетной колонки вопросов и ответов. Но поиск утешения в притворной честности тоже был обманом.

Он старался – снова робко предложил пойти к семейному психологу. Он снял номер в курортной гостинице, попросив Элизабет приглядеть за детьми, но она постоянно донимала их звонками из-за любой мелочи, а Кейт проспала с девяти вечера до самого выезда из гостиницы. Он был рядом и пытался помочь, и она могла бы как-то на это ответить. Еще она скучала по Дэвиду – тупая и унылая боль. В современном мире люди могут получить что угодно в любое время. Романы оставались единственной возможностью получить настоящий отказ. Близость, которая возбуждала ее своим отсутствием – она понятия не имела о его втором имени или о том, как выглядят его стопы, – начинала ее преследовать. Она стала печалиться из-за вещей, которые они никогда не сделают вместе, вроде похода в кино, или совместного ожидания плохих новостей в больнице, или даже того, чтобы устать друг от друга. Близость изменяет твою жизнь и появляясь, и уходя.

И всю ту осень с ее холодными днями и мокрыми листьями, и холодную гнетущую зиму, и безрадостное Рождество она была слишком удручена, чтобы заниматься хоть чем-то, просто пыталась выжить. Временами ей казалось, что она не выдержит. Она постоянно думала о том, каково было Эйми, когда она хватала ртом воздух в ожидании последнего момента, еще осознавая, что происходит, еще имея возможность все остановить. В голову лезли разные способы. Может быть, таблетки: врачи в Бишопсдине с радостью выписывали диазепам любому желающему. Никакой боли – в этом она была ужасной трусихой. Она не смогла бы разрезать себе кожу или сунуть голову в петлю. Но таблетки… просто уснуть и покинуть этот мир? Возможно. Она перестала принимать снотворное, даже не касалась пузырька. Маленький страшный секрет, мрачный восторг, о котором знала только она. Сумеет ли она? Едва ли. Она не была на это способна, направляя энергию отчаяния в ярость. Но таблетки все же хранила.

То Рождество было самым тяжелым на памяти Кейт. Именно тогда, среди серебристой оберточной бумаги, остатков индейки и гудящих игрушек, из мира вдруг исчезла вся надежда, и она поняла, что тепло окончательно покинуло ее сердце. Что она должна что-то предпринять, иначе умрет. Что она, скорее всего, заведет новый роман на стороне из чистого расчета, подстрекаемая инстинктом выживания. «Да, – часто думала она по ночам, лежа рядом с мужчиной, находившимся от нее в миллионе миль. – Это худший способ прожить свою жизнь».

Кейт возвращалась по Тихоокеанскому шоссе, яростно вцепившись в руль и еще больше вскипая из-за хаоса на дороге. Конор так и не съездил навестить Трикси, несмотря на все ее мольбы. Неужели вот оно? Ее граница? Ее предел? За прошедшие годы она не раз думала, что дальше так нельзя, но всегда шла дальше, допускала, чтобы это сошло ему с рук или что в последний момент он сделает что-нибудь хорошее, внесет хоть какой-то вклад в их брак, истощавшийся с каждой ссорой, с каждым опрометчивым поступком, с каждой раной. Но сейчас речь шла не о ней, а о его дочери. Ранимой девушке, почти ребенке. Она пыталась позвонить мужу на мобильный, но он никогда не отвечал на ее звонки. Инвесторы, режиссеры, звезды – вот они могли дозвониться до него в любой момент, даже на деловых мероприятиях Кейт, посреди ее речи перед ассоциацией женщин-журналистов, на борту самолета, на отдыхе… Впрочем, отдыха – отпуска – у них не было уже четыре года.

Забавно – как напугана она была, когда села за руль в первый раз после переезда, постоянно напоминала себе, что поворачивать нужно направо, и совершенно не разбиралась, что означают дорожные знаки. Теперь она вела машину на автопилоте, сердито ударяя по клаксону всякий раз, когда какой-нибудь внедорожник оказывался в опасной близости: один из источников постоянного раздражения в этом городе. Она вошла в дом, чувствуя, как под ледяным дуновением кондиционеров руки покрываются гусиной кожей.

– Конор?

В доме могло оказаться сколько угодно посторонних: работавшие с ним сценаристы – ребята чуть за двадцать, пялившиеся на ее ноги, продюсеры, уборщики, повара, садовники. Она привыкла видеть здесь незнакомцев. Буфер между ней и Конором.

Наверху открылась дверь.

– Ты можешь подняться? – раздался его приглушенный голос.

Она не собиралась сломя голову бежать на его зов. Просмотрела почту – ничего интересного. Теперь, после того как она сбежала от прежней жизни, ей не от кого было получать письма. Сбросив пропотевшие сандалии, она ополоснула ноги в маленькой ванной. Конор терпеть не мог, когда она так поступала, но ей было все равно. Пусть в ванне останутся следы пыли. Пусть он позлится. Только потом она поднялась наверх, оставляя на темном полу испаряющиеся отпечатки мокрых ног. Она услышала тихий рокот его голоса. Он что, с кем-то созванивается? Он что, решил, будто она станет дожидаться конца разговора? Да пошел он к черту! Она толкнула дверь в его кабинет. Конор сидел за огромным деревянным столом, на котором стоял ноутбук, и разговаривал по видеосвязи.

– Подождите, – сказал он собеседнику и подозвал ее жестом.

Кейт помотала головой – она была слишком зла, чтобы подойти и улыбнуться кому бы то ни было, чтобы поддержать образ Конора как счастливого семьянина, для чего он иногда с удовольствием использовал жену. Только не сейчас, когда дочь лежит в наркологической клинике, а он даже не навестил ее. Он подозвал ее снова, и она подошла нервным шагом.

На секунду ей показалось, что это невозможно. Она увидела знакомую комнату: она сама выбирала эти обои, этот комод. И тут она поняла: лысеющий мужчина в очках, которого она видит на экране, – это ее бывший муж. Эндрю.

Эндрю закрыл глаза. В этот момент, в одиннадцать утра в субботу, ему было слышно все.

На кухне: пылесос уборщицы, гудение которого перекрывало звук радио.

В комнате Адама: удары и писк жестокой компьютерной игры, от которой он пытался, но так и не смог оградить сына.

В комнате Кирсти: прерывистые всхлипы, переходящие в полноценный рев.

В саду: рев бензопилы рабочих, которых нанял, чтобы спилить опасно наклонившийся гнилой ясень, который, на самом деле, давно стоило бы спилить самому. Эта мысль так и сквозила в их издевательской почтительности.

А в его груди: собственное сердце, стучащее от тревоги, со всем этим связанной.

По его просьбе Оливия могла бы все это прекратить, но ее не было дома. Она покупала на фермерском рынке дорогой хлеб и сыры, которые так любила. Он попытался зажать ноздрю, чтобы выровнять дыхание. Что-то вроде упражнения из йоги, которому его научила Оливия. Но в результате только услышал астматический хрип в собственных легких. Перед ним на экране компьютера мерно подмигивал курсор, напоминая одноглазого Джокера. За прошедший час он написал всего одно слово: «и». И… и… и… Что дальше? Какое существительное: вещественное или абстрактное? Какой глагол? Какое прилагательное? Он вздохнул и выключил компьютер, сохранив это единственное слово – «и» – в файл с громким названием «Роман». Начат в 1994 году. Закончен – наверное, никогда. Возможно, подумал он, вставая, загвоздка в названии документа. Возможно, назови он этот документ просто «чушь» или «полная чушь», это дало бы ему свободу действительно что-то написать. Слово «роман» давило слишком тяжким грузом, требовало слишком большого числа предложений, и все эти предложения требовалось расставить в нужном порядке.

Когда он открыл дверь кабинета, шум вдруг волшебным образом стих, словно в доме воцарился штиль. Радио замолчало, пылесос выключился. Компьютер Адама вдруг, почти без жалоб, стал тише, а потом и Кирсти перестала плакать. Оливия вернулась. Эндрю в очередной раз закрыл глаза и вознес сбивчивую, как это бывает у людей, выросших в нерелигиозной семье, простую хвалу за сам факт ее существования.

В комнате Кирсти Оливия склонилась над девочкой, лежавшей на игровом коврике, прижимая к груди куклу. Теперь, в шесть лет, различия между Кирсти и другими детьми росли с каждым днем – жестокая и непрерывная мука. Она так и не научилась говорить или ходить, не было никакой надежды приучить ее самостоятельно ходить в туалет, хотя она, конечно, умела извиваться, хватать и стаскивать предметы на пол: Адам с детских лет был приучен следить за ней вблизи чашек с чаем, тарелок с кашей и тяжелых настольных ламп. Проблемы со здоровьем тоже усиливались, и она уже перенесла четыре операции, во время которых разные части ее тела разламывали на куски и собирали снова. Ей было трудно держаться прямо, и она всегда казалась вялой и растекающейся.

Бедная малышка. Любовь к ней отдавалась болью в глубине сердца Эндрю, в чем он никогда не признался бы.

Он присел, чтобы погладить ее мягкие светлые волосы, а она протянула куклу, словно предлагая отцу взять ее. Она ведь мыслила достаточно ясно, чтобы осознавать это, верно? Она узнавала его и понимала, что он здесь? Это было не всегда ясно. Иногда она улыбалась мультикам по телевизору или смеялась, когда в комнату входил Эндрю, или махала руками Адаму, и тогда ему казалось, что все возможно. Просто не было возможности убедиться в этом наверняка.

– Какие-то проблемы?

Оливия обернулась и улыбнулась ему. Она всегда улыбалась, увидев его, какой бы ужас ни творился вокруг.

– Ничего серьезного. Мы потеряли Софи, но она нашлась под кроватью.

Они сами дали кукле имя Софи. Кирсти, разумеется, не могла назвать даже собственное имя. Оливия утерла сопли и слезы с лица малышки одной из влажных антибактериальных салфеток, которые они держали в каждой комнате.

– Хорошо поработал?

– Так себе, – солгал он. – Тут была Мэри, было шумно.

– Она обожает слушать поп-музыку. Может, попросить ее приходить по пятницам? Просто в это время обычно она работает у других клиентов.

В этом была вся Оливия. Ей и в голову не приходило сделать что-то ради собственного удобства. Она выпрямилась, рассыпав светлые волосы по спине.

– Может, пойдешь еще поработаешь? Я тут справлюсь сама.

– Ничего страшного. Дел еще много.

– А все уже сделано. Покупки, ужин, смена подгузников – все под контролем, – она улыбнулась ему жизнерадостной улыбкой, которая пронзала его в самое сердце, потому что свой труд Оливия преподносила как подарок.

Я хочу нравиться, я хочу, чтобы во мне нуждались. И он в ней нуждался, это точно.

Проклиная ее готовность всегда помочь, он вернулся в кабинет, в свой личный ад. Снова сев за компьютер, Эндрю уставился на мигающий курсор. Если смотреть достаточно долго, начинаешь видеть в этом мерцании ритм собственного сердца, отсчитывающий время твоей жизни. Ему уже тридцать шесть, а книга так и не написана. Еще и жены больше нет. Так что, на самом деле, он двигался не вперед, а назад. С осторожной подачи Оливии он отказался от работы юристом в Сити, и она каким-то чудом нашла ему другую работу – у местного юрисконсульта, знакомого с ее отцом. Работа была – скука смертная. Как раз то, что ему было нужно. Было так здорово, что больше не надо вставать в шесть, чтобы успеть на битком набитый холодный поезд, что каждое утро его тело переполнялось ощущением материального благополучия, смущавшим его сочетанием с чувством боли оттого, что Кейт с ним больше не было. Боли, которую он должен был чувствовать. И чувствовал. Да.

На деле, теперь он чувствовал себя богачом. Он стал богат временем – лишними часами дома, долгими прогулками, на которые Оливия уводила детей; богат людьми, которые заботились о Кирсти, о доме, о том, чтобы гладить его рубашки. Оливия, воспитанная чужими людьми, верила в возможность поручить работу по дому другим людям и, зная нелюбовь Эндрю к посторонним в доме, в основном организовывала все ненавязчиво, пока он был на работе.

Для человека, который вел себя совсем иначе, когда речь заходила о ней самой, она с невероятной энергией боролась за дополнительный уход и поддержку со стороны городских властей, и теперь Кирсти ходила в специальную школу пять дней в неделю и даже получила предложение уехать на каникулы, чтобы дать им отдых. Оливия нашла клубы по интересам для Адама и искала детского психолога, чтобы помочь ему «проработать» уход матери. Даже друзья, отстранившиеся после рождения Кирсти, вернулись после ухода Кейт. В основном сообщения присылали женщины. «Эндрю, поверить не могу, что она так поступила. Она просто взяла и ушла? А ее подруга осталась, чтобы тебе помогать?» Может быть, им нужна была просто пища для сплетен, но это были полезные знакомства, чтобы подвозить Адама и присматривать за ним после школы, даже если сам Адам громко жаловался, что маленький Хьюго или Джейкоб невыносимо скучен и туп.

И все равно, даже через год после ухода Кейт Эндрю все еще сидел и пялился на мигающий курсор. В какие-то выходные он мог совсем не поработать над книгой, убеждая себя, что был занят уходом за детьми, стрижкой газона, вывозом бутылок на пункт приема или разбором банковских документов. В другие дни у него заканчивались предлоги тянуть резину – а это могло быть что угодно, кроме писательства. И в такие дни ему приходилось сидеть за компьютером, купленным специально для этой цели, перебирая ранее написанное, словно переваренные макароны. Сюжет оставался неизменным еще с тех пор, когда ему было двадцать два: трое парней после университета меняют одну бесперспективную работу на другую, влюбляются и постоянно смотрят иронические комедии. Как он сам, когда учился на юридическом, жил в Клэпхеме и безуспешно пытался зазывать девушек на свидание – проблема была в том, что он родился слишком рано. Сайты знакомств с их безопасной анонимностью просто созданы для таких людей, как Эндрю.

Потом он познакомился с Кейт – в баре после работы, как все знакомились в те годы. Уравновешенная, амбициозная и точно знающая, чего хочет, Кейт втянула его в круговорот все более высокооплачиваемых работ и все более дорогих домов, потом – переезд за город, ребенок, второй ребенок и… на этом все. Их решительное восхождение по ступенькам жизненной лестницы прекратилось, а теперь и Кейт ушла, и Эндрю снова стал тем, кем и должен был стать – юристом из маленького городка, который сидит перед компьютером и не знает, что написать. Если не считать двоих детей и женщины, которая не была ему женой, но по какой-то необъяснимой причине жила здесь, распоряжаясь йогуртами на кухне, он все еще оставался тем же парнем чуть за двадцать, мечтавшим всего лишь о том, чтобы раскрыть книгу с собственным именем на обложке, набранным, возможно, каким-нибудь вычурным шрифтом, и напряженно выводить буквы чернилами на бумаге за большим столом у камина, пока жена печет булочки и жирными от масла руками отгоняет детей, чтобы не мешали отцу. Женщина в этих грезах была не Кейт – он не знал, кто это был. Кейт бы жаловалась, что от чернил остаются пятна на манжетах рубашки, а за выпечку она бралась только тогда, когда хотела произвести впечатление на других. Странно, но он вообще редко о ней думал. По правде говоря, он никогда не пытался ее отыскать или связаться с ней, или развестись. Проще всего было навсегда забыть обо всех этих неприятностях, о том, что она бросила его и детей и явно не собиралась возвращаться. Закрыть глаза и продолжать жить, стараясь не думать о том, что это значило. А значило это, что она настолько терпеть его не могла, что однажды просто ушла, не взяв ни детей, ни даже зимнее пальто.

Но женщина из его грез не была и Оливией. Слишком часто думать об Оливии ему тоже не хотелось, потому что он видел ее каждый день.

Он смотрел на курсор.

Первую строчку он перерабатывал так часто, что она напоминала подсыхающий цемент. «Доминик убрал руку с талии спящей обнаженной девушки и приложился к оставшейся с вечера бутылке шампанского».

Господи! Какой ужас! Он пытался уловить дух времени, а на выходе получилось нечто пошлое и вторичное, полное торговых марок вместо юмора. И подумать только – в то время минет в ночном клубе казался таким потрясением основ! У Эндрю не было секса уже несколько лет, несмотря на множество безуспешных попыток достучаться до Кейт. Иногда она брала инициативу в свои руки с мрачной решимостью человека, прочищающего водосточный желоб, и он понял, что не может в этом участвовать. Его пенис прятался, словно раненый крот.

Он положил пальцы на клавиатуру и заработал ими со звуком, напоминавшим стук дождя. Светящийся экран, обогреватель у ног, кружка с чаем, дождь на улице – эта картина всегда ассоциировалась у него со счастьем, но почему-то появление свободного времени для этого занятия наводило на него ужас. У него наконец-то появилось ведро, чтобы зачерпнуть воды из колодца собственных мыслей, а колодец пересох.

Оливия всегда была готова его поддержать. Она выписывала ему журналы для писателей, предлагала редактировать его работу, читала книги о том, как открыть в себе творческое начало, и как бы ненароком оставляла их на видном месте. Он не был закрыт. Просто открывать было нечего. Спустя какое-то время он понял, что голос Кейт говорит ему: «Ты бесполезен, ты не умеешь писать, ты бы уже давно что-нибудь написал, если бы мог, ты никогда ничего не закончишь. Я же говорила тебе – не теряй попусту время». Ему чудилось ее лицо в дверях, распущенные только что вымытые волосы, суровое и прекрасное лицо, старый красный халат с корочкой крема для рук на рукавах. Как она говорит ему вынести мусор. И ему хотелось послушно и с радостью выйти за дверь вместе с ней. Она освобождала его от попыток. Но Оливия… Она просто продолжала в него верить, и иногда ему казалось, что это было труднее всего.

Ему не очень нравилось бывать у Делии: соседи, с которыми она делила дом, вечно разводили грязь и бардак. Но он все равно приходил, когда звали, потому что там была она.

Сам Адам славился тем, что посылал посреди ночи такси забирать девушек и везти к нему домой, поэтому ему никогда не приходилось шарахаться по чужой ванной в поисках зубной щетки.

Ну ладно. И на старуху бывает проруха. Дом был большой, на несколько спален – он точно не помнил, пять или шесть. Множество лестниц между этажами и ступенек повсюду, на которых было легко споткнуться, особенно при большом размере ноги, как у него. Вечно какие-нибудь незнакомцы бренчали на раздолбанных гитарах песни «Радиохед» на кухне или делали зарядку в саду.

Гостиной больше не было – из нее сделали еще одну спальню, а на кухне не было стола, поэтому есть им приходилось в комнате Делии, держа тарелки на коленях. Еще Адаму не нравилось заниматься сексом, когда вокруг все пропахло веганскими спагетти (разумеется, она была веганом). Но он занимался. Ради нее.

Всякий раз, когда он приезжал, она была занята чем-нибудь красивым и интересным. Поначалу ему казалось, что она специально красуется, играет роль, но это случалось даже тогда, когда она его не ждала, и он не мог не прийти к выводу, что она и в самом деле красива и интересна. Он был готов скорее предпочесть, чтобы она оказалась такой же, как и он сам – эмоциональным обманщиком, мошенником. Но это было не так. На этот раз дверь ему открыл парень с всклокоченной бородой, одетый в пеструю рубаху вроде тех, что хиппи надевают на фестивали. Когда группа играла на фестивалях – в то славное лето перед локдауном, – Адам всегда останавливался в мини-гостиницах неподалеку. Он не собирался стоять в очереди в душ по колени в грязной воде. Адам кивнул парню, обратив внимание, что у того стеклянный взгляд профессионального укурка. Он понятия не имел, кто это такой.

Делия была в саду. Она сидела в позе лотоса со сведенными в кольца пальцами посреди нескошенной травы на коврике для йоги из переработанных бутылок, который обошелся в сотню.

– Привет.

Ее веки дрогнули при звуке его голоса, но не открылись. Заставляет его ждать. Это было здорово: он понимал, что в этом и состоит секрет его неугасающего интереса к этой девушке, в ее способности смотреть мимо него на что-то недосягаемое. Все это, а также факт, что она почти была, но все же не была его сводной сестрой. Единственным человеком, который мог понять, каково было расти в такой семье.

Через несколько секунд ее серые глаза открылись и посмотрели на него, и на лице расцвела спокойная улыбка.

– Привет.

– Ты закончила?

– Секунду. Можно?

Она протянула Адаму телефон, и он сфотографировал Делию с закрытыми глазами, якобы не знающую о направленной на нее камере. Потом она загрузит ее в соцсети с какой-нибудь вдохновляющей цитатой. Сначала ему казалось, что это глупо, примитивно, но у нее было сто тысяч подписчиков, и каждую неделю она получала предложения о рекламе продуктов, свечей, протеиновых батончиков, одежды для спорта и отдыха. Он вернул Делии телефон, и теперь она была готова уделить ему внимание.

– Ты говорила с ними? – спросил он, пока она красиво потягивалась, расправляя плечи.

– Ага. Оливия почти ничего не сказала, но, думаю, она побаивается.

Иногда Делия называла мать Оливией. Но не всегда. Адам не понимал логики, но это была еще одна из тех черт, которые ему в ней нравились.

– Все равно не понимаю, почему она тревожится. Они как бы не вместе.

У него были свои причины цепляться за эту мысль. Оливия и его отец не были парой, поэтому ничто не мешало ему с Делией быть вместе, разве нет?

– Потому что, глупенький. – Делия посмотрела на него полным мудрости взглядом. – Какой была ее роль все эти годы? Бесплатная нянька?

– Она сама это выбрала, – пробормотал Адам, не вполне понимая, кого он защищает.

Ему было наплевать, что люди скажут о его отце.

– Но она его любит. Разве ты этого не понимаешь?

– Э… Не совсем.

Его отец с постоянным насморком и тревожной добротой: разве можно было по-настоящему любить его? Видимо, мать когда-то его любила. Или думала, что любила. Он был довольно неплохим человеком. Никогда не был сволочью, никогда не был жесток, как Адам иногда бывал жесток с девушками, но он ничего не мог с этим поделать. Возможно, некоторым женщинам было достаточно и этого.

– Любит. А если твоя мать вернется, с чем она останется? Ни с чем?

– Послушай… Она свалила от нас и не может просто так вернуться как ни в чем не бывало. Она не хотела быть нашей матерью или его женой. Что изменилось теперь? У нее богатая жизнь в Лос-Анджелесе, даже собственный раздел телешоу! А этот продюсер – ее муж. Понимаешь? Она замужем за тем парнем, который хочет снять фильм. Вот. Здесь ей делать нечего.

Еще один мудрый взгляд, который говорил, что она догадалась, что он гуглил Кейт, что он не впервые услышал о новой жизни своей матери. Его бесило, что это так очевидно.

– А начало продаж книги?

Господи! Это же сегодня. Он старался не обращать на это внимания. Только этого не хватало: чтобы отец, Оливия, он с Делией и еще бог знает сколько людей сгрудились в одном магазине, пытаясь принять тот факт, что его мать снова возникла на горизонте.

– Адам, ты должен туда пойти, – строго сказала Делия. – Ты просто обязан.

Адам вздохнул. Он и не говорил, что не собирается.

– Хорошо, схожу. Ты довольна?

– Спасибо.

– Ты бы тоже не была там лишней. Разве нет? С твоей-то подготовкой?

Она лишь чуть повела бровями, услышав его колкость. В дополнение к степени в области изящных искусств, которую она получала на дистанционном обучении, Делия училась на курсах тренеров личностного роста, тренеров йоги, диетологов и прочих выдуманных профессий. Конечно, ей не нужно было работать. У ее деда денег было – куры не клюют. Адам едва мог прокормить себя за счет уроков игры на гитаре. Но он отказывался работать на какой-нибудь тупиковой должности с двадцатипятилетним начальником, читавшим по вечерам автобиографию Алана Шугара[1], прежде чем подрочить на сон грядущий. Он был творцом.

– Ты с ней увидишься? – спросила Делия.

– С кем?

Он уже успел погрузиться в фантазию о жизни в каньоне возле Лос-Анджелеса, о девушках в легких платьях вокруг плавательных бассейнов цвета дешевых бирюзовых украшений.

– Со своей матерью. Ты увидишься с ней, когда она приедет?

– Она не приедет. С чего ты взяла?

Большие глаза Делии широко распахнулись: ее способ показать, что он несет чушь, но она слишком вежлива, чтобы сказать это вслух. Она протянула руку, и он помог ей встать, не в силах не восхититься очертаниями ее бедер, обтянутых лайкрой.

– Я думала, продюсер приезжает встретиться с твоим отцом.

– Он по своим делам приезжает. Не только ради отца.

Почему он счел необходимым это подчеркнуть? Потому что не мог принять того, что его недотепа-отец в самом деле сумел продать книгу и стал человеком, с которым ищут встречи другие? Он попросту завидовал человеку, который на самом деле осуществил свое намерение.

– Не важно. Разве она с ним не приедет? Она ведь его жена? То есть не странно ли будет, если она не приедет?

Адам об этом не подумал. Неужели ему придется увидеться с матерью через столько лет? Заплачет ли она? Или, еще хуже, вдруг она вообще не захочет его видеть? Как и все последние пятнадцать лет.

– Понятия не имею. Она нас бросила – ей нечего сказать в свою защиту. Разве нет?

Делия перекинула длинные волосы через плечо.

– Оливия тоже меня бросила.

– Это другое. – Это была одна из обычных причин их размолвок. – Ты все равно с ней виделась.

– Не очень часто.

И Адам знал, что по меньшей мере часть вины за это лежала на нем, но об этом он тоже предпочитал не задумываться.

– В общем, к черту это сборище беглых пациентов психушки. О чем ты со мной хотела поговорить?

Делия задумалась, и он заметил странное выражение, промелькнувшее на ее лице. Страх? Обычно ее ничто не пугало. Столкнувшись с уличным грабителем, она, наверное, сумела бы убедить его сдаться.

– Давай сначала выпьем кофе, ладно? Ничего серьезного, просто… нужно кое-что тебе сказать.

Пока она сворачивала дорогущий коврик, ему пришло в голову, что, если бы дело было действительно несерьезное, она сказала бы ему сразу. Что-то здесь было не так.

– Что думаешь? – спросила Оливия.

У них вошло в привычку после ужина перекусывать еще раз чем-нибудь легким, из яиц или рыбы, прямо на кухонном острове, о котором так мечтала Кейт, когда они покупали дом. Словно остров, будь он кухонный, тропический или необитаемый, мог в самом деле принести человеку счастье. После этого «второго ужина» они уходили в гостиную, читая или беседуя у камина, пока не приходило время ложиться спать. Разжигать камин придумала Оливия, которая покупала дрова и зажигалки и вычищала его по утрам. В своей обычной тихой манере она так часто повторяла ему, что не любит телевизор, пока однажды он не проснулся в полной уверенности, что это его идея. Эндрю часто уходил в спальню раньше и смотрел на ноутбуке любимые программы, а иногда украдкой – и порно, выключив звук и положив одну потную ладонь на клавиатуру, оставляя, как ему казалось, разоблачительные отпечатки пальцев. Эндрю очень этого стыдился, но он уже несколько лет не притрагивался к женщине. Иногда ему казалось, что этого может больше никогда не произойти.

– Не знаю, – сказал он, ковыряя вилкой яичницу и думая, не странно ли есть ее не на завтрак. – Мне не очень хочется впускать в дом еще кого-то.

Хватало и Мэри, чтобы производить ужасающий шум, мешавший работать.

– Мне кажется, это было бы очень полезно.

Она налила ему пива, оставив половину в бутылке, словно официантка, и он задумался: почему она так беззаветно ухаживает за ним? Он никогда ее об этом не просил. Он никогда не просил ни о чем этом, но она все равно продолжала, и он не знал, как попросить ее остановиться. Он несколько раз пытался поднять эту тему: «Ну… понимаешь, ты не обязана оставаться, Оливия. Ты бы, наверное, хотела заняться чем-то другим». Но она попросту отказывалась его слышать и поселилась здесь, в гостевой комнате, возможно, навсегда.

– Но… Кирсти не умеет говорить. То есть нам же сказали, что она никогда не заговорит.

– Тогда какой смысл в логопеде?

– Знаю, – терпеливо ответила Оливия. – Но я вспомнила о Дилане, сыне Эйми. Он мог объясняться жестами – не умел говорить, но мог попросить о чем-то. Попить, сходить в туалет. Я посмотрела. Это не обычный язык жестов. Он называется макатон – специально для инвалидов.

По ее словам, ей пришло в голову попросить муниципалитет предоставить Кирсти логопеда. Она умела упрашивать, когда речь не шла о ней самой.

– Не знаю.

В глубине души он сердился. Кирсти была его ребенком, его главной обязанностью после побега Кейт, и не Оливии было предполагать, что она могла научиться общаться. Разумеется, не могла – им постоянно твердили, что это невозможно и нет ни малейшей надежды.

– Ты знаешь, что некоторые дети не говорят, потому что физически не могут сформулировать слова? Речевой центр в мозге. В общем, иногда они осознают понятия. Но этот язык жестов совсем не похож на язык для глухих. Он проще – они могут показывать слова. Например, «кровать», «молоко» и другие. Даже имена.

Эндрю, который несколько раз тайком плакал из-за того, что дочь никогда не назовет его папой, было очень больно это слышать. Он хмыкнул. Он вдруг ощутил невероятную тяжесть всех этих валунов, которые он пытался катить в гору. Его роман, казалось, усыхавший вместо того, чтобы расти, превращался в запутанный клубок. Весь месяц он только писал и стирал мучительную сцену, в которой один из парней напился, а потом его вырвало прямо на собеседовании. Адам, чье поведение всегда давало повод для тревоги, потому что редкий месяц проходил без вызова в школу из-за драки, оскорбления учителей или отказа делать домашнюю работу. Во всем был виноват Эндрю: разве не должен он был водить мальчика к психотерапевту, когда ушла его мать? Разве подобные события не оставляют шрамы на всю жизнь? А теперь еще и это – мысль о том, что Кирсти может каким-то образом научиться говорить. Да разве это возможно, если она даже не могла поесть или воспользоваться туалетом без посторонней помощи?

– Я об этом подумаю.

– Хорошо.

Он надеялся, что этим все и закончится, но…

– На дворе две тысячи девятый год, – произнесла Оливия после недолгой паузы, гоняя вилкой по тарелке кусок яичницы.

Эндрю показалось, что он погрузился в собственные мысли и упустил начало нового разговора.

– Да.

– Март.

– Угу.

– Я тут подумала…

Он положил вилку. Когда она начинала фразу подобным образом, эти слова неизбежно становились первым камешком в лавине мелких замечаний на одну и ту же тему, не прекращавшейся, пока он не сдастся.

– В следующем месяце будет два года.

Эндрю и в самом деле не сразу понял, что она имела в виду. Он начал прокручивать в голове события 2007 года. Потом вдруг вспомнил, и к горлу подступила тошнота. Апрель. Дождливый день и записка. Кейт ушла.

– Ах да. Я и не думал.

– Много времени прошло.

– Время летит, да? Адаму уже девять. Даже не верится.

Но Оливия не дала увести разговор в сторону от темы.

– Юридически, если вы два года жили раздельно, тебе не нужны основания.

– Да? – он начал понимать, к чему она клонит, но старался об этом не думать.

– Так что тебе будет намного проще. Я о разводе.

Эндрю смотрел мимо нее в огонь, как он потрескивает и пляшет. Это производило почти гипнотическое впечатление, и легко было представить себе первобытных людей: ночной костер, мужчина и женщина. Только это была не та женщина. Она не приходилась ему ни женой, ни кем-то еще. Они даже не притрагивались друг к другу.

– Мне это и в голову не приходило.

Если точнее, то он вообще не задумывался о разводе. Прошло уже два года после ухода Кейт. Эндрю сначала и не знал, что будет дальше: немедленное возвращение, хотя бы телефонный звонок или, возможно, сердитое расставание, при котором они по очереди будут забирать детей на выходные. Но она исчезла бесследно, и иногда ему снилось, что она умерла, а ему никто об этом не сказал. Он даже представлял себя на ее похоронах, как он держит детей за руки: Адам – присмиревший, в коротком костюмчике, Кирсти – в платьице, скорее, сером, потому что для черного она еще слишком мала. Во сне он часто разговаривал с Кирсти, и она ему отвечала. Но ее голоса он никогда не слышал. Слова будто возникали прямо в его голове.

Оливия положила приборы на тарелку. Она редко бывала так настойчива, и это его пугало.

– Просто мне кажется, что тебе следует решить этот вопрос. Это словно… вена, которая вас соединяет. И по ней все еще бежит кровь. Ты думаешь, что она вернется и снова будет с тобой, так, что ли?

– Боже! – он едва не отшатнулся. – Нет, я так не думаю.

Кейт стала чем-то вроде мифа. Он представлял ее себе в самых разных необычных ситуациях, но только не снова здесь, на этой кухне. Этот дом для нее явно невыносим, и она никогда бы сюда не вернулась.

– Тогда почему?

– Это дорого, а денег не так много.

Причина была не в этом, и оба это прекрасно понимали.

– Вовсе не обязательно. Судебная пошлина – всего несколько сотен фунтов.

– Возможно.

Так в чем же причина? Наверное, просто в страхе перед необходимостью снова с ней связаться, возможностью узнать причины ее ухода. Почему жить с ним было так ужасно, что она сбежала, не оборачиваясь, даже несмотря на детей. Да, конечно, однажды он это все узнает, но пока все это походило на подписание закладной на дом, который сгорел дотла. Бессмысленно и даже немного неприятно.

– Так почему бы и нет? Разве ты не хочешь освободиться от этого и жить дальше? Может быть, жениться снова?

Она замолчала, словно поезд их разговора с грохотом пролетел нужную ей станцию.

Эндрю затаил дыхание. Она смотрела в пол. Он понял – это один из тех моментов, когда завеса, которой они окружили свою совместную жизнь, практически рассеялась, и можно было различить проступающие сквозь нее смутные очертания… Неужели она действительно хочет выйти за него замуж? Быть с ним?

Он посмотрел на нее: тонкие черты лица, хрупкие нежные руки, столько сделавшие для того, чтобы привнести порядок в его жизнь, волны ее волос, почти бесцветные в отблесках пламени. Ему достаточно было протянуть руку, чтобы убрать локон с ее лба. Изменить всю их жизнь. Но наверху был Адам, почти каждый вечер засыпавший в слезах и вымещавший свою злость пинками по стенам, была совершенно беспомощная Кирсти, а еще где-то был третий ребенок, которого он даже никогда не видел, – дочь Оливии. Жизнь всех этих детей зависела от них, словно от спасательной шлюпки в бурном море, из которой он едва успевал вычерпывать воду. Любые изменения могли опрокинуть эту лодку вверх дном, а от Кейт ему было известно, что Оливия не всегда психически стабильна и что Делия не живет с ней из-за какого-то срыва вскоре после рождения девочки. Испытывал ли он к ней какие-то чувства? Да, она была привлекательна, ласкова, нежна и отчаянно старалась сделать его счастливым, чего никогда нельзя было сказать о Кейт. Конечно, брат и даже мать настоятельно намекали, что считают Оливию его девушкой, приглашая ее на семейные обеды и праздники, но она неизменно вежливо отказывалась. Никто его не винил, потому что Кейт забрала с собой все поводы для обвинений. Но все равно это было слишком тяжелым бременем. Она была подругой его жены, которая переехала к нему, чтобы помогать, и так и не съехала. Он не хотел быть тем мужчиной, который воспользуется ее добротой.

Он подождал, глядя, как ее глаза чуть прикрылись, и чувствуя, как возвращается на место завеса.

– Я об этом подумаю, – снова произнес он, сам замечая, как дрогнул голос, и ненавидя себя за трусость. – Это довольно трудно принять вот так сразу.

– Она не вернется, – сказала Оливия, но момент уже миновал, и она встала, чтобы забрать у него тарелку.

Эндрю посмотрел на часы. Скоро он сможет сбежать наверх и забыть об этом разговоре, и ему не придется подавать заявление на развод или вообще задумываться о Кейт. Он уже начал думать, что победил, когда Оливия пустила парфянскую стрелу.

– Думаю, тебе следует подумать о языке жестов. Разве ты не хочешь испробовать все возможности?

Эндрю допил пиво, и она, словно марионетка, потянулась, чтобы налить еще.

– Ты в самом деле считаешь, что Кирсти сможет этому научиться?

– Почему нет?

– Ну, она… Не уверен, что у нее мозг работает подобным образом.

Он всегда испытывал чувство вины, говоря о том, на что Кирсти не способна. Но от фактов никуда не скроешься. Им говорили, что она не понимает речь и, скорее всего, едва узнает родителей. Она была лишена возможностей проявлять даже эти мельчайшие признаки человечности.

Оливия покачала головой.

– Она все понимает. Я в этом уверена. Она поворачивает голову, когда ты говоришь. Она не может произносить слова ртом, но, возможно, она может их себе представлять, может показывать их знаками. Что значит быть ею… Представляю себе, каково это – оказаться в огромном холщовом мешке, не имея возможности как следует видеть, слышать или поговорить с кем-нибудь из нас.

Эндрю поставил стакан, чувствуя подступающую тошноту. Думать о Кирсти почти как о домашнем питомце было слишком просто – с ней можно было сюсюкать, можно было ее обнимать и даже любить ее, но она не могла тебя понять, не могла ответить. При мысли об альтернативе у него похолодело в животе.

– Если ты считаешь, что это поможет, – сказал он.

Он сам так не думал. Но едва ли у него были причины утверждать, что не стоит и стараться. И вот так Эндрю проиграл в другом вопросе.

– Завтра им позвоню.

Оливия долила ему остатки пива, и он выпил.

– Готов?

– Почти. Осталось только запонки найти.

– В шкатулке в тумбочке.

Оливия вошла в его комнату, которая так и оставалась только его комнатой, раз она ни разу здесь не ночевала, и открыла нужный ящик. Ее движения были изящными и уверенными, и она мгновенно нашла нужную ему вещь. Его раздражало то, насколько он зависит от нее. Она даже без просьбы с его стороны подошла к нему, помогла застегнуть запонки и улыбнулась.

– Знаешь, все будет в порядке. Не беспокойся.

– Я и не беспокоюсь.

Хотя на самом деле он беспокоился.

– Это так волнительно. Но, понимаешь, большие мероприятия…

Они всегда его тревожили, и в действительности он очень нервничал, думая, что будет, если никто не придет или, наоборот, придет слишком много людей и будет тесно, не всем хватит вина. Он просил приглашенных подтвердить участие, но, похоже, никто моложе сорока больше не понимал, зачем это вообще нужно. В животе урчало, в груди жгло, словно вместо сердца был огненный шар. Оливия и об этом подумала.

– На всякий случай у меня в сумочке есть средство от изжоги. Поезд через пятнадцать минут.

– Знаю. Послушай, я спущусь через минуту.

– Хорошо.

Она развернулась, и он запоздало понял, что нужно было сделать ей комплимент по поводу платья с цветочным узором, макияжа и волос, которым она каким-то образом умудрилась придать еще больше блеска.

– Кстати, ты очень здорово выглядишь.

– Ты тоже.

Она вернулась, положила ладонь на узел его галстука. Он затаил дыхание. Они так редко касались друг друга за те пятнадцать лет, что прожили под одной крышей.

– Знаешь, я тобой очень горжусь.

И она вышла, оставив за собой аромат духов, неуловимый как сон. Эндрю посмотрелся в зеркало – меньше волос и больше морщин, чем он рассчитывал для выхода первой книги, в костюме и при галстуке. Не слишком ли формально? Господи, он понятия не имел. Ребята из его группы по писательскому мастерству вечно носили рваные джинсы и протертые джемперы и натягивали вязаные шапочки на немытые головы. Они, пожалуй, подняли бы его на смех.

Оливия вернулась уже одетая и протянула Эндрю его плащ.

– Идем, великий писатель.

От этой фразы он поморщился. Ее неприкрытые похвалы и поддержка все еще казались ему странными. Придирчивая холодность Кейт почему-то была ближе. Ожидание провала, означавшее, что не стоит и пытаться. На улице шел легкий дождь. Оливия раскрыла зонт, взяла Эндрю под руку, и они пошли к станции. Он не привык ездить в Лондон по вечерам, и казалось странным идти навстречу потоку пассажиров, усталых и бледных, каким и он сам был долгие годы, пока Оливия его не спасла. Они вошли на станцию, купили билеты в автомате и стали ждать на платформе. Он пожалел, что не взял с собой ничего выпить, чтобы успокоить нервы. Может быть, баночку джина. Но у Оливии было странное отношение к выпивке, как и ко многим другим вещам. Они сидели друг напротив друга в безлюдном поезде, усыпанном бесплатными газетами. Он ехал на презентацию своей книги. Он столько мечтал об этом, представлял себе речь, врагов из прошлого, которых он хотел пригласить поприсутствовать при его триумфе. И вот этот день наступил. Сегодня. «Запомни этот день», говорил он себе. Скоро поток времени унесет его дальше, и от этого события, как и от всех остальных, останутся только воспоминания.

Оливия не переставала расспрашивать, кто еще будет на мероприятии.

– Кто-нибудь с работы?

– Э… Я их приглашал, но не уверен.

От своей старой юридической фирмы в Сити он получил несвязный ответ, словно они не поверили, что ему это удалось, или были удивлены тому, что кто-то предпочел писательский труд радостям контрактного права. Было бы мило увидеть там Мартина, злобного бывшего начальника, чтобы заставить его слушать, как чествуют Эндрю.

– Конечно же, моя группа по писательскому мастерству.

– Конечно. Летиция?

– Да.

И почему его раздражало то, что она помнила имя преподавательницы, у которой он учился десять лет назад? Такое положено жене, но она не была ему женой. И в этом состояла отдельная сложность. Как представлять ее остальным? Его редактору, двадцатишестилетней Эйприл, представителю по связям с прессой, которая и того моложе, его агенту Симеону, любителю красных брюк и владельцу дома во Франции? Что сказать о том, кем она ему приходится? Поскольку они никогда никуда не ходили, этот вопрос возникал только в тех редких неловких случаях, когда приходилось приглашать кого-то в дом для выполнения каких-нибудь работ. И, разумеется, с Сандрой, которая сразу вцепилась в глотку и больше не выпускала.

– Адам придет?

– Ну… Кто знает? Ему известно время и место.

Адам мог с равным успехом прийти и очаровать всех, прийти и устроить скандал или не появиться вообще и даже не вспоминать потом об этом. Унизительно ли отсутствие родных на таких мероприятиях? И где сейчас родные Оливии?

– А как насчет Делии? – с надеждой спросил он.

Просто замечательно, если бы Делия, умная и милая, гордая за него, тоже пришла.

– Она сказала, что постарается.

Лицо Оливии приобрело то знакомое неопределенное выражение, с которым она всегда говорила о дочери. Похоже, ей не нравилось говорить о собственном ребенке. Только о его детях.

– Значит, из издательства будут все: Эйприл, Фелисия, Джон…

– Какой еще Джон?

– Художник, создавший обложку.

– А… Да.

И почему она это помнила, а он – нет? Ее беспокойство подпитывало его тревогу и наоборот. Они погрузились в молчание, и, глядя на проносящиеся в окне поля Суррея, Эндрю чувствовал себя так, словно едет на собственную казнь. С чего он решил, что ему хочется устроить вечер в собственную честь? Он не стоил этого. Будет только мямлить и выставлять себя дураком. И он понял, поднимая бесплатную газету и притворяясь, что читает ее, чтобы избежать дальнейших разговоров с Оливией, что, представляя себе презентацию своей книги, даже после ее ухода и пятнадцатилетнего отсутствия, он всегда представлял себе, что в дальнем конце зала ему будет спокойно аплодировать Кейт. А потом кивнет ему, словно говоря: «Да, наконец-то ты это сделал».

– Ну, все готово? Мне нужно поговорить с Адамом насчет поведения?

Эндрю был на взводе. Раньше Делия никогда к ним не приезжала – Оливия время от времени ездила ее навещать, но и только. А на эти выходные она должна была приехать сама. Годы заботы о детях Эндрю без каких-либо злоключений, похоже, что-то исцелили в Оливии, и теперь она могла наконец подумать о возможности побыть с дочерью.

– Все будет хорошо.

– Разве он не ранил ее при прошлой встрече?

– Ну… Да. Но он тогда был совсем маленький. И он не хотел – так случайно получилось.

Вокруг Адама происходило немало несчастных случаев, когда он в очередной раз давал волю эмоциям. Разбитые тарелки, взбешённые родители детей, которым якобы нечаянно достался удар или пинок.

– Я с ним поговорю.

Они оба знали, что Адам не слушает ни слова из того, что говорил отец. Но подобной ложью они обменивались, словно звонкой монетой.

– Уверена, что ей будет удобно с тобой в одной комнате?

Оливия отвернулась.

– Конечно. В конце концов, я здесь одна.

Разговор был полон скрытого подтекста и напоминал ходьбу с гирями на ногах.

– Хорошо. Будет здорово наконец-то с ней познакомиться.

Он не раз предлагал Оливии повидаться с дочерью, почаще ее навещать, но Оливия всегда вежливо отнекивалась. Все и так прекрасно. У Делии привычный распорядок, не нужно его нарушать. Она нужна Эндрю. Но несколько месяцев назад Оливия вдруг согласилась. Он не знал, почему чувствует себя так неловко. Разумеется, Оливии следовало пригласить дочь сюда, в дом, где она жила. Но это каким-то образом придавало конкретность их положению. Делало из них настоящую семью. Поднимало вопросы, которые только улеглись после обсуждения развода с Кейт, к которому он до сих пор так и не приступил, по-прежнему находя невыносимой саму мысль. В конце концов, с покойниками не разводятся.

Делия должна была приехать на выходные в апреле. Эндрю не верилось, что он и в самом деле увидит девочку, пока на улице перед домом не остановилась машина. Оливия объяснила, что Делия всегда пользовалась машинами с водителем. Ее мать машину не водила, а отцу не рекомендовали садиться за руль, пока он принимает лекарства, поэтому ребенка повсюду возили профессиональные водители. Эндрю не хотелось углубляться в вопрос о том, насколько состоятельна Оливия, несмотря на то что они уже три года фактически жили вместе. Она настояла на том, чтобы оплачивать половину счетов и ипотеки, но они никогда не говорили ни о ее богатстве, ни о том, почему дочь не живет вместе с ней. Они обо многом никогда не говорили.

Теперь Эндрю пошел открывать и обнаружил, что Оливия стоит на кухне, окаменев как статуя.

– Она приехала, – сказал он.

Снаружи слышался звук двигателя на холостом ходу, хлопнула дверца машины.

Оливия стояла, скрестив руки, и слегка подрагивала. Эндрю вздохнул: значит, ему придется все делать самому, раз она отключилась в такой важный момент. На пороге стояла бледная девочка в джинсовом костюме из брюк и куртки, увешанной металлическими значками, и джинсовой же кепке, из-под которой спускались забранные в длинный хвост светлые волосы. В руках девочка держала большую черную сумку.

Эндрю посмотрел, как водитель разворачивает машину.

– Мне нужно…

– А… Нет. Дедушка все оплачивает со своего счета.

Голос прозвучал ясно и звонко, хотя девчушка была худенькая и дрожала на ветру.

– Заходи, Делия. Заходи. Э… Я – Эндрю, само собой, – он попытался представить себе, как могут сложиться его отношения с этой девочкой, и мозг на мгновение отключился и ушел в перезагрузку. – Твоя мама на кухне.

Его поразило, какой взрослой казалась Делия. В ее походке, в манере держаться уже появилась неосознанная женская вальяжность. Адаму было десять, но он был мальчишкой, и Эндрю не мог поверить, что все десятилетние были такими же злыми и дикими, как он, при этом настолько по-взрослому понимая сложности жизни.

– Оливия! Делия приехала!

Как же он ненавидел эту приветливость в собственном голосе! Уже не в первый раз Эндрю испытывал головокружительное ощущение, будто случайно оказался в чужой жизни. Эта женщина, этот ребенок, даже его собственные дети – откуда они все взялись? Разве ему не все еще двадцать пять и он не снимает квартиру с соседями, как ребята из его давно задуманного романа?

Оливия несколько раз моргнула, словно приходя в себя.

– Милая! Ты приехала!

Она коснулась ладонями лица девочки.

– Можно мне снять куртку, пожалуйста? – вежливо спросила Делия.

Эндрю принял куртку.

– Конечно. Хочешь сока или чего-нибудь еще? Колы?

– Обычно в это время я пью чай, – ответила Делия, сверившись с пластмассовыми часами на запястье.

– Э… разумеется.

С какого возраста вообще начинают пить чай? Адам соглашался пить только газировку из супермаркета, самую дешевую и полную химии. Адам… Господи… Где он? У Эндрю задрожали руки от страха.

– Тогда я заварю чай.

– Благодарю, – официальным тоном ответила Делия. – Здесь есть другие дети? Я знаю о малышке. Не беспокойтесь, я все понимаю.

– Есть еще Адам. Он примерно твоего возраста, чуть старше.

Делия коснулась щеки, на которой виднелся очень тонкий белый шрам.

– Я помню. Он когда-то сделал мне больно.

– Он был очень маленький, милая. И не хотел этого, – сказала Оливия.

Делия взглянула на Эндрю, словно ожидая подтверждения слов матери, которого он не мог дать.

– Завтра мы пойдем в кино, – сказал он. – На «Гарри Поттера». Будет здорово. А потом можем пойти погулять по лесу – иногда там можно увидеть оленей.

– У дедушки тоже есть олени, – с детской непосредственностью заметила Делия.

Ее взгляд упал на пачку печенья на кухонном столе.

– Давайте пить чай, – сказал Эндрю еще более радостным голосом. – По чашечке чаю!

Еще немного, и он начнет потирать ладони.

– Вы пьете чай из пакетиков… – испуганно пробормотала Делия, увидев, как он достает пакетик из шкафа. – Э… Можно мне просто воды?

– Конечно, но разве ты не хотела…

– Нет, спасибо, – ответила она почти с содроганием. – А я увижу Адама?

– Я тебя уже вижу, – из-под обеденного стола раздался потусторонний голос, за которым последовал громкий зловещий хохот.

Взрослые вздрогнули, но Делия проявила лишь вежливый интерес. Даже, скорее, любопытство.

У парковочного места, где она оставила машину, красовалась маленькая белая табличка: «мисс Кейт Маккенна». Как же она гордилась в тот день, когда у нее появилось собственное место с именем. Именем, от которого она на время отказалась, позволяя называть себя «миссис Уотерс» или «мама Адама и Кирсти», но потом вернула себе. Едва Кейт открыла дверь машины, как на нее обрушилась оглушающая жара. Всего нескольких шагов до дверей телестудии хватило, чтобы она одурела от жары и почувствовала, как пот пропитывает льняное платье. Потом за спиной закрылись раздвижные двери, и ее волной окутал прохладный воздух. Администратор у стойки, какая-то новая девушка с розовыми волосами, приветствовала ее по имени и неуверенным тоном напомнила о необходимости сообщать о симптомах коронавируса. Аппарат, через который нужно было проходить для измерения температуры, бесполезно пылился, сдвинутый в сторону, а антисептиком почти никто не пользовался. Как быстро все пришло в норму. Кейт поднялась на лифте на свой этаж, и там снова услышала приветствия от курьеров, продюсеров, операторов. Старший из ее продюсеров, Тристан, худосочный парень из Бруклина, помахал ей рукой.

– Думал, ты не придешь.

Накануне она выскочила из студии в истерике, прочитав новость о том, что Конор купил права на книгу. Сегодня она тоже была едва ли в состоянии работать, но кроме карьеры у нее по сути ничего не оставалось, и она не могла себе позволить пропустить передачу.

– Прости. Возникла одна неотложная проблема… Семейная.

Он прекрасно знал о Трикси и ее проблемах, хотя в Америке коллеги не проявляли особого сочувствия, если возникали проблемы со здоровьем или родными, как и со всем прочим, отличавшим человека от робота.

– Не вопрос.

– Что у нас сегодня?

– Домохозяйка из прерий написала книгу о покорности… Новые тенденции в пчеловодстве… Повар учит готовить из подручных продуктов…

В общем, все как обычно. С этим она справится. Это был ее хлеб (причем собственной выпечки и бездрожжевой). То, что в ее жизни снова возник Эндрю и она мельком увидела его лицо на экране компьютера, ровно ничего не значило. Она по-прежнему оставалась успешной ведущей собственного раздела в ток-шоу, выходившем на всю страну. У нее был собственный гример. Она, несомненно, добилась своего. Этого у нее никому не отнять.

– Отлично. Тогда пойду делать лицо.

– Сегодня можно добавить побольше румянца, – дипломатично заметил Тристан.

Кейт покраснела от стыда. Видимо, она выглядела ужасно, миновав уже тот возраст, когда потрясение не оставляет следов на лице. К счастью, на студии работали лучшие гримеры Голливуда.

– Нужно поскорее заказать индейку… или гуся, если хочешь. Но крайний срок – пятница, – говорила Оливия.

Снова близилось Рождество. Эндрю оно казалось непрошеным вмешательством, гостем, не желающим уходить даже тогда, когда хозяева плачут, разбредясь по своим комнатам. Он попробовал еще раз.

– Ты уверена, что хочешь провести его здесь? Не хочешь поехать к родителям, провести праздник с Делией?

Если бы Оливии здесь не было, он мог бы полностью проигнорировать праздник, запереться дома с детьми и смотреть мультики. Кирсти бы все равно не поняла разницы, а Адам, в отличие от остальных детей, похоже, испытывал к Рождеству отвращение. Эндрю и Кейт как-то водили Адама к Санте в местный торговый центр, когда ему было два, но вместо того, чтобы посидеть у мужчины на коленях, Адам укусил его за палец, и актер-неудачник, наряженный в костюм с бородой, вместо традиционного «Хо-хо-хо!» выдал громкую тираду, совершенно неуместную в присутствии детей.

Оливия выпятила нижнюю челюсть. По опыту Эндрю понял – она не уступит.

– Съезжу к ним вечером в сочельник – все равно в нашей семье главный праздник в это время. А днем я буду нужна тебе здесь.

После случившегося больше и речи не заходило о том, чтобы Делия приехала к ним. Оливия вернулась, проведя месяц у родителей, снова въехала в гостевую комнату и взяла его жизнь под контроль. Эндрю пытался разговаривать с ней об этом, разорвать эту цепь, к которой они оба были прикованы, но без толку. И помощь ему действительно была нужна – тот месяц, когда ему пришлось одному работать целыми днями, одновременно заботясь о детях, был просто невыносим.

Как ни странно, его спасла Сандра. Оливия называла ее «даром небес». Эндрю про себя считал ее занозой в заднице, которая наполняла дом шумом и гомоном: сыновья-подростки запросто могли позвонить ей, чтобы узнать, где лежат джинсы, немногословный муж привозил ее на машине с громко стучащим двигателем, а иногда ко всему этому прибавлялась еще и вечно тявкающая собачонка. Антимуза. Но это она пристроила подружку сына присматривать за Кирсти, пока Эндрю был на работе, и сама встречала ее у школьного автобуса, это она нашла детского психолога, которого Адам хотя бы терпел, хоть и считал занятия глупостью и наотрез отказывался говорить с отцом о содержании их бесед, притом что каждая обходилась в семьдесят фунтов. Она даже прислала своего молчаливого мужа постричь заросшую лужайку.

– Честное слово, все будет прекрасно.

В осознании, что Оливия будет здесь, полная решимости сделать все красиво, было что-то невыносимое. Контраст между идеей счастливого семейного Рождества, сложившейся у каждого в голове, и потускневшим блеском одинокой реальности.

Обе пары родителей – Маккенна и Уотерсы – приглашали их к себе, как и брат Лоуренс, который женился во второй раз, на своей двадцатитрехлетней бывшей студентке, носившей теперь его ребенка. Оба семейства, как бы восторженно ни говорили они о желании повидать внучку, не имели понятия о ее потребностях и не были готовы приспосабливать к этим потребностям свой дом и распорядок дня. Он предложил компромиссное решение – на один вечер навестить своих родителей в Йорке перед самым Рождеством и заехать к Маккенна на обратном пути, который пришелся на один из самых сильных снегопадов десятилетия. Оливия, разумеется, отказалась поехать. Она всегда сторонилась любых семейных праздников, хотя все были уверены, что они с Эндрю – пара. В результате после бессонной ночи рядом с Кирсти Эндрю глядел, как за окном дома Маккенна падают пушистые хлопья снега. Адам, ночевавший у бабушки с дедушкой в гостиной и всю ночь смотревший недетские передачи по телевизору, подошел и встал рядом.

– Снег.

– Да. Надеюсь, мы нормально доедем до дома.

Адаму было уже одиннадцать – возможно, метель его радовала, а взрослые заботы Эндрю могли испортить ему все впечатление. Но мальчик просто сказал:

– Я тоже. Ненавижу быть здесь.

Эндрю посмотрел на него, с удивлением обнаружив, что в этом вопросе между ним и сыном царит полное согласие. Он был прав: было ужасно неловко обедать с родителями и сестрой Кейт, даже не упоминая ее. Элизабет вышла замуж за компьютерщика по имени Пол и наконец-то забеременела. А Кейт об этом даже понятия не имела.

После случившегося ему пришлось позвонить ее родителям, чтобы рассказать обо всем. Когда ему наконец удалось пробиться сквозь стену – они наотрез отказывались верить, – Энн сказала: «О, Эндрю! Мы можем только попросить прощения». Он понял, что они имели в виду прощение за то, что они произвели Кейт на свет, прощение за то, что их дочь оказалась способна на подобное. С таким же успехом она могла бы и умереть – во всяком случае, они могли бы сказать о ней более добрые слова.

– Я скучаю по Ливви, – неожиданно произнес Адам.

Эндрю вздохнул. Пришлось признаться самому себе, что он тоже скучал. С ней все становилось намного проще.

Они доехали до дома, и в этот день лестница была украшена еловыми ветками, горели свечи, магнитофон играл рождественские песни, лежали подарки в серебристой оберточной бумаге с бантиками и ярлычками, которую Кейт иногда покупала, а потом забывала использовать. По ее словам, все равно потом рвать. Было здорово. Во всяком случае, было бы здорово, если бы они были нормальной семьей, если бы его роман не оставался так и недописанным, если бы женщина, раздававшая подарки, не была коллегой исчезнувшей жены – женщиной, которая вместо того, чтобы провести Рождество с собственной дочерью, предпочитает быть чем-то вроде бесплатного компаньона.

Для Кирсти Оливия купила пластмассовые подарки ярких цветов, чтобы девочка могла их хотя бы разглядеть, или практичные вещи, вроде немаркой красной футболки. Лучший подарок получил Адам. Гитара – настоящая, только уменьшенного размера. Когда мальчик развернул упаковку, Эндрю ощутил странный болезненный укол: обида, зависть и чувство вины за то, что он оказался таким же, как и его собственные родители, и не смог понять, какой подарок мог стать для его сына самым желанным. Весь ужин мальчик не сводил голубых глаз с коробки, и Эндрю провел весь вечер, настраивая инструмент, хотя и не умел этого делать. Адам даже сыграл с ним несколько тактов, и ему трудно было припомнить более славное время, проведенное с сыном. Все благодаря той, что сейчас так неприметно мыла посуду на кухне.

– Спасибо, – сказал он потом, когда дети уже спали, а они пили джин с тоником перед камином – Оливия позволила себе очень слабый коктейль в честь Рождества.

Казалось, она опасалась, что любой стимулятор – возбуждение, алкоголь, расстройство, даже сахар – может вызвать новый приступ.

– Это… Это было идеально.

Он не имел этого в виду. Достичь идеала было невозможно.

– Чудесный подарок. Гитара. Наверное, очень дорогая? Я должен вернуть тебе деньги.

Оливия покраснела и поставила стакан на стол.

– О, нет. Есть еще кое-что. Я… В общем…

И она взяла с каминной полки серебристый конверт, а он понял: «Нет… Она и мне приготовила подарок». Он открыл конверт. Внутри был листок бумаги. «Курс писательского мастерства», – прочитал он.

Щеки Оливии стали пунцовыми.

– Начинается в январе. Я подумала, что… ну… иногда нужен только толчок…

Он молчал слишком долго, и ее улыбка начала увядать.

– Оливия… Как тебе все это удается? Такая забота. А я не… Мы с Кейт никогда…

Они перестали дарить друг другу подарки после рождения Кирсти. Последний подарок для Кейт он купил на ее тридцатилетие – ожерелье, которое он никогда на ней не видел и которое она оставила, когда ушла.

Оливия смутилась.

– О, нет, нет. Как можно? У тебя столько дел, и ты…

– Прости.

– Ничего страшного.

Он сжал кулаки. Хотелось пнуть что-нибудь, начать расхаживать по комнате.

– Ничего страшного? Ты так мало получаешь… так много делаешь… и…

Эндрю понял, что тяжело дышит сквозь слезы. А Оливия обнимала его тонкими руками, бормоча, что все в порядке, что он может себе позволить быть таким эгоистичным и бесчувственным мерзавцем. А Призрачная Кейт, выглянув из-за его плеча, добавила: «Я всегда говорила, что ты никчемный».

Он вдруг ощутил, насколько они с Оливией сейчас близки. Интимный полумрак у камина на Рождество, дети спят наверху. Она отпрянула и тревожно посмотрела ему в глаза. В самом деле в кои-то веки посмотрела на него. Ее лицо, худое и бледное, щеки, раскрасневшиеся от жары. Мягкие волосы, ниспадающие волнами. Хипповская одежда. Ее доброта, окружавшая его словно густое облако бабочек. Иногда даже слишком густое.

– Оливия – Ливви, – я… – никогда прежде он не называл ее уменьшительным именем, которое иногда использовал Адам. – Что…

Его губы застыли, и он был не в состоянии произнести больше ни слова. Настал тот момент, о котором он столько думал последние четыре года. Наконец поговорить с ней. Чтобы каждый из них понимал, что чувствует другой. Понять, живет ли она в его доме ради него или только потому, что Кейт в своей записке просила ее позаботиться о детях. Он был уверен, что Кейт имела в виду только один день, но Оливия с тех пор так и оставалась в его доме. В конце концов он смог выдавить из себя:

– Ты в самом деле этого хочешь – все время быть здесь с нами? То есть ты молодая…

Ей сейчас было всего тридцать три, и он вдруг подумал, что ее день рождения пролетел незаметно, потому что он даже не помнил дату. Господи!

– Неужели ты не хочешь… жить своей жизнью?

Она напряглась.

– Я думала… я была тебе нужна.

– Так и есть! Господи, да без тебя я бы пропал. Но прошли годы, а ты продолжаешь все для нас делать. Ты нам ничего не должна.

Она поджала губы.

– Мне кажется, что если я смогу помочь вам, ну… это поможет немного компенсировать то, как я поступила с Делией. То, что я не могу заботиться о ней. И, возможно, если я хорошо справлюсь с ними, то однажды смогу найти в себе силы быть с ней.

– Оливия, но в жизни есть и другие вещи, не только необходимость быть нужной.

Неужели в этом все и дело – она чувствовала, что имеет значение только тогда, когда может быть полезна? Вся ее жизнь – искупление за то, что она подвела собственную дочь?

– А Делия… понимаешь, мне трудно осознавать, что ты здесь, а не с ней. Это неправильно.

– Я хочу быть здесь, с вами, – очень тихо произнесла она.

Что это значило? Она хотела, чтобы он взял ее тонкую ладонь и повел наверх, в свою постель за стеной от ее кровати? А если он так сделает, и окажется, что неправильно ее понял, и она с визгом убежит и больше не вернется? Адам не выдержит, если потеряет и ее. Да и хотел ли этого он сам? Мог ли он построить другие отношения на руинах, оставшихся после бегства Кейт? Любил ли он эту женщину рядом с ним, чья жизнь так тесно переплелась с его? Господи… Он не знал.

– Но… почему?

Она сложила ладони на коленях.

– Ты такой хороший, такой добрый. И ты замечаешь меня, нуждаешься во мне. И дети. Я могу любить их, я действительно могу им помочь, у меня может быть семья. Вы – моя семья.

Секунда пролетала за секундой. Оба не шевелились, затаив дыхание. Момент затянулся. И Эндрю, как обычно, отступил.

– Ты очень к нам добра. И спасибо за этот курс – чудесный подарок!

Ее лицо смягчилось.

– Я рада. Знаешь, у тебя все отлично получится.

Ощущение миновавшего кризиса, бешеный стук сердца. Потом он понял, что придется посещать этот курс. И показать другим свою писанину. Вот черт!

Делия ехала в автобусе рядом с ним. Это был самый обычный автобус. Вернее, немного хуже обычного, потому что на заднем сиденье какой-то парень включил на мобильнике на полную громкость паршивенький ритм-энд-блюз, а на поворотах возле ног колыхалось море мусора почти по щиколотку. Но это все равно был лучший автобус в его жизни, потому что рядом с ним сидела она: в зеленом узорчатом платье, куртке из кожи (разумеется, искусственной) и с волосами, собранными в красивый высокий хвост. Он просто вышел таким или она специально сделала такую прическу? Адаму было любопытно, но в то же время ему и не хотелось этого знать.

– Это на Марилебон-Хай-стрит? – спросила она.

– Ага.

Адам испытывал смутное раздражение из-за необходимости ехать сюда, в эту зажиточную часть Лондона с ее пекарнями и детскими магазинами. Это противоречило его образу провокатора.

– Он обрадуется, что ты приехал.

– М-м…

Это его тоже раздражало. Адаму не было дела до отцовской радости, он не хотел создавать ожиданий.

– Значит, ты мне пока так и не скажешь?

Несмотря на то что он приехал к ней, столь жалко прибежав на первый зов, она настаивала, чтобы он подождал. Ему уже начинало казаться, что все это – лишь уловка, чтобы заманить его на презентацию, и он бесился, что она так легко его провела. Его раздражала зародившаяся в глубине души надежда, что она передумала насчет их уговора. Он притворялся, будто думает так же, разумеется, но последние несколько месяцев без нее были по-настоящему дерьмовыми. Истинная правда. Он был даже готов сказать ей об этом. Если она сделает первый шаг.

Она окинула его спокойным взглядом.

– Еще не время.

– Да твою мать, Ди! К чему все эти тайны? У нас тут что, последняя серия «Остаться в живых»?

– Отличная отсылка к древности, – ей было все равно, что он злится; она просто погрузилась в себя, пока он не вынужден был извиниться, чтобы возобновить разговор – совсем как Оливия. – Я тебе все расскажу. Обещаю. После презентации. Сегодняшний вечер принадлежит твоему отцу.

Адам застонал.

– Там будет такая скука. Я сдохну.

– Ну, хоть выпивка будет. Давай, мы приехали.

Она нажала кнопку звонка, встала и изящно упорхнула вниз по лестнице еще не остановившегося автобуса.

Витрина книжного магазина была заполнена книгой Эндрю. «Твоя рука в моей руке». Дурацкое название. Рисунок на обложке – детская ладонь во взрослой – тоже был дурацкий. Кирсти никогда бы не сумела протянуть руку подобным образом, а если бы и протянула, то рука была бы вся в слюнях или банановой мякоти. Магазин, к его удивлению, был набит битком, и наружу доносился звонкий смех и гул голосов. Адаму вдруг расхотелось входить, и он остановился у двери.

– Что случилось?

А вдруг люди увидят его: «Ах, да! Это же его сын…»? Вдруг в книге написано и о нем? О том, каким он был подростком – совершеннейшим кошмаром? Книга у него была – сияющий от гордости отец назвал ее «сигнальным экземпляром», – но он до сих пор так и не удосужился прочитать ее.

– Там будет скука. Я никого не знаю.

– Ты знаешь меня.

Она взяла его за руку, и он не мог не последовать за ней в тепло, навстречу гостеприимному свету, ярким книжным суперобложкам и успокаивающему аромату бумаги. Сознательная Делия добросовестно протерла руки антисептиком, и Адам неохотно последовал ее примеру. Помещение магазина уходило вглубь, и там оказалось на удивление много людей. И не только отвратительные обитатели Бишопсдина. Там была Сандра в своих леопардовых легинсах; ее голос прорезал общий гул, словно визг бензопилы. Она уже дала несколько интервью по поводу книги, поскольку там было довольно много сказано о ней самой – кудеснице, научившей Кирсти разговаривать. Вообще-то, ему бы хотелось с ней поговорить – ему всегда нравилось, что она бесила отца. Но прямо сейчас он бы этого не выдержал. Она умела видеть все, что хотелось бы скрыть. Он быстро заметил компанию молодежи творческого вида: коротко стриженную девушку с кольцом в носу и другую, в узорчатом комбинезоне. Если бы не Делия, он бы, возможно, подошел к ним и попытался бы поболтать. Но он был с Делией. Он увидел, как она улыбнулась ему, словно понимая, о чем он думает. Она подошла к столику с напитками и попросила шампанское уверенным голосом, чувствуя себя в родной стихии. Ее дедушка и бабушка были богаты, она часто бывала на светских мероприятиях.

– Я этого не хочу, – пожаловался он, когда она вручила ему бокал. – Ничего крепкого нет?

– Шампанское всегда лучше всего, – ответила она. – Поверь, на остальном всегда безбожно экономят.

– О… Поверить тебе? С твоим-то опытом книжных презентаций?

Делия просто рассмеялась, как поступала всегда, стоило ему начать брюзжать.

– Вон мама.

Она пересекла помещение, петляя между гостями, – откуда у отца столько знакомых? – в сторону Оливии, которая с жалким видом стояла, держа в руке бокал такого же вина, к которому так и не притронулась.

– О, милая, ты приехала! Привет, Адам, дорогой.

Оливия не стала целовать его – от этой привычки Адам ее отучил. Он сделал глоток шампанского и почувствовал, как пузырящаяся жидкость неловко проскользнула в желудок.

– А где Эндрю? – Делия оглядывалась по сторонам, даже помахала кому-то рукой.

Откуда она могла вообще здесь кого-то знать?

– Готовится произнести речь. Ужасно волнительно.

Вид Оливии стал еще несчастнее. Она ненавидела сборища, терпеть не могла быть в центре внимания, и Адам понимал, что она, наверное, чувствует себя не в своей тарелке точно так же, как и он сам. В конце концов, кто она такая? Не жена его отца и даже не его партнер. Его друг? Ничуть не больше, чем стоящий поодаль Мартин, бывший начальник отца, человек с ужасающе зловонным дыханием. Однажды, шатаясь без дела по отцовской конторе, Адам положил на стол Мартина пакетик мятных леденцов и приложил к нему записку: «ТЕБЕ НЕ ПОМЕШАЕТ». Судя по всему, урок не пошел впрок.

Лицо Оливии стало еще печальнее, и, заметив, как слегка подрагивают ее руки, Адам отвернулся: он не выносил вида ее тревоги, ее боли. Его взгляд упал на полки с туристической литературой. Синий, множество оттенков синего. Пляжи. Места, где сейчас должно быть весело. От размышлений его оторвал визг – зафонил микрофон. Эндрю стоял на балконе рядом с какой-то молодой женщиной в ситцевом платье, говорившей высоким голосом с аристократическим выговором.

– Милая, ты сегодня не пьешь? – прошептала Оливия Делии, и Адам понял, что, да, как это ни странно, она взяла шампанское для него, но не для себя.

Но эта мысль тут же вылетела из его головы, потому что начали представлять его отца.

Женщина в ситцевом платье, наверняка сама ненамного старше Адама, назвалась редактором его отца, но имени он не разобрал в гуле, который не утихал несколько мгновений. Даже когда повисла тишина, еще был слышан раскатистый голос Мартина.

– Я так рада приветствовать вас здесь, на презентации этой замечательной книги, которая разобьет ваше сердце и поможет склеить его снова…

Адам отключился, пока она расхваливала Эндрю, неловко стоявшего рядом в рубашке и галстуке – единственный в таком наряде – и обливавшегося потом. Он посмотрел на Делию, стоявшую на расстоянии вытянутой руки. Она была бледна. С ней все в порядке? В голове промелькнули тревожные мысли – может, она заболела или влюбилась в кого-нибудь, вроде того хиппи, и собирается рассказать ему об этом после этой дурацкой вечеринки. Он залпом допил уже нагревшееся шампанское. Все в порядке. Они сами решили закончить отношения, да и к тому же это он бросает женщин, а не они его. Кроме, конечно же, его матери. Он разбирался в психологии.

Теперь в микрофон неловко говорил Эндрю.

– Э… Добрый вечер. Хорошо ли меня слышно?

Господи… Неопытный человек у микрофона – это всегда так убого! Нужно было дать Адаму наладить систему. Наверное, он мог и сам вызваться. «Немного постараться», как сказала бы Делия. В конце концов, выход книги – это действительно большое дело. Он поговорит со стариком потом. Делии это понравится. Она будет гордиться и посмотрит на него тем особенным взглядом, каким смотрела всегда, когда он делал что-то хорошее.

– Я безгранично рад быть здесь, видеть всех вас. Моя книга вышла! Ого! Мне нужно поблагодарить столь многих. Мою группу писательского мастерства и Летицию, нашего преподавателя, которая наставила меня на путь истинный.

Со стороны той творческой группы донеслись приветственные крики и аплодисменты. Значит, они были писателями. Оказывается, у отца были и не стремные друзья. Как же это бесит!

– Моего редактора Эйприл, агента Симеона, рискнувшего поставить на меня…

Последовали другие имена. Адам перестал слушать. Ему было тошно стоять здесь, неловко прижатому к книжному стеллажу, в зловонии дыхания Мартина.

– …Конечно же, я должен поблагодарить Кирсти, мою прекрасную дочь, которая, увы, сегодня не с нами.

Его голос чуть дрогнул. Тихий шепоток сочувствия, аплодисменты. Адам громко хмыкнул, удостоившись короткого гневного взгляда Делии.

– Моего замечательного сына Адама…

Господи! Его-то за что благодарить? Он ничего не сделал.

– Делия, вижу, ты тоже здесь: спасибо, что пришла. И спасибо всем. Э… Кажется, это все. Я не могу…

Стоп. Он не поблагодарил Оливию. Боже! Он в самом деле не собирался поблагодарить Оливию? Человека, который вообще отправил его на эти чертовы писательские курсы, из кожи вон лез, чтобы дать ему время, пространство и покой? Обычно Адаму доставляли удовольствие подобные проявления бестактности, но Оливия заслуживала лучшего. Вихрь напряжения, в центре которого была она, охватил Адама и Делию. Он попытался привлечь внимание отца, дать сигнал. «Поблагодари ее! Твою же мать! Поблагодари ее!» Но отец взволнованно смотрел куда-то мимо него.

– Э… э… уверен, что есть и другие, но я забыл черновик в такси. Ха-ха! Спасибо всем! Веселитесь!

Гул разговоров снова усилился. Господи! Он забыл поблагодарить Оливию.

Эндрю закрыл глаза.

– Что ты хочешь?

– Я хочу, чтобы их отрубили. Оттяпали. Я не собираюсь ими пользоваться.

Эндрю снял очки и посмотрел через обеденный стол на сына. Высокий, красивый, с пронзительными голубыми глазами, доставшимися от Кейт, черными, как вороново крыло, волосами, спадающими на лоб. Адаму уже было двенадцать, и Эндрю даже представить себе не мог, как протянуть следующие шесть лет вместе с ним.

– Это не так работает. Их не отрубают… В общем, они вроде как перерезают трубки. Ну, с помощью…

– Не важно, – ответил Адам с легкой насмешкой. – Я не собираюсь заводить детей, поэтому хочу сделать вазэк… как там ее? Чтобы мне не пришлось пользоваться презервативами. Они – дерьмо.

Эндрю отказался от затеи отучить сына от брани.

– Никто не станет делать вазэктомию двенадцатилетнему.

– Но я не хочу детей!

– Понимаешь, ты можешь потом передумать. Многие в твоем возрасте считают, что никогда…

Адам издал глубокий, почти звериный рык. Злость, разочарование.

– А у многих людей в сперме есть такое же дерьмо?

Он мотнул головой в сторону третьего человека за столом. Кирсти сидела на своем особом высоком стуле и разглядывала собственные пальцы, шевеля ими с изяществом танцовщицы.

В последнее время Эндрю ловил себя на том, что наблюдает за ней и ищет что-нибудь похожее на язык, на осмысленный жест. Но и спустя несколько лет, в течение которых Сандра наполняла дом вонью бычков и лака для волос, Кирсти ничем не выдавала, что осознает происходящее. Она стала крупнее, но все равно оставалась размером с пятилетнюю. По-прежнему не умела ходить, по-прежнему не могла самостоятельно есть, хотя иногда могла схватить банан или печенье и размазать по щеке. Она умела улыбаться и смеяться и поднимала голову, когда кто-нибудь входил в комнату. Это было уже что-то, верно? Некоторые не умели и этого.

– Кирсти – не дерьмо, – ответил Эндрю дрогнувшим голосом, как всегда случалось, когда он пытался изображать позитив.

– Господи! – Адам стукнул по столу с такой силой, что звякнули ложки. – Я и не говорил этого. Она в этом не виновата. Я имел в виду это дерьмо в генах. У меня оно тоже есть.

– Мы этого не знаем.

Это была правда – тестировать Адама можно было не раньше восемнадцати лет, когда он мог дать информированное согласие.

– Через несколько лет мы тебе поможем со всем, и с тобой все будет в порядке…

– Ты и эта ушибленная? Конечно. Так я и положился на вас в принятии такого важного решения.

– Пожалуйста, не говори так об Оливии. Она многое делает для тебя, и ей было бы обидно такое слышать, – Эндрю понизил голос, надеясь, что она не слышит из-за шума на кухне.

По меркам Оливии было еще ужасно рано для «второго ужина», но она великодушно перенесла ужин на более раннее время, чтобы Эндрю мог поесть перед занятиями. Она была так молчалива, что Эндрю начал подозревать: она часто слышала те жестокие вещи, которые говорил Адам. Но никогда не подавала вида. Тему развода, ее отношений с Эндрю или приезда Делии она тоже больше не поднимала. Новых срывов не было, и теперь она виделась с Делией более регулярно, но в остальном все оставалось по-прежнему, без изменений.

– Извиняюсь, ладно?

Адам был расстроен. Эндрю понимал, что сын не хотел говорить гадостей об Оливии, которая благодаря своей ненавязчивой доброте, единственная могла до него достучаться. Он просто злился из-за того, что столкнулся с проблемой, которая не должна была вставать перед двенадцатилетним ребенком.

– Дело не в Кирсти. Я хочу с этим разобраться. Я и сам это сделаю, если мне дадут возможность!

Теперь он был на грани слез. Эндрю попытался представить себе, каково это – быть в таком возрасте и понимать, что дети, которые могут появиться у него в будущем, могут оказаться такими же инвалидами, как и его единственная сестра. Не будут говорить, ходить, взрослеть. Как это больно – наблюдать за ударами, которые мироздание наносит им один за другим, не имея возможности что-то с этим поделать. О господи! Что он…

– Что ты делаешь? Пожалуйста, Адам! Нет!

В тот момент, когда Оливия вышла из кухни, Адам вывалил свой детский пенис на салфетку.

– Я не хочу, чтобы это дерьмо оставалось во мне!

Оливия тихонько вскрикнула и уронила тарелки с едой. Кус-кус с курицей рассыпался по полу. Эндрю вскочил, чтобы прикрыть сына. Или спрятать его. Он сам не знал. Кирсти рассеянно улыбалась, похоже, ничего не замечая.

Позднее, поднявшись наверх за ноутбуком, он увидел Адама, стоявшего на коленях в комнате спящей Кирсти возле кроватки и гладившего руку сестры через прутья. Он распахнул дверь. Адам поднял голову.

– Я знаю, что она не виновата, ладно? – яростно сказал он. – Я просто… Я не хочу, чтобы у меня были такие дети.

– Я понимаю.

– Это ведь не значит, что я не люблю ее. Верно?

Вот в чем проблема. Как сказать, что ситуация с Кирсти не идеальна или что это очень трудно, иногда невыносимо, не давая повода подумать, что ты не любишь ее такой, какая она есть?

– Нет, конечно.

Он поднес ладонь к блестящим черным волосам мальчика и коснулся их на мгновение, пока Адам не отшатнулся. У Эндрю было тяжело на сердце. В других семьях были дети-инвалиды и разведенные родители, пусть они с Кейт и не были в действительности разведены, но они все равно держались вместе. Это не был постоянный хаос, неловкое рыскание от катастрофы к катастрофе. Он должен был что-то сказать. Это был его сын, и нужно было продолжать попытки, даже если ничего не получалось.

– Ади…

– Не называй меня так, – мальчик пригнулся и стиснул зубы.

Эндрю откашлялся.

– Так продолжаться не может. С твоей сестрой хватает тревог, с тем, как трудно сохранять ей жизнь, а еще у меня есть работа. И ты – с тобой сложнее всего. – Он поверить не мог, что сказал это. – Прости. Я понимаю, что было тяжело: твоя мать, Кирсти и… все, что ты видел, пока был маленьким. Но это не оправдание тому, как ты себя ведешь. Тому, как ты причиняешь боль людям. Так нельзя… Ты имеешь право злиться, но никто не имеет права причинять боль другим.

Так ли это? Разве он сам не причинял боль? Кейт, всегда искавшая в его лице что-то нужное ей, но он не знал, что именно. Оливия, искавшая другое, чего он тоже не мог дать. Он зашел слишком далеко.

– Прости, Ади. Я просто… просто не знаю, как тебе помочь. Прошу тебя, скажи мне как.

Годы терапии, тысячи фунтов, пятеро психологов, и все равно они не сдвинулись с места.

Лицо Адама изменилось. Ярость ушла, уступив место гримасе чистой боли.

– Я ничего не могу поделать! – крикнул он, брызжа слюной. – Я не хочу быть таким! Пытаюсь, но не могу! Просто не могу! Это просто… само выходит! Прости! Прости!

Он залился слезами.

– Понимаю. Понимаю. Мы найдем, кто тебе поможет. Обещаю. Мы… мы будем пытаться дальше.

Он посмотрел на сына свежим взглядом – напряженный от злости, кожа на запястьях усыпана тонкими белыми шрамами, которые Эндрю увидел только сейчас. Как он раньше их не замечал? Как?

Он потянулся к мальчику, почти коснулся его костлявого плеча, но Адам вздрогнул, вскочил и убежал.

– Адам! Адам!

Но мальчик выскочил из дома бродить по улицам, как он это мог делать часами с тех пор, как перешел в среднюю школу. Бежать за ним было бесполезно, хотя скоро уже должно было стемнеть. Он вернется.

Оливия ждала в коридоре. Она не вмешивалась в ссоры с Адамом – как она говорила, в них она лишняя.

– Сандра приехала. Ты опоздаешь на поезд. Разве сегодня?..

Она была права – ему нужно было ехать.

– Да. Хорошо, я пошел.

Эндрю не сразу понял, что натворил, потому что мозг был полон разных тревог, захлестывавших его, словно штормовые волны – причал. Потребовалось время, чтобы разобраться. Что же его так тревожило? У него пока не было возможности поговорить с Летицией, еще он не мог вспомнить имя кого-то из издательства, а еще понимал, что рубашка на спине покрылась пятнами пота. Но нет, дело было не в этом. Он шел сквозь толпу, туманно улыбаясь людям, махавшим руками и обнимавшим его. Он шел к своей семье. Оливия стояла с печальным видом, как с ней это всегда бывало в толпе. И тут до него дошло.

О господи!

Должно быть, она заметила ужас на его лице, от которого отхлынула кровь. Она изобразила улыбку.

– Чудесная речь! Я так тобой горжусь.

– Ливви, я…

Она поморщилась, услышав уменьшительное имя. Рядом была Делия, которую он не видел уже больше года и очень хотел обнять, но та посмотрела на него с нескрываемой враждебностью. Она обняла мать.

– Пойдем, возьмем тебе выпить, мама.

Она увела Оливию. Эндрю остался с Адамом, на лице которого смешалось столько эмоций разом, что ничего нельзя было разобрать. Как радовался он, увидев их с балкона и понимая, что эта классная и красивая молодая пара пришла поддержать его. Это почти компенсировало ужасное чувство вины оттого, что здесь не было Кирсти. Но теперь он сам все испортил.

– Я не… В самом деле?

– Молодец, папа, – Адам хлопнул его по плечу, довольно болезненно – только так сын в последнее время и касался отца. – Ничего не скажешь, отблагодарил бесплатную домработницу и няньку за пятнадцать лет труда.

Он ушел следом за Делией, заливая в рот шампанское. Эндрю остался один, ошеломленный, сияющий маяк позора посреди презентации собственной книги. Как он мог забыть о ней? Как вообще можно было забыть о женщине, которая шла с ним рука об руку все эти годы? Тень в его доме. Ни разу даже не разделившая с ним постель, кроме того единственного раза, когда это едва не произошло. Боже! Эндрю настолько погрузился в ужас, что почти утратил способность двигаться, и в этот момент подошла Рупа из группы писательского мастерства.

На губах ее играла поздравительная улыбка, но в глазах горел огонек соперничества, и в другой ситуации Эндрю даже мог бы получить удовольствие оттого, что Рупа ему завидует.

– Поздравляю, Эндрю. Очень рада за тебя.

– Спасибо! У тебя ведь тоже скоро книга выходит?

Он забыл название ее книги. Его взгляд в отчаянии шарил по залу.

Она отбросила волосы со лба.

– Следующей весной. Похоже, лучшее время для выхода дебютной книги. Издательство собирается устроить большую рекламную кампанию.

– Славно-славно, ты молодец. – Эндрю вдруг понял, насколько она молода. – Радуйся этому. Это самое лучшее. Когда все еще впереди.

Он и сам не знал, говорит ли он о книге или о ее жизни вообще, и Рупа озадаченно посмотрела ему вслед, когда он отошел.

Летиция была увлечена разговором с пожилым мужчиной в желтых вельветовых брюках.

– Разумеется, Алан всегда терпеть не мог Себастьяна, так что едва ли стоит удивляться… О! А вот и наш сегодняшний герой!

– Все благодаря вам, – автоматически ответил он.

Она внимательно посмотрела на него умными глазами. На ней был какой-то сложный многослойный костюм с мешковатыми брюками. Эндрю вдруг понял, что Летиция просто жила не в своей эпохе.

– Вы не забыли кое-кого упомянуть в своей речи? Я заметила, как разбилось сердце вашей подруги. Даже почти услышала.

Ей обязательно было говорить об этом?

– Она не моя… В смысле, мы друзья, но и только. Просто друзья.

Которые жили вместе и растили его детей в ущерб ее собственной дочери. Хотя была другая причина для тревоги: словно записка, приколотая на пробковой доске. Адам и Делия приехали вместе, разве не так? Он вообще не знал, что они встречаются.

Летиция отхлебнула красного вина, от которого уже потемнели ее лошадиные зубы.

– Эндрю, бегство от правды когда-нибудь помогало?

– Никогда, – удрученно признался он.

– Вот именно, – она похлопала его по плечу. – Исправьте все, не пожалеете.

Почему он не поблагодарил Оливию? Господи! Он понятия не имел. Из-за того, что голова была полна мыслей о Кейт после того, как мельком увидел ее сегодня с другой стороны Атлантики? Он весьма смутно представлял себе, каким образом ее изображение добралось до него. Кабели на морском дне, среди плавающих в полумраке рыб? Стройная, в белом хлопковом платье, сухие загорелые руки, мелированные волосы. Лицо в веснушках после многих лет на солнце. Ее тело словно сбросило оболочку. Она не говорила с ним, но глаза расширились от ужаса, и она выскочила из комнаты. Может, лучше отказаться от продажи прав, хоть и не хочется возвращать деньги и очень хочется увидеть снятый фильм. А кто этого не хочет?

– Дрю! Старина!

Его никогда не называли Дрю.

– Привет, Мартин! Рад, что ты пришел.

Зачем он пригласил своего старого начальника, которого так ненавидел? Из гордыни – вот зачем. Дыхание Мартина было зловоннее обычного. Или так и бывает, когда стареешь? Может быть, у него изо рта тоже дурно пахнет, но никто ему не говорит?

Мартин начал нудеть о каком-то большом начальнике, с которым играл в гольф и который упал замертво прямо в клубе – «обширный инфаркт, и – бац!», а Эндрю понятия не имел, о ком он говорит – какое-то имя из прошлого, когда ему приходилось знать такие вещи. И вдруг он больше не мог это терпеть. Нужно было сначала решить самую большую, самую неотложную проблему.

– Прости, Мартин. Сам понимаешь, такие мероприятия – вроде свадьбы, ни с кем толком не поговоришь.

Он метнулся через весь зал, рассекая чужие разговоры.

– …довольно тепло, да…

– …заплатили почти миллион, а потом оказалось – плагиат…

– …сами понимаете, нужно время, чтобы закончить книгу…

– Да уж, ну ты и облажался.

Это была Сандра, по обыкновению пившая из стакана красное вино с колой без сахара и льдом.

– Да, да, я знаю. Но я не… она не…

Она вздохнула.

– Энди, она в тебя влюблена по уши. Ты ведь этого даже не замечаешь, да?

– Я… – Его мозг отказывался это принимать.

– Да, я прочитала книгу. Неплохо. Можно было немного больше написать о том, как работает язык жестов и все такое. Понимаешь…

У него не было на это времени.

– Прости, Сандра, прости. Я через минутку вернусь. Извини.

Оливия была совсем одна и стояла, как будто специально, возле полки с книгами по самопомощи. Она держала себя за локти, даже не пытаясь скрывать, насколько раздавлена. Эндрю ощутил всплеск раздражения. Сначала Кейт – вечно злая и несчастная из-за него, потом Оливия – с более тихой, замкнутой печалью. Неужели он не способен сделать женщину счастливой?

– Выйдем вместе на улицу?

Она словно очнулась.

– А? Хорошо.

Как всегда уступчивая, несмотря на мороз и на то, что он только что ее обидел.

– Как хорошо немного подышать, – слабым голосом произнесла она, когда за ними захлопнулась дверь.

– Поверить не могу, что так получилось. Знай – я постоянно думаю о тебе.

Но правда ли это? Ее взгляд скользнул в сторону, следом за автобусом, шедшим по Марилебон-Хай-стрит.

– Ливви… Это просто ужасная проделка моего мозга, нелепая ошибка… Боже, я так нервничал, что едва не забыл, как называется книга. Ливви…

– Конечно, это не важно, Эндрю. Это твой вечер. Ты написал эту книгу, а не я.

– Но я не сделал бы этого без тебя. Ты записала меня на курс и находила время, чтобы я мог поработать. Да и вообще – это ты привела в наш дом Сандру! Это все благодаря тебе!

Она задрожала.

– Пожалуй, я пойду. Я устала. Машина уже заказана на более позднее время. Наверное, лучше тебе поехать на ней в гостиницу, а я…

– Нет! Нам нужно поговорить.

Вот как это работает. Пятнадцать лет вы живете и даже не упоминаете о чем-то, и вдруг – презентация книги, и жизнь рассыпается на куски.

– Нет, не нужно. Сегодня – твой день. Я… наверное, я сегодня уеду вместе с Делией.

– В тот клоповник? Ни в коем случае.

– Все в порядке. Я… я найду место. В другой гостинице.

Потому что у Оливии, почти в сорок пять, не было ни собственного дома, ни права на его дом. Она следовала за ним по жизни, словно верная служанка.

– Почему, Ливви? Почему мы не можем просто поговорить? Я понимаю, что это была ужасная ошибка, но это всего лишь ошибка.

Она чуть помолчала, натянутая, словно тетива лука.

– Эндрю… Ты знаешь стихотворение Йейтса?

– Нет, – нетерпеливо ответил он. – Какое?

– «Жизнь, жертвами полна, творит из сердца камень». Что ж. Похоже мое сердце превратилось в камень. Я больше не могу придумать ничего, что бы могла для тебя сделать, кем бы могла для тебя стать, и я была рядом с тобой все это время, а ты все равно забыл обо мне.

– Ливви, ты не можешь… ты никогда не говорила… ты никогда не говорила, что испытываешь ко мне какие-то чувство. Даже не намекала.

Это было не совсем так, но намеки были достаточно тонкими, чтобы он мог не обращать на них внимания, слишком тонкими, чтобы действовать на их основе.

– В смысле, с чего бы тебе это могло быть нужно? Я – неудачник.

Его жена не смогла его полюбить, сын его ненавидел. Конечно же, она его не любила.

Она дрожала.

– Почему? Почему?! Я была рядом все это время. Из-за тебя. Ради тебя. А ты этого даже не видишь… Нет. Я не могу. Прости.

Медленно, словно внезапно постарев, Оливия пошла по улице. «Как обычно», – подумал Эндрю. Он всю жизнь ждал этого момента, а теперь окончательно все испортил.

Он стал думать, что делать дальше. Убежать? Начать новую жизнь? Догнать ее и поцеловать, как в дурацком фильме? В этот момент дверь магазина открылась, и он увидел Делию и Адама. Их лица были бледны и прекрасны. Тревожные мысли понеслись одна за другой, словно скакуны к линии финиша. Сколько времени они проводят вместе? И в каком качестве? Оливия остановилась и пошла обратно. Теперь на ее лице отражалась совсем иная тревога.

– Папа, – сказал Адам – в его голосе ни следа обычной ярости или насмешки. – Делия хочет кое-что нам сказать. Видимо, всем вместе.

Кейт поставила на бортик бассейна высокий бокал с шампанским – вернее, с игристым вином, изготовленным всего в нескольких милях отсюда. Вино быстро нагревалось под палящим калифорнийским солнцем и было приторно сладким. Она болтала ногами в бирюзовой воде. Все выглядело идеально. Шезлонги и гамаки словно со страниц журналов, вроде тех, что она покупала пачками, когда они только въехали в свой дом в Бишопсдине. Газовый камин, готовый к работе, если вдруг похолодает. Высокие стены дома были увиты зеленью с ароматными розовыми цветами, названия которых она так и не узнала. А в ярком овале бассейна – тень ее собственного тела, упругого и золотистого от загара. Даже шрамы, оставшиеся после рождения Кирсти, побледнели и почти исчезли. Уловив собственное отражение в закрытых шторами окнах дома, Кейт поняла, что выглядит намного моложе своих лет.

Было где-то около трех часов. Она старалась не открывать первую бутылку вина раньше обеда, но иногда обед начинался довольно рано. До двенадцати, если ее особенно мучил голод. Или жажда. Как и большинство ее знакомых в Лос-Анджелесе, Кейт научилась видеть в еде не столько абсолютную необходимость, сколько случайное увлечение. Этим и объяснялось, почему она стала весить меньше, чем пока была замужем за Эндрю. Она быстро прижилась на новом месте. То, чего в серой Англии хватало, чтобы казаться худой и моложавой, здесь, под безжалостным солнцем, быстро оказалось дряблым двенадцатым размером.

– Я толстая, – с ужасом сказала она Конору, и тот в своей обычной манере не стал ей перечить.

«Что есть, то есть». Это было девизом всей его жизни.

Чем ей заняться вечером? Его не будет еще пару дней – уехал искать места для съемки, кажется, в Гватемалу. Наверное, Кейт посмотрит фильм и откроет один из порционных пакетов с рыбой и салатом, которые раз в несколько дней доставляли на дом. В этом доме не было нужды заниматься хозяйством. Выложенные плиткой полы мыли горничные, еду привозили, за садом ухаживал садовник. Поэтому Кейт на самом деле было нечего делать – только существовать, плавать и ухаживать за собой. Становиться более подтянутой с каждым проходящим днем.

В воде рядом с ней лениво нарезала круги какая-то букашка, и в этот момент в доме зазвонил телефон. Она со вздохом встала и, не вытираясь, пошла отвечать. Конор? Или Трикси опять будет жаловаться? Или, хуже того, мать Трикси? При мысли о ней у Кейт екнуло сердце.

– Да пошли они все! – это был стандартный ответ Сьюзи во всех случаях. – Мужики же. Вечно от них одни проблемы.

Кейт вымученно улыбнулась ей поверх чая со льдом в гигантском пластиковом стаканчике, на котором красовалась этикетка с ее именем. Здесь все казалось закупоренным наглухо.

– Но мне с ними работать. А с одним из них – и жить.

– Ты не обязана.

За годы знакомства со Сьюзи эта тема в их разговорах возникала не раз.

Ее подруга подкатила кресло-каталку ближе к столику на тротуаре возле кафе «Сильвер-Лейк». Кейт остановилась по пути домой, обнаружив, что трясется, сидя за рулем. Отыскав свободное место на платной парковке, она в тревоге позвонила Сьюзи. Одной из многих черт, которые нравились Кейт в подруге, была ее готовность бросить работу и выйти на незапланированную чашечку кофе. И это в городе, где график у людей был настолько плотным, что они могли отменить встречу в тот момент, когда ты уже едешь к назначенному месту.

– Я серьезно. Жизнь стала намного проще, когда я перестала с ними встречаться, сменила доктора на докторку, а агента – на агентку.

Сьюзи писала сценарии для вечерних ток-шоу и отказывалась работать с теми, кто не разделял леволиберальных взглядов и не идентифицировал себя как женщина, что несколько ограничивало ее в выборе. Такая политическая последовательность приводила Кейт в восхищение, но ей самой подобное было не по силам. Для нее жизнь без мужчин вообще не имела смысла.

А еще она никак не могла допить свой чай – в Америке все оказывалось как минимум вдвое больше, чем нужно. С годами она приучилась просить контейнер, чтобы забрать недоеденное с собой. Конор эту привычку ненавидел и считал мелочной.

– Пожалуй, поеду разгребать последствия. Спасибо, что выслушала. А я даже и не спросила, как у тебя дела. Тебе удалось устроиться в то ночное шоу?

С тех пор, как она бросила семью на Оливию, Кейт стала более внимательно относиться к взаимности в женской дружбе, долгам и вкладам.

Сьюзи с громким хлюпаньем допила свой стакан с фраппе.

– Сегодня проблемы у тебя. О моих можем поговорить в следующий раз.

Кейт наклонилась, чтобы обнять ее, и подумала: «Это все на самом деле. У меня здесь есть настоящая жизнь. Люди заботятся обо мне. Последние пятнадцать лет мне не приснились».

Она ехала домой, чувствуя, что в голове и в желудке все перемешалось. Чтобы добраться хоть куда-нибудь, в Лос-Анджелесе приходилось садиться за руль, несмотря на опьянение или расстройство, иначе приходилось оставлять машину, чтобы забрать ее на следующий день. Город отличался уникально скверной планировкой нечеловеческих масштабов, и автострада обвивала его, словно душащий жертву питон.

Ее, конечно, не уволили. Просто тонко намекнули взять отпуск, ведь она так много работала. А пока ее подменит Исабель (в свои двадцать семь Исабель была бы очень рада занять место Кейт, желательно – навсегда).

Бессрочного отпуска у нее не бывало уже много лет, и уж точно – с тех пор, как она впервые приехала в этот город, с тех странных пустых дней, когда она начинала задумываться: вдруг она умерла, но до сих пор этого не осознала? Невидимая и, следовательно, несуществующая. Что теперь делать с этим внезапно свалившимся свободным временем? Она могла поехать на север и снять коттедж на берегу океана. Выкладывать фотографии в соцсети и рассказывать, как чудесно она проводит время в отрыве от всего, кроме, разумеется, соцсетей, и наслаждается одиночеством. Отдохнуть от Конора, перевести дух после его последнего жестокого поступка, переключиться.

Конечно, можно полететь в Лондон. Конор должен был вылетать через несколько часов. Для него полет в самолете был таким же будничным делом, как поездка на автобусе. Она могла поехать с ним – в конце концов, они муж и жена. Она могла бы повидаться с семьей. Могла бы все остановить. Но как? Книга уже опубликована. Впрочем, она могла остановить съемки фильма, ограничить ущерб. Многие ли станут читать воспоминания о ребенке-инвалиде? Фильм – другое дело. Любой болван отсюда до Небраски увидит его в своем местном кинотеатре и будет рыдать над ведром с попкорном. И, выходя из зала, они будут спрашивать друг друга: «А что же мать? Как она могла их бросить?»

Конор будет недоволен. Он хочет снять этот фильм, уверенный, что это принесет ему деньги и, возможно, пару «Оскаров», и отступать не собирается. Почему все не могло быть проще? Почему у нее нет мужа, который был бы на ее стороне?

«У тебя был Эндрю», – произнес внутренний голос, который так часто напоминал голос ее сестры. Сестры, у которой теперь были дети, ни разу не видевшие Кейт. Она время от времени искала ее семью в поисковике, смотрела в соцсетях, живы ли и здоровы ли родители. Сама она удалила свои учетные записи при бегстве, но большая часть информации об Элизабет была в открытом доступе, и к соцсетям она относилась так, словно была рождена для них. Кейт была рада избыточной открытости сестры, которая позволяла ей сохранять хоть какую-то связь с семьей – капилляр, поток по которому шел только в одну сторону. Слишком многое она оставила позади, когда уходила, вырвав себя с корнем. Потеряла пятнадцать лет дней рождения и Рождества, семейных праздников, возможность подержать на руках новорожденных племянницу и племянника, гладить их по головкам уверенной рукой. Если она поедет с Конором, то, возможно, удастся повидаться и с ними.

Кейт свернула на дорожку к дому, вновь почти не раздумывая, еле замечая роскошь и легкость своей жизни. Все это ничего не меняло. Она раньше была злой и недовольной женщиной и по-прежнему оставалась такой же, только с плавательным бассейном и регулярным страстным сексом. Жаль, что она не могла объединить двоих мужчин – Конора и Эндрю, страсть и напористость одного и спокойствие и надежность другого. Получить человека-головоломку, монстра Франкенштейна, только милого. Увы, подобных мужчин не существует.

Стол на кухне был вытерт начисто, без единой капли воды или крошки хлеба, цветы на окне – политы и вытянулись в струнку. Словно для того, чтобы поторопить ее к принятию решения, на столе лежала книга Эндрю. Кейт взяла ее в руки. Обложка выглядела довольно мило – просто детская ладонь во взрослой. На обороте – льстящая и, похоже, довольно старая фотография Эндрю в твидовом пиджаке, подпершего ладонью подбородок. В аннотации было написано: «Воодушевляющая история, основанная на реальных событиях. Когда Эндрю Уотерс остался один с двумя маленькими детьми, один из которых серьезно ограничен в возможностях, ему казалось, что жизнь кончена. Но все изменил случай, который свел его с передовым педагогом-дефектологом. Постепенно его дочь Кирсти, немая от рождения, научилась общаться с помощью языка жестов. Это замечательная история о семье, о целеустремленности, о поисках способов общения в самых безнадежных ситуациях».

Кейт фыркнула и положила книгу на место. Ни слова о ней.

Она вздрогнула, услышав, как открылась задняя дверь и с террасы с телефоном в руке вошел Конор. Он был одет в джемпер и джинсы, словно за окном было не восемьдесят градусов. Наконец-то она приучилась к шкале Фаренгейта.

– Ты дома, – бессмысленно пробормотала она.

– Ты сегодня рано.

– Э… Да. Они… Я решила взять небольшой отпуск…

Брови Конора поползли вверх. Он слишком хорошо ее знал, чтобы поверить, но расспрашивать не стал, а она не стала вдаваться в подробности.

– …Поэтому ближайшие несколько дней я свободна.

– Я еду в Англию. Я тебе об этом говорил, – раздраженно ответил он и потянулся к кофемашине.

– Я знаю, что ты едешь в Англию. И хочу сказать, что тоже могу поехать.

Он уставился на нее. Ей удалось его удивить, что становилось сделать все труднее.

– Хочешь повидать их? Мужа и детей?

Слово «мужа» она пропустила мимо ушей. Конор просто пытался ее подколоть.

– Если вы собираетесь обсуждать фильм обо мне, я должна присутствовать.

– А, так вот в чем дело? Вообще, книга не о тебе. Она начинается после твоего ухода.

– Но я в ней буду. Я буду… предысторией.

Он налил себе кофе, оторвал бумажное полотенце, чтобы стереть крошечную капельку с машины, и выкинул его в ведро. Как это расточительно, как по-американски и как непохоже на муниципальную квартиру в Дублине, где он вырос на том, что удавалось сэкономить.

– Если хочешь поехать, я не могу тебе запретить.

Хотела ли она? Не безумие ли это?

– Спасибо за великодушное приглашение.

– А чего ты ожидала?

– Нет, ты прав. Хотя бы полетим в самолете рядом?

– Попроси Шарлотту забронировать билет на тебя, если хочешь.

Это означало перелет первым классом, за который она не очень хотела платить из своего кармана, несмотря на немного постыдную привычку к комфорту.

– А гостиница?

– Да, у меня забронирована гостиница в Лондоне.

– Хочешь, чтобы я жила с тобой?

Вопрос был с подвохом. Два вопроса в одном. Он понимал, что она имела в виду. Конор не был тупым, хотя временами и притворялся.

– Я буду постоянно на встречах. В том числе с твоим мужем. Я не хочу никаких неловких моментов.

Это он был ее мужем!

– То есть, ты не хочешь наблюдать никаких неловких моментов. Тебе плевать, если они произойдут.

Она протянула руку за яблоком, просто чтобы занять себя хоть чем-то. Их никто никогда не ел, но все равно домработница каждую неделю выкладывала их на блюдо. А потом их выбрасывали? Тоже ужасно расточительно. Как и все в этой стране.

– Я не хочу, чтобы съемки фильма сорвались. Если попытаешься это устроить, мне придется реагировать, Кейт.

Как практично. Словно она была продюсером или сценаристом, с которым он работает, а не его женой.

– Дело не в этом.

В этом, конечно, но если бы она это сказала, Конор не взял бы ее с собой. Или взял бы, но был бы столь невыразимо холоден, что она сама пожалела бы, что поехала. У Конора хорошо получалось делать все по-своему.

– Тогда что ты планируешь? Собираешься повидаться с ними? – спросил он.

– Я просто хочу знать, что происходит с этим фильмом. Хочу присутствовать.

Этим она и предпочла ограничиться. Если вдруг удастся уговорить Эндрю и сорвать съемки, Конор ей этого никогда не простит, и тогда их браку, каким бы он ни был, тоже, скорее всего, придет конец. В этом на самом деле и заключался выбор ехать или не ехать в Англию после стольких лет хождения вокруг да около. В какой-то мере она была почти рада, что ситуация вынудила ее действовать. Пути назад нет – только вперед. Разве когда-то у нее не было подушки, на которой было вышито что-то похожее? Которая осталась в прошлой жизни вместе со всем остальным.

– Так я могу поехать?

– Кейт, это не мне решать, – он часто говорил такие вещи, которые были верны фактически, но не эмоционально. – Если едешь, то я выезжаю через час.

– Хорошо. Я… дам тебе знать.

Он отвернулся, потом повернулся обратно.

– Я делаю это не для того, чтобы причинить тебе боль. Это история, которую нужно рассказать. Вот и все. И, да, то что она немного затрагивает и меня лично, возможно, поможет ее воплотить. Но речь вовсе не о тебе.

Как он может так говорить, если речь идет о ее жизни, о ее прошлом, о ее семье? Она рассматривала его лицо, со всеми морщинами и изгибами, как и все прошедшие годы, пытаясь понять его, но, как и прежде, безуспешно. Может, это и удерживало ее здесь? Мужчина, в котором она никогда не могла разобраться до конца.

– А как же Трикси? Кто-то должен навещать ее, пока нас обоих не будет.

Его лицо стало непроницаемым.

– За ней хорошо ухаживают. Поверь, это оплачено.

– Я бы не хотела, чтобы она чувствовала себя совсем брошенной. Возможно, ты мог бы…

Конор вышел с кофе в руке. Так он и решал конфликты – просто отказывался в них вступать, и с этим ничего нельзя было поделать. Она убеждала себя, что это не важно. Это всего лишь балласт для решения, которое она была наконец готова принять. Если она собиралась вернуться, пришло время столкнуться лицом к лицу с некоторыми проблемами, начиная с наименее болезненной, которая тем не менее была способна нанести мощный удар. Кейт достала телефон и приготовилась поговорить с человеком, чьего голоса не слышала уже пятнадцать лет.

В Лос-Анджелесе слишком много пространства. Иногда она смотрела на карту или вдоль длинной прямой улицы и решала, что до нужного места можно дойти и пешком минут за десять. И спустя полчаса все еще плелась, уже не так бодро, словно все вокруг растягивалось, а не сжималось. Легендарное великолепие города, казалось, вечно скрывалось за следующим холмом, на следующей улице. Его не было в обитателях палаток, видневшихся под каждым мостом, или в торчках, валяющихся в центре города. Его не было в разбитых дорогах и гудках автомобильных пробок, в брошенных на обочинах помятых машинах. Его не было в мусоре, который ветер гнал вдоль автомагистрали. Так где же оно?

Она прожила здесь уже почти три года. Это были захватывающие годы, на волне оптимизма страны, полной радостного удивления от осознания собственной прогрессивности после выборов чернокожего президента. Кейт не понимала, кто она для Конора – у нее не было никаких прав, никакого места в его жизни. Она боялась заговорить с ним об этом. Они по-прежнему спали в разных комнатах, и он часто уезжал из города, оставляя ее в одиночестве на несколько недель. С самого начала он говорил, что могут быть и другие люди, но Кейт никогда не ловила его на слове и не просила подтверждения, хотя эти слова и беспокоили ее. Его часто не бывало дома. Она не задавала ему вопросов. Их отношения состояли в основном из секса и походов по ресторанам – всего того, чего ей не хватало с Эндрю. Иногда он брал ее с собой на вечеринки, где она поправляла макияж рядом с восходящими звездочками, втягивавшими в себя кокаин через свернутые стодолларовые купюры. У нее был полный комплект одежды из тканей, которых она прежде и не касалась, а благодаря ежедневному плаванию и салатам на солнце с тела словно сняли один слой: жир растаял, волоски исчезли, а кожа была отскоблена едва ли не до костей. Это была лос-анджелесская Кейт. На вечеринках ее иногда представляли как «партнера» Конора, но он всегда говорил: «А это – Кейт Маккенна». Вот так просто. Она была той, кем была, а не чьей-то матерью или женой.

На одной из вечеринок, перебрав водки с тоником, она оказалась рядом с продюсером. С кем-то с телевидения. Ей польстил его оценивающий взгляд, потому что в комнате были женщины почти на двадцать лет моложе, чем Кейт, на которых одежда, казалось, была напылена, а не надета. Он был старше, но привлекателен, если не приглядываться, а глаза его казались удивительно мягкими, в отличие от кожи на руках.

– Это британский акцент? Вос-хи-ти-тель-но!

Сам он говорил с сильным нью-йоркским выговором.

– О, спасибо. Обычно люди думают, что я просто нос задираю.

Она сама не понимала почему, но, говоря с американцами, постоянно вставляла британские словечки.

– Класс! А чем вы занимаетесь, Кейт?

Иногда она думала, не соврать ли. Назваться астронавтом. Или куртизанкой. Сегодня она ответила просто.

– Раньше работала на телевидении. В Англии. Вела новости.

Не совсем правда, потому что перед камерой ей довелось побывать всего три раза, но он-то этого не знал.

На вечеринках Конор обычно бросал ее на произвол судьбы, отправляясь болтать с нужными людьми, а она даже не могла протестовать, потому что однажды он сказал, что уверен в ее способности о себе позаботиться и в том, что именно этого она и хотела. Обычно Кейт стояла с коктейлем, ощущая ужасную и острую боль под сердцем при виде того, как он, смеясь, наклонялся, чтобы прошептать что-нибудь на ухо другой женщине, положив ладонь на ее талию. Дома она играла первую скрипку, а здесь оказывалась брошенной на произвол судьбы. Но когда продюсер, чтобы перекричать шум, наклонился к ней так близко, что она ощутила его дыхание на своей шее, Конор вдруг оказался тут как тут.

– Майкл, рад тебя видеть! – Они посмотрели друг на друга с видом горилл, встретившихся в джунглях. – Вижу, ты уже познакомился с моей Кейт.

С «моей» Кейт? Он заявляет право собственности без покупки? Она рассердилась.

– Я просто слушал этот прекрасный британский акцент. Кэтрин говорит, что работает на телевидении.

– Она нигде не работает.

Спасибо, Конор, удружил…

– Я работала на телевидении в Англии, – произнесла Кейт, натянуто улыбнувшись. – После переезда сюда я не работаю.

Технически она имела на это право, но понятия не имела, с чего начать.

Кустистые брови продюсера поползли вверх.

– Вы не здешняя и, наверное, не знаете, но я продюсирую небольшую программку, которая называется «Доброе утро, Западное побережье».

– О! Я ее видела. – Она и в самом деле видела эту передачу, и от волнения, совсем не свойственного обитателям Лос-Анджелеса, едва не пролила коктейль. – То есть я смотрю ее каждое утро с тех пор, как приехала. Она мне вроде как напоминает о доме.

Передача напоминала американскую версию британского утреннего телешоу с сюжетами о кулинарии, интервью и прочими легкими темами. Судя по лицу, продюсер в жизни еще не бывал так тронут.

– Почему бы вам не заглянуть как-нибудь к нам на студию? Я устрою вам экскурсию. Раз уж мы коллеги.

– Она была всего лишь репортером в местных новостях, – холодно произнес Конор.

– Референтом, – снова профессионально улыбнулась Кейт. – Но и в кадре бывала. Говорили, что меня собираются перевести в ведущие новостей, но, конечно, я бы скучала по журналистике. У меня есть степень магистра, – сказала она с притворной скромностью.

Конор никогда не учился в университете.

– Вот это женщина! – продюсер буквально схватил ее за руку и вложил ей в ладонь карточку. – Позвоните мне, Кэтрин. Кто знает? Возможно, у нас найдется местечко для такого таланта.

У Кейт закружилась голова. Одновременно и подкат, и предложение работы, как будто она и в самом деле реальный человек, и ей было весело. Посмотрев на Конора, она демонстративно вскинула подбородок. Он ничего не сказал, просто развернулся и побрел прочь. Она последовала за ним на высоких каблуках мелкими шажками из-за узкой юбки. Ей хотелось бы остаться здесь, блестящей и купающейся в обожании, поехать домой в одиночестве, чтобы на следующий день Конор позвонил ей робко и сконфуженно, но, черт побери, ее жизнь зависела от его расположения, а она только что уколола его самолюбие. Страх заставил ее ковылять следом за ним к дверям, где услужливые парковщики уже пригнали его машину. Она открыла дверцу сама и попыталась сесть в узком платье. Парковщик помог ей, а Конор, не обращая внимания, завел двигатель. Он отъехал прежде, чем она пристегнула ремень. В машину тугой струей врывался воздух. Голая нога липла к кожаному сиденью.

Она долго раздумывала, с чего начать, и наконец решилась.

– Я «твоя» Кейт, да? И никаких должностных обязанностей?

Он прибавил скорость.

– Он может предложить мне работу! Разве это не здорово? У меня снова появятся деньги. Понимаешь, трудно жить, не зная, не выставишь ли ты меня за порог, если я облажаюсь…

– Я хоть раз говорил, что могу выставить тебя за порог?

Она пожала плечами.

– Никогда. Просто мне кажется, что ты так можешь поступить. Я – не твоя девушка и не твой партнер. Просто твоя «Кейт». А ты… в общем, ты всегда говоришь, что могут быть и другие люди. Я не знаю, есть ли у тебя… еще кто-то.

Да разве справедливо, что он тут же бросился к ней, стоило другому мужчине проявить интерес? Некоторое время он молчал, и она ощутила, как ее наполняет безлюдная пустота каньонов, чернота калифорнийской ночи, но уже не могла остановиться.

– Я бы хотела найти работу. Я хочу отдавать что-то взамен.

– Послушай, он просто хочет залезть тебе под юбку.

От злости он на секунду перестал быть американцем, заговорив с ирландским выговором.

– Ты хочешь меня, Конор? Иначе с чего тебя это беспокоит?

– Меня это не беспокоит. Просто не хочу, чтобы ты выставила себя дурой.

– Кажется, ты ревнуешь.

Они летели по вымершему городу, и Кейт разглядывала собственное призрачное отражение в стекле, сквозь макияж и блеск кожи замечая где-то в глубине сталь своего характера.

– Я не ревную.

Как будто отсутствие чувств было признаком силы. Как будто злость не была чувством.

– Тогда, думаю, тебя не должно заботить, что я делаю.

Она бросила перчатку. Этот раунд она выиграла, но снова пришло ощущение, что, выиграв сражение, она проиграла войну. Если он и в самом деле не ревновал, то, наверное, и совсем ее не любил, и мог бросить в любой момент. Но хотя бы секс был хороший. Едва они добрались до дома, он положил ключи от машины на столик в прихожей. Потом посмотрел на нее в полутьме, освещаемой лишь подсветкой бассейна и переливающимися огнями города у подножья холмов.

– Ну? – с вызовом спросила она.

– Иди сюда.

Так она и сделала, шагая потными ногами по полу и оставляя мгновенно испарявшиеся отпечатки. Он стащил с нее платье и трусики. Кейт позволила ему рассмотреть себя – исполосованный живот и обвисающие груди, и полоску волос, которую она пропустила, брея подмышки. Он повел ее к лестнице, одной рукой расстегивая брюки, а потом прижал к себе и вдруг оказался внутри нее. Это напоминало удар в челюсть, и она вдруг поняла, что это и есть единственный способ узнать кого-то по-настоящему.

– Боже! Черт! Кейт!

Это похоже на команду? Она протянула руки и впилась ногтями в его бедра, ритмично прижимавшиеся к ней с резким хлюпающим звуком.

– Сильнее, – распорядилась она. – Трахай меня. Трахай сильнее.

Он подчинился. Его пальцы скребли ее лобок. Другой рукой он прижимал ее к себе. Она позволила ему то, за что раньше оттолкнула бы. Возможно, так и получится. Впервые за все время.

– Стой! – Он остановился, тяжело дыша ей в ухо. – Теперь продолжай. Давай!

Стоп… стоп… Она направила его палец туда, где было влажно и твердо. Почти, почти… ПОЧТИ.

Несколько секунд. Он снова начал двигаться, и она вдруг кончила, а следом за ней кончил и он.

– Господи! Кейт! – прокричал он ей в затылок, словно напоминая, кто она такая.

Ей нравилось слышать свое имя во время секса, в моменты, когда она забывала о себе, словно остров, который захлестнула гигантская волна.

Что бы она ни пыталась сказать, слова так и не сорвались с губ. Между ними все было влажно, потно, липко. Он, казалось, плакал.

– Боже… Боже… Ты… О боже… Ах…

Ее тело было мокро от его пота.

– Это все на самом деле, – произнес он, когда голос вернулся в норму. – Правда?

– Д-да…

Она ухватилась рукой за его плечо, но не двигала бедрами. Они простояли так какое-то время, слившись, пытаясь встретиться взглядами.

– Ну? – тяжело дыша, спросила она.

– Что «ну»?

– Ну, хорошо было?

Он рассмеялся.

– Тебе оценку выставить? Вот это неуверенность в себе, Кейт. Это было охрененно. И ты это сама знаешь.

Она радостно улыбнулась.

– Мне тоже. Кажется, в жизни лучше не бывало.

Она не смотрела на него, произнося это. Конор не был склонен обсуждать их ощущения, вступая на скользкий путь: «ты мне нравишься», «ты великолепен», «в мире нет никого лучше тебя», «кажется, я в тебя влюбляюсь», «нет, это я в тебя влюбился», «женишься на мне?» Возможно, он был прав. Что оставалось после этого? Сорок лет медленной смерти.

– Зачем? – спросила она, начиная снова ощущать свои конечности и направляясь в туалет. – Что это было?

Он застегивал брюки. Ее лицо, отраженное в зеркале, раскраснелось от прилившей крови. Кажется, она никогда не выглядела лучше.

– Ты ведь спала со своим последним начальником, – сказал он.

Он слушал. И запоминал. Почему-то ее тронуло, что она была ему достаточно небезразлична, чтобы вызывать ревность. Она прошла за ним на кухню, где он включил кофемашину. Он мог пить кофе в любое время суток, словно это было его топливо.

– Тот случай не имеет к этому никакого отношения.

– В самом деле? Он тебя хотел.

Кейт сложила руки на груди. Насколько проще было сражаться теперь, когда ей было на что опереться.

– Я хочу работать. Устала быть твоей содержанкой.

С секунду они смотрели друг на друга с разных концов просторной белоснежной кухни, на которой никто никогда не готовил. Кто уступит первым? Конор потер глаза.

– Прости. Я не хочу, чтобы ты так себя чувствовала. Просто… Я не хочу тебя потерять.

Он думал, что может потерять ее? Это никак не вписывалось в тот сценарий, который она для себя написала.

– Что?

– Я знаю, что ты меня не любишь. Ты приехала сюда, чтобы сбежать.

Кейт понадобилось время, чтобы это переварить.

– Хочешь сказать… Ты думаешь, что я здесь только потому, что мне больше некуда пойти?

Этот мужчина, такой привлекательный, такой богатый, такой умный, стремящийся к успеху изо всех сил, думал, что она может бросить его?

– Это ведь так, верно? – пожал плечами он.

– Но…

Она не знала, что сказать дальше. Ей следовало бы сказать, что она любит его. Но так ли это? Или она боялась, что так и есть, полагая, что в любой момент он может устать от нее и выставить за дверь? Она пересекла кухню, чувствуя, как чисто вымытая плитка холодит босые ноги. Встала напротив него, положив ладонь на стол рядом с его ладонью, но не касаясь его.

– Но это глупо, Конор. Ты сам это понимаешь. Я же уехала ради тебя.

Он ухватился за эту фразу, словно голодающий, и ее поразило зрелище: огромная неуверенность, скрытая дорогой одеждой и мускулистым телом этого мужчины.

– Правда? В самом деле?

Это была не совсем правда, но иногда бывает и ложь во спасение.

– Конечно. А так, если я смогу работать, мы станем более равными. Мы сможем стать настоящей парой.

До сегодняшнего дня она бы не решилась сказать ему это или даже спросить, пара ли они. После трех лет совместной жизни это казалось нелепостью.

Он задумался, и она почувствовала в нем внутреннюю борьбу, желание показаться холодным, отчужденным и закрытым, нотки скрытой боли, стремление защититься любой ценой. Казалось, наступил поворотный момент, когда ее жизнь может пойти по одному пути или по другому. Чтобы получить эту работу, ей понадобится рабочая виза, которую организовала его компания. Без нее, без его покровительства ей придется уехать из страны. Вернуться к жизни, мосты к которой она сожгла. На мгновение она подумала, не сказать ли: «Я не хочу, чтобы были другие люди, если они на самом деле есть». Но нет. Пока было достаточно и этого. Все было слишком хрупко.

Она потянулась и коснулась его ладони, холодной от кондиционированного воздуха. Пролетело мгновение, и Конор шевельнул большим пальцем, коснувшись ее пальца. Всего лишь мелочь, но пока и этого было достаточно.

Презентация наконец-то закончилась. Адам был зол. Зол на отца за то, что тот не справился с простейшей задачей, и теперь Оливия свалилась в штопор, словно потерявший управление самолет. Злился на себя, в первую очередь за то, что согласился пойти на эту дурацкую презентацию, на свою мать, решившую вдруг вернуться и перевернуть его жизнь. Но в основном – на Делию, которая сообщила, что у нее есть важная новость, но до сих пор отказывалась рассказать, что случилось. Впрочем, он не мог по-настоящему злиться на нее, и это сердило его еще больше.

Они с Делией, Оливией и отцом стояли на тротуаре у входа в магазин, из которого выходили люди, и ждали спокойного момента, чтобы Делия могла наконец поделиться новостью. Презентация явно удалась, было распродано множество экземпляров, пришло много гостей, поднялась шумиха по поводу возможного фильма. Люди были так рады возможности куда-то выйти после последних лет заточения, что были готовы посетить любое мероприятие. Но они вчетвером, печальная маленькая группа, понимали, что на самом деле произошла огромная катастрофа. Даже Оливия не могла оставить без внимания такое пренебрежение. Что уж говорить об остальных?

Оливия тревожно щебетала что-то об уже заказанном такси, которое должно было отвезти их с его отцом в гостиницу, которую они забронировали для себя – жалкое утешение для разочарования этого вечера. Но ведь теперь же она не поедет с Эндрю? Где она будет ночевать? У Делии? Он ощутил глупое разочарование оттого, что может не провести этот вечер с ней.

– Надеюсь, машина скоро приедет. Они обещали…

– Мам, все хорошо. Торопиться некуда, – сказала Делия.

– Надеюсь, они подъедут к нужному магазину. Я сказала, что их несколько и…

– Мам! – Голова Оливии повернулась на резкий окрик Делии. – Можешь просто…

Она начала терять терпение. С ней никогда подобного не случалось. Какой-то части Адама стало интересно, что будет дальше, и в то же время он пришел в ужас.

Последние поклонники Эндрю двинулись легкой походкой в сторону Бейкер-стрит, оборачиваясь, чтобы рассмотреть, что происходит.

– Что ты хотела нам сказать? Что случилось, Делия? – испуганно спросил Эндрю.

Она рассмеялась.

– Что случилось? Это вы меня спрашиваете, что случилось?

Он побледнел.

– Конечно, я понимаю. Я… совершил огромную ошибку, но…

– Ошибку…

– Я ужасно благодарен твоей матери, разумеется…

– Благодарен?

Она что, так и собиралась повторять за ним?

– Эндрю, моя мать воспитывала ваших детей за вас. Заметим, вместо того чтобы воспитывать собственную дочь. Она стирала ваши носки, готовила вам еду, организовывала вашу жизнь, чтобы вы смогли написать эту книгу. И глядите-ка: стоило вашей бывшей жене снова появиться на горизонте, как вы тут же о ней позабыли. Вы даже не сказали ей «спасибо».

Неужели дело в этом? Неужели старый болван был так растерян из-за того, что происходило с матерью Адама? Не мог же он по-прежнему любить ее. Таких идиотов не бывает.

– Я…

– Разве причина не в этом? Или мама значит для вас так мало, что вы в любом случае забыли бы о ней?

Оливия по-прежнему смотрела на дорогу, словно речь шла о ком-то другом. Адам стоял завороженный. Все это время он знал Делию изящную, молчаливую, спокойную, а оказалось, что внутри нее скрывается тигрица. Боже правый! Он ни за что не сможет бросить эту девушку, будь она даже его сводной сестрой. Других таких не существует. А она продолжала:

– За все эти годы вы с ней даже не переспали, Эндрю. Так ведь?

Оливия поморщилась. Эндрю побагровел.

– Делия! Ты не имеешь права так со мной разговаривать. Ты расстраиваешь мать и портишь мой лучший вечер!

Он и не думал, что его отец может так говорить с Делией – для него она была особенной девушкой, талантливой и милой дочерью, которой у него никогда не было. Адам расхохотался.

– Тебе что, пять лет? Брось, пап. Она права. Кто ты для Оливии? Кто она тебе?

– Я… э…

Делия бросила на него благодарный взгляд, и это было так прекрасно, что он едва не потянулся, чтобы взять ее за руку, но она обхватила лицо руками, будто мужчина на картине «Крик».

– Господи! Вы должны решить, Эндрю. Ради нас всех. То, что Кейт возвращается и что вы забыли поблагодарить маму, и другие ваши действия… Это все влияет на нас. Вы забываете об этом. Мы все зависим от этого. Особенно теперь.

Эндрю озадаченно посмотрел на нее.

– Что ты имеешь в виду?

Делия глубоко вздохнула и посмотрела на Адама, и он понял, что сейчас она это скажет – то, что отказывалась говорить прежде. Внутри него все перевернулось, словно на американских горках.

– Потому что… – начала она дрожащим голосом. – Потому что я беременна. Беременна от Адама. И да, это значит, что ребенок может быть как Кирсти, поэтому мы должны решать. Кем мы все приходимся друг другу? Семья мы или что-то другое? Или мы просто… знакомые?

В тот вечер, когда едва не умерла Трикси, у Кейт выдался хороший день на ток-шоу. Сначала не все шло гладко – она начала писать сценарии для своего раздела и иногда запиналась, читая с телесуфлера, а ее шутки проходили предварительный контроль, чтобы не задеть чувства американской домохозяйки. Ничего по-настоящему смешного в сценарий в итоге не попадало, а кожа задыхалась под слоем грима, но как же здорово было каждый день куда-то ездить, привозить Конору байки о глупеньких девочках-посыльных и ведущей шоу, Энн Джейкобс, которая, по слухам, застраховала свои волосы на миллион долларов. Работая в шоу-бизнесе, он знал все и обо всех, и Кейт чувствовала, что они равны – звездная пара, как ей всегда и хотелось.

Теперь Конор чаще всего ночевал в ее комнате, и Кейт заметила, что он даже стал оставлять свои вещи – книги, недопитые стаканы, бумажные платки, которые ей приходилось убирать. Его собственная комната оставалась святилищем, и в те ночи, когда он не приходил к Кейт, она испытывала жгучее влечение к нему, ворочалась в постели и думала о том, почему сама не может пойти к нему. Она даже не была уверена, что он ее впустит. Это была своего рода игра. Возможно, поэтому она до сих пор и хотела его с такой силой даже через без малого пять лет.

Секс оставался единственной ситуацией, когда они могли говорить что угодно. Она могла называть его холодным ублюдком, помешанным на контроле, в промежутках между поцелуями, во время которых она, казалось, высасывала из него воздух. Он дергал ее за волосы, шлепал по заду, и она этого хотела, даже умоляла об этом.

Все годы брака с Эндрю она не понимала, что секс – это другая страна с собственными правилами. Но после она часто лежала без сна и думала о его холодности, о том, будут ли они когда-нибудь встречаться с друзьями, ездить в отпуск, украшать вместе рождественскую елку. Ей даже начинали чудиться слова, которые они никогда не говорили друг другу: «Я люблю тебя». Те самые слова, от которых она с отвращением отмахивалась, когда их произносил Эндрю. Слышать их от Конора было бы бесценно. Потом она думала: «Нет, все в порядке. Он – всего лишь мужчина, и нас обоих устраивает свобода». Ничего, что ей было уже сорок. Если больше не хочешь детей, время больше не имеет значения, и можно нестись по нему очертя голову. Можно потратить десяток-другой лет на мужчину, в чьей любви не уверена.

Потом настал день, когда все изменилось. Она переодевалась после шоу, дрожа от адреналина и испаряющегося пота. Они освещали Олимпиаду, и Кейт пользовалась большим спросом как настоящая британка, способная рассказать о стране, о достопримечательностях Лондона, о британских обычаях, об успехах команды-хозяйки, и это пробуждало в ней странный прилив гордости, хоть она уже давно уехала за границу. Ее глаза под слоем косметики опустошенно поблескивали. Потом в гримерке вдруг появился Майкл Голд, важный продюсер, который ее нанял на работу. На секунду она рассердилась, что он не постучал, а потом поняла, как быстро включились старые инстинкты. Она стала важным человеком. Она заслуживала многого, и, возможно, более качественного чая. Она открыла рот, чтобы попросить его выйти, но увидела его лицо.

– Кейт, у нас проблема.

В животе все перевернулось.

– Что-то с шоу?

Он закрыл дверь.

– С шоу все хорошо. Отзывы положительные, особенно теперь, когда ты немного сгладила углы.

– Тогда в чем дело? – разозлилась она.

– Почему ты не сказала мне, что у тебя нет грин-карты?

Кейт никогда об этом не думала. У нее была временная рабочая виза, выданная сначала на три года, а потом продленная кем-то в компании Конора, и она полагала, что на будущий год, когда истечет срок, произойдет то же самое.

– Майкл, ты сам предложил мне эту работу, а не наоборот. И ты знаешь, что я – подданная Великобритании. Ты наверняка знал, что мне понадобится виза, но даже не спросил об этом.

Он помассировал лоб мясистыми пальцами.

– Мне звонили из чертовой иммиграционной службы. Они завтра приедут поговорить с тобой. Эти ребята шутки шутить не любят. Твою визу могут не продлить. О-1 – на редкость поганая категория. И ты даже не сообщила им, что работаешь здесь!

Конечно, Кейт не работала в компании Конора, как было указано в визе, но она и не думала, что это имеет значение.

– И что теперь будет?

Казалось, это все происходит не на самом деле, как в тот день, когда врачи рассказали им о Кирсти.

– Я теперь не могу добыть тебе грин-карту. До твоей работы на шоу, возможно, это получилось бы.

– Что еще я могу сделать?

Он бросил на нее раздраженный взгляд.

– Не знаю, Кейт. Ты могла бы выйти замуж. Заставь этого чертова ирландца жениться на тебе. У него же есть гражданство, верно?

Она стояла совершенно неподвижно. Она была профессионалом. Ни в коем случае никаких слез на рабочем месте.

– Хорошо, Майкл. Я все улажу. Извини, что поставила тебя в неловкую ситуацию.

Английские извинения, кажется, произвели на него впечатление, и Кейт спокойно вышла через студию, хотя внутри все дрожало. Ее отправят обратно в Англию, возможно – в наручниках и оранжевом комбинезоне, как в американских фильмах. Она ехала к дому, внимательно глядя на дорогу и размышляя, как скажет Конору. «Женишься на мне?» Господи… Он же сотню раз говорил, что никогда больше не женится после катастрофической первой попытки. Ей придется вернуться в Англию и принять последствия своих действий, возможно – жить с сестрой и новорожденным ребенком Элизабет, которого видела только на фотографиях в сети, если сестра вообще захочет разговаривать с ней после стольких лет молчания. Приползти на коленях к семье. К Эндрю. К детям… Но нет, ей было невыносимо даже думать об этом. Нужно было искать другие варианты.

Автоматические ворота открылись, чтобы пропустить ее, но дома, похоже, никого не было. Свет не горел. Она попыталась подумать, куда мог деться Конор. Наверное, поехал на какую-нибудь вечеринку или работал допоздна в своем кабинете в Санта-Монике с видом на пляж, где она была лишь однажды. Она достала ключи из дорогой сумочки, которую он ей купил, и тут услышала шум. Хнычущий звук, словно раненая собака или человек с заткнутым ртом. Боже! Серийный убийца? В холмах вокруг Лос-Анджелеса такие истории ходили постоянно. Рысь? Койот? Она шла через дом, чувствуя, как воздух омывает кожу, словно холодная вода. Ключи легли на стол с легким звоном, и Кейт задержала дыхание. Если она попытается окликнуть кого-нибудь, убийца может ее найти. Во дворе зажглись огоньки охранной сигнализации и подводная подсветка бассейна, из-за которой тот казался молочно-белым глазом. Возле бассейна, прислонившись к дверям дворика, лежало тело. Кейт дрожащими руками открыла дверь, и Трикси упала в комнату.

Восемь утра. Эндрю проснулся и на какой-то ужасный миг не мог понять, где он. Голова болела, глаза чесались, во рту стоял отвратительный вкус. Кровать была слишком большая, а снаружи, вместо пения птиц, доносился шум машин. Разумеется, он был в чудовищно дорогой гостинице, которую снял для себя и Оливии после презентации. Чтобы побаловать себя. Конечно же, разные номера. А потом он забыл поблагодарить ее в своей речи, и Делия преподнесла сюрприз, а Оливия сбежала в одиночестве в заказанной машине, которая появилась как раз в тот момент, когда Делия сообщала свою новость. Оливия вскочила в машину, захлопнула за собой дверь и уехала в ночь. Эндрю потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что произошло: она от него ушла. Не бросила его: разве можно бросить того, с кем ты никогда не был вместе? Но ее больше не было рядом. В конце концов он отправился спать в этот дорогой номер, прикинув, что каждая минута обходилась ему в целый фунт. Он проверил телефон – ни единого ответа на его все более панические сообщения, адресованные Оливии. Их тон менялся от обвинительного – как она могла так поступить в самый важный день в его жизни? – до тревожного. «Пожалуйста! Это на тебя не похоже». Куда она могла поехать? У Делии ее не было, это он знал. На всякий случай он отправил сообщение Адаму.

«Есть новости?»

«Ничего».

«Как Делия?»

«Не знаю. Я не с ней».

Значит, Адам вернулся к себе домой. Была ли Делия девушкой его сына или просто очередным увлечением парня, менявшего подруг как перчатки? Только не Делия. Она была ему сестрой. Ну, почти. Хотя, конечно, не в том смысле, который имел значение. Они – не родственники. Даже юридически никак не связаны. Если Оливия Эндрю никто, то и Адам для Делии тоже никто. Вот так получается. И все равно это его потрясло, будто он был настоящим отцом Делии, а Адам – хамоватым юнцом, который ее обидел. Что Адам будет делать дальше? Невозможно представить себе этого мальчишку с собственным ребенком. Сбежит ли он, как поступила его мать? Станет ли Делия вообще рожать ребенка? Разумеется, были варианты. И самый главный вопрос – родится ли ребенок здоровым? С вероятностью пятьдесят на пятьдесят ребенок Адама будет страдать от того же недуга, что и Кирсти, пусть у него и не было названия – слишком большая редкость. Эндрю все еще помнил разговор с генетиком много лет назад, один из самых тяжелых в его жизни. Кейт, буквально излучавшая злость на врача, на него, на весь мир и не желающая плакать. Заплачь она, и он мог бы ее утешить. Но что делать с этой бездонной, невообразимой яростью, он не знал.

Он набрал очередное сообщение сыну. «Нужно обо всем поговорить». Он ждал, но Адам так и не ответил, и, по правде говоря, Эндрю понятия не имел, что ему сказать. Рожать ребенка? Не рожать ребенка? Господи, сделать генетический тест? Можно ли это сделать сейчас, до рождения? Он был уверен, что можно, но не знал, как это делается. Бедная Делия. Но, наверное, она сделала это специально. В наши времена ведь молодежь не беременеет просто так, верно? Они все такие прогрессивные и всезнающие. Не то что его поколение, по-прежнему краснеющее при покупке презервативов.

Стук в дверь заставил его встрепенуться. Оливия! Она вернулась! Слава богу! Слава богу! Потому что без нее ему не справиться. Он вскочил с кровати, с опозданием поняв, что на нем только семейные трусы.

Но на пороге стоял парень в белой куртке и черной медицинской маске с огромным подносом, на котором стояли накрытые серебристыми колпаками тарелки, блюдо с нарезанными фруктами, кофейник, свернутые белые полотенца, масло, маленькие баночки с джемом. Номер наполнился запахом жареного мяса.

– Мистер Уотерс?

Ну конечно. Он заранее заказал завтрак в номер, предвкушая, как будет лежать с приятным легким похмельем, наслаждаясь своим триумфом. Книга опубликована – мечта всей жизни сбылась. Впереди – новая жизнь. Жизнь человека, останавливающегося в пятизвездочных гостиницах, заказывающего завтрак в номер и считающего это само собой разумеющимся. Человека, у которого есть любящая семья, дети, равняющиеся на него, включая Делию, которая так помогла во время презентации. И, конечно же, он заказал завтрак на двоих, представляя себе, что Оливия сядет напротив, как делала это каждое утро. Болван.

Когда официант ушел, Эндрю, не переставая мучиться вопросом, стоило ли дать на чай, понял, что все это не имело смысла. Ничего не изменилось. Вот он: опубликованный автор, проснувшийся в номере за пятьсот фунтов за ночь, садится есть блинчики и бекон, а через несколько часов собирается встретиться с голливудским продюсером, чтобы обсудить экранизацию его романа. Но он в жизни не чувствовал себя более несчастным.

День ее свадьбы. Она выходила замуж после того, как первая попытка пошла под откос. Кейт была на грани истерики и разражалась хохотом всякий раз, когда видела собственное отражение в зеркалах гардеробной на ранчо. На ней было длинное белое кружевное платье. Белое! Невеста! Ей же сорок два! До предыдущего месяца она еще была замужем за англичанином, которого не видела семь лет. Даже организация развода заставляла испытывать неловкость, хотя всем занимались адвокаты, чтобы ей вообще не пришлось разговаривать с Эндрю. И все же это был сигнал из новой жизни в прежнюю. Связь. Своего рода послание, хотя она и предпочла бы исчезнуть без следа. У нее было двое детей. Старший – уже почти взрослый, четырнадцатилетний – не видел ее половину своей жизни. У нее была падчерица, с сегодняшнего дня – официальная, которая уже едва не погибла трижды от передозировок, от булимии, от вскрытых вен на тонких руках, но она была рядом. Вся свадьба была идеей Трикси – Кейт и Конор предпочли бы тайком расписаться в мэрии, испытывая смутную тревогу из-за необходимости снова надеть на себя это ярмо. Она знала, что Конора это бесит, но раз уж на то пошло, то и содействовать ее депортации он тоже не хотел. С приближением выборов отношение к иммиграции, даже если речь шла об английских блондинках, становилось все более напряженным. Он оставил ее в стране, женившись на ней. Кейт решила, что это тоже по-своему романтично. Она будет довольствоваться тем, что есть.

Когда Трикси услышала об их помолвке, если это можно было так назвать, она почему-то очень обрадовалась.

– Можно мне быть подружкой невесты?! Пожалуйста! Можно?

А потом все понеслось как снежный ком, и когда Конор понял, что свадьба – хороший повод угодить актерам и представителям шоу-бизнеса, возникла идея этого праздника на живописном ранчо в Малибу. Теперь на ее свадьбе должен был присутствовать марвеловский супергерой, а с ним еще сотня влиятельных лиц, включая людей со студии – Майкл Голд предпочел забыть о ссоре, которая и привела к этой свадьбе. Не хватало только родни. Сестры Кейт, ее родителей, племянницы и племянника, которых она даже ни разу не видела. Ее сына и дочери. Оливии. Трикси была единственным представителем семьи Конора, худенькая и покрытая шрамами, одетая в розовое платье-комбинацию. Но, войдя в гардеробную, она улыбалась. Кейт сама сделала прическу и макияж, хотя студийный гример предлагал свои услуги. Ей хотелось сегодня выглядеть самой собой. Чтобы Конор видел, что получает.

Трикси захлопнула дверь, и зеркала задребезжали.

– Я привезла твой букет! Охренеть! Там целых три обладателя «Оскаров»!

Ее волнение тронуло Кейт: девочка выросла среди звезд, и на нее было не так просто произвести впечатление. После того, как Трикси едва не погибла два года назад, между ней и Кейт возникло… что-то. Для этого не существовало подходящего слова. Кейт и близко не чувствовала себя мачехой. Пожалуй, скорее, подругой. Она заботилась о девушке, желала ей лучшего и была готова порвать любого, кто ее обидит. Любовь ли это? Или что-то в том же роде?

– Ты замечательно выглядишь, – сказала она.

И отчасти это была правда. Трикси немного прибавила в весе, помогая дегустировать свадебное меню. Может быть, это продолжится и она поправится. Может быть, для Кейт это шанс стать хорошей матерью. Или кем-то вроде матери. Стать лучше.

– Ты выглядишь потрясающе!

В последнее время Трикси была с ней очень ласкова. В это трудно было поверить – ей это как-то удалось, и она действительно понравилась этой угрюмой, беспокойной девочке.

– Кейт… ты ведь после этого станешь как бы моей мамой, да?

– Ну… вроде того. То есть у тебя же остается настоящая мать.

– Эта сука? Ты знаешь, что она не хотела, чтобы я сегодня была здесь? Закатила настоящий скандал. Она… Прости, Кейт, но она тебя ненавидит.

– А…

Кейт это знала, но все равно было обидно. Она не видела Аланну с того дня в больнице, и они общались через Трикси или, временами, через адвокатов, когда все растущий поток денег от Конора снова переставал ее устраивать. Кейт изо всех сил старалась ничего не говорить, даже не комментировать ситуацию. Трикси оставалась у них все чаще и чаще, и где-то в самом темном уголке души Кейт шевельнулась гордость. Вот видите: она не могла быть такой ужасной матерью, если Трикси предпочитала проводить время с ней, а не с женщиной, которая ее родила. Теперь, когда ей исполнилось сорок пять, тонкий ручеек ролей Аланны окончательно пересох, и Кейт благодарила судьбу, что выбрала карьеру, не так сильно зависевшую от способности кожи удерживать коллаген.

– Что ж, Трикс, мы не всегда можем помочь другим. Мы должны помогать самим себе. И я всегда буду рядом, если понадоблюсь тебе.

Она в самом деле так думала? Она постарается, чтобы это было правдой. Этого должно быть достаточно.

Стук в дверь – Конор. Трикси взвизгнула. Сегодня она была сама не своя. Кейт даже подумала, не приняла ли она чего-нибудь.

– Папа! Тебе нельзя видеть платье!

– Что? Не глупи, Трикси.

Ему не нравилось, когда она называла его папой. Он делал для девочки все, старался обеспечить ее деньгами, одеждой и всей необходимой поддержкой. А если не мог этого дать, то был готов заплатить тому, кто сможет его заменить. Была ли это любовь? Или самое близкое к ней чувство?

– Мне нужно поговорить с Кейт. Пойди, садись.

– Так-то я должна буду идти перед ней по проходу. Я же – подружка невесты! Ты что, на свадьбах никогда не бывал?

Трикси вышла, неловко стуча каблучками неустойчивых туфель. За дверью Кейт уловила кусочек океана и холмов, залитых золотыми лучами предзакатного солнца, и снова подивилась тому, что это – ее жизнь, ее страна. В Америке свадьбы начинались поздно – когда она выходила за Эндрю, церемония началась в полдень. У нее свело живот. Она что, спятила? Снова решиться на это, когда предыдущая попытка провалилась с таким треском? Неужели надежда – это всегда безумие?

– Думаю, нам нужно поговорить, – сказал Конор, когда Трикси отошла подальше.

«О нет. Он собирается все отменить». Он никогда не выглядел так красиво – рыжие волосы были коротко острижены и выцвели до бледно-рыжего оттенка, словно пряности в банке. Серый костюм, каждой линией говоривший о вкусе и богатстве, новый шелковый галстук. Глупости. Конечно, он не мог хотеть ее, если мог заполучить кого угодно.

– О чем?

– Понимаю, что это… что мы вроде как вынуждены это сделать, и я понимаю, что… я был не совсем… я совсем не романтик. – Она никогда прежде не слышала, чтобы он говорил так сбивчиво. – Я просто хочу предупредить. То, что я там скажу – это для других. Этого от меня ожидают. И, сама понимаешь, этого требует закон. Но я хочу тебе сказать, только между нами: я поклялся больше никогда этого не делать. И я бы предпочел этого не делать. Но если уж должен, то… в общем… Я рад, что делаю это с тобой.

Она не знала, что ответить. К горлу подступил ком. Взгляд Конора был почти безумен.

– Хорошо. Спасибо.

Он кивнул. Вот и все.

– Я… увидимся через минуту.

Он вышел. Она вздохнула и задержалась на секунду в неожиданно повисшей тишине комнаты, прежде чем снова изменить свою жизнь. В глубине души ей казалось, что, несмотря на неловкость и беспощадную честность, это был, возможно, самый романтичный момент в ее жизни.

Шум самолета обволакивал, словно заключая в утробу. В кресле напротив Конор поверх шелковой маски для сна надел похожую маску, закрывавшую все лицо. Вокруг некоторые люди тоже носили маски, но большинство уже отказалось от этого. Кейт откинулась на спинку кресла, чувствуя, как маска липнет к лицу при каждом вдохе, и испытывала облегчение оттого, что сумела предпринять какие-то действия, но оттянуть важное решение.

Да, она летела в Великобританию, но, возможно, все равно не увидится ни с детьми, ни с Эндрю. Она ехала якобы навестить отца, у которого месяцем ранее, предположительно, случился сердечный приступ. Когда она рассказала об этом Конору, тот прищурился, почувствовав подвох, но ничего не смог ей возразить, и вот они летели вместе. Кейт, конечно, понятия не имела о приступе, потому что ей об этом никто не сообщил, пока несколько часов назад вдруг не позвонила сестре. Наверное, в любом случае нужно было начать именно с этого, со своей семьи, которая вроде бы должна была любить ее, несмотря на все ужасные поступки. Ха! Шутка! Конечно же, это будет не так. Но, возможно, шок от встречи с родителями и сестрой отвлечет ее от еще большего потрясения – встречи с детьми.

Несколько часов назад Кейт готовилась к звонку. Номер телефона у ее сестры оставался тот же, что и пятнадцать лет назад, да и в любом случае ее легко можно было найти в соцсетях. Кейт всегда строго дозировала их просмотры, понимая, что это только причинит ей боль, но, раз уж обжигающая боль ожидала ее в любом случае, она часто пролистывала страницы, внимательно следя за тем, чтобы никуда случайно не нажать. Сколько же всего там было! Сестра постила по несколько раз в день, профессиональные снимки, на подготовку которых наверняка требовалось время. Букеты цветов, книги, ее ладони, сжимающие кружку (кто делал этот снимок?). Бесконечная череда фотографий детей – Элис и Бенджамина. Любой незнакомец легко мог бы вычислить даты их рождения, возраст, в какой школе они учатся, адрес их дома, что они любят и что не любят. Кейт позволила себе разозлиться, осудить сестру, чтобы приглушить обиду. У нее были племянник и племянница, восьми и десяти лет, а она ни разу их не видела. И это были красивые дети – румяные, счастливые, обнимавшие собак, плескавшиеся в море и участвовавшие в развивающих занятиях, и всегда их фотографировала мать, которая, похоже, больше не работала. Неужели она целыми днями только тем и занималась, что фотографировала?

У Элизабет было больше десяти тысяч подписчиков, что казалось Кейт ошеломляюще огромным числом. На работе ее настойчиво просили завести аккаунт, но, зная о соцсетях главным образом понаслышке, она исключала этот вариант. Она не была готова позволять незнакомцам говорить ей все, что им вздумается. А что начнется, если вдруг всплывет история о том, как она бросила свою семью? Этого хватило бы, чтобы «отменить» ее, как выражалась молодежь, работавшая в их телестудии.

Как теперь человеку исчезнуть без следа? Она вспомнила, как выкинула телефон в мусорный бак в тот день в Бишопсдине и уехала с головокружительным чувством свободы. Смог бы сейчас кто-нибудь так поступить, или это было бы все равно что отрубить себе руку?

Однако листание чужих страниц утешало, и она с облегчением видела на некоторых фотографиях своих родителей с детьми Элизабет – тоже больно, но, по крайней мере, они живы и здоровы. Она была не вполне уверена, что ей сообщат, если кто-то из родителей умрет. Возможно, они не смогут с ней связаться – в конце концов, ни у кого из прошлого Кейт не было ни ее почтового адреса, ни телефона. Но все было в порядке. На фотографиях не было и следа Адама, Кирсти или Эндрю, за что Кейт была благодарна. Возможно, они перестали общаться с ее семьей. Но, возможно, учитывая простоту и радость ее жизни, сестра окажется более расположенной к телефонному разговору. Возможно. Маловероятно. Она могла решиться на такое лишь потому, что альтернативы были намного хуже. Она проглотила ком в горле и стиснула зубы. Это был всего лишь звонок, но казалось, будто она собиралась перевернуть могильный камень. В трубке раздался непривычный британский сигнал вызова. В Англии было поздно, и, возможно, Элизабет уже легла спать. Потом в трубке раздался голос сестры, чуть запыхавшийся, но по-прежнему высокий и девичий.

– Алло?

– Это Кейт, – произнесла она, чувствуя, как трепещет сердце.

Молчание.

– Кейт? Какая Кейт?

– Твоя сестра Кейт.

– Боже правый!

Снова молчание. Что можно сказать спустя пятнадцать лет?

– Ага.

– Ты… Все в порядке?

– Ну… Учитывая обстоятельства, все относительно. Особых проблем нет. Во всяком случае, у меня. А ты? Кажется, все хорошо? Я видела в сети.

– А… Да, у меня много подписчиков, – она попыталась сказать это небрежно, но нотка гордости в голосе все равно прозвучала. – С чего это ты решила мне позвонить?

– Я думаю приехать в Англию…

Знает ли сестра, что она в Лос-Анджелесе? Эндрю мог об этом догадаться по документам на развод, которые передали ее юристы.

– Э… В общем, это долгая история, но я приезжаю. Сегодня. Точнее, когда прилечу, будет уже завтра.

– Господи! Вот так вот просто сядешь в самолет?

Кейт ничего не ответила. В ее мире это было обычным делом.

– Я хочу повидаться с тобой. И с мамой, и папой.

– А! Теперь ты вспомнила об их существовании? После того, как на пятнадцать лет предоставила мне заботиться о них?

Кейт почувствовала, что это всего лишь первая ступенька высокой лестницы обвинений.

– С ними все в порядке?

– Ну, если не считать папиного инфаркта.

– Что? – она вдруг ощутила укол боли.

– У папы в прошлом месяце был инфаркт. Ты, конечно, об этом не знаешь, потому что у нас нет даже твоего телефона. Мы можем видеть тебя по телевизору, но не можем связаться с тобой, когда у твоего отца инфаркт.

– Господи… У него все хорошо?

– Насколько можно было ожидать, – раздраженно ответила Элизабет.

– Что ты имеешь в виду? Он в больнице?

– Нет. Теперь в больнице почти не держат. Он дома, пьет таблетки. Ему нельзя волноваться.

– Думаешь, если я приеду, он переволнуется?

– Переволнуется? Наверное, это от тебя зависит.

Кейт ощущала, как чувство вины и скрытый смысл слов захлестывают ее волнами, не давая поднять голову.

– Послушай, я действительно очень хочу его повидать и понимаю, что должна… сказать многое, что накопилось за эти годы, и мне…

Ей не хотелось говорить, что ей жаль, потому что после этого она уже не смогла бы остановиться.

– …Если ты и они не против, то я хотела бы приехать.

– В смысле… завтра? Им не понравится, если я заявлюсь к ним на следующей неделе без предупреждения, а я живу всего в десяти минутах от них.

– Я ничего не ожидаю. Просто хочу приехать.

– Ну, это все здорово, конечно, но ты же их знаешь. Они поднимут большой шум. И угадай, кому придется бегать по магазинам, потому что папа болен, а мама не может прочитать этикетки без очков и постоянно покупает обезжиренные продукты. Конечно же, мне.

Кейт чувствовала, что сестре нравится эта возможность поменяться ролями и хоть раз отыграться на ней.

– Не стоит беспокойства. Но ты можешь у них спросить? Можно ли мне?

– Но как ты сюда доберешься? – озадаченно спросила Элизабет.

Ее беспомощность всегда раздражала. Уж с двумя-то детьми можно было иметь представление о том, как жить в этом мире.

– Сяду на поезд. Возьму машину напрокат в аэропорту. Не знаю.

– Вот так просто…

– Ну, да. А как иначе? Так все люди делают.

– Только не те, кого я знаю.

Нет. Они бы заказали машину за несколько месяцев через сайт со скидками, распечатали карты, взяли бы напрокат навигатор. Ее всегда утомляла тревожность родных. Кейт не собиралась снова втягиваться в это.

– Спасибо. Я буду очень благодарна. И… я хотела бы повидаться и с тобой. И, может быть, с детьми?

– То есть с племянницей и племянником. Которых ты даже никогда не видела!

– Знаю. И хочу исправить это упущение. Извини, но мне пора. Нужно еще взять билет на самолет.

– Ты еще даже билет не купила?! – взвизгнула Элизабет. – Боже, понятия не имею, в каком мире ты живешь!

– Ну, это уже моя забота. Это мой номер. Может, напишешь мне подробности? Спасибо.

И она отключилась, пока дело не дошло до настоящей перепалки. Она понимала, что на той стороне пороха предостаточно.

Толпа вокруг обступала, словно бурные морские воды. Опасно.

– Все в порядке? – одними губами спросила Сьюзи.

Кейт кивнула. Она подняла руки и поправила на голове вязаную розовую шапочку в форме вагины, если можно было утверждать, что у вагины есть форма. Она понимала, что шапочки выглядят очень глупо и ставят под сомнение серьезность вопроса.

Кейт старалась не обращать внимания на растущее возбуждение толпы, запах немытых тел от некоторых протестующих, орфографические ошибки на транспарантах. Они испытывали одновременно возбуждение и ярость, примеряя на себя роль активистов, сражаясь за то, что их поколение считало само собой разумеющимся. Но никто из них не знал, как о чем-то просить, писать письма или обзванивать кого-то. Им не приходилось сражаться. Полученное право усыпило их бдительность. Кейт точно не знала, чего они сегодня требуют. Тот человек собирался попасть в Белый дом вопреки всему. Ходили слухи, что русские взломали машины для голосования, но Кейт в это не верила. Как и в ее родной стране, все просто шло под откос. Тучные годы закончились. И вот они вышли на марш, чтобы показать, что им это не нравится. Ярость скрывала захлестывавший всех ужас. Неужели все это происходит с нами на самом деле? Кейт в последнее время часто слышала о «Рассказе служанки» – книге, которую когда-то читала в колледже, но жизнь в Америке, казалось, действительно потихоньку начинала двигаться в этом направлении. Люди предпочитали говорить об этом в виде шуток или мемов в интернете, но страх был реален и только усиливался. Пошли разговоры о запрете на аборты и даже на контрацепцию, об отмене однополых браков почти сразу же после их разрешения. Неужели именно так все и рушится – шутишь, шутишь, и вдруг наступает момент, когда поднимаешь голову, и шуточки оказываются правдой?

После свадьбы, которой ни она, ни Конор не желали, испорченной Аланной, появившейся, словно в греческой трагедии, и заявившей, что Трикси – не дочь Конора, поначалу ничего не изменилось. Аланну забрала охрана, а потом она отправилась в наркологическую клинику; Трикси шла по проходу перед Кейт на нетвердых ногах, и по ее лицу катились слезы, смешанные с тушью. Кейт и Конор произнесли нужные слова, подписали документы и стали мужем и женой. На следующий день Конор стоял перед Трикси, которая брала образец слюны для теста ДНК.

– Это необходимо? – пробормотала Кейт, обнимая плачущую Трикси. – Она все равно остается твоей дочерью.

Конор гневно посмотрел на нее.

– Ты спятила?

Вот так он стал разговаривать, став ее мужем. Пришли результаты теста, и Аланна оказалась права – Конор не был отцом Трикси. Аланна утверждала, что это был какой-то актер, чьего имени она даже не могла вспомнить, – настолько была в тот момент одурманена наркотиками. Конор больше ни слова не говорил по этому поводу, но все изменилось. Когда Кейт приглашала Трикси в дом, Конор просто выходил из комнаты. Он по-прежнему платил ей пособие и не забрал ключ от дома, но больше ни секунды не проводил с девочкой, не отвечал на ее сообщения и не разговаривал с ней по телефону. Он полностью выбросил ее из своей жизни.

Она пыталась утешить Трикси.

– Он опомнится. Это просто шок.

Вот поэтому она и не хотела снова выходить замуж. Во всяком случае, это была одна из причин. Необходимость извиняться за поведение другого человека. Нести за него ответственность. Она видела, как девочка печальными глазами следит за передвижениями Конора по дому, подавленная, понимающая, что не имеет на него никаких прав, и Кейт пыталась хоть как-то ей это возместить. Но разве могла благонамеренная мачеха заменить биологического родителя? Она не знала и не хотела слишком много думать о том, кто заботится о ее собственных детях.

Потом произошло еще кое-что. Через восемь лет после того, как она бросила мужа, сына и дочь, закрыв эту главу своей жизни, Кейт снова забеременела. Это казалось настолько невероятным, что она долго отказывалась это признать – слишком долго. Конор следил за ее циклом внимательнее, чем она сама, и спросил, почему у нее уже два месяца нет месячных. Она туманно ответила, что и раньше случались сбои. Он настороженно посмотрел на нее. Однажды утром, когда она наливала кофе в металлическую чашку, собираясь поехать в студию, он посмотрел ей прямо в глаза. Просто удивительно, как редко это происходило, если учесть, что они жили под одной крышей.

– Кейт…

– Что?

– Ты задержалась.

Она посмотрела на часы.

– Нет.

Даже с пробками оставалось еще достаточно времени, чтобы доехать до студии в Бербанке.

Он вздохнул. Тот же самый вздох разочарования глупостью собеседника, который она раньше использовала в разговорах с Эндрю.

– Твой цикл.

– Что?

– Прошло уже восемь недель. С последних месячных.

– И откуда ты это знаешь?

Они по-прежнему занимались сексом, но после свадьбы – не так часто, и уж точно не так часто, чтобы он мог наверняка это знать.

– Я же не дурак. Белье в стирке, твое настроение. И в ванной у тебя та же пачка тампонов, что и три месяца назад.

Столько эмоций разом пролетело в ее голове: гнев, шок от нарушения личного пространства… Странное удовольствие оттого, что он так хорошо ее знает?

– Ну, я просто становлюсь старше, вот и все.

Она никогда даже и не задумывалась, что может снова забеременеть – ей казалось, что эта часть ее жизни ушла навсегда.

– Тебе сорок три. Рановато для менопаузы.

– Не обязательно.

– Все равно. Мне будет спокойнее, если ты сделаешь тест.

Он же не серьезно? Это было маловероятно.

– Мне пора на работу, Конор.

– По дороге заедем в магазин и купим тест. Пописаешь на него прямо там, и все узнаем.

И он так и сделал: отвел ее к своей машине, отвез в супермаркет, нашел полку с тестами на беременность, купил тест и отправил ее в воняющий хлоркой туалет. Даже не позволил ей вернуться домой, к их прекрасным раздельным туалетам, которые дважды в неделю мыл кто-то другой. Распаковывая тест, устанавливая его под нужным углом и смачивая его несколькими каплями, она вспомнила 2000 год. Год, когда родился Адам. Тогда она была так рада, забеременев уже на второй месяц попыток – еще одно препятствие, которое преодолела Кейт Маккенна, чемпионка по преодолению жизненных барьеров. Но не в этот раз. Она не могла. Далеко не сразу она разглядела полоски. Две полоски. Да, точно две. Она снова перечитала инструкцию. Две.

Снаружи ждал Конор, нетерпеливо поглядывая не телефон.

– Ну?

– М-м…

Она просто протянула ему еще влажный тест. Ей казалось, что вот-вот она упадет в обморок. Перед глазами все поплыло, музыка в магазине становилась то тише, то громче.

Его лицо превратилось в маску. Белую, пустую.

– Как ты могла это допустить? – спросил он.

Наверное, это и было для нее началом конца.

Адам лежал на кровати, разглядывая пятна сырости на потолке, и слушал, как Барри в соседней комнате принимает душ. Почему он так шумит? Чем он там занимается? Или Адам не хотел знать ответ на этот вопрос?

Он, конечно же, учитывал возможность того, что однажды девушка может забеременеть от него. Если заниматься сексом так часто, как он, то это почти неизбежно. Он не понимал приятелей, которые изо всех сил старались отговорить девушек от использования презервативов. К чему эти глупости? Зачем рисковать, что однажды ты будешь нянчить вопящего младенца, оплачивать его потребности, навсегда привязанный к его матери, с которой вы будете ненавидеть друг друга, и этот ребенок тоже будет тебя ненавидеть? Нет уж, спасибо. В двенадцать лет он просил сделать ему вазэктомию, но ему не разрешили. Его дурак-отец тогда сказал: «Ты передумаешь, Ади». И вот результат. Делия беременна, и у ребенка может быть та же болезнь, что и у Кирсти. Он представил себе, как они живут вдвоем в каком-то хлипком домишке в пригороде, обставленном мебелью из «Икеи», с младенцем, который без остановки плачет и плачет, срется и срется, а они смотрят друг на друга в сумерках в четыре часа утра, понимая, что их любовь раздавлена, растоптана этим самым ребенком, которого они породили. Лицо Делии, огрубевшее от усталости и досады, как лицо его матери. Он сам прячется в каком-нибудь гараже, убеждая себя, что он все еще музыкант, только для того, чтобы прервать занятия и разогреть запеченную фасоль или вынести мусор, как его отец все те годы.

Она наверняка знала, что это может произойти. Эта мысль пришла ему в голову, пока он лежал один в маленькой, по-спартански обставленной комнате. Все цветные пятна были связаны с Делией: репродукции, когда-то купленные ею для него и стоявшие теперь у стены, так и не вставленные в рамки, зеленый кардиган, который она забыла в последний раз, несколько месяцев назад. Должно быть, именно тогда это и произошло. Делия, Делия. Она это нарочно сделала? Он снова вспомнил, как все происходило – безумие их тел, ощущение полноты жизни в этот момент, такое сильное, что можно было потерять сознание. Были ли они осторожны? Не особо. Даже он иногда мог увлекаться, а они были молоды, лишь чуть за двадцать. Это должно было случиться. Человеческое тело создано для того, чтобы терять контроль над собой, опьяняя друг друга, чтобы заделать ребенка, и в итоге так и получилось. Господи, как же глупо они поступили! Он ведь знал. Они оба знали, что может произойти, что несет в себе его ДНК.

По крайней мере, было еще не поздно что-нибудь сделать. Срок должен быть еще не такой большой, ее живот оставался плоским, фигура – стройной. И она согласится. Ей придется согласиться. Не могла же она пойти на такой риск? Какова вероятность – пятьдесят на пятьдесят? Это безумие! Сейчас можно сделать необходимые тесты. В случае с Кирсти не было никакого предупреждения, УЗИ ничего не показывало. Теперь, спустя двадцать лет, так не будет. И даже если – он позволил себе представить худший вариант, – даже если Делия унаследовала от матери почти самоубийственную тягу к самопожертвованию, он вовсе не обязан участвовать в этом. Разве не так? Он мог просто уйти, как Кейт. Просто отказаться. Никто не может заставить его расплачиваться своей любовью, своим временем – самым ценным его достоянием, более ценным, чем деньги. Если произойдет худшее, он потеряет лишь свою семью. И Делию. Он потеряет Делию, всякое будущее, которое могло у них быть, видавшую виды квартирку на чердаке в центре города, о которой он пару раз позволял себе подумать. Но он никогда не думал о детях. Только не с той дрянью, которая жила в его генах.

Но что теперь? Она уже беременна, и внутри нее что-то пробуждается к жизни. Это нужно остановить, но Оливия исчезла, а Эндрю был слишком слаб, чтобы настаивать, да и в любом случае оба поддержат Делию в ее решении, каким бы оно ни было. Адам был уверен, что только один человек выступил бы на его стороне. Его мать.

Так Адам и провел несколько часов: хандря, размышляя и ища в интернете информацию о тестах, абортах и правах отцов, пока не услышал незнакомый звук и не понял, что это звонит его телефон, обычно стоявший в беззвучном режиме. Он бросился к трубке. Делия? Нет, это его тетя Элизабет. Странно. Не могла же она каким-то образом узнать о беременности Делии? Адам почти не общался с тетей. После ухода Кейт она пыталась поддерживать связь, но ее чувство долга было настолько очевидно, что Адаму казалось, будто она заранее отмечает каждый звонок в календаре, и теперь редко виделся с ней, с ее надоедливыми детьми и даже с родителями матери. Они боялись Лондона, а Адам уже давно отказывался ездить в их крошечный домик в Бирмингеме, где всегда пахло супом. Но это давало возможность отвлечься от бесконечных блужданий в собственных размышлениях, поэтому он решил ответить.

– Адам? – голос у нее был высокий и похожий на детский, хотя ей было уже за сорок.

Он терпеть не мог мамочек вроде нее.

– Да?

Она никак не могла знать. Скорее всего, она и не подозревала о существовании Делии. Насколько ему было известно, она даже ни разу не встречалась с Оливией, потому что Ливви никогда не участвовала в тех мучительных поездках в Бирмингем, куда его изредка таскал отец. Все это было слишком постыдно. Так что же она хотела рассказать ему и почему позвонила ни с того ни с сего в тот самый день, когда его жизнь перевернулась вверх дном?

– Ну, вот и все. Все кончено.

Оливия со слезами на глазах выключила звук телевизора, показывавшего инаугурацию, малолюдную из-за сильного ветра. За последние десять лет она сильно расслабилась, стала менее строгой в том, что касалось выпивки и закусок, и даже, слава богу, позволяла себе нарушать запрет на телевизор. Правда, смотрела она только круглосуточные новости, показывавшие сцена за сценой, как пламя охватывает тот мир, который они ему оставляют. Им-то было легко заламывать руки по поводу Брексита, а теперь Америки, но ему-то было всего семнадцать. Он еще даже в университет не поступил, и в этом мире он вынужден был расти.

Слезы Оливии его раздражали. С ней-то все будет в порядке – она была из богатой и аристократической семьи.

– Это же Америка, – буркнул он из продавленного кресла, в котором устраивался всякий раз, когда от него требовали «провести время с семьей». – Не знаю, с чего ты так расстраиваешься.

Она удивленно заморгала.

– Но подумай о мире, милый! Все принимает такой мрачный оборот.

Ему хотелось сказать, что мир всегда был мрачен – достаточно посмотреть на Кирсти или на подругу его матери, которая покончила с собой из-за недостатка поддержки, а Оливия просто не знала этого, потому что родилась в состоятельной семье, но, по правде сказать, его это тоже угнетало. Все было дерьмово, уничтожено изменением климата и загрязнением природы, а теперь взрослые всего мира решили устроить еще и это.

Приходилось признать, что последние несколько лет все же были чуть лучше. Сандра нашла Адаму психотерапевта, какого-то знакомого по учебе, молодого парня чуть за двадцать с хипстерской бородкой и в очках, который обращался к нему «приятель». Вообще, он ничего не имел против Лоуренса. В основном они говорили о музыке и кино, и иногда только выйдя после сеанса Адам понимал, что на самом деле он говорил о Кирсти или о матери, или о том, почему он постоянно расчесывает руки, и чувствовал себя обманутым, но если подумать, то все было честно – парень просто делал свое дело. В школе он тоже успокоился, перестал сеять хаос. Он был злым, но не тупым – если не сдать экзамены, то можно на всю оставшуюся жизнь застрять в этом скучном городишке среди толп людей с пустым взглядом, которые каждый день мотаются на работу в Лондон. Он перестал резать себе руки, кроме тех случаев, когда становилось совсем невыносимо, и теперь научился лучше это скрывать. При виде шрамов люди начинали задавать слишком много вопросов. Да и вообще, теперь этим занимались все подряд, это стало банально. А ему уже исполнилось семнадцать, и скоро он покинет эту помойку и начнет новую жизнь.

Остальная семья, если их так можно было назвать, тоже немного пришла в норму. Кирсти могла с ними немного разговаривать, просить что-то, отвечать им. Во всяком случае, так думали его отец и Оливия – Адам пока не был в этом убежден. Его отец упорно работал и, похоже, действительно начал писать книгу после стольких лет разговоров, а у Оливии, воодушевленной успехом речевой терапии Кирсти, уже много лет не случалось приступов, если не считать небольшого срыва, когда в 2014 году его мать прислала из Америки документы на развод. Адам не должен был этого знать, но он давно научился добывать информацию шпионскими методами. Его отец даже и не задумывался о том, чтобы поставить пароль на свой компьютер, поэтому Адама, в общем-то, и винить было не в чем. А еще Оливия иногда виделась с Делией, хотя это почти никогда не происходило в доме, и Адам понимал, что это его вина. В последнее время он стал думать о Делии немного иначе, не просто как об идеальном ангелочке, который нравился всем больше, чем Адам, но как о ком-то другом. И это сбивало его с толку.

На экране телевизора по кругу повторялись лица людей, чьи рты были открыты в безмолвных криках протеста. Все были очень злы, и Адам это понимал. Он сам был зол с рождения.

– Я пошел спать.

Он встал с кресла, что потребовало больших усилий, чем обычно, и побрел наверх по лестнице. Неужели ничего так и не изменится к лучшему? Кирсти понятия не имеет, что творится в мире, его отец и Оливия каждый вечер сидят на диване, отдалившись друг от друга, словно между ними втиснулся призрак, и в каком-то смысле так оно и было: призрак его матери.

Отец был в своем «кабинете» – работал за закрытой дверью над своей книгой. Адам не знал, о чем она, потому что Эндрю отказывался говорить об этом, а файл был запрятан на жестком диске надежно, чтобы не нашел, скажем, какой-нибудь любопытный подросток. Скорее всего, какая-нибудь ерунда. Он пошел бродить по комнатам второго этажа. В комнате Оливии, по-спартански простой, стояла в рамке фотография Делии. Девочка была верхом на лошади, волосы заплетены в косу, ноги обтянуты бриджами. Он взял фотографию, оставив жирный отпечаток, потом поставил ее на место, но немного криво. Оливия прожила здесь уже десять лет, а комната по-прежнему выглядела гостевой. Мрачно.

Он услышал, как открылась дверь, потом включился свет в туалете и закрылась задвижка. Наверняка отец проведет там не меньше десяти минут, пользуясь передышкой, чтобы пролистать соцсети. Адам проскользнул в так называемый кабинет, где, насколько он замечал, отец большую часть времени играл в игры или кормил поисковики запросами вроде «трудный подросток» и «симптомы СДВГ». Движение мышки, и на экране показалось название незакрытого документа, над которым работал Эндрю. «Твоя рука в моей руке». Адам решил, что название не такое уж и плохое, хоть и немного сентиментальное. Он пробежал глазами по экрану.

«Тот день, когда мы поняли, что ошибались насчет Кирсти, навсегда врезался в мою память. Сын стоял позади меня на ступенях. „Папа, она действительно это делает?“ – спросил он. А я от удивления потерял дар речи. Потому что мне показалось, что это действительно так».

Черт! Это оказалась нехудожественная книга о том, как Кирсти научилась языку жестов (что произошло благодаря Оливии и Сандре, а не его отцу, но старый дурак, конечно же, припишет всю заслугу себе). Он прочитал еще несколько строк. Оказалось неплохо. Кто бы мог подумать?! С неохотой Адаму пришлось признать, что выражение «утратил дар речи» почти точно описывало его собственное состояние в тот день. Тебе всю жизнь говорят, что твоя единственная сестра ничего не понимает, никогда не сможет говорить с тобой, не осознает, что происходит, а потом она вдруг показывает слово «лошадь». Потом пошли и другие знаки – «голод», «папа», «туалет», «собака». «Любовь». Это было странное время, когда все вдруг стало налаживаться, время чудес.

Он был уверен, что у Эндрю нет резервной копии файла. Он мог удалить все прямо сейчас, и документ будет утрачен, а отец, скорее всего, даже не поймет, что это дело рук Адама. Он решит, что виной всему какая-нибудь странная неполадка в компьютере.

Его палец завис над кнопкой. Черт! Он не мог так поступить. Это убьет идиота. А вдруг книга действительно хорошая и ему удастся ее опубликовать? Мир слегка качнулся при мысли, что его отец способен что-то сделать, что-то создать. Не потерпеть неудачу.

Он вышел, оставив все как есть. Дверь в комнату Кирсти была открыта, ночник медленно крутился под плавную, немного мрачную мелодию. Девочка не спала и лежала, подняв руки и разглядывая тени на потолке.

– Привет, Кирсти.

Глупо. Она ведь не понимала речь, верно? Но она повернула голову. Он подошел к ее кровати с высокими бортами и прутьями, чтобы девочка не выпала. Она была одета в ворсистый комбинезончик, словно младенец, хотя ей было уже пятнадцать. Она все еще оставалась крошечной. Люди обычно давали ей на вид не больше семи или восьми лет.

Странно, что он смог достучаться до нее. Такая простая вещь – составить слово и быть понятой, но они никогда не думали, что у нее получится. Он вспомнил, как мать плакала на кухне, закрыв лицо ладонями, потому что Кирсти никогда не скажет «мама». Теперь она это могла – она показывала Эндрю знак «папа». Но Кейт не было рядом, чтобы узнать об этом. Он выучил некоторые знаки, наблюдая за Сандрой, которая была ему вполне по душе. У нее было трое сыновей, которые попробовали в этой жизни все, вплоть до наркотиков, мелких краж и вандализма, а сама она курила как паровоз, но все равно Адам считал ее одним из самых умных людей в своей жизни. Намного умнее, чем его эстетствующий папаша, которого приятно раздражало ее присутствие. Осторожно, чувствуя себя идиотом, он сложил руки в простой знак – скрестил их на груди. «Я тебя люблю». Кирсти не поймет, а больше никто не увидит. Этот знак он показал только потому, что его было легко запомнить. Как можно любить того, кто еле осознает твое присутствие? Ее расфокусированные глаза, наверное, даже и не увидели ничего. Иногда он сомневался в самой возможности. Способность копировать или повторять несколько простых знаков вовсе не означала, что она узнает его или понимает что-то кроме самых основных вещей.

Но что это?! Она подняла руки и тоже сложила их. В точно такой же знак. Господи! Она говорила, что любит его! В самом деле? Адам отшатнулся. Он выскочил из комнаты и со злостью захлопнул за собой дверь, потом снова приоткрыл ее. Взгляд Кирсти вернулся обратно к огонькам на потолке. Она просто копировала его жест? Или в самом деле сказала это ему? Осознавала ли она все это время его присутствие и действительно ли она его узнавала? Видела все его взрывы, его жестокость, его проделки и подлости, но все равно любила его, своего брата? Почему-то он не был уверен, что сможет смириться с этой мыслью.

В своей комнате Адам бросился на кровать и открыл ноутбук. Дорогой, подаренный мучимым чувством вины отцом на день рождения. Зажужжали уведомления от девчонок, которых он окучивал в данный момент. Он подходил к отношениям примерно как к фермерству – некоторые были готовы вот-вот дать плоды, некоторые уже направлялись прямиком в мусорное ведро, а с некоторыми он только еще начинал флиртовать. Но сегодня его не интересовали девчонки, которых он научился использовать, чтобы дать выход энергии вместо вспышек ярости, школьного хулиганства и полосования собственной кожи. Он зашел на сайт, который так часто открывал, просто чтобы быть в курсе – «Доброе утро, Западное побережье». Ему хотелось услышать, что его мать думает о происходящем в ее новой стране.

Эндрю не был бы собой, если бы не зацикливался на встрече с продюсером. Конор Райан. Муж его бывшей жены! Поговорят ли они об этом или притворятся, что это все неправда? В глубине души Эндрю чувствовал, что это не может быть правдой, потому что Кейт все еще оставалась его женой. Развод, оформленный дистанционно через адвокатов, казался ненастоящим. Она запустила процедуру, даже не связавшись предварительно с ним, и даже это казалось странным – напоминание, что она все еще существует в этом мире. В Америке. В Калифорнии. Он не говорил Адаму – пусть лучше мальчик забудет. Вероятно, она развелась с ним, чтобы выйти замуж снова, за этого Конора.

Он долго валялся в постели и завтракал, измазав простыни кетчупом и жалея себя. Готовясь к встрече в гостиничном номере, он почему-то чувствовал себя одиноко. Рядом не было Оливии, чтобы поправить ему лацканы, пригладить волосы и сказать, что он прекрасно выглядит. Он решил надеть джинсы, рубашку и пиджак без галстука. В конце концов, в Лос-Анджелесе не особо склонны соблюдать формальности, верно?

Он нервно пригладил волосы, но одна прядь никак не хотела укладываться ровно. Эндрю печально посмотрел на телефон. Ничего. Доводилось ли ему так долго не разговаривать с Оливией, во всяком случае, после ухода Кейт? Кажется, нет. Они жили вместе. Они спали в разных комнатах и не занимались сексом. Разумеется, то же можно было сказать и о многих супружеских парах. Да и что вообще значил брак? Означало ли это, что они стали бы семьей? Он считал Делию в каком-то смысле своей дочерью, и у него сердце кровью обливалось при мысли о том, что она сейчас, одинокая и напуганная, ждет ребенка. И от кого?! От Адама! Он написал ей сообщение, но ответов не получил ни от кого: ни от Оливии, ни от Делии, ни от сына.

Эндрю оперся о стену, почувствовав, как его захлестывает жалость к себе. Он должен быть счастлив. Его должна окружать улыбающаяся семья с бокалами шампанского в его честь. Старый добрый папа, опубликованный автор. Встречается с голливудскими продюсерами! Заключает договор с иностранными издательствами! Он повел бы их ужинать в дорогой ресторан, наконец почувствовал бы себя счастливым. Но этого не будет. Чувство вины заглушало все остальные чувства. Из-за того, что здесь не было Кирсти, без которой не было бы и книги. Из-за того, что Кейт ушла. Из-за того, что он все эти годы подводил Оливию и даже сам не понимал, в чем именно.

– Ну, я пошел, – сказал он в пустоту, чувствуя себя довольно глупо.

Он маниакально сверялся с часами, не желая прийти на встречу ни слишком рано, ни слишком поздно, но теперь было пора выйти из гостиницы и отправиться в другую, чтобы встретиться с мужем своей бывшей жены. Будет ли там Кейт? Он понятия не имел. По пути к лифту он снова уловил в зеркале отражение своего стареющего лица. Боже! Нужно было взять себя в руки – ведь это должно было стать его звездным часом. Но он не мог думать ни о чем, кроме Оливии и Делии. Оливии. Адама. О том, что он мог теперь потерять и то, что оставалось от его семьи. И куда запропастилась Оливия?

Он прошел несколько кварталов до другой гостиницы и отметил, что вращающиеся двери из орехового дерева там красивее, чем в его гостинице. Совсем другой уровень роскоши с толстыми коврами, портье в униформе и тихий фоновый шум, создающий ощущение комфорта. Ненавязчивые звуки рояля.

– Сэр? – рядом с ним появилась молодая женщина в деловом костюме, говорившая с восточноевропейским акцентом.

– Э… Да, добрый день. У меня назначена встреча с Конором Райаном. Он – продюсер. Из Голливуда.

«Эндрю, заткнись, кретин!»

– Конечно, сэр. Мистер Райан ожидает в холле.

Она показала дорогу, и Эндрю поспешил туда. В пиджаке было жарко, и он уже вспотел. Может быть, снять? Или станут видны пятна пота? Он так и замер, не до конца стянув пиджак, и почувствовал, что женщина смотрит на него. Он неловко улыбнулся.

Вот, это, должно быть, он. Эндрю всегда завидовал таким людям – тем, кто чувствует себя комфортно даже на публике. Он был одет в джинсы и легкий хлопчатобумажный джемпер и сидел, закинув ногу на ногу, демонстрируя броской расцветки носки. Дорогие часы. Как он мог выглядеть таким свежим и отдохнувшим, если буквально только что пересек океан? Наверное, летел первым классом. Эндрю никогда даже не бывал в бизнес-классе. Конечно, с Кирсти было невозможно летать через океан. Мужчина поднял голову и увидел Эндрю, который поспешил высвободить вторую руку из пиджака и шагнул вперед.

– Здравствуйте! Здравствуйте! Вы – Конор? Я – Эндрю…

– Конечно, я вас узнал.

Мягкий ирландский акцент при личной встрече был заметнее, чем по видеосвязи. Они пожали руки, и Эндрю встревожился, что у него ладони вспотели.

– Кофе?

– Э… Да, спасибо. – Эндрю сел на диван напротив, который оказался настолько мягким, что он побоялся провалиться.

Подошла другая девушка в костюме.

– Я буду еще один кортадо, а… Эндрю? Что будете?

У него в голове было пусто. Не помешало бы попросить меню, но это было бы неловко. И что такое «кортадо»?

– Латте?

Не слишком ли по-женски? У него возникло смутное ощущение, что сохранять силы ему удается с таким же трудом, как и сидеть прямо на этом диване. Женщина улыбнулась и ушла за заказом. Повисло молчание.

– Э… Я так рад, что вы выкупили права, – Эндрю заставил себя улыбнуться.

– Я тоже, я тоже. Мне очень понравилась книга. Потом я понял, что фамилия мне знакома.

Так. Значит, об этом они все же будут говорить.

– Да, конечно.

– Но я увидел, что из этого получится чудесный фильм, и, понимаете, я действительно ощущаю личную связь, которая может иметь огромное значение. Поэтому все можно сделать предельно деликатно. Надеюсь, вы согласны?

Эндрю не знал, как и начать осмысливать услышанное. Такое переплетение связей между полными незнакомцами казалось безумием. Его мысли вернулись к Оливии. Где она может быть? Возможно, у родителей? Но она терпеть не могла бывать у них, хотя и никогда об этом не говорила. В гостинице? Она наверняка не стала бы тратить деньги на себя. Справится ли она в одиночку? Она уже много лет нигде не бывала одна. Ему захотелось проверить телефон, но Конор уже внимательно наблюдал за ним, словно Эндрю что-то упустил.

– Простите. Да… ну… это зависит от… некоторых обстоятельств.

– От Кейт? – спокойно спросил Конор.

Имя его жены. И жены Эндрю. Это было так странно. Неужели Кейт тоже здесь, в гостинице? Он вдруг возмутился тому, как она могла перевернуть вверх дном всю его жизнь, одержать верх через столько лет после ухода.

– Да, она была… удивлена. Но, полагаю, она согласится, когда увидит, что все можно сделать очень красиво.

– Она может этому помешать? Если ей не понравится?

Конор поерзал на диване, и браслет дорогих часов тихонько зазвенел.

– Ну, будем надеяться, что до этого не дойдет.

Эндрю был совершенно подавлен этой дилеммой и какое-то время просто сидел молча. Неужели он был несправедлив к Кейт, когда писал книгу? Представить только, если они втянутся в судебные разбирательства – это было худшее, что он мог себе представить: шумиха, чувство вины. К счастью, вернулась девушка с кофе для него и Конора и небольшой тарелочкой круглого песочного печенья. Эта гостиница была определенно лучше, чем его.

Конор улыбнулся девушке, и она ушла. Он тут же снова переключился на деловой тон.

– Давайте поговорим о ролях в фильме. Расскажите о вашем сыне, Адаме.

– Господи! Оставь меня в покое, или я что-нибудь расколочу! Я серьезно!

Отец поправил очки на носу.

– Просто… нам ведь надо об этом поговорить, верно?

– Какой смысл? – он, сгорбившись, сидел в машине. – Мы всегда знали, что у меня есть эта дрянь.

– Ну, вероятность была пятьдесят на пятьдесят, так что…

– И у меня она есть. Вот и все. Я в любом случае не оставлю потомства.

– Но все равно, Ади, это должно быть… тяжело.

Они уже подъезжали к дому после короткой поездки из больницы, где Адам услышал именно то, что все время ожидал услышать. Он был носителем гена, из-за которого страдала Кирсти. То есть, если у него будет ребенок, тот тоже может быть таким.

Он выскочил из машины, захлопнув дверь, едва отец успел остановить машину, и убежал в дом. Ему не хотелось ни с кем говорить, никого видеть, но в доме была его теперь уже шестнадцатилетняя сестра в инвалидном кресле, которая по-прежнему не умела говорить, не могла сама поесть или сходить в туалет. Да, она была способна показать жестами несколько слов, но не могла нормально повзрослеть. Она была наряжена в розовую юбку с оборками, потому что сегодня Оливии исполнилось сорок, и, хотя этого не хотел никто, и в первую очередь – сама Оливия, его отец настоял на том, чтобы устроить по этому поводу праздник. Оливии запрещалось участвовать в подготовке, она даже не знала, кто приглашен, и даже Адам понимал, что это лишь встревожит ее. Когда они вошли, она с подавленным видом стояла в прихожей, сцепив руки. Должно быть, отец по тупости своей уже сообщил ей новость. На ней было цветастое платье, и за ее спиной Адам разглядел украшения, цветы и блюда с едой, заказанной в банкетной службе. Он вспомнил, как мать издевалась над теми, кто не готовит сам для праздников, которые устраивает дома. Он ощутил тяжесть вины – своей дурной вестью он испортил Оливии день рождения. Нужно было подождать с анализами, перенести прием, но отец настаивал. Они оба настаивали.

– Ох, Ади…

– Да вашу мать! Можете вы двое от меня отвалить и перестать меня жалеть?! Я все равно не хочу детей! Сами поглядите, какие дерьмовые родители достались мне за образец для подражания!

Он, конечно, имел в виду и ее, и она это поняла.

Она отступила, помрачнев.

– Ладно. Хорошо. Так неудачно все вышло. Мы, конечно, можем отменить праздник…

– Нет. Не дури.

– Но, милый, ты же…

– Да пойми ты наконец – мне плевать! Устраивайте свой дурацкий праздник – для меня это ничего не изменит.

Ему просто хотелось в этот момент оказаться подальше от них и их жалости. Это было худшее, что он мог себе представить: дать им возможность увидеть, что он способен испытывать что-то кроме злости и презрения. Он потопал наверх, подальше от них, сбросив по пути ботинки, которые со стуком скатились по ступенькам. Одно из дурацких правил Оливии – никакой уличной обуви на коврах. Он захлопнул за собой дверь и рухнул на узкую кровать. Как у ребенка! Он уже переспал с тремя девчонками – это было просто, если знаешь, на какие кнопки нажимать, кто из них чувствует себя неуверенно, кому из них хочется услышать, что они желанны. Он был аккуратен в использовании презервативов – аккуратнее, чем любой из знакомых парней. Он всегда помнил, что возможно присутствие этой дряни в его ДНК. И, да, он оказался носителем, как ему сегодня сказала до ужаса симпатичная женщина-врач с тихим сочувственным голосом и огромным обручальным кольцом на пальце. Ну и что? Он и без того всегда знал, что так и будет. Он уставился в потолок, на отметины от старых наклеек-звезд, которые отскоблил два года назад, а потом втайне скучал по их мягкому блеску. Он оказался носителем гена. Его дети могли оказаться такими же, как Кирсти. Подумаешь. Он в любом случае не собирался их заводить.

Адаму было восемнадцать. У него было место в средней руки университете, где он изучал политологию – тоже глупость, но ему нравилась бессмысленная ярость, которую это порождало. И ни в коем случае он не собирался поступать в Оксфорд или другой престижный университет, хотя учителя умоляли его это сделать. Какой сигнал это пошлет взрослым в его жизни: Оливии и Эндрю, его учителям и в конец задолбавшим дедушкам и бабушкам? Он не хотел, чтобы они считали, будто хорошо его воспитали. Они никак не желали отступаться от него, каким бы жестоким он ни был. Что ж, сами виноваты.

– Да что с тобой такое? – произнес голос с порога.

Вот она, та единственная девушка, которая никогда его не прощала и годами отказывалась разговаривать с ним даже в тех неловких случаях, когда они собирались за «семейным обедом». Делия. Она больше никогда не ночевала в их доме с тех пор, как ее ужалила оса, и когда Адам вспоминал об этом, его охватывал странный трепет. Это все из-за него. Он разлучил Оливию с дочерью, хотя Оливия, кажется, никогда его в этом не винила. А он хотел, чтобы его винили. Именно так и поступала Делия, потому что с тех пор даже не смотрела ему в глаза и оставалась единственной женщиной, кроме матери, которая была способна по-настоящему его заинтриговать.

Иногда он со скуки искал информацию о ней в интернете. Делия Аддисон. В соцсетях ее не было – кто бы сомневался! Но было несколько статей о ней в местной прессе: о конкурсах пианистов, в которых она побеждала, о танцевальных репетициях, в которых она участвовала подростком, о призе за эссе на тему «Мир, в котором я хочу жить». Она была такой хорошей девочкой. Адаму очень хотелось это изменить.

Он выпрямился.

– Ничего.

– Это не так. Я слышала, что говорила Оливия. Сочувствую. – Судя по голосу, она вовсе не сочувствовала.

– Это не важно. Можешь закрыть дверь?

Не обращая внимания на его слова, Делия вошла в комнату и села рядом с ним на кровать. Адам замер: обычно он был бы рад оказаться на одной кровати с красивой светловолосой девушкой в коротком джинсовом платье, открывавшем длинные бледные ноги, но это было слишком странно. Она была дочерью Оливии.

– Послушай, ты можешь выговориться, когда дела идут совсем хреново. Иногда это помогает.

– Много ты в этом понимаешь! – фыркнул он.

Она разгладила покрывало, склонив голову так, что волосы скрыли лицо.

– Ну… Мать отказывается жить со мной, и я даже не знаю, кто мой отец. А у тебя мать смылась на хрен, а сестра… ну, понимаю, что это тяжело… но я понимаю. Думаю, мы примерно равны в этом смысле.

Он моргнул – никогда прежде он не слышал, чтобы она ругалась.

– Но у меня охрененно тупой отец. Такой нелепый.

Она цокнула языком.

– Ты просто не видишь, какой он хороший. Оставаться каждый день одинаковым – это уже что-то. Понимаешь, мама была совсем чокнутая, пока он ее не успокоил. Она со мной почти не виделась, все боялась, что причинит мне боль.

– Наверное, это… тяжело.

– Ты даже не представляешь. Думаешь, почему я занимаюсь всей этой ерундой – верховой ездой, учебой, конкурсами? Ты хотя бы можешь быть уверен, что отец не бросит тебя, каким бы дурным ты ни был. А я… Мне приходится трудиться ради этого.

Между ними было, наверное, полметра, но он неосознанно начал отодвигаться еще дальше. Словно боялся ее.

– Ты в самом деле не знаешь, кто твой отец?

Его заинтересовала мысль о том, что у святоши Оливии тоже было прошлое. Прежде он даже не задумывался об отце Делии.

– Не-а. Знаю только, что он был женат.

– Хм…

Она улыбнулась лукавой и ироничной улыбкой, которой Адам прежде не видал.

– Знаю. Моя мать была шалавой.

Он был не в силах сдержаться. Слышать подобные слова от Делии, хорошей девочки, было слишком неожиданно. Он разразился хохотом, на который в комнату тут же заглянул отец, не успевший до конца завязать галстук. Он был озадачен, застав их в одной комнате, хотя Делия благопристойно сидела на дальнем конце кровати, закинув ногу на ногу.

– Э… Ты готов, Ади?

– А ты чего ожидал? Что я буду в костюме и при галстуке? Сейчас рубашку переодену.

Делия же не останется в его комнате? Он ощутил странный трепет. Но нет, она встала и перекинула волосы через плечо. Снова включила пай-девочку, какой он сам считал ее еще несколько секунд назад.

– Я спущусь и помогу, Эндрю.

Когда она вышла, Адам с отцом посмотрели друг на друга, испытывая одновременно замешательство, желание защититься, страх. Потом Адам встал и захлопнул дверь перед носом отца.

Когда он спустился, Оливия была вся в хлопотах. Ее взгляд оставался добрым, несмотря на заплаканные глаза.

– Прости, – пробормотал он. – Я не хотел.

– Все в порядке. Что бы ты ни чувствовал сейчас, Адам, это нормально.

– Я ничего не чувствую.

– И это тоже нормально.

Гости уже начали прибывать и теперь неловко стояли группами во дворике, держа в руках высокие фужеры с тем, что они называли шампанским, но что на самом деле им не было. Адам смутно представлял себе, что, поступив в университет, станет невероятным снобом и, возможно, приучится пить виски или что-нибудь еще. Станет использовать это как мерило для суждения о людях. Он уже слышал на улице голос Сандры, громко говорившей о костных мозолях.

Делия стояла у дверей, вежливо приветствуя гостей и принимая у них верхнюю одежду. Адам пристроился рядом.

– Как же это все дерьмово, – прошипел он ей на ухо.

Она натянуто улыбнулась.

– Это ради мамы. Напрягись немного – она достаточно много для тебя делает.

Вот подошла пара, немолодая, лет за пятьдесят – костлявая и угловатая женщина и высокий мужчина.

– Юный Адам, это ты? Ну ты вымахал! – громко произнес он с шотландским акцентом.

Почему старики считают, что в подобных словах есть что-то оригинальное?

– Ага. А вы кто такие?

Делия бросила на него укоризненный взгляд, но мужчина рассмеялся.

– Дэвид Макгрегор. Я работаю с Оливией на телестудии. А это моя жена, Элейн.

Элейн выдавила из себя натянутую улыбку. Адам подумал, что смутно помнит этого мужчину, хотя почему-то с неприязнью. Почему? Разумеется! Он наверняка работал и с его матерью. Ее начальник и начальник Оливии. Казалось странным встретить нового человека, который знал мать, когда ее самой уже давно здесь нет. В глубине души ему хотелось спросить, какой она была в работе, действительно ли она выглядела на экране так хорошо, как говорила сама, или она просто пыталась себя в этом убедить? Но нет, наверное, так и было, ведь теперь у нее свое шоу в Лос-Анджелесе.

– Напитки вон там, – сказала Делия. – Мама только что вышла во двор – сегодня такой чудесный день! Приятного вечера!

Адам покосился на нее – вот притворщица! Она слегка качнула головой, волосы колыхнулись, и он уловил запах ее шампуня. Почему-то это оказался тот же шампунь, которым пользовалась Оливия.

Жена ушла, но мужчина задержался.

– Прошу прощения, но я не знаю, кто вы, красавица, – обратился он к Делии с очаровательной улыбкой.

– А… Я – ее дочь. Не думаю, что мы раньше встречались. Делия. – Делия воспитанно протянула ему руку.

Большую часть своей жизни Адам провел, пытаясь предугадать настроение матери, а потом – Оливии. Поэтому он заметил реакцию мужчины – ладонь чуть напряглась, кустистые брови дернулись.

– О… Вы… ах, конечно. Я не подумал, что вы… Что ж, рад с вами наконец познакомиться!

– Взаимно. Напитки – там. Хорошего вечера!

Мужчина ушел, но Адам заметил, как растерянно он оглянулся на Делию. И в его голове зародилась идея. Возможно ли это? Когда Ливви начала работать на студии? Он смутно припоминал, что она пришла на эту работу до его матери, которая устроилась туда сразу после его рождения. А Делия была на год младше него, значит…

– О! Дэвид! – услышал он голос Оливии откуда-то со стороны кухонного острова. – Я и не знала, что ты… Не думала, что ты придешь! Как мило!

Ее голос гулял вверх-вниз на несколько октав.

Делия, похоже, ничего не заметила. Она пошла за бокалами с тем, что называла «шипучкой». Но Адам увидел, как лицо Оливии приобрело цвет мороженого, тающего на прилавке, и понял, что его догадка верна.

Оливия посмотрела на него, явно пытаясь взять себя в руки и разглаживая ладонями платье.

– Милый, выйди во двор. Нет нужды встречать гостей в дверях. Ты не представляешь, что только что сделала Кирсти: Сандра пришла в футболке с рисунком поросенка, и она показала нужный жест! Она только на прошлой неделе его выучила! Это чудо! Она – чудо, настоящее чудо!

– Мы только что познакомились с твоим начальником, – многозначительно сказал Адам. – Этим Дэвидом. Он сказал, что никогда раньше не видел Делию.

– А… – Ее глаза расширились от ужаса.

Адам понимал, что может надавить, устроить сцену, рассказать Делии перед всеми, что это, вполне вероятно, и есть ее отец – он явно знал о ее существовании, но не ожидал увидеть здесь, потому что Оливия тщательно скрывала ее все эти годы. Он мог разрушить брак этого человека, разрушить его жизнь. И жизнь Оливии. Уничтожить и без того хрупкое доверие Делии к собственной матери. Он мог все это устроить.

Но нет. Не сегодня. Он взял Оливию за руку, что было для него неслыханно.

– Идем, поешь чего-нибудь. Это же твой день рождения, расслабься для разнообразия.

Семья – словно машина времени. Едва она вошла в этот дом, усталая после самолета, в котором не сомкнула глаз, несмотря на полностью раскладывающееся кресло, как ей показалось, будто ей снова тринадцать. Когда они прилетели в Лондон, Конор быстро забрал багаж и пошел к машине, которая уже ожидала его. Униженная Кейт окликнула его.

– А мне что делать?

– Ты сама по себе, Кейт.

Он всегда так говорил. Но значило ли это, что ему совсем на нее плевать? Означало ли это зияющую пустоту полной независимости?

– Могу я хотя бы доехать до города вместе с тобой? Дальше я поеду на север на поезде.

Она изучала расписание в аэропорту перед вылетом с такой тревогой, словно собиралась ехать в какую-то страну третьего мира. Билеты на поезд в такой короткий срок были очень дороги. Как могли обычные люди позволить себе такое?

– Я тебе не запрещаю.

Как это понимать? Как он может быть таким закрытым? Почему он такой? Она снова вспомнила ту краткую интерлюдию, годы, когда они почти принадлежали друг другу и их практически ничто не разделяло, а потом Аланна взорвала бомбу, и он перекрыл тот крошечный портал в своем сердце, который был открыт только для нее и Трикси. Потом он заставил ее сделать аборт, и она не знала, сможет ли когда-нибудь ему это простить. Она стыдилась этого чувства, учитывая собственные убеждения против абортов, но все равно каждый март остро ощущала, что ребенку бы исполнился еще год. Теперь было бы шесть. В укромном уголке души она испытывала боль: он не дал ей второго шанса, не любил ее достаточно сильно, чтобы попробовать. А теперь он поступил еще хуже – купил права на историю о самой большой ее боли, словно это художественный вымысел. Она собиралась повидаться с родителями, принять все их обвинения, а потом вернуться в Лондон и попытаться любыми способами сорвать съемки этого фильма.

Поездка на машине в центр Лондона казалась бесконечной, пока они тащились в пробках мимо бесконечных домов, магазинов, жизней, к которым она никогда не сможет прикоснуться. Она всегда ненавидела это ощущение пузыря, находясь в котором ты не можешь ни до кого дотянуться. Несмотря на возможность освежиться в зале бизнес-класса в Хитроу, она чувствовала себя разбитой и уставшей. Конор не отрывался от электронной почты и не обращал на нее внимания, пока водитель не остановил машину возле Юстонского вокзала, выглядевшего теперь совершенно иначе – после того, как половину зданий снесли.

– Ну… До встречи?

– Ты знаешь, где я остановился, – он даже не оторвался от телефона.

Она снова не могла понять, что это означает. Как ни безумно это звучало, но она не собиралась спрашивать и тем самым признать поражение в игре нервов, которая началась пятнадцать лет назад, когда они летели через Атлантику в обратном направлении. Она вышла, неловко улыбнувшись водителю, который открыл ей дверцу, и покатила чемоданчик по убогому вокзалу. Она не ездила в поездах, да и вообще на общественном транспорте с тех пор, как уехала из Англии, и почти с облегчением обнаружила, что железные дороги оставались верны себе, и поезд без объяснения причин задержали на двадцать минут. Кейт, годами сидевшая на диете, принялась набивать себе желудок с того момента, как села в самолет, и теперь тоже зашла в кафе на вокзале за сэндвичами, чипсами и чашкой нормального чая. В вагоне первого класса проводник выдал ей пачку сырных крекеров и крошечную бутылку воды, и поезд устремился на север через поля, каналы и реки ее родины. За два часа пути она так и не нашла в себе сил почитать журналы или хотя бы пролистать новости, опустошая один пакетик еды за другим и заказывая новые. Пытаясь заполнить болезненную пустоту в душе. Что ее ждет? Что она делает?

При виде таблички «Бирмингем» у нее защемило в груди. Время неумолимо текло, пока такси петляло по улицам, направляясь к родительскому дому. Она стала совершенно другой; как все вокруг могло оставаться прежним? Но оставалось. Кейт почувствовала, что ее тошнит – не то от заедания стресса крекерами, не то просто от нервов, не то от всего сразу. Она едет домой. Какой прием ее ожидает? Даже сломанные ворота остались прежними. Почему родители так их и не починили? Почему одни люди с радостью отказываются от перемен, а другим, как ей самой, приходится рвать все в клочья и начинать заново?

Дверь типового домика открыла Элизабет, одетая в штаны для йоги. Она была худая, с красиво уложенной прической и кольцами с бриллиантами на пальцах, но в остальном оставалась прежней.

– Это ты.

– Да.

Они долго смотрели друг на друга. Обняться? Учитывая ситуацию, это было бы слишком.

Элизабет рассмеялась.

– Поверить не могу! Ты такая худая!

– Это ты худая!

– Ты так думаешь? Это все палеодиета. Она просто изменила мою жизнь. Если хочешь, я продаю нужные пищевые добавки…

Ну конечно! Ее сестра ввязалась в сетевой маркетинг. Кейт поспешила сменить тему, чтобы не переругаться с порога.

– Папа дома?

– Постарайся его не слишком волновать. Ему нужно сохранять спокойствие.

Как же Элизабет нравилась эта роль заботливой дочери! Кейт проследовала за сестрой в коридор – даже обои не изменились! – и дальше в гостиную с тем же отвратительным белым кожаным диваном. Отец сидел в кресле перед телевизором и смотрел утреннюю передачу. Это что, Филип Скофилд? Когда-то она была в него влюблена. Как и отец, Филип постарел. На отце был кардиган, который, насколько она помнила, он носил еще пятнадцать лет назад. На кардигане подсохло какое-то пятно. Похоже, от яйца.

– Папа, это я.

– А? – очень уж спокойная реакция на возвращение блудной дочери. – Ты обедала?

– Перехватила что-то в поезде.

Ее желудок понятия не имел, который час. Выключать телевизор или хотя бы выключить звук никто, похоже, не собирался.

– Я заварю чай, – сказала Элизабет и исчезла.

Кейт присела на краешек скрипучего дивана.

– Как ты, папа?

На каминной доске она увидела фотографию, которой прежде там не было: Адам в мантии выпускника. Ее сын, высокий красавец, конечно же, хмурился. Он всегда был злым ребенком. На фотографиях не было и следа Кирсти. Боже! Свадебная фотография их с Эндрю! Могли бы и спрятать перед ее приездом. Какой юной и красивой она тогда была, как светилось надеждой ее лицо! Она почти потерялась среди несметного множества фото Элизабет и ее детей. Они были такие красивые! А она пропустила такую большую часть их жизни.

– Поправляюсь, – сказал он, не отрываясь от телевизора. – Нормально добралась?

– Спасибо, хорошо, – ее отец в жизни почти не летал на самолете, не говоря уже о перелетах первым классом. – А где мама?

– У нее сегодня дежурство в продовольственном банке. Она там волонтером.

– Ого! Вот это здорово!

Она что, не могла подмениться, зная, что дочь приезжает впервые за пятнадцать лет? Кейт сама не знала, чего ожидала. В каком-то смысле ее успокаивало то, что родители остались такими же, какими она их оставила. Что никто не собирался плакать, кричать или жаловаться, что скучали по ней. Скучала ли она по ним? Она испытывала более сложное чувство. Такое бывает, когда надеваешь старую обувь и обнаруживаешь, что она еще помнит твои ноги.

В комнату заглянула Элизабет.

– Молоко только обезжиренное – мама другого не пьет. Ничего?

Кейт уже много лет не пила молока.

– Конечно.

Когда Элизабет принесла чай, Кейт удивилась, как ей нравится его тепло. В Америке чай всегда заваривали в еле теплой воде, и он больше походил на травяной настой.

– М-м… Как вкусно!

– Это же просто чай, Кейт. У вас там что, его нет?

Элизабет присела на подлокотник отцовского кресла с таким видом, будто готова вот-вот сорваться и начать взбивать подушки.

– Не совсем. Там все пьют крепкий кофе большими чашками. Наверное, это кое-что объясняет в национальном характере, – она осеклась, почувствовав, что начинает заводиться, а время для этого было не самое подходящее. – Мне очень жаль, что ты болел, папа, – этого слова она не произносила уже несколько лет. – Я могу чем-нибудь помочь?

Элизабет презрительно фыркнула.

– У нас все хорошо. Верно, папа? У нас здесь нет всякого модного кофе, но мы как-то выживаем.

Кейт бросила на сестру убийственный взгляд.

– А я думала, тебе нравится латте, который ты часто постишь в соцсетях. Тот, что с рисунками на пенке.

Элизабет скривила губы.

– Мама должна скоро вернуться.

Кейт улыбнулась в чашку, понимая, что выиграла очко, но потом вспомнила, что на дворе 2022 год, ее отец оправляется от инфаркта, ее второму браку, вероятно, пришел конец, и вскоре ей, возможно, предстоит встреча с детьми, которых она бросила много лет назад. И улыбка исчезла.

– Отлично, – произнес Адам, выходя из фургончика. – Сегодня – Норидж, завтра – весь мир.

Барри хихикнул. Барри хихикал над каждым словом Адама и иногда загружал его фразы в соцсети в виде цитат, сопровождая их словами «классика» или «легенда». Это уже начинало раздражать. Адаму нравилось обожание со стороны девушек, но тащить в постель Барри он определенно не собирался, так что все это было впустую. Он собрал группу в первом семестре университета, подстегиваемый, видимо, осознанием, что даже его нелепый отец продвинулся вперед в своих творческих начинаниях. Адам был не из тех, кому было легко вскружить голову, но все шло даже лучше, чем он мог предполагать: они уже получили приглашение на этот тур по десяти университетам и несколько писем от звукозаписывающих компаний.

– Помогите, парни! – взмолился Мэтт, борясь с ударной установкой.

Как ударник он возил больше всех аппаратуры и играл самую незавидную роль в группе. Адаму нравилось думать, что, будь он сам ударником, ему хватило бы харизмы одновременно быть и вокалистом, как тот парень из «Дженезис». Барри спрыгнул помогать ему – других дел у басиста почти не было. Но Адам стоял на месте, повесив гитару через плечо. Он не таскал тяжести. Он был главной приманкой для публики и знал это. Пит, соло-гитарист, с которым они бились за ритм, тоже это понимал и угрюмо смотрел на него с переднего сиденья. Длинноволосый Пит, чьи запястья были увешаны фенечками, пользовался вниманием девчонок, пока рядом не появлялся Адам с его блестящими черными волосами, одетый в кожаную куртку и черные джинсы, заправленные в высокие армейские ботинки, и тогда их взгляды сразу меняли направление.

– Ты никогда не помогаешь.

Адам сыграл аккорд, тут же заглохший в морозном воздухе на университетской стоянке.

– Пит, дружище, ты тоже не помогаешь.

– У меня спина болит.

– Жаль. Значит, ты, наверное, не сможешь сыграть то соло.

– Ни хрена подобного, смогу.

Адам продолжил играть, перейдя к большому гитарному соло из «Злюки» – одной из лучших песен группы, которую, разумеется, написал он сам. Он сыграл идеально просто для того, чтобы позлить Пита. Адам был готов потратить кучу времени и сил на то, чтобы позлить других. Больше, чем на что-нибудь другое.

– А тут неплохо, – восхищался Барри.

Студенческий городок был совсем новый, с большим спортивным центром и искусственным озером.

– Холод тут собачий, – насупился Пит.

И верно – со стороны болот дул ледяной ветер, от которого в Норидже нельзя было укрыться.

– Буржуазненько, – произнес Адам, в кои-то веки соглашаясь с товарищем. – Разве можно чему-то научиться, если торчать тут со всякими мажорами из частных школ?

Матт размышлял более здраво.

– Зато платят неплохо. Пошли устраиваться.

Он взвалил на себя барабанную установку с написанным на ней названием группы – знак того, что они занимаются музыкой всерьез и надолго и получают деньги за концерты. Зеленые буквы – «ПАНИКА». Адаму нравилось смотреть на эту надпись и иногда, когда никто не видел, проводить по ней пальцами. Однако его тут же отвлекло движение антенны – той, что была всегда наготове и находилась у него между ног. Мимо прошла компания девушек в бесформенных худи с именами на спине – пережженные светлые волосы, идеальные зубы. Мажорки. Наверняка кого-нибудь из них зовут Шарлотта или Виктория. Они поглядывали на группу, притворяясь, что парни их вовсе не интересуют. Барри расправил плечи и уронил тарелки, и девушки поспешили уйти, наполняя холодный воздух смехом. Адам улыбнулся. У концертов в студенческих городках была одна положительная черта – вдалеке от города девчонки жадно набрасывались на свежую кровь. А Адам, стоящий на сцене с закрытыми глазами во время исполнения песни, был свежайшей кровью.

– Ох… Тетя Лиз, помедленнее.

Зачем она позвонила? Он не помнил, разговаривал ли с тетей по телефону хоть раз. Разве что для того, чтобы поблагодарить за подарки на Рождество – на этом Оливия настаивала со всей твердостью, присущей людям ее класса.

– Она у вас?

Он имел в виду мать. Она все-таки вернулась в страну.

– Была. Поехала обратно в Лондон, взяла такси до вокзала.

– Ясно. А у дедушки что, был инфаркт?

Знал ли он об этом? Да и, по правде говоря, есть ли ему до этого дело?

– Да, но это было в прошлом месяце. Сейчас ему уже лучше. Она сказала, что все равно бы приехала. Может быть, ей просто требовался предлог?

Мать в одной с ним стране. Возвращается в Лондон, где он по-прежнему валяется на застеленной кровати в своей маленькой комнате, пялясь в потолок. Делия не отвечала на сообщения, и это бесило Адама. Он терпеть не мог нарушать собственное правило не пытаться самому выходить на связь с женщинами два раза подряд, но она не оставила ему выбора. Подумать только – она беременна! Хуже и быть не могло.

– Она собирается с нами повидаться?

– Адам, я понятия не имею. Я спросила, но она тут же обиделась и ушла. Бедный папа так расстроился, даже телевизор смотреть не может.

У Адама в голове все перемешалось. Его мать поняла бы, почему эта беременность не должна привести к родам. Она отличалась здравомыслием, даже безжалостностью. Не была тюфяком, как отец, слабой, как Оливия, или сентиментальной, как Делия, которая наверняка уже вывесила в соцсетях фотографию с предполагаемой датой родов, написанной на меловой доске, и с цветком в руках, прикрывающим живот. Делия, которую бросила мать и от которой отказался отец, и поэтому, наверное, она считала логичным родить собственного ребенка, который не бросит ее.

Тетя трещала без умолку, и ему пришлось перебить ее.

– Ты не знаешь, каким поездом она уехала?

Он не мог заставить себя произнести слово «мама».

– Откуда мне знать. Наверное, в два пятнадцать. Она у нас почти и не побыла. И зачем было сюда ехать? Она должна была успеть, если только где-нибудь дорога не перекрыта…

Он прервал ее болтовню.

– Хорошо. Спасибо за предупреждение.

– Ты не собираешься заехать навестить дедушку? – требовательно спросила она высоким голосом. – Я говорила твоему отцу, что дедушка болен, но, похоже, он был слишком занят своей книжонкой.

– Э… конечно. Почему бы нет?

С этим можно разобраться и потом. По одной эмоциональной катастрофе за раз. Адам посмотрел на часы – поезд матери должен прибыть на Юстонский вокзал минут через сорок. Можно успеть. Он сунул ноги в кеды, отыскал бумажник и ключи. Боже… На голове – кавардак. Не в таком виде он хотел бы встретиться с матерью после стольких лет. В последний раз, когда он уходил гулять в парк с Оливией, она наклонилась и поцеловала его, и ему сразу стало понятно: что-то не так. Ему было семь. Ей хватило духу развернуться и уйти от семилетнего сына и пятилетней дочки-инвалида. Какой она стала? Внутри него все сжалось, когда он выскочил за дверь, едва не споткнувшись о дурацкий самокат соседа.

Короткая поездка на метро, полная беспокойных взглядов на часы. Почему остановки такие долгие? Да шевелитесь вы, тупые туристы! У вас что, последние мозги в аэропорту откачивают?

Наконец он приехал на вокзал, проскочил в двери и вошел на эскалатор, пока остальное стадо еще только соображало, куда идти. Какая платформа? Он посмотрел на табло прибывающих поездов. Четвертая. Узнает ли он ее через столько лет? А она его? Его подташнивало. Наверное, это глупость. Он даже не был уверен, что увидит ее. И разве не глупо, что, зная о приезде матери в страну, даже в город, он не знает наверняка, попытается ли она с ними увидеться? В глубине души он восхищался ею, тем, как мало ее беспокоили общественные нормы. И вот он уже на платформе, разглядывает проходящих мимо него. Выйдет ли она первой, спеша в метро, или стала совсем американкой, медленной как туристы, и потратит целую вечность, чтобы надеть пальто и взять сумку? Он не знал. Он понятия не имел, кем теперь стала его мать. На самом деле, он ее никогда не знал.

Одна женщина за другой. Сколько ей теперь? Пятьдесят? Тайком поглядывая ее передачу, он знал, что она стала стройной, гламурной калифорнийкой с загорелой кожей и высветленными волосами. Это она? Он не знал. В реальной жизни люди выглядят совсем иначе. Вдруг он ее пропустит? Ему это неприятно напомнило ожидание свидания с девушками из приложений знакомств, те первые минуты, когда не можешь понять, она ли это сидит с латте или нет, а выглядеть идиотом, задавая вопросы наугад, не хочется, и все время боишься, что их фотографии не настоящие.

В итоге он понял, что не мог бы ее пропустить. Он узнал ее сразу. Она шла по платформе довольно быстро, но не торопясь, и лицо ее было нахмурено, словно в глубокой задумчивости. Дорогие джинсы, высокие ботинки, какой-то мягкий джемпер. Она его не видела – разумеется, она же не знала, что он здесь. Он вышел вперед. Она заметила его краем глаза и на секунду напряглась, прижав сумочку к себе, как будто он собирался ее ограбить.

– Э… – он не хотел говорить «мама». – Кейт?

Она остановилась и уставилась на него прямо посреди вестибюля вокзала, и поток людей обтекал их. Кое-кто досадливо фыркал.

– Адам? – спросила она дрогнувшим голосом.

Она сомневалась. В последний раз она видела его в семь лет, а теперь он стал выше нее.

– Ага.

Она моргнула. Глаза у нее были такие же, как у него.

– Что ты здесь делаешь?

– Мне позвонила тетя Лиз.

Она закатила глаза.

– Господи… Она еще несноснее, чем была.

– Ты куда сейчас? Повидаться с отцом?

– А… Честно – не знаю. Собираюсь к себе в гостиницу. Где… в общем, к мужу.

К тому продюсеру.

– Думаю, отец сейчас с ним.

Происходящее казалось таким странным. Наверное, должны быть законы, запрещающие подобное.

– Ладно. А ты куда?

В смысле – «Какого черта мой давно брошенный сын делает тут, встречая меня с поезда, как будто это „Короткая встреча“ или какой-нибудь другой сопливый фильм?»

– Э… Да тоже сам не знаю. Мне нужна твоя помощь.

По выражению ее лица он понял, что вот уж такого поворота она сегодня точно не ожидала, и, честно говоря, он сейчас был в той же чертовой лодке.

Адам посмотрел на отметки, которые стал выцарапывать на краске, покрывавшей плинтус, словно заключенный, считающий себя обязанным отмечать заточение, разрушая отцовский дом. Он торчал здесь уже сорок семь дней, и конца-края не было видно. Локдаун. Карантин. Великая катастрофа. Хрень. У происходившего было много названий. Вот так: группа начала набирать ход, играла по студенческим городкам по всей стране, учеба была полностью заброшена, потому что никому не нужен диплом для временных подработок, и – бац! – живая музыка полностью уничтожена пандемией библейских масштабов. Это было почти смешно, вот только ничего смешного в этом не было. Университет закрылся за неделю, всех распустили по домам, лекторы выступали перед пустыми аудиториями, на электронную почту сыпались противоречивые распоряжения, студентов забирали паникующие родители, немолодые преподаватели болезненно осваивали чтение лекций по видеосвязи. «У вас звук выключен, профессор». За ним приехала Оливия. И вот он здесь, заперт в одном доме с отцом, не-мачехой и сестрой. Делия, его не-сестра и не-девушка, уехала домой, чтобы заботиться о бабушке и дедушке, которым по возрасту было запрещено выходить даже в магазин. Она была просто великомученицей: выкладывала в соцсети бесконечные посты о том, как можно максимально эффективно использовать имеющееся время, пекла хлеб и варила варенье из фруктов, собранных в огромном саду у бабушки и дедушки, учила их простым йоговским упражнениям и неустанно повторяла, какие они милые. Легко переносить локдаун, когда живешь в огромном особняке с садом. Его раздражало то, что он скучал по ней.

Для него то, что произошло между ними той ночью в студенческом городке год назад и по-прежнему происходило время от времени, не имело смысла. Все начиналось как своего рода способ послать подальше отца, даже Оливию, как нарушение неписаного правила, выход за установленные рамки, но теперь это было уже что-то другое. Господи! Конечно же, она ему нравилась: она была красивая, умная, утонченная, не велась на его болтовню, и почти запретна, учитывая отношения в семье. Но чего она хотела от него? Он понимал, что она видит в нем притягательно сломленную душу, веселого, остроумного и красивого парня и чувствует, что он понимает ее как никто другой. Понимает, что, несмотря на все достижения, внешность идеальной блондинки и растущее число подписчиков, она тоже сломлена. Но достаточно ли этого? Мог ли он удержать ее, особенно если они не виделись месяцами? Его сводило с ума ощущение, что с каждым пролетающим днем он теряет свою музыку, будущее и… ладно, свою девушку. Как неловко так думать о ней, когда на самом деле она – не его девушка. Но ему хотелось, чтобы это было так.

Адам пару раз мимоходом говорил Оливии, что, возможно, ей хотелось бы повидать свою дочь в «эти тяжелые времена», как все стали писать в письмах, но не мог настаивать: Делия не хотела, чтобы мать узнала, что они с Адамом поддерживают связь (иными словами, не упускали возможности потрахаться каждый раз, когда могли выбраться из своих университетов, между которыми не было прямого сообщения). Оливия просто настаивала, что они обязаны следовать правилам, как бы им лично ни хотелось повидаться с другими. У Адама сложилось впечатление, что она испытывала облегчение оттого, что есть железобетонный повод оставаться дома, избегая встреч с родителями и, да, даже с Делией.

Ему хотелось видеть ее. Никогда прежде он не испытывал подобного чувства к девушке – слишком часто они оказывались загадками, которые он мог разгадать за одно или максимум за три свидания: умницы, глупышки, аристократки и простушки, богатые горожанки, бедные деревенские девчонки, он знал их всех, и ни одна не могла его удивить, но Делии это каким-то образом удалось. Может быть, дело было в необходимости хранить тайну, некоторой неправильности. Может быть, дело было в ее длинных светлых волосах, исходивших от нее ароматах трав и крема для рук, закрытости ее внутреннего мира, до которого он не мог дотянуться, как будто она всегда отстранялась от него. Когда-то, ребенком, он дважды сделал ей больно. Она не хотела позволять ему делать это снова, и это, по правде сказать, его утешало. Он устал ломать все, к чему ни прикасался.

Но, боже, как же скучно торчать здесь в двадцать лет: без секса, без выпивки, без музыки, без веселья. В некоторые вечера его отец открывал бутылку вина, но Оливия заметно нервничала, поэтому, выпив бокал-другой, они просто затыкали бутылку пробкой. Простояв на кухне всю неделю, вино годилось уже только для кулинарных целей, потому что они всеми силами пытались доказать, что у них нет проблем с алкоголем, хотя им в буквальном смысле было нечего больше делать – только пить. Оливия на время локдауна заставила их придерживаться строгого распорядка: прогулка в девять утра, когда на улицах меньше людей, не больше чем на разрешенный правительством час, причем следовало сторониться тех, кто подходит слишком близко. Кирсти хныкала в переделанной коляске под пластиковым экраном, все – строго в масках, руки промыты антисептиком, строгие взгляды на всех, кто шел по два-три человека в ряд. Люди – такие эгоистичные болваны! Всего-то и требовалось: посидеть дома месяц или два, не стоять слишком близко друг к другу, не забивать тропинки детьми, собаками и самокатами. Но они и этого не могли. Кирсти была в группе высокого риска. Оливия и Эндрю постоянно говорили, что она нуждается в защите. Их тревога за нее была почти осязаема, словно сдвигающиеся стены.

Во время прогулок Адам отставал от остальных, смущенный и скучающий, жалея, что с ними больше никого нет или, еще больше, что не может оказаться в другом месте. Казалось, что жизнь остановилась. Когда они приходили домой, начиналась обычная программа. Выпечка хлеба, рукоделие, работы в саду, и все это было так благостно, что Адаму хотелось удушить себя гимнастическим ковриком Оливии. Обед. Потом наступало время учебы: Кирсти изучала все новые жесты, и они уже начали воспринимать почти как должное ее способность общаться с ними. Считать чудо само собой разумеющимся – это что-то! Отец продолжал работать над своей дурацкой книгой, к которой вроде бы «проявили интерес агенты», Оливия стала с помощью приложения изучать китайский, Адам якобы готовился к экзаменам, хотя не было ничего более бессмысленного, когда весь мир последние четыре года полыхал как метафорически, так и буквально. И раньше случались наводнения, пожары, разрушения, и это еще до марта, когда всему миру пришел конец. Ему хотелось только увидеть Делию. Он несколько раз предлагал тайком встретиться где-нибудь на полпути между их домами, может быть даже перепихнуться в отцовской машине, но она была слишком примерной, чтобы нарушать правила. Им приходилось думать об уязвимых: ее бабушке с дедушкой и Кирсти. То, что она, возможно, была права, пожалуй, злило его еще больше, как и то, что она, похоже, нуждалась в этом не так сильно, как он. Может быть, она просто не испытывала таких чувств. Неужели она это делала только для того, чтобы позлить Оливию? Хотя Оливия, конечно, об этом не знала. Ему приходилось признать, что это было хуже всего. Что он, приучивший себя не нуждаться ни в ком после того, как собственная мать ушла от него и не вернулась, все равно поддался чувствам.

Со скуки он спустился вниз, чтобы хоть немного изменить вид из окна, и удивился, застав на кухне отца и Оливию за тихим разговором. Оливия стояла, нервно сложив руки. Ее лицо замерло.

– Что случилось?

В «учебное время» они вообще не должны были спускаться вниз. Не дай бог им залезть в запасы домашнего печенья раньше четырех!

Отец поднял голову. Он не касался Оливии – они никогда не касались друг друга. Но стоял так близко к ней, словно собирался погладить ее по спине.

– Оливия получила печальную новость, Ади.

Не Делия… Только не Делия! Может быть, бабушка или дедушка? Тогда он сможет с ней повидаться… Господи! Что за гадкая мысль?

– Какую?

– Ее начальник неожиданно умер.

– А… От…

– Да. От коронавируса.

Казалось странным, что кто-то мог в самом деле умереть от этого не в новостях, а в реальной жизни.

Оливия заговорила сдавленным голосом.

– Он лечился от рака… Я не знала. Рак простаты. Я… в общем, я в шоке. Ему и шестидесяти не было.

– Твой начальник?

О ком это она?

– А! Тот мужик – Дэвид? То есть отец Делии?

Тот грубоватый шотландец, едва не дробивший кости своим рукопожатием, который сказал бедняжке Ди отвалить. Идиот.

И тут он понял, что сказал, и ему захотелось врезать самому себе. Конечно же, Оливия не подозревала, что Делии все известно.

Эндрю потрясенно поднял голову.

– Что? Ади, но мы не знаем, кто…

Он замолчал, глядя на сына, который лишь пожал плечами, потом на Оливию, которая тряслась как лист на ветру.

– Э… Ну, это… Я не ведь знал… Погоди, а Делия знает?

– Да, она вычислила. После твоего сорокалетия. – Адам посмотрел на Оливию, желая забрать неосторожно сказанные слова, но не в силах этого сделать. – Послушай, ничего страшного. Она это спокойно пережила.

Вранье, но оно могло облегчить состояние Оливии, не допустить настоящей катастрофы. В последний раз с ней такое случилось в 2014 году, но тогда Эндрю удалось ее успокоить и привести в чувство. На этот раз все было иначе. Все вокруг испытывали тревогу, весь мир.

Оливия с тихим стоном выбежала из кухни. Эндрю оперся руками о кухонный остров, тяжело дыша.

– Господи… Я должен был догадаться. Чертов Дэвид! Он мне никогда не нравился… То есть о покойниках, конечно, не следует отзываться дурно, но… он и вокруг твоей матери крутился. Я это точно знаю. И… – он замолчал, словно только сейчас поняв, что разговаривает со своим двадцатилетним сыном. – Я должен подняться к ней.

– Нет. Пока не надо, – подсознательно Адам понимал, что в таком состоянии Ливви лучше оставить в покое.

– А Делия? Нужно ей сообщить, – отец покачал головой. – Поверить не могу, что вы все это знали, а я… ладно, проехали.

– Я… послушай, я сообщу ей, что он умер.

Это будет повод поговорить с Делией, и, пусть она и разозлится, что он так бездумно разболтал все Оливии, можно будет хотя бы услышать ее голос.

– Да и вообще, что плохого в том, что правда вышла наружу? – вдруг вспылил он. – Господи! Ну почему в нашей семье приходится хранить столько тайн? Кому какое дело, что он был ее отцом? Она имеет право знать. Разве не лучше быть честными, даже если все хреново?

Отец снял очки и начал очень медленно протирать их собственным джемпером.

– Честно, Ади? – чуть помолчав, ответил он. – Я сам много раз задавался этим вопросом. И должен сказать, что по-прежнему понятия не имею.

Первая мысль, пришедшая в голову, когда она вошла в холл гостиницы: «О! Это же Кейт!» Словно не прошли годы с тех пор, как он видел ее в последний раз. Словно она просто пришла встретиться с ним после похода по магазинам или, возможно, поздороваться с этим продюсером как его жена. Но с ней был Адам. Почему они вместе? Он ничего не понимал. При виде всех этих людей в одном помещении у него заболела голова. Конор, похоже, тоже удивился. Он заговорил с Кейт. Конечно, потому что он, а не Эндрю был ее мужем.

– Не думал, что ты сюда придешь.

На лице Кейт было написано раздражение.

– Ну… Я не знала, что еще делать. Это Адам. Он… хотя ты знаешь, кто он. Насколько я понимаю, случилось что-то непредвиденное?

Последние слова она произнесла, глядя прямо на Эндрю. Тот от страха словно язык проглотил и посмотрел на Адама, надеясь, что тот сможет объяснить, что происходит.

– Вы – продюсер, – произнес его сын, обращаясь к Конору.

– Да. Конор, – он встал и протянул Адаму руку.

– И мой отчим.

Конор вздрогнул. В прямом смысле вздрогнул.

– Видимо, да.

Кейт хмыкнула, и Конор вздрогнул снова.

– В общем, нам нужно найти мою… черт, я даже не знаю, как ее и назвать. В общем, Оливию. Вроде как мою мачеху, только не совсем. Или совсем не. И Делию, ее дочь. Они обе пропали с радаров или что-то в этом роде.

– Поверить не могу, что Делия уже выросла, – задумчиво произнесла Кейт. – В моей памяти ей по-прежнему два.

Конор в настороженном замешательстве поочередно смотрел на них.

– Об этой Делии в книге нет ни слова.

– Нет, – устало ответил Эндрю. – Оливия не хотела, чтобы я о ней упоминал.

Конор посмотрел на Эндрю.

– И вы с Оливией – не пара? У меня сложилось впечатление…

– Оно складывается у многих, – нетерпеливо перебил его Адам.

Эндрю избегал смотреть Кейт в глаза – те самые голубые глаза, взгляд которых всегда был способен сломить его. Как вообще начать разговор с ней? Так много нужно ей сказать. Как она могла? Зачем? Может быть, даже извиниться.

– В общем-то, это проблема, – продолжал Адам. – Делия беременна, ребенок от меня, и у него может быть то же, что и у моей сестры, а Оливия съехала с катушек и куда-то сбежала. А мне нужно убедить Ди не рожать ребенка. Но я не знаю, где их искать.

– Ты не хочешь, чтобы она рожала? – Эндрю удивился, что ему больно это слышать.

Наверное, он позволил себе помечтать о внуках. О возможности сделать их жизнь лучше. Общий внук у него и Оливии, словно они и в самом деле пара.

Адам ехидно посмотрел на него.

– Ты в самом деле думаешь, что еще один ребенок вроде Кирсти – это хорошая затея?

Конор все это время крутил головой, словно зритель на теннисном матче.

– Стоп. Я ничего не понимаю, – обратился он к Эндрю. – Кто-нибудь может объяснить?

Эндрю открыл рот и понял, что не может сказать ни слова.

За него, как это всегда и бывало раньше, ответила Кейт.

– В общем, девушка Адама…

– Она не моя девушка.

– Ну, хорошо. Девушка, с которой встречался Адам…

– Она не просто девушка! – выпалил Эндрю и увидел, как изменилось лицо Кейт: генетика, семья – хуже путаницы и не придумаешь. – В смысле, она – член семьи.

– Нет, – возразил Адам. – С чего это? Бред!

У Конора голова пошла кругом.

– Да что с ней такое, кем бы она ни была?

– Она беременна, – ответила Кейт таким же нетерпеливым тоном, как Адам. – И ребенок… в общем, он может быть таким же, как Кирсти.

– Так, подождите, – Конор снова обратился к Эндрю. – Дочь вашего партнера беременна от вашего сына?

Ох уж эти хитросплетения.

– Она не мой парт… ну, в общем, да.

Он чувствовал, как Кейт буравит его взглядом. «Как ты мог? С моей лучшей подругой». Хотя между ними ничего не было, хотя она сама его бросила, да еще и особо попросила Оливию позаботиться о них. Может быть, она вовсе не имела этого в виду. Может быть, он никогда не понимал, что думает Кейт.

– И у ребенка может быть такая же болезнь, как у вашей дочери?

– Ну, да. Вероятность есть. Пятьдесят на пятьдесят.

Конор стоял как громом пораженный.

– Господи… Ну ни хрена себе поворот сюжета…

Наконец Кейт, кажется, осенило. Брови задумчиво нахмурились. Она посмотрела прямо на бывшего мужа, и тому вдруг показалось, что в легких не осталось воздуха.

– Эндрю… Где Кирсти? Кто с ней, если Оливии нет?

Болезнь Кирсти первым заметил Адам. Не обычные ее проблемы – что-то другое. В детстве иногда его учителя объясняли одноклассникам, что сестра Адама «больна», хотя от болезни обычно можно было излечиться, но в ее случае это было не так. Конечно, временами она болела точно так же, как и остальные. Просто это было труднее заметить, потому ее обычное состояние само по себе сильно отличалось от нормы.

Год начинался с надежд, впереди забрезжил конец тяжелых времен. В марте Кирсти, входившей в группу высокого риска, сделали прививку, и Оливия с Эндрю стали не так строго относиться к выходам на прогулки, перестали мыть руки по двадцать раз в день. Его отец, вопреки ожиданиям и к изумлению Адама, сумел продать свою книгу издателю за большие деньги – такие большие, что смог бросить ненавистную работу в юридической фирме. Адам вернулся в университет после Пасхи. Правда, в лекционных залах требовали соблюдать дистанцию при рассадке, в барах ограничивали число посетителей, концертов по-прежнему не было, а большая часть учебы проходила в удаленном режиме. Когда снова начнутся живые лекции? По крайней мере, можно было получить образование, покончить с учебой и переехать в Лондон, как планировала Делия. Дедушка с бабушкой покупали ей дом, чтобы последний курс универа она могла закончить дистанционно. Он мог оказаться с ней в одном городе после того, как весь прошлый год они едва виделись.

Кирсти в этом году должно было исполниться девятнадцать, и мысль о том, что она утратит право на регулярный дневной уход, как и большинство детей-инвалидов в ее возрасте, пока еще не слишком тревожила – все равно служба не работала уже больше года. С услугами для взрослых инвалидов дела обстояли еще хуже: коронавирус уничтожил их на корню. Адам знал, что отец раздумывает, как быть дальше. Отдать ее на долгосрочный уход? Оливия его в этом не поддержала бы. Но решать не Оливии. Адам ненавидел ее жертвенность. Терпеть не мог людей, которые не умеют быть счастливыми и даже не пытаются. Что бы предпочла сама Кирсти? Если, конечно, у нее вообще могло быть собственное мнение. Это была неизведанная территория – что Кирсти могла и чего не могла. Годами ответ на этот вопрос казался определенным (почти ничего), но теперь все было не так однозначно. Она постоянно училась новым жестам, и когда она показывала их Адаму, внутри него все холодело от страха. Если она понимала, если она была на это способна, то было возможно все. Может быть, она понимала, что он все эти годы подводил ее. Может быть, он должен был больше помогать с ней, остаться дома, а не сбегать в Лондон. Но что он мог поделать?

Голова Кейт была словно налита свинцом после событий минувших суток, словно она никак не могла пробудиться от затянувшегося сна о прошлом. В поезде она ненадолго, но сильно расплакалась от боли. Отец, сестра и даже мать, успевшая застать ее, когда вернулась из продовольственного банка и тщательно вымыла руки в тихом шоке при виде собственной дочери. Они так и не поговорили ни о чем важном. Племянница и племянник, которых она не увидит в этот раз. А значит, возможно, и никогда. Опыт выживания в пандемию, которая, казалось, в основном уже закончилась, во что до сих пор не верилось. Домашнее обучение, неоплачиваемый отпуск мужа Элизабет, длинные очереди за дополнительными дозами вакцины в начале года. Ее работа – они видели по телевизору. Волонтерство матери и здоровье отца. Ни слова о жизни Кейт в Лос-Анджелесе и о семье, которую она бросила. Имена Кирсти, Эндрю и Адама вообще ни разу не всплыли. Сказали бы они, если бы с кем-то из ее семьи что-то произошло? Точно нет. Потому что здесь и сейчас, в холле дорогой лондонской гостиницы, Эндрю чего-то не хотел ей говорить.

– Где Кирсти? – спросила она.

Это следовало узнать с самого начала, но даже просто произнести имя дочери было больно. Как это странно. Ее сын здесь. И оба мужа – в одном помещении. И едят печенье из одной тарелки, судя по всему. Что происходит? Эндрю даже не смотрел на нее, а по лицу Конора ничего невозможно было прочитать. Кроме, наверное, легкого раздражения из-за того, что он оказался втянут в эту семейную кутерьму. Что ж, он сам за это заплатил, пусть сам и расхлебывает.

– Если эта книга о Кирсти, то где она?

Эндрю разинул рот.

– Она…

Господи… Что случилось?

– Ты должна кое-что узнать о Кирсти. Она… э…

Кейт хмуро посмотрела на него. С губ было готово сорваться почти забытое выражение: «Да выкладывай уже, Эндрю».

– В чем дело?

О боже! Ее вдруг пронзил страх, проникающий даже в те закоулки души, которые она считала давно отмершими и окаменевшими.

– Я… Пожалуйста, Эндрю, скажи!

Он подчинился. И его слова поразили Кейт словно гром.

– Понимаешь… В прошлом году она заболела. Корона. Мы думали, опасность миновала. Она получила прививку в числе первых. В общем… Адам первый заметил. Кирсти ее подхватила. Заболела довольно тяжело.

Кейт посмотрела на сына, который со злостью уставился в пол, потом на своего бывшего мужа, продолжавшего говорить. Кирсти умерла. Они это хотели сказать? Боже… Она почувствовала, как ее засасывает чувство вины.

– Я… Да говори уже!

«Умерла». Кейт ждала, когда он это скажет. «Она умерла». Это казалось неизбежным. Многие инвалиды умерли от коронавируса. Почему ее дочь должна была этого избежать?

Короткая пауза. Адам и Эндрю переглянулись.

– В интернате, – сказал Эндрю. – Нам… Мне пришлось отдать ее в дом инвалидов.

– Ох…

Сначала – облегчение, яркая вспышка чистого света, постепенно окрашиваемая другими эмоциями. Кейт не знала, что обо всем этом думать. В ее голове Кирсти оставалась маленьким ребенком, и идея поместить ее в интернат вызывала отвращение. Но теперь ей было уже двадцать. Не ожидала же она, что Эндрю будет заботиться о Кирсти всю ее жизнь?

– Значит, она не… Она выжила?

– Еле-еле, – фыркнул Адам. – Ей было трудно дышать, а никто этого даже не замечал. Она не могла сказать нам, и уровень кислорода в крови постоянно падал. Несколько недель пролежала на искусственном дыхании. Она не такая, какой была.

– Мы этого не знаем…

– Знаем, папа. Попробуй хоть раз посмотреть правде в глаза! Она… забыла то, чему научилась. Все забыла. Понимаешь, она не может… делать то, что могла раньше. Вернулась к прежнему состоянию.

Кейт пыталась контролировать выражение лица, но не понимала, какое будет сейчас уместно. Едва она начала свыкаться с идеей, что Кирсти способна общаться, как ей говорят, что она больше этого не может? «А я все пропустила. Опоздала».

– Послушай, Ади, я понимаю… – Эндрю вдруг заморгал. – Боже! Я только что понял, где может быть Лив.

Адам переменился в лице.

– А… Ага. Не лишено смысла.

Кейт почувствовала себя лишней – зримое напоминание о том, что она больше не член этой семьи, потому что она понятия не имела, о чем они говорят. Эндрю искал свой пиджак.

– Отсюда недалеко… Я могу вызвать такси или…

– Возьмите машину, – предложил Конор, ее муж, о присутствии которого Кейт уже почти забыла. – Она стоит почти у самого входа, водитель ждет. Пожалуйста, возьмите ее и поезжайте, куда надо.

Пускает пыль в глаза даже в такой момент. Или, может, в самом деле хочет помочь. Он запросто мог спросить, что это значит для фильма, если история в книге заканчивается без надежды, если события продолжались и после ее написания, если достижения Кирсти пошли прахом. Но, заглянув в себя, Кейт поняла, что ее способность понимать мотивы Конора полностью исчерпана.

– Я еду с вами, – неожиданно для себя сказала она.

В кино героям всегда известно, куда может убежать любимый человек, если хочет скрыться, какое место имеет для него особое значение. Весь день Эндрю не мог избавиться от чувства, что, прояви он больше внимания, дай он Оливии то, чего, как он знал, она хотела все эти годы, и, возможно, ответ пришел бы в голову сам собой, словно отгадка в кроссворде. Что важно для Оливии? Кого она любит? Адама, но мальчик здесь, с ним. Делию, но Делия тоже исчезла без следа. Его, Эндрю. Она любит его, и он это понимал, так почему же все это время отталкивал ее? Наверное, боялся принять то, что есть женщина, способная видеть все его недостатки и не сбежать. Боялся неизвестности, боли, которая становится неизбежной, если позволяешь себе любить, потому что однажды любимый человек умрет или бросит тебя. Куда еще она могла пойти? Ее родители отдыхают во Франции, да и в любом случае едва ли она поехала бы к ним.

Но он все же нашел ответ. Единственным пришедшим ему в голову человеком, которого любила Оливия, была Кирсти. Конечно же, Оливия не захотела бы оставлять ее одну надолго. И вот он едет в машине в ее интернат в городке по соседству с Бишопсдином. Всего час езды от Лондона. Едет вместе с сыном, бывшей женой и новым мужем бывшей жены. Все молчали. Водитель был отделен от них панелью из дымчатого стекла, сиденья – прохладная кожа, в кармашках сидений – бутылки с водой. Как же, должно быть, жила Кейт после ухода! В комфорте, в заботе. Он не мог не поглядывать на нее и ее мужа. От них веяло богатством. У нее была загорелая кожа – пусть морщин и стало чуть больше – и мелированные волосы. Он ничего не понимал в женской одежде, но высокие ботинки, джинсы и легкий джемпер выглядели недешево. То же и Конор – просто джинсы и джемпер, но почему-то они выглядели лучше, чем любая одежда Эндрю. Бледная кожа, несмотря на жизнь в Лос-Анджелесе, хорошая стрижка. Серебряные часы на запястье. На пальцах Кейт были кольца, но обручальных колец не было ни у нее, ни у него. Почему так? Эндрю снял свое в тот же год, когда она его бросила, но оно по-прежнему лежало в ящике прикроватной тумбочки, где он иногда натыкался на это кольцо в поисках препаратов от изжоги. Наверное, оно теперь и на палец не налезет.

Кейт перехватила его взгляд.

– Получается… она сейчас в хорошем месте, да?

– Ну… Насколько это возможно.

Интернат был довольно симпатичный, с геранями у дверей и скверно нарисованными воздушными шариками на стене в холле. Но все равно Эндрю терзало чувство вины за то, что он отдал туда дочь. Врачи предполагали, что, возможно, мозг пострадал за то время, пока она лежала на искусственной вентиляции легких, но точно ничего сказать не могли. Ему была почти невыносима мысль о том, как в прошлом году, когда Адам заметил, что Кирсти больна и ее повезли в больницу; его жег стыд оттого, что он сам этого не замечал. Нехватка аппаратов искусственной вентиляции легких, усталые и ошалелые медицинские работники с глубокими следами от масок на лицах. Решения, которые нужно было принимать, осторожные объяснения, суть которых заключалась в том, что Кирсти – не приоритет. Если реанимация переполнена и обычному человеку, например, молодому и сильному или семейному, искусственная вентиляция легких нужнее, ему окажут предпочтение перед Кирсти. И даже если найдется свободный аппарат, ей может не хватить сил, чтобы выжить. Это тяжелая процедура, а она не поймет, что происходит, и будет сопротивляться. Беспросветность, страх перед необходимостью оценивать ее жизнь подобным образом, понимание, что, несмотря на его боль и гнев, у больницы нет выбора. Другой надежды на помощь не было. Даже Оливия была настолько потрясена, что прервала свое вечное молчание и появилась в новостях собственного канала с гневной критикой государственной политики и нехватки средств, обрекавшей инвалидов на смерть. Она и сейчас продолжала работать в инициативной группе.

Каким-то образом Кирсти пережила эти ужасные две недели. Да, она, похоже, забыла некоторые знаки, которые выучила раньше. Да, им было трудно ухаживать за ней самим. Да, редкие семьи оставляют дома взрослых инвалидов с таким уровнем потребностей в уходе. Интернат казался лучшим выходом, хотя Эндрю и тревожили вспышки коронавируса, пронесшиеся по подобным учреждениям в 2020 году. Так он и объяснил Кейт, сам не понимая, почему чувствует себя виноватым. В конце концов, Кейт бросила их и не имеет права осуждать его выбор. Теперь Кирсти живет там, где есть люди, присматривающие за ней, развивающие ее, не отвергающие ее и не плачущие над ней, потому что они получают деньги за то, что родители делают ради любви. Насколько проще сохранять бодрость духа, надеяться на лучший исход для человека, когда он не приходится родней. И вот таким образом Эндрю вдруг снова стал хозяином собственной жизни. Адам вырос и уехал. Кирсти обеспечен уход. Остались только он и Оливия, и он больше не нуждался в том, чтобы она присматривала за ним и за детьми. Но это не означало, что он не нуждался в ней. Вовсе не означало. Ну и дела…

Они уже почти приехали. Он заметил, как напряглась Кейт при виде знакомого съезда с шоссе М25. Он почти слышал ее мысли, словно по радио – ощущение нереальности возвращения к жизни, которую она так решительно и бесповоротно бросила. Он покосился на Адама, хмуро глядевшего в окно, и подумал, что будет с ним и Делией. «С детьми», как их называла Оливия. Словно они принадлежали им обоим. Было больно осознавать, что Адам не обратился к нему за помощью в вопросе беременности Делии и предпочел бросившую его мать, но в каком-то смысле он понимал решение сына. Он был не из тех людей, к кому обращаются, когда нужно что-то сделать. И все же он был здесь и пытался действовать.

Адам откашлялся, чтобы нарушить молчание в машине. Никто не произнес ни слова с самого отъезда из Лондона, и неудивительно, потому что все, казалось, увязли в ночном кошмаре: его отец и мать и ее новый муж, которого Адам скрепя сердце признал достаточно крутым для старика – дорогие часы, модная одежда. Но он никак не мог прекратить думать о Делии.

– Ливви ведь должна знать, где она? Верно?

Он не знал точно, к кому обращается, но ответил отец. Выглядел он так, будто всю ночь не спал, а из кармана пиджака торчал кончик галстука, похожий на язык человека, томимого жаждой.

– Э… Надеюсь, что да. Делия вряд ли хотела бы, чтобы она волновалась.

– Ей и без того вчера вечером досталось, – Адам заметил, как отец вздрогнул от издевки в его голосе, но не получил от этого никакого удовольствия. – Просто… я не знаю, что происходит у Делии в голове. По поводу всего этого… по поводу ребенка.

Его мать смотрела в окно, словно ей было неловко подслушивать этот разговор. Словно понимая, что сама отказалась от всякого права знать, как у него дела. Теперь она обернулась, вскинув ухоженные брови.

– Сколько Делии? Двадцать один? Едва ли она захочет ребенка.

Адам прикусил заусенец на ногте.

– Но она ведь – не обычная девушка, верно? Мать ее бросила.

– О, она не… – Кейт осеклась. – Ну, наверное, так и было, да. Никогда не думала об этом с такой точки зрения.

– Ливви хотя бы пыталась. – Адам не собирался снимать мать с крючка только потому, что Оливия тоже не смогла жить со своим ребенком. – Дело в том, что отец Делии умер, и он ее не хотел, а потом стало слишком поздно, и это совсем выбило ее из колеи. Она, наверное… ну, может, ей хочется ребенка, чтобы как-то компенсировать это. То, что у нее фактически не было родителей.

Кейт посмотрела на него в замешательстве.

– Отец Делии? Я думала, она не…

Момент настал. Адам решительно посмотрел ей прямо в глаза.

– Ага. Твой бывший начальник.

Она переменилась в лице.

– Дэвид? Дэвид был отцом… О…

Он видел, как она пытается осознать услышанное, перебирая даты в голове.

– Боже, я и понятия не имела.

– Он отбросил копыта два года назад.

Ему хотелось быть жестоким. Почему-то он знал, что эта новость причинит боль матери, но не желал знать причину.

– Что?

Отец откашлялся.

– Увы, коронавирус. Он был болен раком и… вот так. Это было еще до вакцин, и он просто… не выжил.

Кейт побледнела.

– Но он был… он был молодой!

– Шестьдесят или около того. Это не возраст.

– О… Это… Боже, как печально.

Она прикусила губу и снова уставилась в окно, но Адам видел, как трясутся ее руки. Конор взял ладонь Кейт и прижал ее к кожаному сиденью своей. Кейт посмотрела на него со слезами в голубых глазах. Еще одни отношения, которые Адам никак не мог понять – час назад он сказал бы, что они явно на грани развода, и не удивительно, потому что этот человек купил права на экранизацию книги о ее жизни, даже не сказав ей об этом. И все же он здесь, с ними, и пытается помочь.

Его мысли вернулись к Делии. С ней должно быть все в порядке. Он не мог потерять еще и ее. Адам был настолько встревожен, что даже был готов молиться, если бы хоть на секунду был уверен в том, что его кто-то услышит.

Это невыносимо. Она неотвратимо приближалась к той жизни, от которой когда-то сбежала. При виде знаков, указывавших дорогу к Бишопсдину, ее начинало тошнить, словно прошедшие пятнадцать лет были миражом и ее везли в тот же дом, чтобы вести ту же жизнь и растить тех же детей. Хотя один из этих детей сейчас сидел рядом, высокий, взрослый и по-прежнему злой, сообщив ей новость о смерти Дэвида. Дэвид…

Они же не могли знать, верно? Эндрю и Адам? Он был ребенком. Откуда ему знать? Но Эндрю поглядывал на нее краем глаза так, будто как минимум подозревал. Могло ли все пойти иначе, если бы он потребовал от нее признания тогда, во время ее первой измены, когда она еще не встретила Конора? Могли ли они исправить то, что пошло не так между ними? Могла ли она вообще не совершить тот ужасный поступок, который совершила?

Это не имело значения. Ничего не изменилось, и это было самое важное. Было невозможно представить себе, что Дэвид, которого она когда-то любила, ушел навсегда. Его тело, со всеми его изгибами и угловатостями, остыло и лежит в земле. Его голос с шотландским выговором, от которого в ее жилах всегда стыла кровь, умолк навеки. И с Оливией он тоже спал? Разумеется, да. Какой же дурой она была, решив, что она особенная, что только ей предназначено неспешное очарование его голоса. Скорее всего, он перебрал всех молодых женщин на работе и наверняка знал, что Оливия забеременела, потому что она вернулась на работу после отпуска по рождению ребенка, но он никогда даже… Он вообще когда-нибудь видел Делию? Ему было до нее дело? Она вспомнила, что рассказывала Оливия: как она оставила малышку на крыльце ее отца, но тот и знать ее не захотел. Выходит, Кейт рисковала своей семьей, изменила мужу ради человека, в котором не было и крупицы порядочности. «Нет. Не думай об этом». Сейчас у нее были другие поводы для тревоги, потому что они почти приехали и она вот-вот должна была увидеть свою дочь, а с ней – женщину, на которую много лет назад оставила свою семью.

Работницы интерната – добрые девушки в розовых халатах, делавшие свою низкооплачиваемую работу и всегда считавшие необходимым сообщить, что они хорошо провели время с Кирсти, называя ее прекрасной и сильной девочкой, – знали его в лицо и впустили, не задавая вопросов, стоило ему надеть маску и быстро протереть руки антисептиком, хотя и был установлен предел: не больше двух посетителей. После того, как Кирсти оказалась в интернате, они долго вообще почти не виделись с ней, и это было трудно – столь тяжким было чувство вины. Девушка с фиолетовыми прядями в собранных в хвост рыжих волосах – Джулия… или Юлия? – отвела их в регистратуру с линялым голубым ковром и засохшими цветами.

– Ваша жена сейчас в комнате отдыха вместе с Кирсти. Если она выйдет, вы сможете зайти вдвоем.

– Моя жена? – не сразу сообразил Эндрю.

Сначала он подумал о Кейт, но она стояла за его спиной и трясущимися пальцами крутила телефон, нацепив на бледное лицо шелковую маску. Конор – ее муж! – решил остаться в машине без обсуждений, просто переглянувшись с Кейт. Почему-то этот обмен взглядами показался Эндрю худшим, что он увидел за день. Это выглядело так по-супружески. Одно из тех незначительных действий, которые вызывают глубочайший резонанс между людьми из-за миллиона других действий и слов. Нежелание идти в интернат вместе с женой что-то значило для этой пары. Что-то нехорошее. Адам тоже не пошел. Ему было трудно видеть Кирсти сейчас, когда дела у нее пошли под откос, осознавая, что он мог заметить ее болезнь раньше. Они никогда об этом не говорили, но Эндрю и так все понимал.

– Да, – в замешательстве ответила Джулия. – Она приехала раньше.

Тут до него дошло – они считали Оливию его женой. Как и все остальные. Потому что по сути так и было. Во всяком случае, это означало, что он не ошибся, и она здесь.

– Э… Я пока не пойду, – сказала Кейт. – Иди ты один.

И вот – Оливия в комнате отдыха, держит за руку Кирсти, сидящую в кресле и переводящую взгляд с одного источника шума в комнате на другой. Оливия увидела его на пороге, но не выпустила руку Кирсти. Эндрю подошел к ним, ощущая неловкость в общественном месте, на глазах работников, которые считали их мужем и женой, и других обитателей интерната и их родственников, которые тоже, наверное, так думали. Зачем еще Оливии столько лет ухаживать за девочкой-инвалидом, если она не приходится Кирсти мачехой? Хороший вопрос.

– Я надеялся найти тебя здесь, – неловко произнес он.

Ему было неловко стоять. Неловко говорить. Ему попросту было неудобно в собственном теле.

– Да, – Оливия заглянула ему за спину и чуть вздрогнула. – Кейт здесь?

– Э… Да. Она захотела приехать. Мы не можем зайти все сразу.

Оливия кивнула и встала, словно отправляясь на эшафот. Она погладила Кирсти по руке.

– Я на минутку, милая.

И она пошла следом за Эндрю к Кейт, ее бывшей лучшей подруге, его бывшей жене.

По мере того как расстояние между ними сокращалось, Эндрю охватывала тревога, сдавливавшая грудь. Женщины не стали обниматься – насколько он помнил, они этого не делали и во времена дружбы.

– Кейт! Выглядишь потрясающе! – голос Оливии прозвучал на несколько тонов выше обычного.

Кейт выглядела ошарашенной.

– А… Спасибо. Э… Ты тоже.

Это прозвучало не слишком искренне, да и контраст между ними был разительный. Кейт – сияющая и загорелая. Оливия – серая мышка, блеклая, словно английский день.

– Мы приехали… В общем, Адам очень беспокоится за Делию. И за тебя. Поэтому… Мы поехали тебя искать.

– Ну, я здесь, – развела руками Оливия. – А за Делию не беспокойся, Кейт. Она – моя дочь, и ты не видела ее почти двадцать лет.

– Знаю, – обиженно ответила Кейт. – Просто… Адам попросил меня приехать.

Оливия горько рассмеялась – ничего подобного Эндрю раньше от нее не слышал. И это пугало.

– В самом деле? Понимаю. Даже плохая мать лучше, чем совсем без матери. Лучше, чем притворная мать, сколько бы сил она ни угробила за все эти годы.

– Ливви… – начал Эндрю, но она остановила его одним взглядом.

– Нет, Эндрю. Ты знаешь, что я не люблю устраивать сцены, но иногда сцену просто необходимо устроить. Она не может просто так войти сюда и вернуть себе семью. Потому что семья – это не то, что принадлежит тебе по праву рождения. Ее нужно заслуживать, заслуживать каждый день, и я заслужила. Я ее заслужила! – ее голос дрогнул. – С Делией все будет в порядке, спасибо. Я сама об этом позабочусь.

Кейт осторожно кивнула.

– Мне прекрасно известно, что ты… как много ты сделала для семьи. И я правда не думала, что так получится. Я думала… ты присмотришь за ними в первый день. Может, в первую неделю.

– Ты поручила их мне, Кейт. Чего еще ты ожидала? Кто-то же должен был остаться с ними. Эндрю был раздавлен, когда ты сбежала. Дети бы этого не пережили.

Так ли это? Эндрю казалось, что он вполне спокойно все перенес, но, наверное, сейчас было не лучшее время, чтобы об этом говорить.

– Послушай, я приехала не для того, чтобы… вмешиваться, – продолжала Кейт. – Я просто приехала…

– Чтобы правда не выплыла наружу? В книге Эндрю нет ни слова того, чего не было на самом деле, только последствия твоего поступка. Можешь попробовать все остановить, сорвать съемки фильма, но на твоем месте мне было бы слишком стыдно.

– Мне стыдно, – тихо сказала Кейт. – Но… Мы имеем то, что имеем. Я не могу изменить прошлое.

Оливия немного успокоилась, словно ливень, за минуту затопивший все вокруг и так же быстро утихший.

– Нет. Что ж… Это все, что я… что я хотела сказать. Кирсти там, если хочешь повидать ее.

Кейт помедлила. Эндрю казалось, что она обдумала все и в самом деле хочет повидать дочь. Какой она стала после стольких лет. Чего ожидать, если Кирсти выросла не такой, как другие дети.

– Как она?

– О, с ней все хорошо. В прошлом году мы перепугались, но она выкарабкалась.

– Спасибо. За… в общем…

Это прозвучало настолько неуместно, что Эндрю вдруг понял, почему он мог забыть поблагодарить Оливию накануне. Просто он был благодарен ей слишком за многое.

– Теперь, когда я здесь… Кажется, я не смогу ее видеть. Нет. Просто… это слишком. Понимать, что она с самого начала могла… все осознавать, а я об этом и понятия не имела. Просто… Нам говорили, что это невозможно. И я утратила надежду. А теперь мне говорят, что она это могла, но, возможно, утратила эту способность, а я все пропустила… Я… просто не могу.

– Что? Ты совсем не хочешь ее увидеть? – спросил Эндрю с некоторым удивлением, хотя и давно знал Кейт.

Но Оливия понимающе кивнула. Кейт зашла слишком далеко, и обратного пути для нее теперь не было.

– Я… Прости, я не могу. Точно не сегодня. Я рада, что ей стало лучше. Рада, что вы… заботились о ней все это время, – Кейт проглотила ком в горле. – Послушай, Оливия права. Делайте что хотите с фильмом, с книгой. Я не стану мешать, – она посмотрела на него с непроницаемым лицом. – Делайте что хотите, – повторила она. – Я… – ее голос дрогнул. – Я просто хочу, чтобы вы знали: я не могла поступить иначе. Не поступить так, как поступила. Но все равно жалею об этом. Очень жалею.

Эндрю мог бы что-то ответить – извиниться, простить, осудить… Но тут в регистратуру влетел разгневанный Адам. Он впервые переступил порог интерната. На лице у него была медицинская маска, поэтому голос его звучал так же приглушенно, как и у других.

– Лив, вот ты где! Куда ты запропастилась?

Оливия изобразила на лице приветливую улыбку, которую всегда берегла для Адама.

– Прости, милый. Просто… мне нужно было побыть с Кирсти.

– Где Делия? Ты наверняка знаешь. Она бы не стала тревожить тебя, исчезнув без следа. Я ее знаю.

Оливия подумала, потом склонила голову набок.

– Да, она сказала мне, куда поедет. Но не позволила мне поехать с ней.

– Так я и думал! Скажи мне!

– Она… В общем, дело в том, что на сегодня у нее назначен прием. Для сдачи теста. Чтобы убедиться, что все будет в порядке. В смысле, с ребенком. Поэтому она и хотела обо всем нам рассказать вчера вечером.

Адам тяжело выдохнул.

– Она сейчас сдает тест? Без меня?

– Да, где-то через час.

– Ты знаешь где?

– Думаю, да. Есть одна клиника в Восточном Лондоне, недалеко от ее дома.

Адам по очереди посмотрел на своих родителей. Вернее, на всех троих. Эндрю ожидал, что сын обратится за помощью к нему, к отцу, который изо всех сил старался быть с ним все эти годы, даже если его усилий было недостаточно. Или к Оливии, которая так хорошо и так долго заботилась о нем.

– Мам, – произнес Адам, обращаясь к Кейт. – Что мне делать?

Она чувствовала, что рассыпается на части. Это было уже слишком. Вернуться в старую жизнь и обнаружить на своем месте Оливию, заботящуюся о ее детях. Ее сын, обращающийся к другой женщине, которая обращается к нему «милый». Она сама это выбрала. Это целиком ее вина. Но потом Адам обратился к ней за помощью. И даже назвал мамой! А теперь, не успела она ответить, как в помещение вошел Конор как ни в чем не бывало, словно ему постоянно приходится бывать в пригородных интернатах. Она увидела, как Оливия уставилась на него, и поняла, что следовало бы представить их друг другу, но просто не могла заставить себя это сделать. Они принадлежали к разным мирам, и сама Кейт застряла между этими мирами. Ей не следовало сюда возвращаться.

– Она… Мне нужно ее видеть, – Адам лихорадочно оглядывался, узнав о Делии. – Нужно вызвать такси… Господи, я не знаю…

– Можешь взять машину, – сказал Конор, судя по всему, решивший на один день примерить на себя роль благодетеля.

– А как ты собираешься возвращаться в Лондон? – спросила Кейт, гневно глядя на него.

Он пожал плечами.

– Уверен, поезда еще ходят.

Как будто Конор действительно собирался ехать поездом.

– Я поеду с тобой, – сказала Кейт сыну.

Она и сама только не знала зачем. Какой-то странный материнский инстинкт, который давно уже считала умершим. В конце концов, он попросил ее помочь. От нее еще могла быть какая-то польза, даже если она и сама не знала, что ему теперь делать.

– Если ты этого хочешь, конечно.

Адам кивнул.

– Я подожду в машине. Не задерживайся.

Как ей оставить эту ситуацию – с обоими мужьями и Оливией, бывшей лучшей подругой? Что можно вообще сказать им? За той дверью оставалась дочь Кейт. Та, кого она выносила и родила, над кем она плакала пять лет, пока это не стало совсем невыносимо. Сегодня она не могла увидеться с Кирсти. Возможно, в другой раз, если этот другой раз наступит.

– Мне… я пойду.

Ну и денек выдался. Уж на что он терпеть не мог нервотрепку, сегодня от нее было никуда не деться. Отец и Оливия, что бы там между ними ни происходило. Мать и ее новый муж, тот лощеный продюсер, в отношениях между которыми он улавливал какое-то странное напряжение. Встреча с матерью, которую он уже и не думал когда-нибудь увидеть. Ее решение не видеться с Кирсти после проделанной дороги, не проходить последние десять шагов до комнаты, где она была. А теперь – Делия. Гнаться за ней, словно какой-то лузер из сопливой комедии, чтобы попросить ее… О чем? Не рожать ребенка? Он не мог так поступить. Он любил ее. Он просто должен был оказаться здесь, когда она получит известие, каким бы оно ни оказалось.

Разумеется, его мать уже решила уехать. Он так и не смог представить себе будущее, в котором она вернулась бы и вела бы себя как настоящая мать, потому что такое будущее было невозможно. Она просто прошила его жизнь шаровой молнией, на мгновение покинувшей небеса. Он даже злиться не мог. Он просто сказал ей ехать, когда она об этом рассказала. Здесь ей делать нечего. Неправда, но у него еще оставалась кое-какая гордость.

Она предложила приехать, навестить ее. Познакомиться с Трикси.

Кто такая эта Трикси? Человек, которого его мать предпочла ему. Она сказала, это член семьи. Значило ли это, что Адам им не был? Он слишком устал, чтобы злиться на мать за то, что она сбежала тогда и снова сбежала сейчас, отправившись к какой-то девчонке, о которой он прежде и не слыхал, вместо того чтобы остаться с ним. Что он понимает? Быть может, он и сам поступил бы точно так же на ее месте. Конечно, он же подумывал о побеге, когда услышал новости от Делии. Адам увидел идущую медсестру. Черт! Делия должна вот-вот сдать тест. Пора решать: отвечать на вопрос или нет, бросить кости, раскрутить рулетку. Рискнуть всем. В конце концов, может, в этом и есть настоящий смысл жизни? В конце концов, худшее в этой семье уже произошло, и вот они все – побитые, потрепанные, но живые. В каком-то смысле по-прежнему семья. И он пришел, не сбежал, как в свое время Кейт. Должно же это хоть что-то значить.

Он шагнул к кабинету УЗИ. Может быть, он все же съездит в Лос-Анджелес – снова видения бирюзового бассейна и девушек в бикини. А может, и просто останется здесь и больше никогда не увидит мать. Станет отцом в двадцать два. Найдет работу, чтобы обеспечивать Делию – какой-нибудь офисный кошмар, который станет высасывать из него жизнь. А может, ему и понравится. Быть с ней, с их ребенком. Его мать будет приезжать к ним, или они будут навещать ее, и тогда ребенок будет плескаться в воде. Или просто окончательно выкинуть ее из своей жизни. Может получиться и так, и этак. Но если ребенок родится больным? Решит ли Делия все равно рожать? Он просто не знал.

Делия лежала на спине на кровати, распластав по-лягушачьи ноги, футболка была закатана, обнажая блестящий от геля живот. Ниже пояса она была накрыта какой-то грубой голубой бумагой. Она не сразу поздоровалась с ним.

– Твоя мама сказала, что ты здесь.

– Сюда нельзя! Кто вы такой?! – вскричала врач, сидевшая за аппаратом УЗИ.

– Он – отец, – сказала Делия. – Отец ребенка.

Он никогда не представлял себя в этой роли. Он был трудным сыном Эндрю, брошенным сыном Кейт, не сыном Оливии. Но не чьим-то отцом. Он никогда не был даже чьим-то парнем. Он не был готов к этому. Но что бы ни происходило в пока еще плоском животе Делии, он не мог этим управлять. Он запустил этот процесс, но дальше, что бы он ни делал, события пойдут своим чередом.

– Можете оставить нас на минутку? – попросил он врача. – Прошу прощения.

Он понимал, что вел себя грубо, что в глазах других он – неотесанный и злой парень. Это нужно было исправлять. Чтобы жить в этом мире, нужно соблюдать хоть какие-то правила. И он больше не был ребенком. Он не мог больше оправдываться тем, что его бросила мать. Ведь она, она вернулась хоть в каком-то виде. Все, что он воспринимал как должное, вдруг перевернулось вверх дном. Его интрижка, заведенная из мести, попытки причинить боль отцу, матери, Оливии, привела к соответствующим последствиям. У него не было венерических заболеваний, да и ребенок был не самой большой проблемой. Проблемой было то, что в нем, откуда ни возьмись, проснулась любовь. Он любил эту девушку даже здесь, под голубой бумагой, с бледными ногами, на которых волоски встали дыбом от холода, с облупившимся лаком на ногтях. Он любил Кирсти, застрявшую в интернате, и понимал, что должен пересилить себя и чаще ее навещать. Любил своего недотепу-отца, который его не бросил, и Оливию, которая его воспитала. Даже, наверное, свою мать, подавшуюся в бега, чтобы спастись, и оставившую его. Быть может, в его душе еще оставалось немного любви к ней, или хотя бы сострадания. А может, это было одно и то же. Он любил их всех. Это его бесило, но это было правдой.

Выйдя из клиники, где лежала Делия, даже не увидев, какой она стала, Кейт оказалась на шумной лондонской улице, в самом круговороте жизни, и вызвала такси, оставив машину детям. Она снова спасалась бегством. Не смогла повидаться с Кирсти и Делией, не смогла сорвать съемки фильма, снова подвела Адама, как и миллион раз до этого. Видимо, в этом и состояла ее сущность. Она собралась ехать сразу в Хитроу и взять билет на ближайший рейс, как минимум – в бизнес-класс. В конце концов, теперь у нее водились собственные деньги, она была успешной и не нуждалась в мужчине. Такси приехало через пару минут – почти невыносимая легкость современной жизни. Слишком просто стало действовать, едва решившись и даже не обдумав все как следует. Она села в машину, вспомнив, что багаж остался в гостинице у Конора. Едва ли это имело значение. Все можно заменить, а паспорт лежал у нее в сумочке. У нее всегда получалось путешествовать налегке. После того, как бросишь детей, мужей и родителей, бросить крем для лица и носки – дело плевое.

Сидя на заднем сиденье машины с кондиционером, проезжая по Лондону в изоляции от самого города, она позвонила Конору. Услышав гудок, она вовсе не была уверена, что он возьмет трубку. Но он взял.

– Да? – неуверенным голосом спросил он.

Кейт задумалась – чем он занят? Может быть, он просто вызвал такси и поехал обратно в Лондон, работая на заднем сиденье, ничуть не тронутый эмоциональным кризисом, охватившим остальную часть семьи. Словно его это не касалось.

– Привет.

– У тебя все хорошо? Я предложил подвезти их домой. Эндрю и Оливию. Они хотели остаться.

Как странно слышать от него их имена.

– Хорошо. Спасибо.

Сегодня он поступил так, как поступил бы муж. Он помог. Она снова задалась вопросом: достаточно ли этого?

– Я лечу в Лос-Анджелес. Написали из клиники. Трикси плохо, ей нужно, чтобы кто-нибудь был рядом.

Ответа не последовало. Только дыхание в трубке. Потом он все же ответил.

– Я же говорил тебе, что мы с тобой больше ничем не можем ей помочь.

– Говорил. Но я не брошу еще одного ребенка.

– Даже не твоего. И даже не моего, – горько рассмеялся он.

– Это… не важно. Она все равно ребенок.

В конце концов, клинику оплачивал Конор, значит, он это не серьезно. Трудно по-настоящему отказаться от кого-то.

Она услышала, как он с трудом втянул в легкие воздух.

– Кейт, я не… я никогда не хотел, чтобы так получилось. Понимаю, что был… что последние несколько лет были трудными, – он замялся, и она поняла, как он напряжен, с каким трудом он пытается сказать хоть что-то. – Я… Прости. За все. За фильм. Я не стану его снимать, если не хочешь. Наверное, пока я не увидел этот интернат, я не понимал, с чем тебе пришлось столкнуться. Сколько боли ты пережила. Пожалуйста, знай: я не стану осуждать тебя за то, что ты ушла. Даже если ты сама будешь себя осуждать. И за остальное: и за ребенка, и за Трикси, и… за все. Прости.

Слышать такое от него было непривычно. Она вдруг поняла, сидя в машине, гнавшей прочь от него, насколько вообще можно было гнать в Лондоне, что они на самом деле любят друг друга. Просто, наверное, этого было недостаточно. Наверное, никто из них не знал, чего будет достаточно.

– Когда ты вернешься в Лос-Анджелес… Что с нами будет?

Страх перед этим вопросом вдруг куда-то улетучился. Она пробила дыру в собственной семье, но эти люди, которых она сегодня увидела, выстояли. Понятно, что Адам вырос озлобленным юношей, но, наверное, он всегда был таким, даже тогда, когда весь в крови орал на ее груди, едва появившись на свет. Он любил Делию, это было очевидно, а значит, вовсе не был плохим человеком. Возможно, у них получится. Эндрю и Оливия… Она правильно сделала, что оставила их вместе. Быть может, теперь они наконец смогут понять, кто они друг для друга, вместо того чтобы жить с ее призраком. Может быть, как-нибудь в другой раз она увидит Делию, девочку-ангела из прошлого, и, возможно, ее ребенка. Не исключено, что ребенок родится здоровым, или Делия может решить не рожать на этот раз, но в будущем могут быть другие дети – у Адама, у Делии, или у обоих. И еще была Кирсти, но тут воображение подвело Кейт – груз вины был настолько велик, что она едва не сломалась. Всегда оставался следующий раз, еще один шанс для Кейт стать лучше, встретиться с дочерью, которую она покинула. Пока еще рано ставить на себе крест.

– Я хочу, чтобы мы оставались самими собой. Вместе. Мужем и женой.

– А Трикси?

– Если хочешь, я могу… я могу попытаться наладить с ней отношения. И твои дети. Мы можем быть… чем-то вроде семьи. Или хотя бы попытаться.

Он попытается, она попытается, но следует ли делать усилия над собой в таких вещах: любить людей, быть семьей?

– Это не так-то легко.

– Нет. Мы может только постараться. Так что скажешь? Я лечу обратно сегодня вечером. Ты готова начать все заново вместе со мной?

Она не ответила на его вопрос. Слышала, что он ждет на другом конце. Может быть, для них все кончено: второй развод, одиночество в пятьдесят. Она может ненадолго переехать к Сьюзи, искать утешения среди женщин, друзей. Удариться в активизм, прикинуться хорошим человеком, чьи действия имеют значение. У нее была работа, были друзья. Семья, романтическая любовь – это еще не все. Ее жизнь была разделена надвое мужьями: от одного она отказалась сама, другой на деле никогда ей не принадлежал. В каком-то смысле она уже много лет провела в одиночестве. Ей пришлось бросить собственных детей ради этой роскоши, возможности узнать, где начинается и заканчивается ее собственная личность. И вот – результат. Машина едва ползет по лондонским пробкам, а всего в нескольких милях ее муж сидит на телефоне, но она не спешит отвечать.

– Я так испугался, когда ты уехала, – сказал он, но тут же понял, что это можно принять за попытку давить на чувство вины. – То есть я рад, что с тобой все в порядке.

– Нечего было бояться, – ответила Оливия, по-прежнему глядя на Кирсти.

Они снова вернулись в комнату отдыха и теперь сидели возле нее на неудобных креслах с порванной и покрытой пятнами обивкой. Девочка даже и не подозревала, что ее мать была совсем рядом, но так и не зашла ее повидать. Или это было не так? Эндрю гладил ее по руке – мягкая кожа, коротко подстриженные ногти, чтобы не расчесывала себя. Другую руку держала Оливия.

– Понимаешь, Кирсти – единственная, с кем я могу поговорить. Делия… Конечно, я люблю ее больше жизни, но все так сложно. Я не могу указывать ей, что делать с ребенком. Я не вправе. Адам всегда злой. А ты…

– Я – никчемный, – сказал он. – Верно?

Она вздохнула.

– Как я устала от твоего самобичевания, Эндрю.

– Знаю. Я тоже.

– Ты получил все, чего хотел. Книгу, экранизацию. Кейт вернулась.

Он едва не рассмеялся.

– Думаешь, я именно этого хотел?

– Разве не этого ты ждал столько лет? Разве не поэтому мы с тобой никогда… в общем… Не поэтому у нас все так?

Она нежно утерла слюну с лица Кирсти. Девочка, казалось, заметила его присутствие и с негромким гуканьем помахала ему руками. Понимала ли она, что он – ее отец? За годы улучшения он начал верить, что она его узнает, но теперь снова сомневался в этом. Возможно, это и не важно, узнает она его или нет. Почему ни один из родителей не мог заботиться о ней с такой же самоотверженностью, как Оливия? Возможно, неродному человеку это давалось проще. Меньше боли, мыслей о ребенке, который мог бы быть, хотя, конечно, это было невозможно. Того ребенка не существовало.

– Нет, Оливия. Конечно, нет, – сказал он. – Я… Я не думал, что она когда-нибудь вернется.

– Что ж, она вернулась.

– Не вернулась. Не в этом смысле. Она не останется. Сомневаюсь, что еще когда-нибудь ее увижу.

Хоть она и сказала, что, может, в следующий раз. Так что кто знает?

Кирсти издала звук, не то дискомфорта, не то боли. Теперь он хотя бы мог что-то сделать, поговорить с ней. Все еще ощущая неловкость, он показал знак. «Что случилось?» Годами он не решался задавать дочери этот вопрос, потому что считал, что она не могла ответить или хотя бы понять. Но теперь она робко сложила пальцы в какой-то жест. «Хочу есть». Она проголодалась. Его сердце заколотилось от вида этого жеста, от осознания его смысла. Даже после ее болезни, после всех утрат она пыталась общаться. Что-то еще оставалось. Может быть, она еще все вспомнит, даже научится чему-то новому. Он должен дать ей что-нибудь – рисовый хлебец или банан, или что-то в этом роде, и тогда она почувствует себя лучше. Теперь они нашли общий язык, пусть и примитивный. Кирсти могла, хоть и с трудом, говорить с ними, и казалось таким чудом смотреть в бездонную глубину ее глаз и понимать, что у нее есть мысли, желания.

Но как с помощью примитивных жестов объяснить Кирсти, что ее мать вернулась? Да и помнила ли она, что у нее есть мать? Или она считала матерью Оливию? Ту женщину, что ухаживала за ней с детства. Другая ушла, когда девочке еще не исполнилось и шести. Да и кто для нее мать? Та, что произвела ее на свет, или та, что осталась с ней?

Он нашел в кармане печенье – пакетик из гостиницы, который машинально прихватил по многолетней привычке всегда иметь при себе перекус, чтобы успокоить истерики Адама. Разломав его на кусочки, Эндрю покормил девочку. Довольно повизгивая, Кирсти съела печенье, и Эндрю попробовал снова.

– Оливия, понимаю, что никаких моих извинений не хватит, чтобы искупить произошедшее вчера вечером. Да и все остальное. Все эти годы. Я не должен был позволять тебе столько делать для нас. Переселяться к нам, становиться мачехой и женой, только…

– Только не совсем.

– Верно.

В душной комнате, полной голосов и запахов, они долго сидели молча.

– Ты этого хотела? Выйти за меня замуж?

Она ссутулилась, и он вдруг увидел, какой она будет в старости: худой, слабой, нервной, все глубже увязающей в повседневности и заведенном порядке. Всегда рядом. Едва он подумал о будущем, в котором она всегда будет рядом, как сразу увидел, насколько ошибался, принимая это как должное. Она так щедро делилась любовью, а он даже не осознавал этого.

– Я всегда хотела только того, чего хотел ты.

– Я хочу тебя. Хочу, чтобы ты вернулась. Не как псевдомать, не для того, чтобы ты ухаживала за Кирсти. Просто чтобы ты была со мной. До самой старости.

Он представил себе их жизнь. Как они передают друг другу газеты, если, конечно, в будущем еще останутся газеты. Доразгадывают друг за другом кроссворды. По очереди готовят друг другу ужин. Тихие вечера. Оторвав голову от ноутбука, видеть, что она принесла травяной чай. Хорошая жизнь. Адам и Делия – возможно, пара, и, возможно, это будет немного странно, но они не были родственниками. Этот ребенок, или другой ребенок в будущем. Если он будет как Кирсти. Или не будет. А если и будет, то это выбор Делии, и, в конце концов, справлялись же люди. Люди справлялись и с такими ситуациями, которые невозможно себе представить.

Оливия дрожала.

– Я думала, что нашла убежище. Спряталась в твоей семье, словно кукушка или кто-то в этом роде, ухаживая за детьми и понимая, что они никогда меня не полюбят, пытаясь компенсировать то, что произошло с Делией, что я бросила собственную дочь… Это я виновата. Если она родит этого ребенка.

– Конечно же, ты не виновата! Виноват Адам!

– Адам не хочет этого ребенка. Это Делия с ее потребностью кого-нибудь любить. Потому что я бросила ее, даже не сказав, кто ее отец. Понимаешь, я не лучше Кейт. Все эти годы я могла без опаски осуждать ее, убеждать себя, что я лучше нее. Но это не так. Просто она оказалась смелее.

– Это не имеет значения. Делия знает, что ты ее любишь. Адам тебя тоже любит. И Кирсти…

Ну вот, снова он ударился в милосердное вранье. Способна ли Кирсти любить? Откуда берется любовь? Какими качествами нужно обладать, чтобы испытывать ее? Он понятия не имел.

– А ты?

Он годами размышлял об этом, пытаясь понять любовь, пытаясь понять свои чувства. Но что еще это могло быть – это чувство родства с другим человеком?

– Наверное, я всегда любил тебя. Пожалуйста, Оливия. Вернись. Выходи за меня замуж. Будь со мной по-настоящему. Понимаю, что должен был сделать это пятнадцать лет назад, но не сделал, и вот к чему это привело. Ты согласна?

Ответа не последовало. Ее лицо ничего не выражало, и Эндрю ничего не мог по нему прочитать. Сидя в ярко освещенной шумной комнате по обе стороны от его дочки, после пятнадцати лет ухода от вопроса, Эндрю ждал от нее ответа.

Делия внимательно смотрела на него. В ней чувствовалась странная уверенность. Она не отводила глаз, не сомневалась в себе.

– Ну, вот ты меня и нашел.

Он сел рядом на неудобный пластмассовый стул.

– С тобой все в порядке?

– Немного тошнило и пучило. Просто удивительно, как быстро это начинается. А в остальном – в порядке.

Она всегда была такой: притворялась, что все хорошо, спокойная, как удав, во всяком случае внешне. Может быть, поэтому она и любила его, хоть он этого и не заслуживал, потому что он единственный понимал, что происходит на самом деле. Если она вообще его любила. Он понятия не имел, что она сейчас чувствует.

– Я не о физическом состоянии. Я имею в виду – как ты сама? Ты давно об этом узнала?

Она наморщила носик.

– Кажется, несколько недель. Долго откладывала тест на беременность.

– Почему?

– Потому что я понимала, что все будут меня отговаривать. Ты ведь за этим приехал, верно? Отговорить меня?

С этими словами она положила ладонь на живот. Как беременная женщина, желавшая этой беременности.

– Я хотела хотя бы сама принять решение.

– Ди, тебе – двадцать один. Мне – двадцать два. Это на всю жизнь. Разве ты не хочешь чего-то добиться? Ты еще даже не доучилась!

Она пожала плечами.

– А смысл? Работы все равно нет, если только не хочешь увязнуть в бездушной корпоративной трясине и выгореть к тридцати. Или мне пойти работать за гроши в кофейню? Или выкладывать в сеть уроки йоги? Это все – такая бессмыслица. Ребенок – это хотя бы реальность. Я молода, здорова. Почему бы мне сейчас не родить?

Адама охватила злость.

– Потому что это не так просто! Ребенок может быть… болен.

– Верно. Поэтому я и пошла на тест. Им нужно будет взять у меня анализ крови – УЗИ пока может ничего не показать. Я решила, что должна тебе хотя бы это.

– Хотя бы!

– Ты можешь ничего не делать. Это не обязательно.

– Блин, Ди! Я – не моя мать! Я не могу стать отцом ребенка, а потом не иметь к нему никакого отношения! – Хотя ведь именно об этом он сначала и подумал, верно? – А если тест скажет, что ребенок – больной? Ты будешь рожать?

– Честно? Не знаю, – ответила она, немного помолчав. – Нужно будет разобраться в собственных чувствах, если так будет.

Какая чушь!

– Я хотел, чтобы мама поговорила с тобой. Рассказала, каково это. Родить ребенка, а потом понять, что с ним что-то не так и это навсегда.

– Она здесь? – Делия оторвала голову от кушетки.

– Снаружи. Точнее, была.

Он слишком устал, чтобы все объяснять. Чувствовал себя старше своих лет.

– А… Я бы хотела как-нибудь снова с ней встретиться. Но не сейчас. Адам, это должно быть наше решение.

– Твое решение, – с горечью бросил он.

– Ну, да. Так и есть. А Кирсти… Понимаю, это тяжело, но…

– Ты не понимаешь! Все эти годы тебя даже рядом не было! Может быть, тебе и приятно видеть ее сейчас, когда она всегда чистая, общается жестами, говорит с нами, но тебя не было там все эти дерьмовые годы, когда она постоянно кричала, ее тошнило, ноги были вечно в гипсе, чтобы выпрямить их, но она этого не понимала и постоянно выла от боли, и у нее каждый день случались припадки, она не могла дышать, едва не умирала, и… Господи, Делия! И только не говори, что я жалею о том, что она родилась! Это не то же самое, что представлять себе несуществующего человека. Это меняет всю твою жизнь.

Наверное, его мать не ушла бы. Он мог вырасти не таким злым, а счастливым юношей с видами на карьеру. Без Оливии. Возможно, без Делии.

– Я знаю, что это было нелегко.

– Тогда почему? Почему просто не покончить с этим?

– Потому что я совсем не знаю, что правильно, Адам! – ее голос вдруг стал резким. – Имею ли я право решать, кому жить, а кому нет? Кто заслуживает шанс?

– Ох, бога ради! Только не надо тут строить противницу абортов. В чем действительно дело? Хочешь милого малыша, чтобы любить его, так?

– А почему бы и нет? – они оба перешли на крик, наверное, тревожа женщин, ожидавших своей очереди. – У меня почти не было матери, не было отца. У меня не было семьи – только бабушка и дедушка, и им уже недолго жить осталось.

– У тебя есть я!

– У меня нет тебя, Адам. Кто мы друг другу? Ты никогда не хотел отношений, не хотел семьи. Ты часто говорил, как это глупо. Господи! Ты же сам в двенадцать лет просил сделать тебе вазэктомию! С чего тебе вдруг захотелось бы растить ребенка вместе со мной?

Он чувствовал, что все сильнее и сильнее закипает от гнева.

– Да, я ничего этого не хотел. Но я хочу тебя. Я хочу того, чего хочешь ты. Разве ты этого не видишь? Это ты последние два года отталкиваешь меня.

Она прикусила губу. Ему показалось, что она никогда не была более прекрасна, чем сейчас – бледная, испуганная и злая.

– Я не хотела рисковать. Любить тебя и потерять, зная, что ты ничего этого не хочешь. Ни настоящих отношений, ни любви.

– Люди могут меняться, – неожиданно для себя произнес Адам. – Посмотри на наших родителей. Ты хочешь сказать, что все же любишь меня?

Она закатила глаза.

– Господи, Адам! Конечно люблю. Но дело не в этом.

На мгновение он ощутил радость – резкую вспышку посреди боли и страха. Она любит его.

– Так давай хотя бы поговорим о том, что делать.

– Я знаю, что ты скажешь. Ты не хочешь, чтобы я рожала, если у ребенка будет этот ген.

– Ди, большинство людей не захотели бы этого, если бы у них был выбор. Ты должна это понимать.

– Но посмотри на Кирсти. Она живет, ее любят.

Губы Делии дрогнули.

– Только не впутывай в это Кирсти. Даже не смей!

– Но мы должны думать о…

– Это не то же самое, что желать ей смерти, и ты это знаешь. Я просто… просто…

Что-то происходило с лицом Адама. Нос заболел, словно его обожгло, горло сдавило. Черт! Он плакал. Господь всемогущий! Делия протянула руки, и он положил голову ей на живот, прямо на холодный гель. Он чувствовал его запах, а под ним – тепло ее кожи. Там, внутри, происходило чудо. Жизнь, которой прежде не было, теперь существовала, пусть и оставалась пока крошечной.

– Что нам делать? – плакал он, задыхаясь. – Что делать?

Она гладила его по голове, а его слезы, теплые и соленые, лились ей на живот, смывая гель.

– Я в самом деле не знаю. Поэтому тебе и не говорила.

– Я тоже не знаю.

– А если мы так и не выясним?

– Что?

– Просто… не станем выяснять. Ребенок может родиться и здоровым.

Мысли проносились в его голове одна за другой. Он вообще не хотел ребенка, даже здорового. Это было безумие. Русская рулетка, в которой патроны в половине гнезд барабана. Но он хотел ее. И он хотел, после целой жизни холода и отчуждения, чего-то человеческого. Ему хотелось чувствовать. Он не был своей матерью, уже направлявшейся в аэропорт, прочь из его жизни. И, наверное, правильно, что она тогда сбежала. Возможно, она погибла бы, как ее подруга Эйми, или спятила бы. Кто знает?

– Боже… Прости…

Он не плакал с двенадцати лет.

– Не извиняйся, – снова серьезно посмотрела Делия. – Решать тебе, Адам. Если хочешь, мы сделаем тест. Если нет, мы просто… не станем.

Господи! Да кто вообще знает, что правильно? Как она могла переложить груз выбора на него – рискнуть всем, рожая ребенка, которого он не хотел? Возможно, глубокого инвалида? Или заставить ее прервать беременность и рисковать потерять ее? Разбить ей сердце, то самое доброе чистое сердце, которое он любил? Адам лежал, чувствуя ее пальцы на своих волосах, биение ее пульса сквозь натянутую кожу на животе.

– Ладно, – пробормотал он.

Сегодняшний день окончательно вымотал его: мать, Оливия, теперь – это. Он сдался.

– Что?

– Ладно. Давай не будем выяснять. Просто поедем домой.

У них даже не было общего дома. Они даже не были парой. Или все же стали после того, как она сказала, что любит его. Может быть, этого достаточно. Может быть, они сделают тест в другой день, хотя времени для этого скоро не останется, и тогда останется только ждать и надеяться. Он действительно понятия не имел.

Адам всегда считал, что надеяться – глупо. Просто еще один способ причинить себе боль. Но Кирсти научилась говорить, он сам научился любить, а его мать вернулась, хоть раньше все это и казалось невозможным. Поэтому кто знает, что может случиться? Никто.

Он взял ее за руку и помог встать и надеть джинсы, а потом вывел из крошечной неприметной комнатки, где они могли получить ответ на вопрос, навстречу будущему, которого не знали. Он крепко держал в своей ладони ее тонкую ладонь и не хотел ее отпускать.

Этого всего так легко могло бы и не случиться.

Она пошла в паб с подругой, чье имя потом никак не могла вспомнить, хотя звали ее Мария. Даже не подругой – коллегой из службы новостей, в которой Кейт занимала низший уровень иерархии, поднося воду в бумажных стаканчиках и сопровождая посетителей по лабиринту коридоров. Ей было все равно – она была там, где нужно, и уже подавала резюме на должности в службе новостей за пределами Лондона. Она едва не отказалась идти с Марией, которую недолюбливала из-за напыщенности и зловонного дыхания, но прошел слух, что в этом пабе репортеры собираются отмечать чей-то день рождения, и Кейт захотелось пообщаться с коллегами.

Потом они едва не отказались туда войти – в последний момент Марии не понравилось, что в пабе слишком людно, и она стала утверждать, что репортеры имели в виду паб на другой стороне площади, но Кейт ее переубедила. Она сама не знала зачем. Может быть, потому что ей нравилось настаивать на своем, или потому что ее влекли огни паба, радостный гул голосов людей, отдыхавших после работы.

Потом могло не произойти и многих других событий. Они могли уйти, когда поняли, что репортеров там все-таки нет. Они могли стоять по другую сторону от барной стойки, потому что свободных стульев не было, пока Мария жаловалась на парня, в которого была влюблена. Кейт могла купить первую пару бокалов белого вина, и тогда за второй к бару отправилась бы Мария, а не она. Ее могли обслужить немного быстрее. Или он мог бы купить себе выпить в другой момент, или заговорить с кем-нибудь, или они оба могли оказаться не в настроении для разговора с незнакомцем. Как бы то ни было, все сошлось, и около двадцати восьми минут девятого в пятницу, 14 марта 1997 года Кейт оказалась в очереди у барной стойки в пабе недалеко от собора Святого Павла, помахивая десятифунтовой купюрой в тщетной надежде привлечь внимание девушки за баром, которая обслуживала компанию юристов из Сити, рассчитывая на чаевые. Она глубоко вздохнула, и в этот момент над ухом раздался голос.

– Если хотите, я могу включить ваш заказ в наш счет. Не думаю, что кто-то заметит. Они только что заказали десять бутылок хорошего шампанского.

Говоривший оказался молодым человеком лет двадцати пяти, как и она. Один из юристов, но одетый в недорогой костюм и довольно небрежно выбритый, поэтому она решила, что он – стажер, которого скоро низвергнут обратно из высших эшелонов корпоративной юриспруденции. Он носил очки, что ей понравилось, и держался просто и без претензии.

– Спасибо. Только пару бокалов белого вина.

Она оглянулась на Марию, которая теперь болтала с другим юристом и, казалось, немного оттаяла. Она была из тех женщин, которые оживают только тогда, когда рядом есть мужчина.

– Конечно.

Мужчина привлек внимание девушки без особого труда, что ему никогда больше не удастся, хотя, конечно, в тот момент Кейт не могла этого знать. В последующие годы она иногда вспоминала этот момент, когда у нее сложилось ошибочное впечатление о нем, и задумывалась, как легко это могло все изменить.

– Два бокала белого вина, пожалуйста. Спасибо. Да, на тот же счет. И пинту «Боддингтона».

Он не сказал, какого именно вина, что подтвердило ее догадку – он был не совсем из этого мира. Как и она сама. Он был вежлив с девушкой за стойкой, говорил с ней без снисхождения или скрытых подкатов, как многие из мужчин, с которыми Кейт приходилось работать.

Он передал ей бокалы.

– Вот, пожалуйста.

Кейт приняла у него вино.

– Вы точно не хотите, чтобы я отдала деньги?

– Честно говоря, так мне немного легче смириться с тем, что весь день я по сути помогал торговцу оружием уклониться от налогов.

– А… Ну, в таком случае…

Она задумалась. Хочет ли она поговорить с ним или вернуться домой и смотреть новости, отмечая самые громкие истории, чтобы завтра пойти на работу с новыми идеями? Проснуться свежей и отдохнувшей? Какой ей толк от мелкого юриста? Как он вписывается в ее планы на жизнь? Он вообще был не в ее вкусе – ей больше нравились регбисты, шумные и уверенные в себе. Но с ними у нее не складывалось, а он по-прежнему стоял и улыбался ей выжидающе, но ненавязчиво. И вот Кейт неожиданно для себя сказала:

– Я – Кейт.

– Эндрю. Привет.

– Привет.

Она поднесла холодный бокал к губам, ощутив резкий запах дешевого вина, а он приветственно поднял стакан с пивом.

– Рад с вами познакомиться. Впервые за всю неделю разговариваю с женщиной, которая не смотрит на меня как на пустое место.

Кейт понимала, почему так получилось: он не был ни высоким, ни громкоголосым, ни особенно красивым, но вполне мил и свободно и искренне смотрел ей в глаза без суеты и заигрывания. Вдруг ощутив усталость, накопившуюся за те месяцы, что она пыталась оказаться не там, где была, Кейт решила, что для разнообразия будет неплохо немного постоять и поговорить с ним. Отдохнуть. Всего на минутку.

Позднее, когда у нее появилось время подумать об этой встрече и обо всем, что могло не произойти, она вспоминала, как бросала взгляды на большое окно паба и видела их отражение поверх вида на сырую черную улицу, пестрящую неверным светом фар проезжающих машин, и задумывалась: остановила бы я это, если бы могла? Взяла бы я за руку ту девчонку, которая считала, что знает все на свете, но на самом деле не знала ничего, чтобы вытащить ее на улицу? Направила бы ее по другому пути? Знай она тогда все, что ждет впереди: дети, любовники, измены и боль, поступила бы она иначе? По правде говоря, Кейт так никогда и не нашла ответа.

Писать эту книгу было тяжело и долго, поэтому я благодарна всем, кто помогал мне проделать этот путь.

В первую очередь хочу поблагодарить моего чудесного агента Диану Бомонт, которая, кажется, никогда не возражала, если в творческих поисках меня кидало из одного жанра в другой!

Спасибо издательству Corsair, ставшему для меня вторым домом, особенно Джеймсу Гарбуту, Оливии Хатчингс и Элисон Гриффитс за тактичность, проявленную при редактировании. Мы были по-настоящему на одной волне – настоящая удача при работе над такой книгой.

Благодарю своих друзей-писателей Сару Дэй, Анджелу Кларк и Лору Барнет, читавших ранние редакции, а также Дану Мейси, прочитавшую книгу (хотя на самом деле ты же ее не читала!) и сказавшую, что ей понравилось.

Наконец, я хочу поблагодарить свою семью, давшую согласие на публикацию этой книги. Она не о жизни нашей семьи, но описанные в ней чувства, безусловно, основаны на реальных событиях. И я хочу сказать всем, кто оказался в подобной ситуации: вы – самые сильные люди в мире, и я восхищаюсь вами и люблю вас.

Алан Шугар – британский бизнесмен и политик. (Здесь и далее прим. перев.)

Миксоматоз – вирусное заболевание, которое в 1950-х годах в Австралии пытались применять для борьбы с чрезмерно размножившимися кроликами.