<p>Роберт Артур</p><p>ШУТНИК</p>

Идея принадлежала Брэдли, газетчику из «Экспресс». Ночь в грязноватой комнатке полицейского управления тянулась долго, и собравшиеся на «вахту» репортеры в ожидании какого-либо происшествия коротали время за картами.

— А что если подшутить над старым Хендерсоном? — предложил Брэдли, сбрасывая карту.

Поп Хендерсон был ночным служителем в морге, находящемся в подвале здания. Это был медлительный старик, возрастом за семьдесят, а мозги у него шевелились еще медленнее, чем тело. Ему следовало уйти с муниципальной службы на пенсию еще несколько лет назад, но его жена была инвалидом, приходилось ее содержать, а на одну пенсию вдвоем вряд ли протянешь. Поскольку обязанности служителя не были обременительными, начальство смотрело на возраст Хендерсона сквозь пальцы.

— А как именно? — спросил высокий и тощий Фэрнесс, ведущий колонку криминального репортажа в газете «Экспресс». Брэдли объяснил.

— Мне это не нравится, — покачал головой Фэрнесс. — Оставь старика в покое.

Но Брэдли не так-то легко было урезонить. Он слыл заядлым шутником, автором оригинальных розыгрышей. Шутка для него являлась самоцелью, объект же не представлял особого интереса.

Он принялся уговаривать приятелей, и в конце концов Фэрнесс, не любивший препираться, сдался. Морган, покладистый парень из «Кроникл», уже пропустивший пару стаканчиков, согласился сразу. Итак, они втроем цепочкой спустились вниз, в большой и мрачный морг, где в крошечной конторе сидел в ожидании конца смены Поп Хендерсон. Из-за близорукости он не коротал время за чтением. И не слушал радио. Просто сидел и ждал конца смены.

Вдоль одной из стен главного помещения располагались двадцать ячеек, размером в поперечнике восемнадцать на двадцать четыре дюйма — как раз, чтобы вместить взрослого человека, не намеревающегося ворочаться. Но никто из их обитателей вовсе и не собирался этим заниматься. В ячейках поддерживалась достаточно низкая температура, а поскольку число несчастных случаев и неопознанных жертв в большом городе почти всегда было близким к норме, часть ячеек обычно была занята.

— Поп, — позвал Брэдли, — мы хотели бы взглянуть на номер одиннадцать. Есть информация, что это тот самый пропавший банкир из Нью-Йорка.

— Одиннадцатый? — Хендерсон медленно поднялся и повел их вдоль ячеек. Щелкнув маленькой дверцей под номером одиннадцать, он выдвинул скользящий поддон на полную длину. На нем покоилось покрытое простыней тело. Брэдли отогнул краешек и притворился, будто изучает лицо.

— Вроде бы он, — кивнул репортер. — Все приметы совпадают. Ты не принесешь нам формуляр на этого парня, Поп?

— Хорошо, мистер Брэдли. — Ночной служитель побрел прочь. Брэдли подмигнул Фэрнессу, и тот последовал за Хендерсоном в конторку. Едва они исчезли из виду, Брэдли и бывший чуть навеселе Морган занялись подготовкой розыгрыша.

Фэрнесс задержал служителя в конторе, изучая приемный бланк на номер одиннадцать, пока не пришел Морган.

— Не стоит беспокоиться, Поп, — сказал тот, подавляя смешок. — Кажется, мы ошиблись. Можешь уложить одиннадцатого на место. Пойдем-ка, Фэрнесс, мы успеем сыграть кон-другой в карты.

Оба газетчика удалились за поворот и принялись ждать. Поп терпеливо и педантично вернул бумаги в соответствующие папки. Затем с медлительностью, присущей человеку, проведшему на этой работе полжизни, зашлепал назад, в главное помещение, где у открытой секции виднелась укрытая простыней фигура.

Едва он приблизился к ней на дюжину ярдов, простыня зашевелилась. Из-под нее донесся театральный стон, затем укутанная фигура медленно поднялась, и ткань соскользнула с лица, в котором близорукий старец в тусклом свете морга не смог распознать Брэдли.

— Где я? — глухо произнес репортер. — Что-вы-со-мной-сделали?

Поп Хендерсон боязливо остановился и уставился на указующую на него, обернутую простыней руку Брэдли.

— Ты! Что ты со мной сделал? Ты-пытался-убить-меня.

Все звучало грубо, как и большинство шуток Брэдли, но задача была лишь в том, чтобы подействовать на притупившийся с возрастом разум старика. С точки зрения Брэдли эффект был удовлетворительным. На миг Хендерсон точно прирос к полу, задыхаясь, будто от нехватки воздуха. Затем повернулся и шаркающей трусцой бросился к лестнице, так быстро, как не бегал уже лет двадцать.

— Господь всемогущий, он жив, — вопил старик. — Жив! Он ожил! Сержант Робертс! Быстрее сюда! Один из покойников ожил!

Задыхаясь, он прошаркал мимо Фэрнесса и Моргана вверх по лестнице к дежурному сержанту. Дэйв Брэдли, посмеиваясь, спрыгнул с поддона двенадцатой секции, забросил внутрь простыню и захлопнул дверцу.

— Живо, ребята! — пробулькал он, давясь от смеха. — Бегом по другой лестнице, пока не появился сержант. Его настолько замучила язва, что он непременно отыграется на нас!

Уже из комнаты для прессы они услышали, как служитель вместе с грузным сержантом направляется по коридору к лестнице. Хендерсон несвязно бормотал:

— Он сел, серж… Говорю вам, сел и уставился на меня, и…

Оба исчезли за поворотом, и голоса замерли. Брэдли откинулся на стуле и расхохотался. Морган стеснительно хихикнул и смолк. Фэрнесс, уже поругивая себя за то, что согласился участвовать во всем этом, закурил и тут же погасил сигарету.

Через три минуты жирный дежурный сержант появился в коридоре, подошел к репортерской и сердито уставился на них.

— Поиграли в покойничка? — проворчал он. — Забава в духе деток из «Городка чудес»![1]

И зная, насколько именно можно выражать недовольство прессой, он грузно зашагал к своему столу.

— Видели его физиономию? — выдавил Брэдли, корчась от смеха и, как обычно, восторгаясь собственной шуткой. — Покраснела, словно чирей на горбу у верблюда… Да что с вами, ребята? — Бредли запнулся, не дождавшись одобрения от приятелей. — Вы что, не понимаете шуток?

— Я ухожу, — объявил Фэрнесс и потянулся за шляпой. — Если позвонят из конторы, скажите, что я занят проверкой по материалу.

И он вышел.

— Хлюпик, — проворчал Брэдли.

Морган, уже трезвея, пожал плечами.

— Может, сама идея не столь уж хороша, — заметил он. — Думаю пойти пропустить стаканчик и катиться домой. Редакция наверняка уже дрыхнет.

Он тоже ушел, а Брэдли скорчил гримасу, извлек сигару и, откусив кончик, выплюнул его на пол.

— Ненавижу людей, не воспринимающих шутки, — проворчал он, раскуривая сигару.

К двери, шаркая, подошел Поп Хендерсон и заглянул в репортерскую.

— Вам не следовало делать этого, мистер Брэдли, — скорее утвердительно, чем укоризненно произнес служитель. — Мне было плохо, но я не обижаюсь. Хуже то, что вы впутали меня в неприятности с сержантом Робертсом. Он и раньше часто жаловался на меня, а уж из-за этого случая рассердился, как никогда… Едва мы спустились в морг и обнаружили, что все трупы на месте, он сказал, что я — фантазер, а когда я рассказал про вас, он сразу понял, что это один из ваших розыгрышей.

Хендерсон перевел дыхание, пристально, но беззлобно глядя на Брэдли. Тот с нарочитой неторопливостью занялся сигарой.

— Сержант сказал, что если я еще раз попадусь на розыгрыш или совершу какой-то другой промах, он непременно обеспечит мне уход на пенсию, мне, мол, давно пора отдыхать. Так что, пожалуйста, перестаньте шутить, мистер Брэдли…

Он постоял еще минутку и, шаркая, ушел прочь. Репортер пожал плечами, выдохнул колечко дыма и потянулся к телефону.

— Редакцию новостей «Экспресса»… Брэдли. Здесь все спокойно. Пайпер уже ушел? Порядок. Я отправляюсь домой и прошу не искать меня до завтра.

Он повесил трубку, выдохнул очередное колечко и ушел.

Оказавшись на темной, холодной улице, Брэдли заколебался: настроение было испорчено, и сейчас ему хотелось в большей степени, нежели спиртного или женщин, окунуться в атмосферу веселой, бесшабашной шутки. Пожалуй, выпью, решил он. Идти туда, где могли оказаться Морган или Фэрнесс, ему не хотелось, поэтому он направился в маленький бар возле доков, куда не заглядывала репортерская братия.

Помещение было маленьким и грязным, но спиртное подействовало согревающе. После третьей порции настроение поднялось, и Брэдли повеселел. Еще порция — и его охватила прежняя жажда розыгрыша, он тут же принялся обдумывать очередную шутку. Что за вечер без доброго розыгрыша и разделенного с приятелями веселья? К черту Фэрнесса и Моргана. Жалкие зануды.

Газетчик огляделся. Шел третий час ночи, и бар почти опустел: кроме него, лишь бармен и какой-то мелкий высушенный тип, упирающийся ботинком в латунные перила для ног и пьющий пиво. Похоже, бармен относился к людям, способным посмеяться, ну а малышу ничего другого не останется — уж слишком он тощий.

Сдерживая улыбку, Брэдли нагнулся, словно завязывая шнурок, и проворно всунул спичку между подметкой и верхом ботинка пьянчужки. Зажег ее, выпрямился и заказал еще одну порцию.

Когда бармен наливал виски, репортер подмигнул ему и кивнул в сторону коротышки-посетителя.

Бармен непонимающе уставился на него. Брэдли улыбался, сдерживая смех. Вдруг человечек издал вопль и запрыгал на одной ноге, лихорадочно сбивая небольшое пламя на ботинке ладонью.

Брэдли рассмеялся, поглядывая на бармена и ожидая одобрения. Коротышка опустил ногу и с рычаньем повернулся к репортеру.

— Сук-н-сын, — выдохнул он смачно и не совсем отчетливо. И размахнулся.

Газетчик как раз поворачивал голову, и удар пришелся точно по губам, расплющивая их о зубы. Он зашатался и, не успев ухватиться за стойку, всем телом рухнул навзничь, ударившись шеей о латунные перила. Он еще успел ощутить зловещий хруст в основании черепа, и тут же все погрузилось во тьму.

— Ну и слизняк! — человечек злобно посмотрел на лежащего. — Поймать меня на «велосипед». Меня — Кида Уилкинса!

Бармен вперевалку обогнул стойку, вытирая руки о передник.

— Ты слишком сильно ударил его, Кид, — пробормотал он, наклонившись. — Уж очень он неподвижен.

— Обычный хук левой, — проворчал коротышка. — Расшатал пару зубов, вот и все. В следующий раз прикинет раз-другой, прежде чем затевать дурацкие шутки…

— И голова у него уж очень странно повернута, — обеспокоенно заметил бармен. — Тебе не кажется, что…

Не договорив, он присел на корточки. Руки его нащупали пульс репортера, потом нырнули под рубашку. С побелевшим как мел лицом он выпрямился.

— Он мертв, — хрипло произнес бармен. — Как мороженая рыба.

— Мертв? — высушенный человечек быстро провел тыльной стороной ладони по губам. — Майк, это несчастный случай! Я же ударил его вовсе не сильно. Понимаешь, это несчастный случай!

— Само собой, Кид. Несчастный случай.

Бармен живо подошел к двери, запер ее, опустил козырек с надписью «закрыто» и выключил наружный свет. Затем вернулся к телу.

— Плохо дело, Кид, — бормотал он, обшаривая карманы Брэдли. — У меня и так хватает неприятностей с легавыми, а тут еще это… Да и у тебя пара сроков за разбойные нападения.

— Знаю без тебя, — огрызнулся Кид. — Норов у меня горячий, да и кулаками работать умею. Потому и попадаю в беду. Что же нам делать?

Бармен изучал содержимое бумажника, извлеченного из кармана Дэйва Брэдли.

— Кид, — позвал он полушепотом, — дело, пожалуй, еще хуже, чем я думал. Этот слизняк — репортер из «Экспресс», а это почти то же самое, что легавый.

— Репортер! — с горечью бросил Уилкинс. — Который делает мне «велосипед» и мне приходится ударить его! Которого я вынужден ударить и который ломает свою поганую шею! Почему? Скажи мне, почему?

— Брось-ка свои вопросы! У меня есть идея. Нужно убрать его отсюда: унесем тело подальше, в доки. Пусть это выглядит, будто на него напали или же он неудачно упал после выпивки.

— Отлично, Майк! — просветлел коротышка. — В шесть утра мой пароход уходит. В этот порт я уже не вернусь, а если кто-то проследил его до бара, скажешь, что парень нализался перед закрытием. А больше и знать ничего не знаешь.

— Заметано. Идем. Но сначала возьмем это барахло, чтобы они не смогли опознать его. Это помешает расследованию. Потом отнесем его переулком в доки.

Он быстро обшарил карманы Брэдли и рассовал содержимое по своим. Затем выключил все освещение и открыл дверь, выходящую в темный и узкий переулок.

Через минуту оба, поддерживая репортера с двух сторон, словно беспомощного пьяницу, вышли в темноту и закрыли за собой дверь.

Брэдли пришел в себя внезапно. Сознание возвратилось лишь настолько, чтобы понять, что он жив. Репортер попытался шевельнуться, но тело было чужим и мускулы не повиновались. Не было ни боли, ни вообще каких-либо ощущений. Он даже не знал положения собственного тела, хотя предполагал, что лежит на спине.

«Моя шея, — тускло промелькнуло в мозгу. — Я ударился при падении. Тем самым позвонком, что был смещен еще в школе, во время игры в футбол. Он снова сместился, но на этот раз я ушиб его еще сильнее. Я помню, он хрустнул при падении».

Вдруг Брэдли различил слабый далекий голос:

— Ну вот и порядок, клиент — ваш. Его обнаружили возле доков. Судя по лицу, его избили. Когда практикант добрался до него, он уже похолодел, — ночь не из тех, когда можно валяться долго. Помощник патологоанатома не смог обнаружить ни пульса, ни биения сердца, поэтому и отослал его к вам. Труп не опознан. Уложите его в постель, да поудобнее. Вскрытие сделают завтра.

Голос замер. Брэдли почувствовал, как его поднимают и несут. В шейном позвонке щелкнуло, и он вдруг смог открыть глаза. Должно быть, ослабло давление на какой-то важный нерв.

Окружающая обстановка была настолько знакомой, что даже в полубесчувственном состоянии он смог узнать помещение.

— Поп! — шепнул он. — Поп Хендерсон.

Старик, не обращая внимания, распрямил ему руки и ноги. Брэдли повторил попытку:

— Поп! — на этот раз чуть громче. — Я жив!

Сутулый служитель, нахмурясь, обернулся. Брэдли с немыслимым усилием продолжил:

— Поп! — голос походил на кваканье. — Это я, Дэйв Брэдли. Я жив! Скорее позови врача!

Казалось, Хендерсон испугался. Он наклонился и пристально вгляделся.

— Мистер Брэдли, — произнес он ошарашенно. — Я было вас и не узнал, уж очень лицо распухло. Да и никто бы не узнал на моем месте…

— Это неважно. — Каждое слово давалось Брэдли тяжело, как никогда в жизни. — Я жив. Вытащи меня отсюда, приведи врача.

Хендерсон обеспокоенно колебался, явно не зная, что делать. Потом поднял простыню и развернул ее.

— Мистер Брэдли! Я вам говорил — больше никаких шуток. Одной за ночь вполне достаточно.

Он аккуратно укрыл простыней распростертое тело.

— Сержант Робертс не потерпит, если я еще раз сваляю дурака, — жестко заключил он. — Нет, мистер Брэдли. Дважды за ночь — это слишком.

Хендерсон неторопливо задвинул скользящий поддон в ячейку, закрыл дверцу с номером двенадцать и повернул ручку-защелку.

Потом побрел в свою контору и уселся на стул, терпеливо дожидаясь конца смены.