В детстве, когда Эдда Муссолини во главе банды таких же сорванцов, как и она, носилась по пустырям вокруг новостроек Милана, у нее было прозвище la cavallina matta, то есть «бешеная лошадка». Такой она и выросла: своевольной, дерзкой, готовой презреть любые правила и наставления, и прозвище это сохранилось за ней на всю жизнь. Даже в годы фашизма, когда отношение к семье Муссолини было раболепно почтительным, когда любое пренебрежительное высказывание по отношению к ее членам могло навлечь полицейское расследование, а сама Эдда уже стала неуживчивой, капризной молодой женщиной, итальянцы нередко тихонько, между собой, именно так ее называли. В их представлении Эдда осталась неукротимо-строптивой, ее неугомонный, напористый нрав внушал страх. Но о ней не забыли. «Я никогда не чувствовала, что нравлюсь людям, – признавалась она в конце жизни. – Я просто не умела нравиться. Мне во всем не хватало постоянства».

Хотя родилась Эдда 1 сентября 1910 года в небольшом городке в регионе Эмилия-Романья, подлинным местом рождения клана Муссолини считается Предаппио, «наша Галилея», как ее любовно называли фашистские историки, «потому что именно там началась наша новая история». Там, в Предаппио, родились и ее отец, и мать: Муссолини в 1883 году, через тринадцать лет после того, как Рим стал столицей новой объединенной Италии, а Ракеле Гвиди – в 1890. Эмилия-Романья, одна из беднейших областей страны, была населена батраками и издольщиками, работавшими на Ватикан и далеких землевладельцев-феодалов. В ее деревни на склонах Тоскано-Романьских Апеннин вели обрамленные тополями узкие, скалистые тропинки. Местное вино санджовезе, производимое в сотнях маленьких виноделен в долине, было слишком крепким и слишком кислым, чтобы преодолеть далекие расстояния. Окружающий пейзаж был серым и скудным, изредка на скалах встречались обвалившиеся средневековые крепости. Мелькавшие тут и там кипарисы могли придать этой земле сходство с Тосканой, только была она более бедной, более суровой и более блеклой. Среди полей кукурузы протекала река Рабби, быстрая зимой, а летом превращавшаяся в череду крохотных луж, в которых плескались деревенские дети. Почти никто из них не умел читать и писать.

Мужчины Эмилии-Романьи сражались на стороне Гарибальди, и даже после объединения в них сохранился бунтарский, заговорщицкий дух, они жаждали реформ и настроены были анти-клерикально, настолько, что заслужили прозвище mangiapreti sovversivi, подрывных пожирателей священников. Почти в каждой семье мужчина либо отсидел срок в тюрьме, либо был арестован, либо находился под домашним арестом. Деревенские знахарки и колдуньи подогревали многочисленные суеверия. Рим был далеко на юге и воспринимался как место неумелого и чуждого правления. Если урожай не задавался, люди голодали. К году рождения Эдды многие романьольцы эмигрировали во Францию и Австрию, а то и совсем далеко в Америку, и несчастные осиротевшие семьи уныло тащились по дорогам и через деревни к побережью.

Дед Эдды Алессандро был местным кузнецом – суровый мужчина с длинным лицом и густыми усами, который к концу жизни стал сильно пить. Он был практически самоучкой, испытывал страстную приверженность к международному анархизму, из-за склочного и драчливого нрава не раз попадал в тюрьму, как и его отец Луиджи, отсидевший срок в папской тюрьме, когда Эмилия-Романья была еще частью Папской области[3]. Сам не раз побывавший в тюрьме Муссолини говорил, что происходит он от безупречно бунтарского корня, и что каждый уважающий себя революционер должен отсидеть тюремный срок. Со временем Алессандро стал депутатом местного совета и даже вице-мэром; он также сформировал и местный духовой оркестр.

Бабушка Эдды Роза Мальтони была учительницей. Бережливая и набожная женщина с квадратным лицом и глубоко посаженными глазами, она еще в юности проявила характер и вынудила родителей отправить ее – единственную из шести дочерей – учиться. В 1877 году, получив диплом учительницы начальной школы, она была направлена в соседнюю с Предаппио деревню Довия, где школьный класс в красивом, но абсолютно заброшенном палаццо был таким темным, что даже читать в нем было практически невозможно. Крохотный виноградник давал к столу ягоды, было также и три фиговых дерева. Обед зачастую состоял только из супа из редиски и хлеба. Мать Розы собирала и отваривала дикие травы, слегка сдобрив их несколькими каплями оливкового масла.

Роза родила Бенито в 1883 году, в 1885-м появился Арнальдо, бледный, робкий ребенок, похожий на мать, а в 1888 году – сестра Эдвидже. Мальчики спали вдвоем в одной кровати в квартире семьи над школой. Говорили дома на диалекте – итальянский, утвердившийся как национальный язык только после объединения страны, большинству романьольцев был еще неведом. В школу шли босиком, держа башмаки в руках. Летними вечерами, сидя на пороге своей кузницы, Алессандро читал сыновьям вслух труды Маркса и Бакунина. В вырытой в погребе яме он хранил революционное красное знамя. У всех троих детей были одинаковые квадратные лица, выдающиеся вперед челюсти и густые брови.

Своенравный, упрямый и неподдающийся никакой дисциплине Муссолини с каждым годом становился все более и более диким: с одноклассниками он постоянно ссорился и дрался, учителям дерзил. Он никогда не плакал. В девять лет отчаявшийся отец отдал его учиться в монастырскую школу в городе Фаэнца в надежде, что хоть там его сумеют приручить. Бенито чувствовал себя униженным и ненавидел все вокруг: проповеди, правила, монахов, богатых сверстников, которых кормили больше и лучше за отдельным столом в трапезной. Учителя говорили, что ему нравилось внушать другим детям страх.

В начале второго года обучения Бенито из школы исключили: он пырнул мальчика перочинным ножом. До этого его заперли в темноте с собаками и сказали, что душа его черна, как уголь. Но отцы-салезианцы[4] все же позволили ему вернуться и завершить учебный год: им было очевидно, что при всей его грубости и непослушании Муссолини обладает и незаурядным умом, и великолепной памятью. Из Фаэнцы он перешел в Колледж Джозуэ Кардуччи[5] в городе Форлимпополи. Ему очень нравилось, по воспоминаниям современников, играть в студенческом театре, особенно в драматических, полных насилия и страсти спектаклях и в эпических сагах. Он научился играть на корнете и отпустил небольшие усики. В 1901 году умер Джузеппе Верди, последний великий герой Рисорджименто[6], и характерно, что именно Муссолини поручили произнести речь на траурном митинге в колледже: он открыл в себе ораторский дар, умение поражать слушателей внезапными ритмическими каденциями, неожиданными метафорами и страстной подачей; при этом не преминул воспользоваться возможностью обрушиться с критикой на правящий класс Италии. В восемнадцать – растрепанный, порывистый юноша, невысокий, с горящими черными глазами, бледным лицом и широким шейным платком – он окончил колледж с дипломом учителя и почти без друзей. На прощание на классной доске он якобы написал: «Самое благородное призвание человека – стать лидером».

Его первым местом работы в качестве подменного учителя стала школа в деревушке Пьеве Саличето, в ста километрах от Предаппио. Он был слишком сосредоточен на себе, слишком отвлекался и слишком часто выходил из себя, чтобы стать хорошим учителем. Он не любил детей и его раздражало то, что они постоянно шумели. По окончании учебного года контракт ему не продлили, но причиной тому мог стать в том числе и роман, который он завязал с женой ушедшего на службу солдата. Бенито был одержим сексом. Впервые он занялся им с проституткой в 16 лет, секс ему был нужен быстрый и незатейливый – завоевание без обязательств. Чтобы заплатить, он украл карманные деньги у сестры Эдвидже.

В 1902 году на занятую у матери небольшую сумму денег он решил попытать счастья в Швейцарии, где слонялся без цели и часто без еды от города к городу, перебиваясь случайными заработками официанта, строителя, курьера, помощника мясника. Однажды он чуть было не задушил английскую туристку, пытаясь утащить у нее еду для пикника. Он увлекся искусством пропаганды и начал писать яростные, зажигательные статьи, обнаружив, что журналистика соответствует его извечному желанию поучать. На одной из социалистических конференций он познакомился с Анжеликой Балабановой, дочерью богатого украинского помещика. Она была на пять лет его старше, говорила на шести языках и дружила со многими европейскими революционерами.

Почти все эмигранты были бедны и одевались эксцентрично. Но Балабанову в Муссолини поразило то, насколько грязным и очевидно голодным он был, его черные волосы быстро редели, а глаза глубоко запали. Ей показалось, что со временем, узнав побольше, он утратит свое всепобеждающее самомнение и апломб. При всей его хвастливости и непочтительности, Бенито ей нравился, и она рекомендовала его на пост секретаря социалистической организации в городе Тренто на севере Италии и заодно редактора ее газеты L’Avvenire del Lavoratore[7]. В бурном, наполненном соперничеством мире европейской левой политики, где у каждой фракции была своя клика, яростный радикализм Муссолини быстро нашел сторонников. Ему нравилось думать, что он любит vivere pericolosamente, то есть «жить опасно».

От военной службы в Италии он уклонился, считался дезертиром и заочно был приговорен к году тюрьмы. Но когда в 1904 году король Виктор Эммануил объявил в честь рождения сына Умберто амнистию, Муссолини сумел вернуться домой. Он добровольцем пошел на военную службу и был зачислен в 10-й берсальерский полк в Вероне, где служил на удивление исправно и с соблюдением воинского долга и духа до тех пор, пока его мать Роза тяжело не заболела – поначалу тифом, и она было уже пошла на поправку, но тут ее настигла пневмония, и она умерла. Смерть матери глубоко потрясла Муссолини, до конца своих дней он говорил об этом как о самом тяжелом дне в жизни.

Настроенный воинственно антимонархически и антиклерикально, Муссолини провел следующие несколько лет в скандалах, перебранках и ссорах, перемещаясь между Италией и Швейцарией. Он писал статьи в небольшие газеты, учительствовал, призывал к классовой борьбе, поддерживал забастовки. Насилие, провозглашал он, было «полезным, продуктивным и решающим»; Ватикан он называл «гниющим трупом» и «бандой грабителей», а правящих политиков в Риме – «ослами, лгунами и микробами». Власти за ним пристально следили, и, когда он заходил слишком далеко, отправляли его в тюрьму. Муссолини был вечно помятый, в драной одежде, бесконечно ругался и сквернословил, а в свободное время читал Ницше и Сореля[8], играл на скрипке и писал рассказы. Из дома он почти никогда не выходил без ножа.

Журналистом он оказался блестящим: краткий, лаконичный стиль; злой, сердитый тон; талант к выразительности и анализу. Также он был не лишен иронии и юмора. Он вернулся в Форли, где его отец Алессандро, вынужденный после смерти Розы съехать с квартирки над школой, теперь владел небольшой таверной Il Bersagliere рядом с железнодорожной станцией. Компаньоном его была Анна Гвиди, вдова, оставшаяся после безвременной смерти мужа в нищете с пятью дочерями. Младшей из них была пятнадцатилетняя Ракеле. Как и Роза, Ракеле изо всех сил пыталась получить образование и еще до смерти Розы стала ходить в ее школу. По семейному преданию, однажды, замещая мать в классе, Муссолини обратил внимание на маленькую блондинку с ярко-зелеными глазами и тонкими руками, которая засыпала его вопросами. Он опять увидел ее во время одного из приездов домой из Швейцарии. Его очаровали ее светлые локоны и дерзкий взгляд, и он попросил ее ждать – по возвращении, пообещал он, они поженятся.

Ракеле ждала. Ухаживание было коротким, докучливый ухажер получил от ее матери отказ, и Муссолини, несмотря на неодобрение семьи Ракеле, увел ее с собой в Форли. По одной из многочисленных семейных легенд, Муссолини, которому надоело противостояние семьи, достал револьвер и пригрозил всех перестрелять, если ее не отпустят. Ракеле уже была беременна, но речи о свадьбе не шло. В набожной католической Италии начала XX века это был с ее стороны шаг отчаянный. Il matto, безумец, как его называли местные жители, не имел ни дохода, ни каких бы то ни было жизненных перспектив. Влюбленные взяли с собой четыре простыни, четыре тарелки, шесть столовых приборов – вилки, ложки и ножи – и под дождем, молча, прошагали пять километров до Форли. Как рассказывала потом Ракеле, боялась она только грозы и змей.

Шел январь 1910 года. В первое жилище Муссолини и Ракеле, две скудно обставленные комнатушки в ветхом палаццо Меренда, с окнами, выходившими в темный двор, подниматься нужно было по крутой лестнице. Квартирка кишела блохами. В качестве стола и стульев они приспособили подобранные на улице пустые коробки из-под фруктов. Стриг Муссолини себя сам, а Ракеле его брила. В конце концов он нашел работу – секретарем отделения Социалистической партии в Форли и редактором его газеты La Lotta di Classe[9]. Себя он называл il vero eretico, подлинный еретик. Большую часть статей: о масонстве, Ватикане, политических убийствах, всем, что приходило ему на ум, – он писал сам. Сам же занимался редактурой, правкой и версткой. Перо, точнее красный карандаш, которым Муссолини писал, было безжалостным. В его статьях сочетались революционная ярость и социалистическая политика, и, хотя многие воспринимали Муссолини всего лишь как политического агитатора, его читали и к голосу его прислушивались. На собраниях и митингах он возбуждал аудиторию мешаниной из Ницше, Сореля и большевизма, превращая на первый взгляд не связанные друг с другом теории в зажигательные обличительные речи и призывая слушателей скандировать вслед за ним призывные лозунги. Голос его, временами хриплый и сиплый, временами теплый и вкрадчивый, наседал, угрожал и увещевал; он играл с аудиторией, давая ей нечто, во что она могла верить. Его потрепанный богемный вид и быструю напористую речь игнорировать было невозможно.

Через семь с половиной месяцев после прибытия молодой семьи в Форли у них родилась дочь Эдда. Еще до ее рождения Муссолини решил, что его первенцем будет девочка, а имя Эдда было выбрано вслед за популярной тогда пьесой Генрика Ибсена «Гедда Габлер». В свидетельстве о рождении был указан отец – Муссолини, а в строке «мать» был прочерк – родители ребенка не были женаты. Первым же шагом Муссолини после рождения Эдды было приобретение на всю зарплату красивой деревянной кроватки. Малышка совершенно очевидно унаследовала гены отца, была шустрой и требовательной; отец гордился живостью дочери и повсюду таскал ее с собой: и на работу в редакцию, и на свои бесконечные политические собрания, и в бар. Рождение ребенка, кажется, лишь усилило его и без того яростный темперамент. Однако для Ракеле, не особенно склонной к физической привязанности, дочь представляла собой скорее бесконечные проблемы. Эдда была слишком беспокойной, слишком бесстрашной, а когда начала ходить, покоя не стало вовсе. Когда ночью малышка отказывалась спать, Муссолини играл ей на скрипке, громко и не в лад. Эдда была для него главным членом семьи – разумеется, после него самого. «Для меня, – говорил он, – нет никого главнее, чем я сам».

Здоровье Алессандро тем временем сильно ухудшилось. После инсульта он оказался парализован и в возрасте 56 лет умер. Материального наследства детям после его смерти не осталось почти никакого, но, как писал позднее Муссолини, «он оставил нам духовное сокровище: свои идеи». Мать Ракеле Анна, «сладкая, как пирожное», переехала жить к дочери в ее две комнатки в Форли. Муссолини часто напивался и приходил домой поздно. Когда Ракеле пригрозила от него уйти и забрать с собой дочь, он пообещал бросить, и слово свое практически сдержал. Спал он очень мало. После закрытия питейных заведений сидел, сгорбившись, за кухонным столом и писал при свете свечи. Еды часто не хватало. Позднее, когда судьба стала к нему благосклонна, он говорил об Эдде как о la figlia della povertà, дочери нищеты.

В конце сентября 1911 года – Эдде едва исполнился год – правительство Джованни Джолитти[10] без формального объявления войны направило войска в Триполитанию и Киренаику – позднее две эти области стали частью Ливии – якобы для защиты итальянских интересов, но на самом деле, чтобы вместо Турции оккупировать эти территории. По всей стране такой шаг правительства вызвал демонстрации протеста, некоторые из них сопровождались стычками с полицией. Среди демонстрантов был и молодой республиканец по имени Пьетро Ненни, и во время нападения на поезд, в котором солдат везли на побережье, Муссолини и Ненни были вместе арестованы, и им было предъявлено обвинение в подстрекательстве к бунту.

На суде 18 ноября оба были приговорены к крупным штрафам и году тюремного заключения, замененному после апелляции на пять с половиной месяцев. Срок они отсиживали вместе, коротая время за игрой в карты и обсуждением политики. Муссолини учил немецкий язык. Он скучал по дочери и своей скрипке. Он занял деньги и передал их Ракеле, но деньги у нее конфисковали, и жизнь в палаццо Меренда стала крайне суровой. Чтобы помочь семье, Муссолини продолжал писать статьи в социалистическую La Lotta di Classe. Позднее рассказывали, что Ракеле учила дочь во время свиданий с отцом обнимать его и плотнее прижиматься к нему – он в этот момент вкладывал в карман ее фартука сложенную в несколько раз страничку со своим текстом, и таким образом его статьи попадали на свободу. У Ракеле развилась экзема, и Муссолини посоветовал ей обрить голову.

К 1912 году лидер Либеральной партии Джованни Джилотти, пусть и с перерывами, стоял у власти в Италии вот уже почти двадцать лет, возглавляя различные правительственные коалиции, призванные сохранить существующий порядок и изолировать крайние политические силы – как правые, так и левые. Социалистическая партия Италии, избегавшая до тех пор противостояния с Джилотти, раскололась на три фракции: революционеры-максималисты, выступавшие за насильственную борьбу; реформисты, требовавшие всеобщего избирательного права и полного обновления парламента; и синдикалисты, добивавшиеся радикальных экономических перемен. Инстинктивно Муссолини безусловно примыкал к революционерам. Выйдя из тюрьмы 12 марта 1912 года в статусе местного героя, и отпраздновав освобождение на банкете, устроенном в его честь социалистами Форли, он отправился на 13-й общенациональный съезд Социалистической партии, проходивший в начале лета в городе Реджо-нель-Эмилия. С трибуны съезда он крушил парламентскую демократию и требовал исключить из партии мягкотелых компромиссных реформистов. Итальянские парламентарии, провозглашал он, – ленивые, погрязшие в коррупции, лживые шарлатаны. Это мнение встретило поддержку в рядах недовольных. Реформистов из партии успешно изгнали, и они образовали новое более умеренное крыло. Муссолини, обросший бородой, и по-прежнему в потасканном костюме, считался теперь восходящей звездой, «интеллектуалом высшей пробы».

Новый революционный исполком Социалистической партии проголосовал за увольнение реформиста Клаудио Тревеса с поста главного редактора престижной партийной газеты Avanti. После некоторых колебаний занять освободившееся место предложили Муссолини. Это означало переезд в Милан. Муссолини поехал один, Ракеле и Эдда должны были последовать за ним.

Возглавив Avanti, Муссолини настоял на включении в состав редакции в качестве его помощницы Анжелики Балабановой. Неважно, были ли они любовниками, она его многому научила; в моменты великодушия он называл ее своим «настоящим политическим учителем» и признавал, что во многом именно она направляла ход его мыслей. Холодным февральским днем 1913 года в редакции Avanti без предупреждения появилась Ракеле с Эддой на руках. Обе промокли до нитки и дрожали от холода. Волосы Ракеле еще полностью не отросли, и выглядела она как ребенок-беспризорник. Балабанова, вспоминая это внезапное появление, писала о «бедно выглядевшей женщине» с «худосочной, плохо одетой девочкой», одежда обеих была настолько мокрой, что казалась прозрачной. Муссолини настаивал, чтобы они вернулись в Форли, но под мягкими светлыми волосами Ракеле крылась железная воля, и она отказалась. Они нашли квартиру на пятом этаже дома номер 19 на улице Кастель Морроне, рядом с железнодорожными путями, и поселились там вчетвером вместе с матерью Ракеле Анной. Балабанова жила на этой же улице, в доме номер 9.

В квартире имелся туалет, но не было ванны. Муссолини мылся редко, а Ракеле ходила в общественную баню вместе с Эддой, тщательно пытаясь вымыть вшей из ее волос. В доме, темном и разваливающемся, находились три огромные каменные лестницы и череда дворов, где играла Эдда. Игрушек у нее почти не водилось. Среди эксцентриков и неудачников, занимавших остальные запущенные квартиры дома, были готовящаяся стать монахиней молодая женщина и обедневший граф. Маленький мальчик, увлеченный смелой Эддой, установил между их соседними квартирами желоб с корзиной, по которому он отправлял ей подарки.

Эдда становилась все более дикой и необузданной, и Ракеле раздавала ей оплеухи и гоняла по квартире шваброй. Для сохранения мира в семье Муссолини брал девочку с собой на работу, где она играла на полу под его столом и где он начал учить ее буквам, выводя их мелом на кафельном полу. Ракеле в офисе почти не появлялась, и поползли слухи, что Эдда на самом деле была дочерью Балабановой, родившейся, когда Муссолини жил еще в Швейцарии. Когда слухи эти достигли Ракеле и она пересказала их Муссолини, он пришел в ярость. У Балабановой, сказал он, на самом деле «щедрая и благородная душа», но, окажись он на необитаемом острове только лишь с нею и обезьяной, то «выбрал бы обезьяну». Балабанова была зажигательным оратором, обладала сильным и теплым характером, но в то же время была женщиной долговязой, с короткими ногами и небольшим горбом. Одна из ее соперниц брезгливо заметила, что «с водой она была почти незнакома».

Муссолини еще раньше обнаружил, что не только его политическая харизма, но и грубоватая напористость оказывались невероятно привлекательными для женщин. Вскоре после приезда в Милан его познакомили с Ледой Рафанелли, женой социалиста-сиониста, сама же она была арабисткой и довольно известной писательницей. Леда держала в городе салон и проповедовала свободную любовь. Они с Муссодини встречались по вторникам, вместе читали Ницше и обменивались пылкими возбужденными письмами, в одном из которых он ей писал: «Мне нужно кем-то стать, ты понимаешь? … Мне нужно взлететь высоко». Позднее Леда вывела его в одном из своих романов как красивого, хоть и довольно брутального, любовника с ненасытной жаждой восхищения.

Более важную роль в его жизни сыграла Маргерита Сарфатти. Она происходила из богатой венецианской еврейской семьи, была замужем за адвокатом и имела двух сыновей. Внешним видом она походила на матрону – круглое лицо, пышные каштановые волосы и яркие серо-зеленые глаза. Элегантная светская женщина, она дорого одевалась, была хорошо образованна и умна, а Муссолини любил умных женщин. У Сарфатти тоже был салон, и после некоторого колебания из-за его грубости и неопрятного внешнего вида она все же стала знакомить его со знаменитостями, собиравшимися в ее доме на фешенебельной улице Корсо Витторио. Как и она, завсегдатаи ее салона вскоре были заинтригованы новым гостем, невозможно было не заметить его невероятно пронзительные глаза и проницательный неулыбчивый взгляд.

Ракеле на эти светские собрания никогда не приглашали. Она, однако, радовалась наступившему наконец финансовому благополучию, завела в доме служанку и могла отправлять Эдду в детский сад в обуви. Муссолини купил шляпу-котелок и зачастил в кафе в миланской Галерее, где собирались журналисты и художники. Иногда он брал с собой Эдду. Милан, средоточие множества литературных и культурных журналов и левоориентированных писателей и журналистов, с момента объединения гордился своим реформистским, политически независимым духом.

Эдде было уже три года, и ее начали учить играть на скрипке. Играя, она выглядела в точности как отец: поджимала губы, выпячивала челюсть, скулы выпирали на сильном лице. Чтобы завоевать внимание часто отсутствующего родителя, она находила способы ему перечить. Когда однажды она не хотела принимать лекарство, и он ее шлепнул, она шлепнула его в ответ. Позднее Эдда вспоминала день, когда он понял, что она боится лягушек. Он пошел на болото, нашел там лягушку и, придя домой, положил ее в руки дочери и запретил разжимать ладони. Никто, сказал он ей, и особенно никто из рода Муссолини, не должен давать волю страху. Также ей не позволялось плакать.

Запомнились Эдде и дуэли. Сейчас уже невозможно установить, насколько они были реальными и были ли потенциально смертельными, но, так или иначе, они тоже занимают свое место в семейных преданиях. Согласно им, у Муссолини была рубаха с одним рукавом, второй был оторван во время дуэли. Иногда он приходил домой с ранами от пуль или холодного оружия, ни одна из этих ран, впрочем, не была серьезной. Он сражался со своим предшественником на посту редактора Avanti Клаудио Тревесом, которого он называл «старухой» и «тошнотворным зайцем», и вернулся с этой дуэли с окровавленной головой и оторванным куском уха. Стиль его состоял не в парировании и нанесении ударов, он скорее был склонен к зрелищным импульсивным выпадам. Происходили дуэли тайно – в парках, на пустырях и кладбищах Милана, но ни одна из них не завершилась смертельным исходом. Возвращаясь домой с победой, Муссолини просил Ракеле приготовить спагетти вместо обычных тальятелле. Спагетти для Эдды стало блюдом дуэлей. Ракеле, тщательно хранившая все вещи Муссолини, настаивала на сохранении его окровавленных рубашек и даже дроби или пуль, извлеченных из его ран.

Политические раздоры по всей Италии выливались в стачки, демонстрации и уличные столкновения. Как автор большинства статей в Avanti Муссолини разжигал революционное пламя в социалистическом движении и сумел значительно повысить тираж и популярность газеты. Ранее прозвище «дуче» употреблялось по отношению к нему лишь изредка и иронично. Теперь оно закрепилось. Социалистический конгресс в Анконе в апреле 1914 года значительно усилил его политические позиции. Недовольные итальянцы ждали и искали лидера.

Затем 28 июня 1914 года в Сараево были убиты эрцгерцог Фердинанд и его жена. Австрия объявила войну Сербии, связанной союзническими отношениями с Россией, Англией и Францией. Италия оказалась в сложной ситуации. Будучи союзником Австрии на протяжении последних 32 лет и Германии в качестве члена Тройственного союза, она также была связана узами дружбы с Францией и Британией. Австрия, однако, удерживала под своим контролем города Тренте и Триест с их преимущественно итальянским населением, и такое положение вещей многими в Италии воспринималось как незавершенный процесс Рисорджименто. Обхаживаемая с обеих сторон, Италия поначалу выбрала позицию нейтралитета, горячо поддержанную Муссолини с социалистами, а также и королем, большей частью военных, парламентариев и даже папой Бенедиктом XV, который отказался признавать войну «справедливой».

Не все, однако, разделяли такую позицию. Националисты и футуристы настойчиво призывали к действию, вместе с некоторыми интеллектуалами, надеявшимися, что война сметет считающийся ими недееспособным правящий класс и принесет с собой новую более справедливую и более здоровую Италию. Под их влиянием взгляды Муссолини стали меняться. Свои статьи он стал подписывать L’homme qui cherche, то есть «человек в поиске». К сентябрю о нейтралитете он говорил уже как о позиции устаревшей и слабой. Нужно ли Италии, с пафосом вопрошал он, оставаться «безучастным свидетелем этой великой драмы»? В кругах пацифистов-социалистов его отход от партийной линии был воспринят с яростью. Произошло еще несколько дуэлей, и недавнее обожание сменилось ненавистью. Изгнанный из Avanti, Муссолини стал искать рупор для своего вновь обретенного милитаризма и нашел его с помощью некоторых сторонников, которые помогли ему основать новую газету Il Popolo d’Italia («Народ Италии»), в которой он неистово агитировал за войну и социальную революцию. Нейтралитет, говорил он сестре Эдвидже, «приведет нас всех к смерти от голода и стыда». Отправляясь по газетным киоскам узнать, как продается его новая газета, он брал с собой Эдду. «Каждое новое дело, каждый шаг вперед, – вещал он на митингах, – сопровождается кровью». В письменном столе он теперь держал револьвер и нанял двух телохранителей. Навестившую в это время родную Предаппио Ракеле прогнали из деревни как жену предателя идеалов социализма.

Резкий перелом во взглядах Муссолини отвратил от него Балабанову, которая оставалась решительным противником войны и с презрением отнеслась к его скандальному отказу от нейтралитета. Годы спустя она писала, что без нее он оставался бы «ничтожным парвеню… воскресным социалистом», и что он стал не кем иным, как трусливым, лицемерным, грубым, коварным хвастуном и Иудой. Эдда не сожалела о расставании с нею. Она с отвращением вспоминала, как в офисе Балабанова нежно поглаживала ее и пришептывала: Che bella bambina, che bella bambina.

У Муссолини к этому времени появилась новая любовница. У Иды Ирен Дальзер, приехавшей из Австро-Венгрии, был усыпанный веснушками подбородок и густые блестящие волосы. В Милане она содержала «Восточный салон красоты и гигиены», но стабильности в ее жизни не было. Они мельком виделись, когда оба были в Тренто, но теперь она пришла в редакцию Il Popolo d’Italia, чтобы разместить на страницах газеты рекламу своего бизнеса. Они стали любовниками. Ида, казалось ему, привнесла в беспорядочный хаос его жизни спокойствие и уверенность. Когда для поддержания Il Popolo d’Italia ему понадобились средства, она продала и квартиру, и салон и отдала ему деньги. Однако отношения их скоро испортились, Ида стала наведываться к нему в офис и закатывать сцены. Он нашел деньги, чтобы поселить ее в небольшой квартирке. Себя Ида именовала «синьорой Муссолини».

Ракеле впоследствии рассказывала, что однажды, когда Муссолини был в отъезде в Генуе, собирая деньги для своей кампании, в дверь их квартиры постучали. Стоявшая на пороге «уродливая дама, намного старше меня, тощая и страшная как мертвец, стала изо всех сил размахивать руками». Назвать себя гостья отказалась, но, войдя в квартиру и разглядывая ее убранство, стала расспрашивать Ракеле о муже. Затем, повернувшись к Эдде, спросила у девочки, любит ли ее отец ее мать. По возвращении Муссолини Ракеле поинтересовалась у него, кто эта женщина. Австрийка, ответил он, истеричка, с которой у него был короткий роман в Тренто, и теперь она его преследует. Эдда начала привыкать к скандалам на почве ревности, но в то же время усвоила урок: от великих мужчин не следует ожидать верности.

Постепенно итальянцы, даже те, кто поначалу выступал за нейтралитет, стали ратовать за вооруженное вмешательство. С балконов и на запруженных людьми площадях поэт, журналист, романист, неутомимый охотник за литературными премиями и такой же неутомимый напыщенный бонвиван Габриеле Д’Аннунцио проповедовал войну, «красоту победоносной Италии» и величие la patria, родной Италии. Война была символом будущего, злом, необходимым для пробуждения дремлющих и безалаберных итальянцев. За присоединение к союзникам итальянцам обещали не только Триест и Трентино, но и Южный Тироль, часть Далмации, кусок Албании и острова Восточной Адриатики. В апреле 1915 года Италия подписала в Лондоне секретный договор и в мае объявила войну Австрии несмотря на то, что в парламенте сторонники вступления в войну оставались в меньшинстве. За прошедшие с начала войны месяцы было уже немало возможностей увидеть результаты кровавой бойни, чинимой новым оружием – пулеметами, и в правительстве Италии прекрасно знали, что оружия и опытных офицеров стране не хватает, но все эти разумные соображения были отброшены в сторону.

В сентябре 1915 года Муссолини несмотря на то что ему было уже тридцать два года и для войны он был немного староват, оставил семью и вступил в свой старый берсальерский полк. «Вот за что, – писал он в одной из первых статей, отправленных в Il Popolo d’Italia, – мы сражаемся сегодня в Европе: эта война в то же время великая революция».

Еще в 1905 году Муссолини неожиданно проявил себя прилежным солдатом. Теперь он попросился на офицерские курсы, но в отличие от брата Арнальдо, его не приняли из-за непредсказуемых политических взглядов. Вместо этого ему предложили вести боевой листок берсальеров в штабе полка, но он отказался – вновь, если верить семейному преданию, – заявив, что он вступил в армию не писать, а воевать. Он вел собственный дневник – в характерном для него живом, сбивчивом стиле – и отправлял его в Милан для публикации в Il Popolo. «Я живу для завтра, – писал он. – Я живу для послезавтра. Борьба, которая ждет нас после окончания войны, будет величественной».

Итальянская армия рассчитывала легко и уверенно разгромить австрийцев в долине реки Изонцо и дальше быстрым наступлением взять Триест. Война, однако, оказалась вовсе не такой, как обещал Д’Аннунцио – славной и героической, и не такой, какой ее описывал в своих предсказаниях футурист Филиппо Томмазо Маринетти – «единственной гигиеной мира». Она оказалась грязной и смертоносной: линия фронта двигалась то в одну, то в другую сторону, оставляя за собой горы трупов. В общей сложности на Изонцо произошло одиннадцать сражений, престарелый и не способный менять тактику генерал Кадорна отправлял в бой одну за другой волны солдат, каждая из которых под пулеметным огнем неизменно превращалась в кровавое месиво человеческих тел. К концу ноября 1915 года число погибших итальянцев составило 110 тысяч человек. Уделом уцелевших были холод, голод, крысы и блохи.

В Милане при звуках сирены воздушной тревоги Ракеле, Эдда и Анна прятались в подвале. Однажды в дверь к ним постучали двое полицейских. В небольшом отеле поблизости случился пожар, и вину за него возлагали на синьору Муссолини. Выяснив, что виновницей пожара была Ида Дальзер, к тому же только что родившая мальчика, которого она назвала Бенито Альбино, Ракеле решила действовать. Муссолини к тому времени заболел свирепствовавшим в боевых частях тифом и был отправлен на лечение в госпиталь в городе Чивидале-дель-Фриуле. Взяв с собой Эдду, Ракеле отправилась к нему через военные конвои и минуя многочисленных раненых.

Ноябрьским днем в три часа пополудни, в маленькой боковой комнатке госпиталя, в присутствии местного мэра и свидетелей, Муссолини и Ракеле заключили брак. С желтыми от тифа глазами, с небритой в течение нескольких дней щетиной и в шерстяном берете на голове, жених был едва в состоянии говорить и мог только шептать. Вся церемония заняла пять минут. Монахиня дала всем присутствующим по куску пирога панеттоне и по стаканчику вина. Эдда, в свои четыре с половиной года, стала, наконец, законным ребенком. Был у нее теперь и сводный брат Бенито Альбино. Как говорила Ракеле, свадьбы могло бы и вовсе не быть, если бы не quella maniaca, эта сумасшедшая.

К Рождеству Муссолини вернулся на фронт, жалуясь в письмах, что единственной его едой были пять каштанов. «Снег, холод, бесконечная скука, – писал он. – Порядок, беспорядок, хаос». В конце концов, получив отпуск, он приехал в Милан. Ида от него не отставала и, зажатый в угол, он снял для нее комнату в отеле Gran Bretagna и в присутствии нотариуса признал Бенито Альбино своим ребенком. К моменту его возвращения на фронт, в снег, лед и холод Карнийских гор, Ракеле была беременна. 16 марта 1916 года Муссолини присвоили звание капрала. Его письма Эдде, с неизменно вложенными туда сухими цветами и листьями, были скорее письмами любовника, чем отца. По этим письмам Ракеле учила дочь читать.

Чтобы обеспечить пропитание для Ракеле с рождением ребенка, Анна купила молодого петушка. Откармливали его во дворе, и Эдда привязалась к птице: гладила его, кормила, гуляла с ним на привязанном к его ноге поводке. Однажды, вернувшись домой после некоторого отсутствия, она увидела, что петушок исчез, а вместо него в доме появился младенец, мальчик по имени Витторио. Замалчивание тех или иных событий – характерная черта семейной жизни Муссолини. Позднее Эдда писала о замешательстве, которое она в связи с этим испытала, и своем негодовании от исчезновения любимца.

Почти год спустя, в феврале 1917, когда Муссолини находился за линией фронта, от перегрева в стволе миномета разорвалась мина. Стоявшие рядом с ним пять человек были убиты, Муссолини ранен в бедро, а в теле застряло множество осколков. На носилках его отнесли в близлежащий госпиталь. Среди первых посетителей там оказалась Сарфатти, которая описывала «42 раны… как у пронзенного стрелами святого Себастьяна». Обзаведясь с помощью друга формой Красного Креста, Ракеле пробралась в госпиталь. По случайному совпадению там же в это время оказалась и Ида с Бенито Альбино на руках. Увидев соперницу, Ида стала кричать, утверждая, что Муссолини ее соблазнил и бросил, и что на самом деле она его настоящая жена. Пока находившиеся в той же палате раненые солдаты со смехом наблюдали за разгоравшимся скандалом, Ракеле потеряла терпение и, набросившись на Иду, стала выдирать ей волосы и осыпать ее тумаками. Ида в панике бежала.

В апреле Муссолини перевели в госпиталь в Милане, где ему предстояло перенести несколько операций. Поначалу казалось, что ногу придется ампутировать. Он лежал в постели, учил русский и английский и хвастал своей стойкостью перед лицом непереносимой боли. В августе, демобилизованный и на костылях, он провел несколько дней с Ракеле и Эддой, удя рыбу на озере Лаго-Маджоре на границе между Италией и Швейцарией. С бронзовой медалью на груди Муссолини вернулся на работу в Il Popolo d’Italia, и тут же у здания редакции объявилась Ида вместе с сыном. «Мерзавец, свинья, убийца, предатель!» – орала она в окна. Загодя она обзавелась визитными карточками с подписью «Синьора Муссолини». Вмешалась полиция, и Иду выслали из Милана, как угрозу Муссолини и общественному порядку, и отправили на юг, в город Кассет, где ее интернировали, как «подданую враждебного государства». Больше не «его маленькая Ида» исчезла из жизни Муссолини, по крайне мере на время.

Эдда, в ярости от того, что внимание старших переключилось с нее на маленького брата Витторио, становилась все более и более необузданной, терроризируя других детей в доме. Когда на пустыре поблизости разбили табор цыгане, она была очарована их разноцветными платьями, золотыми кольцами и рассказами о бродячей жизни и, как она рассказывала позднее, умоляла их взять ее с собой. Они отказались со словами, что ей нужно жить с родителями. Однажды Эдда настолько вывела Ракеле из себя, что та сказала ей, что она может отправляться жить к цыганам. Получив разрешение, девочка ринулась в табор, только чтобы обнаружить, что ее новые друзья уже уехали. Слишком гордая и упрямая, чтобы идти домой – качества, которые, как она потом говорила, были для нее спасительными, – она слонялась по пустырю еще долго после наступления темноты, пока, наконец, ее там не нашла бабушка.

Эдда была вечно в ссадинах и порезах, ее поведение становилось все более и более дерзким. Однажды, увидев, как бабушка убаюкивает лежащего у нее на руках Витторио, она выдернула из-под нее стул, и Анна рухнула на пол. Бабушка ее за это хорошенько отколотила. Услышав шум, Ракеле добавила и от себя. Много лет спустя Эдда говорила Витторио, имея в виду их разницу в возрасте: «Тебе повезло, ты был избавлен от шести лет побоев».

Со сделанной в это время фотографии на нас смотрит сидящая на скамейке и болтающая ногами крепко сбитая девочка с копной густых волос и хмурым, злым взглядом. Превращение дочери в маленького деспота было явно по нраву Муссолини. Он потакал ее капризам и, будь его воля, учил бы ее дома, если бы Ракеле не настаивала на необходимости отправить ее в школу. Вспоминая это время, Эдда говорила: «Я была босая, злая и голодная… несчастный ребенок».

Двенадцатое сражение на Изонцо между 24 октября и 7 ноября 1917 года, получившее название битва при Капоретто, где австрийские и германские войска применяли газ и огнеметы, закончилось разгромом итальянской армии. За минувшие с начала войны два года были убиты и ранены 300 тысяч человек, еще многие тысячи дезертировали или попали в плен. Среди убитых был и сын Маргериты Сарфатти Роберто. К окончанию войны в 1918 году Италия превратилась в страну вдов и сирот. Среди всех участников войны итальянская армия оказалась одной из хуже всего управляемых и хуже всего экипированных, офицеры покидали линию фронта, оставляя солдат на произвол судьбы. Были случаи, когда солдатам приходилось бежать, перерезая колючую проволоку садовыми ножницами. Правительство отказывалось отправлять попавшим в плен продукты, считая, что это будет стимулом и остальным сдаваться в плен. Большинство воевавших держались стойко, но, если сила и мужество им изменяли, ожидавшие их наказания были варварскими. Капоретто стало символом того, насколько прогнила воюющая Италия.

Возвращавшийся с фронта рабочий класс был полон злости, горечи за судьбу погибших товарищей и осознания бесплодности бойни, свидетелями и участниками которой они стали. За свои страдания они хотели вознаграждения. Многие социалисты в их рядах с самого начала были против войны. Раздаваемые перед войной парламентом обещания новых рабочих мест, земли и лучших условий труда на заводах и фабриках обернулись пшиком, в то время как те, кто на войну не пошел, обрели новые специальности и процветали. Вернувшись домой, в страну, частью которой они себя больше не ощущали, ветераны чувствовали себя преданными и мечтали действовать. Чувство отчуждения и желание хоть какой-то справедливости, подпитываемое завистью и гневом, распространялось по всей Италии и стало прекрасной питательной почвой для вспыхнувших в Умбрии, Эмилии-Романье, Тоскане и Ломбардии забастовок. На севере рабочий люд захватывал заводы, на юге – землю. Поезда и трамваи в городах остановились, бастовали пекари, медсестры, электрики, учителя и печатники. Производство рушилось, инфляция росла, началась нехватка самого необходимого. Курс лиры по сравнению с предвоенным 1914 годом упал в четыре раза. Любые повышения зарплаты немедленно съедал галопирующий рост цен.

Преданными чувствовали себя не только вернувшиеся с фронта солдаты. Средний класс, мужчины которого пошли на войну офицерами, испытывал давление pescecani, акул, разбогатевших на военном производстве, правительства, которое им это позволило, и всплывших на поверхность из глубины масс «большевистских» агитаторов. В апреле 1919 года в Милане начались стычки между бастующими социалистами и националистами; редакцию Avanti подожгли, и в пожаре погибли четыре человека. В театре разорвалась бомба, опять-таки было много убитых и раненых. Правительство, опасаясь, что жесткий ответ с его стороны может спровоцировать социалистическую революцию, бездействовало. Восьмилетняя Эдда, проводившая теперь много времени с отцом, была свидетелем множества столкновений; временами она даже помогала раненым.

В отсутствие Муссолини продажи Il Popolo d’Italia резко упали, и он ринулся на поиски денег и инвесторов. Положение было незавидным: социалисты его презирали, правые игнорировали, умеренные ему не доверяли. Со страниц газеты он предупреждал, что вернувшиеся с фронта одними обещаниями не удовлетворятся. Он заговорил о trincerocrazia, аристократии окопов, выкованном в боях клане людей, которые создадут новую Италию. Отказывать этим людям в признании понесенных ими жертв, говорил он, чревато расколом социальной структуры Италии «на мелкие щепки».

В апреле 1918 года Ракеле родила второго сына, Бруно. Муссолини, находившийся в это время на сборе средств в Генуе, велел ей придержать роды до его возвращения, так что вернувшись и увидев младенца в люльке, сильно ее отругал. Пару дней он пытался помогать, но скоро Ракеле выгнала его из кухни, обвинив в мотовстве и хаосе. Летом они переехали в большую по размеру и более удобную квартиру на улице Форо Бонапарте, недалеко от Замка Сфорца. Здесь уже была нормальная гостиная и длинные коридоры, по которым Эдда бегала наперегонки с соседскими детьми. Арнальдо, брат Муссолини и теперь его правая рука в Il Popolo d’Italia, нашел себе квартиру поблизости. Возвращающиеся с фронта солдаты привезли с собой испанку, и кормящая грудью Ракеле заболела. У Бруно развилась дифтерия, затем бронхиальная пневмония, и мальчик чуть не умер. У него было красивое лицо, но огромная голова, рос он тощим и слабым.

Муссолини хорошо понимал то, что никак не могли взять в толк политики в Риме: с наступлением мира Италия окажется кардинально расколота между теми, кто воевал, и теми, кто оставался дома. Именно с учетом этого расслоения он изменил подзаголовок Il Popolo d’Italia: теперь «социалистическая газета» называлась «газетой солдат и рабочих». Настал момент выйти на политическую сцену. 23 марта 1919 года Муссолини выступил на площади Сан-Сеполькро в Милане перед группой сторонников, многие из которых были «ардити» – ветеранами штурмовых отрядов итальянской армии, они носили ножи и дубинки, а под мундирами – черные рубашки. Именно здесь он провозгласил новое движение Fasci Italiani di Combattimento, или Итальянский союз борьбы. Муссолини планировал провести учредительное собрание первых фашистов в зале театра, но людей собралось слишком мало, так что его пришлось перенести в обычную комнату.

Среди собравшихся – по большей части мужчин, хотя пришли и несколько женщин – были футуристы и националисты, разочарованные социалисты еще довоенного призыва, анархисты и революционные синдикалисты. Со временем число их оказалось сильно раздутым за счет тех, кто хотел числить себя «фашистами первого часа». Провозглашая смутные, нечетко определенные цели – от радикального переформирования парламента до конфискации нажитого за счет войны имущества – фашисты предпочитали называть себя не партией, а движением, своего рода «антипартией», свободной от коррупции и инерции политики Рима. Название движения Муссолини произносил не «фашисты», а «фасисты», по-романьольски.

Италия, как одна из стран – победителей в войне, рассчитывала на новые территории, обещанные ей тайным договором 1915 года в Лондоне. В июне 1919-го в Версале итальянцы обнаружили, что американский президент Вудро Вильсон не намерен придерживаться условий соглашения. Все побережье Далмации отходило к Королевству сербов, хорватов и словенцев, Италия получила Трентино, область Венеция-Джулия, Истрию, Триест и несколько островов вдоль восточного побережья Адриатики, но в расширении колониальных владений ей было отказано. Это была, по часто повторяемому и в итоге превратившемуся в выкрикиваемый на митингах лозунг выражению Д’Аннуцио, «изувеченная победа». В июле Вильсон, по-прежнему герой в глазах итальянцев, приехал в Милан. Посмотреть на американского президента Муссолини взял с собой в аркады расположенной в центре города Галереи и Эдду. В восторженной толпе вскоре началась жуткая давка, какой-то солдат посадил девочку к себе на плечи, но все происходившее, как Эдда потом говорила, вселило в нее неизбывный страх и неприязнь к массовым скоплениям людей.

На Версальской мирной конференции Италия повысила свой статус и была названа, наряду с США, Великобританией и Францией, «великой державой». Но отказ передать ей город Фиуме[11], с преобладающим итальянским населением, стал символом неполноценной ее победы. На переднем крае недовольства был 56-летний Габриеле Д’Аннунцио, воспринимавшийся его сторонниками как герой и как современный кондотьер[12]: будучи военным летчиком, он потерял глаз в авиакатастрофе, а во время войны возглавил эскадрилью из девяти самолетов, которая совершила 1100-километровый перелет в Вену и обратно, чтобы разбросать пропагандистские листовки над столицей вражеского государства. Победа Италии, утверждал он, должна была изменить представление о ней в мире как о стране мороженщиков и оперных певцов, но унизительные условия мира оставили эти представления без изменений. 12 сентября 1919 года, чтобы предотвратить поглощение Фиуме государством, которое чуть позже стало называться Югославией, Д’Аннунцио, во главе отряда из двух тысяч «легионеров», прибыл в город и провозгласил с дворцового балкона его аннексию, а самого себя главой нового Регентства Карнаро. Независимая Республика Фиуме, с восторгом встреченная ее итальянским населением, насчитывала площадь всего 28 квадратных километров. В Риме итальянское правительство колебалось и до поры до времени на авантюру Д’Аннунцио никак не реагировало.

Муссолини, хоть и опасался, не без оснований, оказаться в тени блестящего Д’Аннунцио, с энтузиазмом приветствовал на страницах Il Popolo d’Italia его акцию как грандиозное восстание против «плутократической западной коалиции». Италия, заявил он, приобрела новую столицу. Он также писал о восторженном приеме, который устроили Д’Аннунцио итальянцы в Фиуме, о том, как молодежь собралась вокруг нового лидера, распевая старые песни ардити, и как люди с удовольствием переняли приветственные жесты Древнего Рима.

На ноябрь были назначены выборы, первые в Италии по системе пропорционального представительства. Премьер-министры сменяли друг друга каждый год, и теперь социалисты и центристская католическая Народная партия, объединившись на платформе довоенной позиции нейтралитета, вместе с националистами грозили положить конец многолетнему безраздельному правлению элиты Либеральной партии. Охватившие север страны забастовки, а также подвиги Д’Аннунцио в Фиуме дали Муссолини шанс выставить свою кандидатуру. Но результаты оказались для него катастрофическими: возглавляемое им фашистское движение не получило в парламенте ни одного места, несмотря на присутствие в числе кандидатов знаменитого дирижера Артуро Тосканини. Недовольство неэффективным руководством в Риме сыграло свою роль в появлении в парламенте значительного числа социалистов и католиков из Народной партии, но либералы сумели сформировать правительство меньшинства и удержаться у власти.

Поздно вечером, после объявления результатов, противники Муссолини устроили похоронную процессию с пустыми гробами проигравших кандидатов. Размахивая горящими факелами и скандируя Ecco il corpo di Mussolini («Здесь лежит труп Муссолини»), они прошествовали по Форо Бонапарте и стали колотить в дверь Ракеле. Она схватила в охапку детей и спряталась на чердаке. Потом рассказывала, что прихватила с собой в кармане фартука и пару гранат. Ночь они провели в страхе, прислушиваясь к крикам и воплям на улице. Эдда была в отчаянии от мысли, что ее отца могли убить. На следующее утро пришедший к ним полицейский сказал, что Муссолини жив, но находится под арестом за участие в ночных беспорядках. С помощью Тосканини из тюрьмы его вытащили, но какое-то время было опасение, что и движению, и Il Popolo d’Italia пришел конец. Муссолини теперь держал оружие в новом офисе на улице Паоло да Каннобио и начал подумывать об эмиграции. Он стал брать уроки управления самолетом, но еще больше напугал Эдду, когда его самолет загорелся, и он вернулся домой, хромая на ту же, пораненную еще на войне ногу, весь в повязках и с окровавленной головой.

Хаос и чувство опасности на улицах шли рука об руку со смутой дома. Муссолини завел очередной роман – на сей раз с офисной секретаршей Бьянкой Чеккато, 18-летней красавицей с пышными кудрявыми волосами. Он брал ее с собой в театр на спектакль «Аида» и на романтический уикенд в Венеции. Ракеле, говорил он Бьянке, всего лишь простая крестьянка. Девушка забеременела и сделала аборт. Муссолини тем временем вновь сблизился с Маргеритой Сарфатти. Несколько сохранившихся писем – всего, как говорят, их было больше тысячи – описывают то удовольствие, которое они получали в обществе друг друга. Большая часть их совместного времяпрепровождения происходила в редакции Il Popolo d’Italia, где Муссолини поглощал бесчисленное количество молока, макая в него печенье. Однажды, однако, многострадальная Ракеле, увидев подпись Сарфатти под одной из статей – ее уверяли в том, что та больше в газете не работает, – срочно отправила две телеграммы, одну Муссолини, другую его брату Арнальдо, пригрозив, что швырнет в здание редакции бомбу, если еще раз увидит на страницах газеты имя Сарфатти.

Уставшая от бесконечных семейных разборок Эдда соорудила себе домик в кроне дерева в саду и часами просиживала там за книгой. Однажды, решив, что больше выносить скандалы не в состоянии, она убежала из дома, но вскоре ее нашли и вернули. Училась девочка неплохо, у нее были хорошие оценки по математике и литературе, но она по-прежнему была недисциплинированной и легко возбудимой. Дома бурно протестовала, если кто-то осмеливался прикоснуться к ее вещам, особенно к скрипке. Эдда умоляла родителей позволить ей брать уроки балета и получила ответ, что это первый шаг по дороге в бордель. Когда Муссолини упрекнул ее за то, что она сосет свои косички, она постриглась коротко, как мальчик, что только усугубило ее дикий, дерзкий внешний вид.

При любой возможности Муссолини брал Эдду с собой, будь то спектакль в театре Ла Скала или встречи в кафе Галереи. Девочка стала осознавать, что мать у нее простая и необразованная, а отец окружен модными умными женщинами. Уже став взрослой, она говорила, что отец научил ее вещам, которые она никогда не забыла: ценить сочувствие, ненавидеть манерность и жеманство, вести себя естественно, всегда говорить правду, не плакать, гордиться тем, что ты итальянка и всегда уметь дать отпор обидчикам. «Я научилась, – рассказывала она много лет спустя своему биографу, – придавать словам благочестивый поэтический блеск, никогда не злиться и не завидовать, быть бескомпромиссной, презирать массы, судить людей хладнокровно и всегда брать ответственность за свои действия, принимая их последствия, не пытаться найти себе оправдания, даже если причиной этих последствий был не ты сам, а пороки других людей и злополучное стечение обстоятельств. И еще трудному искусству молчания, и неотвратимому одиночеству человека, которое рождается и умирает вместе с ним». Прекрасные слова и достойные восхищения чувства, но непохоже, что исходили они от чистого сердца.

Муссолини был для нее отцом-героем, сильным, нежным и добрым, позволяющим ей делать, что она хочет, и потакающим ее капризам. Она начала делить мир на простых смертных и ярких, мощных людей-гигантов, главным из которых был он. Слишком тощая, чтобы слыть красавицей, лопоухая, с тонкой шеей, в ней не было ни нежности, ни обаяния, хотя она была разумна и любознательна. Уже в девять лет Эдда во многом походила на отца: страстная, ревнивая и властная, непредсказуемая и своенравная. И еще у нее были очень черные, очень круглые глаза и надменно-высокомерный взгляд, тем более поражающий на маленьком костлявом лице.

Первые сквадристы, фашистские боевики, будущие чернорубашечники, появились в 1920 году в провинции Болонья. Это были националисты, бывшие армейские офицеры и молодые землевладельцы, единые в своем страхе перед левым переворотом. После окончания войны тут и там вспыхивали разного рода анархистские бунты, насилие стало обычным способом выражения недовольства, но тут было что-то иное. Специализируясь на «карательных рейдах», они прочесывали деревню за деревней на старых военных грузовиках. Вооруженные manganello, дубинками с металлическими наконечниками, они избивали людей, насильно вливали в них для унижения и «изгнания грехов» вызывающее понос касторовое масло, громили отделения профсоюзов и Социалистической партии. Некоторые были облачены в черные рубашки «ардити» с лозунгом Non me ne frego («Мне наплевать!»). Свое оружие – беспорядочную мешанину из пистолетов, дробовиков и старых винтовок – они называли mezzi energici, то есть «доблестные инструменты», а свои вылазки – охотой. Женщин иногда насиловали прямо на глазах членов их семей, не смевших вмешаться и сгоравших от унижения, горечи и стыда.

После Болоньи их отряды, или, как они себя называли, squadre, появились в Тоскане и Эмилье. Фашизм на раннем этапе объединял людей самых разных социальных слоев и политических взглядов, и к ним примыкали студенты, авантюристы разных мастей, националисты и футуристы. Себя они воспринимали как воинство, отправившееся на святую миссию. К концу года в Италии было девяносто действующих независимо друг от друга «фашо», насчитывающих в общей сложности двадцать тысяч членов, но в единую политическую партию еще не слитых. Журналист Марио Миссироли, с которым Муссолини, как говорят, провел свою последнюю дуэль, писал, что происходящее напоминало вечеринку, перерастающую в оргию. Все выкрикивали бессмысленные лозунги, не в состоянии найти выход. Италия, продолжал он, «с каждым днем все больше и больше превращалась в страну, которой никто не правит, и править которой невозможно».

Оказавшись не в состоянии ни подавить насилие, ни найти общий язык с социалистами и Народным фронтом, правительство меньшинства пало, и премьер-министром опять стал Джилотти. Но при всем своем опыте и осмотрительности, он был запятнан предвоенной позицией нейтралитета, к тому же ему было уже около 80 лет. Он забросил попытки проведения финансовой реформы, не смог контролировать беззаконие и снять страхи перед социалистической революцией, предпочтя не задействовать армию, карабинеров, полицию. Многие итальянцы, в ужасе перед надвигающейся полной анархией, жаждали появления сильного лидера.

Ничто из этого не ускользало от внимания Муссолини. На страницах Il Popolo d’Italia он мобилизовывал своих сторонников, с огромной скоростью выпуская статьи, в которых провозглашал, что пристрелит каждого, кто осмелится ему помешать, и время от времени вылезая, «как медведь из логова», наружу. Соседи жаловались, что офис его превратился в «клетку сумасшедших». В отчете полиции Муссолини характеризовался как противник, которого следует опасаться, – умный, умелый оратор, коварный и равнодушный к деньгам. Снизив градус своего прежнего категорического неприятия церкви и государства, он ловко сдвигался вправо, подогревая своих читателей нападками на «социалистических варваров». К фашизму стали дрейфовать и некоторые профсоюзные лидеры, и помещики с промышленниками, и католики, напуганные коммунистическим атеизмом. В числе реальных и важнейших умений Муссолини была способность объединять и контролировать разрозненные группы, даже если это означало резкую смену курса и противоречие собственным словам. «Я одержим диким, необузданным желанием, – писал он, – оставить в нашей эпохе свой след, как лев оставляет след своими когтями».

12 декабря 1920 года, установив новую границу с будущей Югославией, Джилотти решил, что пора заняться и Д’Аннунцио, восседающим в своем палаццо в Фиуме и по-прежнему набирающим себе сторонников возгласами O Fiume o morte («Фиуме или смерть!»). Развязка наступила быстро. Д’Аннунцио, обвиненный в «вооруженном мятеже против государства», объявил войну самой Италии, и Королевский военно-морской флот был отправлен обстреливать город. Легионеры капитулировали, но к Д’Аннунцио было проявлено удивительное снисхождение – ему не только позволили вернуться в Италию, но дали наследственный титул князя Монтевозского и предоставили дворец Витториале на озере Гарда. Для Муссолини, хитроумно воздержавшегося от критики действий правительства в Фиуме, Д’Аннунцио перестал быть угрозой. Теперь он мог единолично разыгрывать карту национализма.

На следующих выборах в мае 1921 года в палату депутатов прошли уже 35 фашистов, в том числе и Муссолини. Хотя фашистские отряды по стране были преимущественно локальными, каждый с собственными политическими предпочтениями и с сильным лидером – наименование ras эти люди заимствовали у эфиопских племенных вождей. И именно они тем не менее сгруппировались теперь вокруг Муссолини. Многие были, несмотря на молодость, ветеранами войны, получившими награды, они умели убивать и на Муссолини смотрели как на старшего, мудрого вожака. Один из них, быстрый на язык и вспыльчивый железнодорожник Роберто Фариначчи, вырос до лидера фашистского отряда в Кремоне и теперь стал одним из депутатов-фашистов. Другой – сын учителей Итало Бальбо, высокий, с яркой внешностью, аккуратно подстриженной бородой и вечной насмешливой улыбкой, железной рукой правил шестью тысячами фашистов в городе Феррара и его окрестностях. Свои карательные экспедиции Бальбо проводил с беспримерной жестокостью и военной точностью. Член «ардити», он считал себя новой элитой, аристократом войны. Друзья называли его testa calda, горячая голова.

К лету 1921 года Муссолини из вечного бродяги, грязного и неопрятного богемного агитатора превратился во владельца и редактора успешной газеты, семьянина с тремя детьми и комфортабельным домом, лидера быстро растущего политического движения. Он обзавелся автомобилем с кузовом «торпедо» и раскладными сиденьями. Дал машине имя «Бьянка» и по воскресеньям возил Ракеле и детей на загородные прогулки. Ездил он быстро и уверенно. Одет был теперь в тщательно подобранные черные или серые костюмы, рубашки со стоячим воротничком и подтяжки, а Ракеле щеголяла в черных ботинках на пуговицах. Завел Муссолини и очередной роман, на сей раз с Анжелой Курти, дочерью своего старого компаньона, которая вместе с отцом пришла к нему хлопотать об освобождении мужа, отбывающего срок за убийство. Она воспитывала двухлетнего сына, а сама была красивой, утонченной женщиной, прекрасно умеющей слушать. Годы спустя Анжела рассказывала, что при всей своей экспансивности и постоянной потребности в обожании Муссолини был человеком робким и совершенно чуждым насилию. «Я хочу подняться и подниматься все выше и выше», – говорил он ей. Вскоре она забеременела.

Эдду теперь отец реже брал с собой в Ла Скала и в Галерею, но в ее представлении он обретал все более и более героический и отважный облик, в особенности на фоне скучной прозаичной Ракеле. Мать, хоть и выглядела нежно и хрупко, обладала твердым характером, с помощью швабры насаждала жесткую дисциплину, выгоняла детей из их укромных местечек и направо и налево раздавала болезненные подзатыльники. Муссолини хотел научить Эдду водить автомобиль, но она была еще слишком мала ростом – ноги не доставали до педалей, а глаза до лобового стекла.

Хотя майские выборы и принесли Муссолини 35 мест в парламенте, ему приходилось постоянно лавировать между враждующими блоками синдикалистов, социалистов, фашистов, консерваторов, помещиков и промышленников, угождая и обхаживая одних, угрожая другим, не брезгуя при этом уличным насилием и укрепляя образ единственного политика, способного сдержать хаос. Для обретения столь желанной власти ему нужно было в первую очередь отобрать у социалистов контроль над профсоюзами и местными властями. Ход событий был ему на руку. В тот самый момент, когда решающим фактором для левых было единство, от социалистов откололось их радикальное, революционное крыло, образовавшее собственную Коммунистическую партию Италии.

К лету 1922 года всеобщее состояние анархии усилилось. Префекты, судьи, полиция колебались между игнорированием насилия и его активной поддержкой. Немногие префекты, пытавшиеся контролировать столкновения и карательные экспедиции, испытывали недостаток в людях и оборудовании. В Риме одно за другим пять правительств, едва успев сформироваться, терпели крах. Затем коалиционный кабинет из либералов и представителей Народной партии попытался сформировать журналист и давний парламентарий-либерал Луиджи Факта, но его правительство оказалось еще слабее предыдущих. Рабочие-социалисты севера Италии 1 августа объявили всеобщую забастовку. Это стало фатальным шагом.

Фашисты уже не были мелкими разрозненными бандами отморозков, они объединились в полувоенные формирования, с заимствованными у легионеров Древнего Рима воинскими званиями и чинами. На смену manganello пришли револьверы, винтовки и даже пулеметы. Муссолини объявил, что, если правительство не сумеет остановить забастовку, фашисты вмешаются. Их отряды получили приказ ждать 48 часов, в течение которых итальянцы должны были убедиться в полной недееспособности государства, после чего приступить к решительным действиям.

Когда момент настал, фашистские отряды под названиями типа Satana или Disperatissima («Отчаянные») ринулись в атаку. Несколько дней они беспрепятственно громили отделения политических партий и профсоюзов, захватывали и разграбляли здания, устраивали поджоги, взяли под свой контроль городской и железнодорожный транспорт. Делали они все это открыто, больше не прячась под покровом ночи. На острове Лидо в Венеции они захватили пятизвездочный отель Excelsior, персонал которого бастовал, и к удовольствию постояльцев, итальянских и зарубежных, восстановили там порядок. Через несколько дней, когда погромы были завершены и на улицах установилось какое-то подобие порядка, рабочие-социалисты были разгромлены, а фашисты утвердили себя как охранители закона и порядка, защитившие patria от il pericolo rosso, красной опасности. Фашизм стал сильной патриотической альтернативой коррумпированной и бездеятельной власти либералов, противники их предъявить что бы то ни было в противовес были уже практически не в состоянии.

Муссолини от прямой связи с насилием разумно дистанцировался. 24 октября, на конференции Фашистской партии, осознавая яростную борьбу за лидерство среди ras, он проявил себя сильнее соперников. Он не был среди них самым ярким, но никогда не отклонялся от выбранной цели и лучше других понимал, чего можно достичь, играя на страхах и устремлениях простых итальянцев. Правительство Факты предложило ему два министерских поста, но он отказался, заявив, что фашисты согласятся не менее, чем на шесть. Еще до окончания конференции он провозгласил под восторженные крики десяти тысяч человек: «Или нам отдают правительство, или мы идем на Рим». Ответом было единодушное: «На Рим! На Рим! На Рим!».

Кто принял решение перенести борьбу в Рим – Бальбо, пытавшийся впоследствии присвоить себе эту историческую инициативу, или же сам Муссолини, до конца не ясно. Во главе каждой из формирующихся в городе Перуджа четырех колонн был поставлен один из составляющей quadrumviri четверки лидеров: Бальбо; революционный синдикалист Микеле Бланки; увенчанный наградами и обросший роскошной бородой кадровый военный генерал Эмилио Де Боно и лидер туринских фашистов Чезаре Мария де Векки. Они начали комплектовать колонны и на 28 октября наметили начало движения на Рим с разных сторон. Муссолини, усиливая давление, выдвигает ультиматум: теперь он требует назначить себя президентом Совета министров. Факта, со своей стороны, тоже решил, что настало время действовать. Он предложил ввести военное положение и арестовать лидеров фашистов, но для этого ему требовалось согласие короля. Вызванный в столицу король безо всякого желания вернулся в Рим, прервав охоту в загородном поместье Сан-Россоре. Он то ли не доверял ни либеральному государству, ни армии, то ли боялся наступающей анархии, то ли вовсе ощущал угрозу смещения его с престола в пользу открыто поддерживающего фашистов своего кузена герцога Аостского. Как бы то ни было, ратифицировать введение военного положения король отказался. Факта объявил об отставке и своей, и своего правительства. Режим либералов, при всех его виляниях и компромиссах, находился у власти с момента объединения, и теперь, кажется, дни его были сочтены. На самом деле ситуация могла разрешиться и иначе. В регулярной армии было 25 тысяч солдат, готовых защищать столицу. Но такого приказа им никто не дал.

В Милане Муссолини тщательно просчитывал свои шаги. Молодые фашисты, некоторые из которых еще не достигли и двадцатилетнего возраста, были поставлены охранять его семейный дом на Форо Бонапарте. Ракеле не расставалась с револьвером, а впоследствии даже вспоминала, что на шкафу держала завернутые в вату гранаты. Муссолини был в хорошем настроении, постоянно насвистывал и помогал Эдде делать домашние задания. Ракеле он сказал, что готовит «нечто особенное».

Став взрослой, Эдда говорила, что не помнит почти ничего из бурных событий своего детства. Но она навсегда запомнила вечер 27 октября 1922 года, накануне похода на Рим. Муссолини велел ей и Ракеле одеться получше, так как семья шла в театр. В театре «Мандзони» давали «Лебедя» Мольнара[13]. Они заняли места в ложе, осознавая, что со всех сторон зала на них направлены бинокли любопытных. Каждые несколько минут в дверь ложи раздавался тихий стук. Муссолини бесшумно выходил, а потом также бесшумно возвращался на место.

Едва начался второй акт, как Муссолини прошептал на ухо Ракеле: «Пора». Взяв Эдду за руку, он поспешно поехал домой. Телефон звонил беспрерывно: от него ждали указаний. Один из звонивших интересовался, не следует ли взорвать редакцию враждебно настроенной к фашистам газеты Il Corriere della Sera. Муссолини ответил, что нет. Затем последовал звонок, которого он ждал: король хочет с ним встретиться и просить его сформировать коалиционное правительство. Взяв поспешно собранный Ракеле чемодан, Муссолини отправился на вокзал, чтобы обычным ночным поездом уехать в Рим. От предложенного ему правительством специального поезда он отказался.

На поездах, автомобилях, грузовиках, верхом и даже пешком в Рим стекались разношерстно одетые, кто в военной форме, кто в гражданском, мужчины. На некоторых были черные рубашки, другие щеголяли в высоких сапогах со шпорами, кое-кто красовался в форме ардити с эмблемой в виде мертвой головы. Им было приказано занять штаб полиции и карабинеров, почтовые отделения, радиостанции и редакции газет. Римляне с интересом наблюдали за этим воинством с балконов и из окон. Поезд Муссолини опоздал на час и сорок минут, и, выйдя на платформу, он заявил, что добьется того, чтобы поезда ходили по расписанию. Несмотря на причудливое одеяние – черная рубашка, шляпа-котелок и гетры, – вызванное, по его словам, тем, что приехал он прямо «с поля боя», Муссолини был принят королем, который попросил его сформировать правительство.

Эдду и Витторио в тот день в школу не пустили. Они сидели дома вместе с Ракеле, когда Муссолини позвонил сообщить им новость. Эдде было всего двенадцать. Отец, которого она любила и которым восхищалась, проделал путь от сына деревенского кузнеца и завзятого драчуна к тому, чтобы в возрасте тридцати девяти лет стать двадцать седьмым по счету и самым молодым в истории премьер-министром Италии. 31 октября, пройдя во главе колонны своих сторонников по Риму к Квиринальскому дворцу, на балконе которого его ждали король и королевская семья, Муссолини был приведен к присяге. Светило яркое солнце, толпа на улицах ликовала.

Вышедшие на балконы и высунувшиеся из окон для приветствия шествующего по улицам разношерстного воинства Муссолини римляне плохо представляли себе, чего ждать от новой власти. Политики, аристократы, армия чиновников в этом насквозь забюрократизированном городе, националисты, монархисты, да и простые граждане понимали, что произошедший переворот был, по всей видимости, неизбежен, и приветствовали силу, способную, как им казалось, положить конец хаосу и угрозе другого переворота – коммунистического. Они также рассчитывали, что придет время, когда только что назначенный министр юстиции не уйдет в отставку уже на следующий год. Но в то же время они верили, что царствование Муссолини продлится недолго, что, когда захотят, они смогут от него избавиться и вернуть власть в привычные, мирные руки либеральных коалиций, правивших страной с момента объединения. Пока же, на необходимое короткое время, новый премьер-министр сможет навести в Италии какой-то порядок.

Муссолини смотрел на ситуацию иначе. Поселившись в номере-люкс «Гранд-отеля» и оборудовав себе офис в палаццо Киджи, где раньше размещалось министерство по делам колоний, он начал править. Амбиции его были безграничными, и терять время он не хотел. Ракеле, Эдда, Витторио и Бруно пока оставались на Форо Бонапарте в Милане.

Доставшаяся ему в наследство страна была банкротом. Депутаты раздробленного на фракции парламента на заседания не приходили, процветал trasformismo – бартерный обмен голоса за услуги. Страна была безнадежно разделена на север и юг, жители промышленного треугольника на севере считали южан скорее африканцами, чем европейцами, людьми низшего порядка во всех смыслах: физическом, моральном, социальном. Безграничную власть над югом делили между собой помещики и мафия.

Разразившаяся в 1918 году эпидемия испанки свирепствовала два года и унесла жизни 600 тысяч итальянцев – это вдобавок к полумиллиону погибших на войне. Четверть населения не умела читать и писать. По всей стране были широко распространены трахома, сифилис, малярия, рахит и всевозможные кожные болезни. В Риме дети бедноты, ютившейся в лачугах вдоль городской стены или в гниющих, разваливающихся зданиях без воды и электричества, бегали по улицам босиком. По последней переписи, 45 тысяч римлян – десять процентов населения города – жили в нищете.

Сам Рим, дряхлый и обветшавший, был также городом аристократических семей, сформированных поколениями браков друг с другом и живших в величественных дворцах, полных великолепного искусства и армий слуг в ливреях. Многие из этих палаццо, самых разных стилей от позднего Ренессанса до рококо, располагались на Корсо, улице, которую Стендаль называл самой роскошной в Италии и которая протянулась на милю от Пьяцца-дель-Пополо до Пьяцца Венеция с возвышающимся над ней монструозным белым памятником королю Виктору Эммануилу I. Римляне называют памятник либо свадебным тортом, либо pisciatoio nazionale, национальным писсуаром.

На вершине римской аристократии, разделенной на черную, то есть папистскую, и белую, хранившую верность правящей Савойской династии, стоял стареющий педантичный король Виктор Эммануил III. Был он, к сожалению, человеком бесхарактерным и глубоко нерешительным, к тому же такого маленького роста, что едва доставал до плеча своей величавой жены королевы Елены Черногорской. Царственная на людях, одетая по моде прошлого века королева Елена обладала хорошим характером и умела экономно вести хозяйство. Она любила готовить, играть на скрипке и по черногорским рецептам варить травяные отвары, которыми лечила больных друзей. У королевской четы было пятеро отпрысков, но она, как говорили, из них всех предпочтение отдавала 18-летнему сыну и наследнику Умберто. Семья редко покидала стоящий на одном из семи холмов Рима, построенный в стиле рококо королевский Квиринальский дворец, но, если уж им приходилось путешествовать, то они брали с собой весь двор и приближенную к ним аристократию. При любой возможности король уезжал в загородное поместье охотиться, а в Риме любил возиться в саду. Питалась семья скудно и жила небогато, облюбовав самое скромное крыло дворца. Бывавшие на придворных приемах немногочисленные гости рассказывали о царящей на них невероятной скуке и подаваемом там отвратительном spumante, игристом вине из Пьемонта.

Был еще Ватикан, находящийся в состоянии вражды с итальянским государством с сентября 1870 года, когда правительственные войска штурмом прорвали Стену Аврелиана, окружающую центр города еще со времен Древнего Рима, изгнали папских правителей и провозгласили Рим столицей новой объединенной Италии. В некоторых дворцах черной знати трон, на котором сидел посещавший их папа, ставили лицом к стене в память о дне, когда папство утратило свою власть. Во время важных церковных праздников Святого Отца на церемониальном троне выносили слуги, облаченные в красные одежды с белыми павлиньими перьями, а сопровождал процессию охранник из черной аристократии в гофрированном камзоле, мантии и бриджах до колена.

Оставалось ждать, как этот замкнутый, глубоко привилегированный, наполненный слухами и сплетнями мир, с его утонченными манерами, изысканным вкусом и снобизмом, воспримет хамоватых, шумных и неотесанных фашистов с их плохо одетыми и малообразованными женами, говорящих на всевозможных региональных диалектах, и почти никогда на принятом в высшем свете флорентийском. Точно так же было непонятно, как вновь прибывшие воспримут римлян. Муссолини с самого начала было ясно, что он должен очистить свою партию от заводил-смутьянов и укротить самых отмороженных и самых агрессивных рядовых бойцов. Но также он понимал, что для привлечения на свою сторону враждебно настроенных к нему католиков он обязан достичь какой-нибудь договоренности с Ватиканом, а для нейтрализации высокомерной монархии он, при всех своих республиканских устремлениях, должен как-то включить ее в систему государственного управления, хотя в частных беседах он называл короля «бесполезным гражданином, слишком маленьким для того, чтобы Италия могла стать великой». Муссолини провозгласил намерение сделать Рим городом, которым «будет восхищаться весь мир – просторным, благоустроенным и могущественным, как во времена императора Августа»; а Италию он планировал вновь превратить в империю. Король и восхищался Муссолини, и боялся его.

Уже через несколько дней Муссолини объявил состав своего первого кабинета. В благодарность за помощь в приходе к власти он включил в него несколько ras. Также в правительство вошли представители всех крупных партий, кроме коммунистов и его старых друзей социалистов. Фашисты получили всего четыре портфеля, два из которых – министров внутренних и иностранных дел – Муссолини оставил за собой. 16 ноября он выступил перед настороженным парламентом, в зале которого депутаты-фашисты были облачены в свою грозную полувоенную форму. В речи Муссолини прозвучали твердость, целеустремленность и неприкрытая угроза. Он сказал, что при желании мог бы в этом «сером и мрачном зале устроить лагерь для своих бойцов. Мог бы заколотить двери в парламент и сделать правительство исключительно фашистским», но делать этого он не будет. И после паузы добавил: «По крайней мере пока». Парламентарий от Сардинии Эмилио Луссо записал у себя в дневнике, что Муссолини напомнил ему кошку, играющую с мышкой: «то мягко подержит в лапах, то отпустит, то опять схватит».

В последовавшем после этого голосовании о доверии правительству против Муссолини выступили только коммунисты и социалисты; несколько депутатов воздержались, а все бывшие премьер-министры вместе с большинством проголосовали за поддержку нового правительства. А просьба Муссолини дать год на осуществление «основополагающих реформ» получила внушительное большинство. У него отныне была возможность править, не заручаясь одобрением парламента. На невероятный взлет от мало кому известного журналиста до главы правительства ему потребовалось менее двух лет.

После первой недвусмысленной угрозы Муссолини действовал теперь осторожнее, осознавая необходимость перехода от необузданных нападок сквадристов к легитимному правлению. Преданные ему ras, получившие статус герарка, то есть партийного вождя, были, по большей части, людьми недалекими, и эгоистичными, но некоторые из них получили тем не менее посты заместителей министров. Горячий и амбициозный Бальбо стал ответственным за формирование народной милиции и подчинялся непосредственно Муссолини. Так как в центре того образа новой Италии, который виделся Муссолини, стояли молодость и жизненная сила, на пост министра образования был назначен философ Джованни Джентиле, которому поручили составить программу всеобъемлющей реформы системы образования с упором на новые общественные ценности и верования. Однако, получив в свои руки власть, Муссолини не намерен был ею делиться. Не хотел он, чтобы окружающие считали себя его друзьями. Он предпочитал, чтобы они относились к нему с уважением и некоторым страхом, и иногда презрительно отзывался о них как о «пигмеях». Единственным его доверенным лицом был брат Арнальдо, ставший теперь редактором Il Popolo d’Italia, которую он активно превращал в рупор режима. Братья говорили по телефону каждый день, в десять часов вечера. Позвонить в Милан Ракеле Муссолини не всегда находил время, и Эдда болезненно переживала отсутствие отца.

Так как фашизм претендовал на духовную новизну, рожденную из товарищества и жертв, принесенных на алтарь войны, ему необходимо было выковать свое, укорененное в национальной истории прошлое. Муссолини обратился к мифам Древнего Рима. Возрождение памяти о нем и его ритуалов должно было прийти на смену демократическому выбору. В официальную пропаганду вплетались темы крови и мученичества, насилию фашизма придавались черты «святости и морали», приход Муссолини к власти подавался как результат фашистской революции.

Так называемая годовщина основания Рима была провозглашена национальным праздником, римский орел и волчица, вскормившая братьев Ромула и Рема, стали предметами поклонения, а fascio — от латинского слова fascis, обозначающего пучок травы, привязанный к топору и символизировавший в Древнем Риме власть и силу, – стал эмблемой итальянского государства. Для разрешения многочисленных противоречий Муссолини заявил, что фашизм объединит в себе традицию и современность, национализм и синдикализм, консерваторов и революционеров, великое прошлое классического Рима и устремленные в будущее индустриализацию и технологический прогресс. В этом хитроумном замесе противоположностей вера стояла выше разума, дух выше материи, действие выше мысли. «Наш миф, – провозглашал Муссолини, – величие нации». Ушлый и прожженный журналист, Муссолини, как никто другой, понимал «огромную магию слов».

В одном из самых первых своих публичных заявлений новый лидер пообещал «подлинно фашистскую внешнюю политику». «Я хочу, – сказал он, – чтобы к Италии относились как с сестре, а не как к официантке». Что именно это означает, было не совсем ясно, но иностранные правительства, с облегчением наблюдавшие за возвращением Италии к некоторому подобию стабильности, восприняли его слова с осторожным одобрением. Первое его появление на международной арене случилось через три недели после прихода к власти, на конференции в Лозанне по установлению границ Турции. Он опоздал и заставил остальных делегатов себя ждать. Несмотря на окружавшую его свиту телохранителей и охраны, выглядел он неуверенно и по большей части молчал. Через несколько недель в Лондоне его встречал военного типа парад обосновавшихся в Англии итальянских фашистов-чернорубашечников. Они жаловались ему на «серую грязь» британской столицы и яростно поносили приютившую их страну. В британской прессе, однако, о нем писали, как об «опасном негодяе», который к тому же, по всей видимости, был «немного не в себе».

Более серьезное испытание «подлинно фашистскую внешнюю политику» поджидало, когда в августе 1923 года на территории Греции был убит итальянский генерал, работавший в составе Международной пограничной комиссии. Муссолини приказал в ответ обстрелять с моря, а затем и оккупировать греческий остров Корфу. Погибло нескольких десятков человек, большинство из них дети. Греция ввела у себя военное положение. Настроенное поначалу воинственно британское правительство призвало Лигу Наций вмешаться. Муссолини пригрозил выйти из Лиги Наций, и Лондон отступил, обозленный наглостью и вероломством итальянца. Муссолини продемонстрировал свою силу, а Лига Наций – слабость. «Мы стали свидетелями плохого прецедента», – писал Роберт Делл в британской Manchester Guardian.

Устав от докучливых журналистов, Муссолини съехал из своего люкса в «Гранд-отеле» и поселился в квартире на Виа Раселла, неподалеку от Квиринальского дворца. Квартиру для него нашла Маргерита Сарфатти, она же подыскала и домработницу Чезиру Кароччи. Шаг за шагом он все лучше вписывался в римскую жизнь. Над ним откровенно смеялись, когда он впервые вышел на публику в пестром наряде из черной рубашки, шляпы-котелка и гетр. Тогда, по совету молодого дипломата-модника, он стал шить себе костюмы у дорогого портного, и то же самое рекомендовал делать своим гераркам. Британский посол сэр Рональд Грэхэм устроил в его честь прием, затем его примеру последовала принцесса Марианна Джованелли, фрейлина королевы. Теперь гости громогласно восхищались его манерами. О Дино Гранди, замминистра внутренних дел, говорили, что он выглядит, как «очаровательный пират», а об игривом бородаче Бальбо, что он сияет, как «вороненая сталь». Симпатию вызывал и искренний интерес герарков к женщинам, их не окружали столь привычные в римском обществе слухи об импотенции и гомосексуализме.

Муссолини в своей жизни выстраивал порядок, которому он будет следовать в течение двадцати лет. Он рано вставал, занимался физкультурой, ел мало, а работал очень много. Его впавшим в расслабленное состояние соратникам энергия вождя казалась неистощимой. У двух его недавних любовниц были теперь его дети – у Бьянки Чеккато мальчик Глауко, у Анджелы Корти девочка Елена, – но он продолжал жадно и, как кажется, без разбора проявлять интерес к женщинам, с одним условием: он не любил худых. «Мой сексуальный аппетит не совместим с моногамией», – говорил он. Ему нравился источаемый женщинами запах, будь то запах пота или аромат духов, и он, так как сам не отличался чистоплотностью, не имел ничего против их неопрятности. У Эдды теперь было два незаконных сводных брата Глауко и Бенито Альбино и незаконная сводная сестра Елена.

Муссолини обнаружил, что десятки женщин – жены фашистов, дипломатов и государственных служащих – с готовностью уступали его быстрым, иногда довольно грубым сексуальным наскокам. Аристократки Корсо, раньше подсмеивавшиеся над его неотесанностью и мужиковатыми манерами, теперь – по крайней мере, некоторые из них – были рады оказаться на Виа Раселла. На людях он по-прежнему выглядел довольно затрапезно – нередко небритый, с потертыми замызганными воротничками. Обувь предпочитал без шнурков, чтобы не тратить время на их завязывание. Как всегда непредсказуемый, он быстро переходил от теплоты к грубости, от осторожности к горячности, от яростной злости к прощению. Но улыбка его могла быть очаровательной. Как заметил один находившийся тогда в Риме британец, Муссолини производил впечатление человека весьма зловещего, «абсолютно вульгарного, не столько сильного, сколько склонного к насилию», но в то же время фонтанирующего заманчивыми идеями.

Наверное, неудивительно, что он не торопился перевозить в Рим Ракеле с детьми. Он временами приезжал в Милан, где больше времени проводил в Il Popolo d’Italia, чем на Форо Бонапарте, да и там по большей части яростно ругался с Ракеле. В его отсутствие строптивость Эдды только усилилась, и теперь она постоянно воевала с матерью. И хотя во многом она походила на отца, именно от Ракеле она унаследовала жесткость, взрывной характер и склонность к хандре. С любящей бабушкой Анной ей было легче. Эдда завоевала себе роль вожака в стайке местных детей, которые под ее руководством носились по крышам окрестных домов. Но девочек внутри шайки она недолюбливала. Ее прозвали Сандокан, по имени героя популярных детских книг[14]. В школе она считалась умной и получала отличные оценки по всем предметам, кроме латыни и древнегреческого; по гимнастике у нее было 10 из 10. Чулки носить она отказывалась, предпочитая выставлять напоказ свои синяки и ссадины. Все Муссолини были людьми глубоко суеверными, и Эдда в особенности: черных котов, пролитого молока и открытых в доме зонтов следовало всячески избегать.

То ли под влиянием своего набожного брата Арнальдо, то ли из желания как-то ублажить Ватикан, Муссолини решил крестить трех своих детей. Крещение проходило дома в Милане, и проводил его брат жены Арнальдо Дон Коломбо Бонданини. Избежать общественного внимания – как позитивного, так и негативного – становилось все труднее, и Эдда жаловалась, что учителя перед ней лебезили, хотя были и такие, кто обращался с нею необоснованно сурово. Как самый старший ребенок и единственная дочь Муссолини она чувствовала к себе пристальное внимание и завышенные, по сравнению с братьями, ожидания.

Весной 1923 года с государственным визитом в Рим прибыл британский король Георг V с королевой Марией. Визит повысил международную респектабельность Муссолини, тем более что, будучи в Риме, король вручил ему Орден Бани, вызвав при этом немалое веселье среди детей, слишком буквально воспринявших название награды[15].

Виктор Эммануил тоже вручил ему награду – самый престижный в стране высший орден Святого Благовещения, сделав Муссолини таким образом своим номинальным кузеном, и предложил ему титулы, от которых тот отказался. Когда королева-мать Маргерита приехала в Милан, Ракеле с детьми пригласили на просмотр фильма о жизни Иисуса Христа в местный Дворец спорта. Эдду с матерью провели в королевскую ложу, где королева-мать погладила девочку по голове и поблагодарила Ракеле за все, что Муссолини делает для Италии. Ракеле, однако, тоже не рвалась в Рим, где она окажется выставлена напоказ перед глазами злобных римлян. Как бы то ни было, она заявляла, что всегда была и с гордостью остается крестьянкой. Муссолини, как это было принято в Романье, она называла «профессором».

Два лета – в 1922 и 1923 годах – семья проводила в Леванто, в отеле на берегу моря. Однажды Эдде сказали, что отец пролетит в самолете над пляжем и помашет ей рукой. Она устроилась на песке и стала ждать. На горизонте на самом деле появился самолет, приблизился к берегу, и она стала отчаянно махать платком. Вдруг самолет начало болтать из стороны в сторону, он накренился набок и рухнул на землю. Прошло несколько ужасных минут, прежде чем выяснилось, что погибшим был не Муссолини, а молодой летчик, прилетевший поприветствовать находившуюся на том же пляже невесту. Эдда потом говорила, что так никогда и не смогла стереть из памяти вид медленно падающего самолета.

Муссолини не раз хвастливо заявлял, что фашизм не партия, а антипартия. Теперь, однако, настал момент, когда фашизм должен был оформиться; уже было недостаточно просто изгнать из власти старую либеральную элиту и соперников-социалистов. Муссолини запросил для себя абсолютные полномочия на год и не намеревался их промотать. Италия по-прежнему была охвачена акциями насилия сквадристов и разгневанной политической оппозиции, и, прежде чем начать реальные реформы, и тех и других следовало приструнить. По всей стране ras, действовавшие у себя в регионах как полновластные царьки-диктаторы, по-прежнему заставляли граждан, которых они считали подрывными элементами, пить слабительное касторовое масло, продолжали проводить карательные экспедиции и воспевать победу и насилие. В Ардженте пользовавшийся любовью и уважением прихожан священник Дон Джованни Миндзони был забит до смерти за попытку организовать в своей провинции Феррара сельскохозяйственный кооператив.

Чтобы сдержать насилие и навести хоть какую-то видимость порядка в рядах сквадристов, 1 февраля 1923 года была основана так называемая Добровольная милиция национальной безопасности. Принимаемые в нее мужчины в возрасте от 20 до 50 лет группировались в 133 отряда, созданных по образцу древнеримских легионов – по одному в каждой провинции. Формой их были черные рубашки и фески, и на верность они присягали не королю, а Муссолини. Многие из них были искушены в насилии и принуждении. Обнадеженные прекращением хаоса итальянцы почти не протестовали, хотя в руководстве армии эти нерегулярные части окрестили «фанатиками». Муссолини, однако, хотел иметь силу, непосредственно ему подчиненную, и утвердил создание секретной организации с отделениями по всей стране и центром в Риме. Ее быстро стали называть «Чека» – вслед за аналогичной тайной службой в Советской России. Задача ее состояла в запугивании политической оппозиции путем сбора компрометирующей информации и проведения собственных карательных экспедиций.

В январе 1923 года Муссолини учредил так называемый Большой фашистский совет – в теории он должен был стать главным консультативным органом по делам государства, на деле же всего лишь послушно утверждал решения вождя. Муссолини также слил воедино ранее существовавшие отдельно друг от друга партии – фашистскую и националистическую. К этому моменту стало очевидно, что опасность коммунистического переворота была сильно преувеличена. Муссолини проявил себя первоклассным кукловодом, заговорщиком и манипулятором, способным мгновенно адаптироваться к меняющейся ситуации, умело использующим друзей и врагов, самого себя выставляя при этом как главный двигатель восстановления закона и порядка.

Поставив во главу угла формирование фашистских идеалов он тем не менее не забывал и о культуре. Вслед за ним в Рим перебралась Сарфатти, и, хотя до смерти ее мужа в 1924 году они были вынуждены встречаться тайно, она быстро получила прозвище «муза дуче». Сарфатти теперь была редактором Gerarchia, ежемесячного партийного журнала, и помогала готовить участие Италии в предстоящей в Париже Выставке декоративных искусств. В ее увешанном рисунками Пикассо салоне писатели, художники и архитекторы Рима обсуждали «Новеченто Италиано», движение, призванное объединить в себе древность и современность и создать новый модернистский классицизм[16]. Сарфатти хотела облагородить Муссолини – не только во внешнем виде, но и культурно: она заставляла его ходить на выставки и в театры. Он называл ее Vela – парус, который ведет его в интеллектуальное путешествие, направляет к более тонким и изысканным мыслям и чувствам.

Муссолини также поручил философу Джованни Джентиле написать «Манифест фашистских интеллектуалов», руководство по новой эре Просвещения, в котором «изящество фашизма» сочеталось бы с проглядывающей за лайковыми перчатками стальной волей. «Культура», в понимании Джентиле, означала повиновение государству, и художники, вдохновленные римскими принципами дисциплины и долга и не подвластные пагубным иностранным демократическим влияниям, должны были все свои таланты ставить на службу государству. Никакой другой культуры, подразумевал Манифест Джентиле, кроме фашистской, существовать не должно. Бенедетто Кроче, самый известный и самый уважаемый итальянский либеральный философ и историк, ранее поддерживавший Муссолини, быстро составил ответ, подпись под которым поставили ученые и писатели, и в котором Манифест называли бессвязным, банальным, абсурдным, выхолощенным, неадекватным и полным демагогии. Между двумя лагерями возникла непреодолимая пропасть.

В апреле 1924 года Италия вновь отправилась на избирательные участки. Выборы были омрачены угрозами и запугиваниями со стороны фашистов, случались избиения и даже убийства оппозиционных кандидатов, но в итоге Муссолини одержал убедительную победу. Социалисты получили вдвое меньше голосов, остальные партии были расколоты. Позиции Муссолини казались непоколебимыми, даже прежние критики, стиснув зубы, согласились с присвоенным ему титулом «дуче».

Нашлось у него, правда, и несколько смелых решительных противников во главе с Джакомо Маттеотти, мужественным, решительно антифашистски настроенным 39-летним секретарем образованной всего лишь двумя годами ранее Объединенной социалистической партии. Перекрикивая возгласы протеста в парламенте, он призвал к отмене выборов, утверждая, что у него есть доказательства незаконных сделок с оружием и взяток, полученных от американской нефтяной компании, а также информация о масштабной фальсификации выборов. Он пообещал представить все эти факты парламенту. Однако не успел. 10 июня, выходя из своего дома на берегу Тибра, он был схвачен членами «Чека». Вскоре обнаружили залитый кровью автомобиль, использованный при похищении, а еще через полтора месяца в канаве в окрестностях Рима нашли и исполосованное ножами тело Маттеотти.

Доказательств того, что Маттеотти убили по приказу Муссолини, не было; как не было доказательств убийства Томаса Беккета по приказу короля Генриха II[17]; утверждалось, что слова, которые он произносил, были неверно истолкованы как призыв к убийству. Однако никаких сомнений в том, что Маттеотти убили фашисты, не было, и его исчезновение и смерть нанесли большой ущерб репутации Муссолини. Волна возмущения нарастала, многие члены Фашистской партии возвращали членские билеты. В 10 утра 27 июня миллионы итальянцев с непокрытыми головами стояли во время минуты молчания в память о погибшем политике. Чтобы рассеять нарастающее напряжение и показать, что он не будет причастен к расследованию убийства, Муссолини сложил с себя полномочия министра внутренних дел. Он также опубликовал указ о приостановлении деятельности газет, распространяющих «подрывную, подстрекательскую» информацию: Avanti, в которой он когда-то работал, в течение нескольких следующих месяцев закрывали тридцать шесть раз. Но ни отставка Муссолини, ни арест убийц-«чекистов» не ослабили общенациональный гнев и возмущение. Коридоры парламента, обычно шумные и запруженные людьми, опустели. Социалисты объявили Муссолини разбитым и поверженным главарем шайки бандитов. «Есть два мертвеца, – писал журналист Уго Ожетти, – Маттеотти и Муссолини. Италия разделена: половина оплакивает одного, половина другого». Муссолини выглядел встревоженным и неуверенным, у него к тому же впервые разыгралась язва, которая будет мучить его до конца жизни.

Его оппоненты в парламенте почувствовали реальную возможность бросить ему вызов. Но выработать стратегию противостояния не смогли. Они лишь занимались бессмысленной говорильней и ссорились меж собой. Сто депутатов вышли из состава парламента, заявив, что правительство более не конституционно и что они не вернутся, пока в стране не будет восстановлена демократия; они называли себя Авентино, по имени Авентинского холма, последнего прибежища плебейских сецессионистов, выступивших против власти патрициев и в знак протеста покинувших Рим в 494 году. Король на призывы распустить парламент ответил отказом. Социалисты предложили альянс с католиками из Народной партии, но Ватикан этот союз не поддержал. После пяти месяцев смуты парламент собрался вновь. Однако кризис не миновал. Тиражи Il Popolo d’Italia резко упали. Но затем с возгласами «Месть за Маттеотти!» коммунисты убили парламентария-фашиста Армандо Казалини. Фашисты получили столь нужную в тот момент жертву-мученика, а сквадристы – повод для новой волны насилия. Муссолини сохранял самообладание и на словах удерживал буйных сторонников от агрессивных действий.

Ракеле информацию о событиях в Риме получала от Муссолини и утверждала, что верила в его непричастность к убийству Маттеотти. Растущее напряжение, однако, угрожало отразиться и на семье, для защиты Ракеле и детей к дому была приставлена вооруженная охрана. Для четырнадцатилетней Эдды это означало больше контроля и больше ограничений. Она была постоянно на виду и бесконечно подвергалась критике, но в то же время упивалась отцовским одобрением. Летом на пляже во время шторма она спасла жизнь старшей девочки, которая далеко заплыла. Муссолини с гордостью наградил Эдду за мужество фашистской серебряной медалью, но, зная, как она не любит быть в центре внимания, позволил обойтись без обычной в таких случаях церемонии награждения. Эдде же казалось, что он, воспитав и сформировав ее, теперь бросил. По-прежнему непрестанно воюя с матерью, она чувствовала себя значительно старше братьев и с тоской вспоминала дни, когда отец повсюду брал ее с собой.

Именно в эти тревожные месяцы две сестры Ракеле Пина и Джованна умерли буквально одна за другой, в течение нескольких недель. Джованна начала рожать в разгар сильной грозы с градом, когда добраться до отдаленной больницы было невозможно. Она родила девочку, но через несколько дней скончалась от инфекции. Ракеле успела приехать повидать сестру, и та вручила ей новорожденную малышку с просьбой взять ее себе на воспитание. Ракеле нашла кормилицу и привезла ребенка домой, но вскоре девочка умерла. Незадолго до этого Ракеле съездила в Предаппио и Форли, где ее восторженно встретила толпа земляков. Особенно впечатлило ее, как деревенские старейшины, когда-то относившиеся к ней с презрением, теперь приходили на поклон с теми или иными просьбами. Незадолго до этого Ракеле получила небольшое наследство, и на эти деньги купила виллу Карпена, фермерский дом с прилегающей к нему землей, которую она намеревалась превратить в действующую ферму: засадить ее различными фруктовыми деревьями, посеять пшеницу и разводить коров молочной породы.

Незадолго до Марша на Рим Муссолини говорил своим сторонникам: «Диктатура – карта очень серьезная, разыграть ее можно только раз. Она несет с собой гигантские риски, и во второй раз разыграть ее уже не получится». 3 января 1925 года он счел, что момент для этого настал. Представ перед почти безмолвным парламентом – депутаты собрались после рождественских каникул за исключением ста членов группы Авентино, совершивших фатальную ошибку, уверовав, что все еще могут одержать победу законными методами, но которых на самом деле в парламент и так уже не пустили бы, – он заявил, что единственным решением кризиса может быть «сила». И пообещал эту силу применить. И хоть сам он, конечно, ответственности за смерть Маттеотти не несет, на нем одном, сказал он, лежит долг вернуть Италию на путь величия. «Страна, – говорил он парламентариям, – хочет мира и тишины, работы и спокойствия. Я сумею это обеспечить – любовью, если возможно, и силой, если необходимо».

В тот же вечер префектам всех регионов были отправлены телеграммы с предписанием о закрытии ассоциаций, клубов и организаций левой направленности и оппозиционных газет, а также об аресте 111 известных «подрывных элементов». Одной из последних закрыли газету Il Corriere della Sera[18]. «Италия находится в состоянии перманентной войны», – заявил ее редактор, популярный журналист Луиджи Альбертини. Даже собственная партия Муссолини не смогла избежать давления. Самых могущественных и опасных из фашистских экстремистов обуздали и вынудили замолчать. Фанатика из Кремоны Фариначчи, самого страшного и самого ненавистного из всех герарков, который везде расхаживал с револьвером, нейтрализовали, сделав секретарем партии. Король утвердил состав кабинета, в котором Муссолини был не только премьер-министром, но и министром иностранных дел, а также войны, флота и авиации. Зверское убийство Маттеотти открыло новую главу. Фашисты вновь контролировали ситуацию, и Муссолини, со своей пружинящей кошачьей походкой и манерами – выдвинутый вперед подбородок, нахмуренный взгляд, запрокинутая назад огромная лысая голова, пронзительные глаза – которые будут определять десятилетия его правления, был теперь твердо намерен не уступить ни крохи своей власти. Дисциплина стала синонимом диктатуры. «Фашизация» Италии началась.

Визиты Муссолини в Милан продолжались, хотя случались они теперь все реже. Иногда он даже останавливался вместе с овдовевшей Сарфатти в отеле, подогревая слухи о расставании с Ракеле. Каждое его появление на Форо Бонапарте сопровождалось яростными скандалами. Ракеле набрасывалась на мужа, обвиняя его в постоянных изменах, оба родителя призывали в свидетели Эдду, и каждый пытался перетянуть ее на свою сторону. После одной такой особенно дикой ссоры Эдда вновь решила убежать из дома, проехала 20 километров на велосипеде, прежде чем ее нашли и вернули домой. Позднее она называла происходившее «двойным предательством… боль причиняли мне и отец, и мать». Она уже знала о слухах, вызванных тем, что родители поженились уже после ее рождения, и что на ее свидетельстве о рождении было указано только имя Муссолини, и что она, возможно, дочь не Ракеле, а Балабановой. Она знала, что это не так, но подобные слухи лишь усиливали ощущение пристального и неусыпного к ней внимания.

Ракеле, как и большинство итальянских женщин, готова была молчаливо признать, что мужчинам, в особенности мужчинам сильным, да к тому же еще и обладающим властью, позволено иметь любовниц. Но то, что любовные похождения Муссолини язвительно описывались на страницах бульварных газет, она вынести не могла. На публике дуче часто говорил о своей матери Розе как об идеале материнства, и о браке как «нерушимом» союзе. Весной Ракеле с детьми перебралась на виллу Карпена, Витторио и Бруно пошли учиться в школу в Форли. Эдда, объявив, что больше не намерена мириться с бесконечными пререканиями и ссорами родителей и со своей ролью посредника в этих конфликтах, попросила, чтобы ее отправили в школу-пансион. Она также знала, что у матери был воздыхатель, возможно даже любовник, и это еще больше усилило ее и без того настороженное отношение к вероломству взрослых.

Муссолини выбрал для Эдды самую престижную в Италии школу для девочек. Называлась она Институт Сантиссима-Аннунциата или Институт Пресвятого Благовещения[19] и располагалась в летней резиденции бывшего великого герцога Флоренции. Сад ее проектировал ученик Андре Ленотра, автора проекта садов и парков в Версале. Учились здесь дочери итальянских аристократов, стены комнат были расписаны фресками и украшены герцогскими гербами, на окнах висели шелковые портьеры. К прибытию Эдды Муссолини отправил настоятельнице школы письмо: к его дочери нужно относиться «так же, в точности так же, как и к остальным девочкам». Воспитанницы школы носили простую, даже аскетичную, серую форму с различного цвета воротничками и поясами: цвет обозначал место семьи в аристократической иерархии. Прибыть в школу ученицы должны были с тремя шляпами, двумя парами перчаток и двенадцатью парами черных хлопчатобумажных чулок. Их учили французскому языку, истории и литературе Италии, рисованию, шитью, штопке и вышиванию, а также религии и благонравию. Периодически они выезжали за пределы школы для знакомства с произведениями искусства и общественно полезными делами.

Эдда все это ненавидела. После пятнадцати лет хаоса и бесконечной импровизации предельный формализм и строгие порядки школы казались ей удушающими и отупляющими. Соученицы относились к ней с высокомерным презрением, она же, в свою очередь, считала их чопорными и пустыми, а их белые перчатки и прочее благолепие – абсурдом. В день широко освещаемого в прессе покушения на Муссолини на нее все бесцеремонно пялились в столовой, она пыталась изображать равнодушие, но по окончании обеда, рыдая, забилась к себе в комнату. Она воевала с учителями, якшалась с обслуживающим персоналом и грубила настоятельнице, называя ее хорьком и ведьмой, за что неоднократно подвергалась наказаниям. Настоятельница пыталась сопротивляться, но ей было трудно тягаться с cavallina matta, которая решила, что дерзостью и разнузданностью заставит отца ее освободить. В конце концов Муссолини согласился ее из школы забрать. Никто об ее уходе не сожалел.

Эдда была во Флоренции, когда Анна, переехавшая с семьей в виллу Карпена, тихо умерла во сне. Незадолго до смерти она говорила Ракеле, что та не должна быть так строга с детьми. Как, пожалуй, единственный неизменно и преданно любящий Эдду человек, Анна – в отличие от родителей – проявляла к внучке искренние чувства и была потому очень важна в жизни девочки. Эдда приехала домой опять 29 декабря 1925 года, когда вдобавок к заключенному еще во время войны гражданскому браку Муссолини и Ракеле обвенчались в церкви. Событие это было характерным для Муссолини: Ракеле в кухне раскатывала тесто для пасты, когда он вдруг объявился со свидетелями уже назначенной церемонии. Ворча, она сняла фартук и отправилась в церковь вместе с ними. Все закончилось за пять минут. Не было ни фотографов, ни праздничного стола, и Муссолини уехал вскоре после церемонии. Ввиду предстоящего примирения с Ватиканом ему нужно было избавиться от имиджа mangiapreti, пожирателя священников. Он также настоял на конфирмации трех детей, провел которую в частной капелле кардинал Винченцо Ваннутелли. Ко всеобщему облегчению, семья вернулась в Милан и поселилась в более просторной и более элегантной квартире на Виа Марио Пагано, хотя дети скучали по оживленной Форо Бонапарте.

1926 год запомнился многим как год неоднократных покушений на Муссолини, возвестивших в свою очередь новый уровень репрессий. Эдды не было с отцом, когда 50-летняя Вайолет Гибсон, дочь ирландского барона, впоследствии признанная сумасшедшей и заключенная в психиатрическую лечебницу, достала из сумки пистолет и выстрелила в Муссолини, когда он спускался с Капитолийского холма в Риме. Пуля попала ему в нос, и он отделался небольшой раной, но с гордостью красовался в окровавленной повязке, утверждая, что он неуязвим и находится под защитой высших сил.

Но и Эдда, и Ракеле были с ним в Болонье на открытии нового стадиона, когда 16-летний Антео Замбони выстрелил в открытый автомобиль Муссолини, медленно проезжавший по улицам города. Дуче не пострадал, но возбужденная и разгневанная толпа просто растерзала юношу, протащив его тело по дороге, даже не попытавшись узнать, кто он и почему хотел убить Муссолини. Эдда с матерью были в другой машине, отвозившей их на вокзал, куда к ним примчался охваченный паникой местный чиновник с рассказом о случившемся. Некоторое время длилось мучительное ожидание, никто не мог с уверенностью сказать, жив ли Муссолини, до тех пор, пока не появился он сам, целый и невредимый. Для Эдды этот эпизод стал еще одним проявлением зыбкости и ненадежности жизни; он укрепил ее в ощущении необходимости быть сильной или по меньшей мере демонстрировать силу и уверенность в себе.

Незадолго до этого в Риме анархист Джино Лучетти бросил в Муссолини бомбу, которая отскочила от борта его автомобиля, сам он был в шоке, но не пострадал. Все вместе, особенно покушение в Болонье, стало катализатором радикальной полицейской реформы.

Проводником ее стал Артуро Боккини, младший сын землевладельца с юга. Свою карьеру красивый юноша с глубоко посаженными глазами, чувственным ртом и длинным интересным лицом начал в 90-е годы в качестве мелкого служащего в министерстве внутренних дел. Вскоре он стал первым префектом в Брешии, потом в Болонье, где превратился в корпулентного мужчину, алчного, любителя женщин и скабрезных сплетен. Заняв, незадолго до покушения в Болонье, пост главы итальянской полиции, он обнаружил, что вся система правоохранительных органов устарела, недофинансируется и, по сути дела, остается неизменной с момента своего основания в 1852 году, когда роль ее сводилась к «наблюдению за бродягами, хулиганами, попрошайками, женщинами легкого поведения и аферистами-картежниками». Реформа полиции стала для Боккини делом жизни, он поставил перед собой задачу создать стройную, единую, дисциплинированную организацию и сделать так, чтобы жизни Муссолини больше ничто и никогда не угрожало. Реформы его звучали как похоронный звон либеральному демократическому государству.

Практически не покидая свой кабинет в Палаццо дель Виминале – разве что для поглощения очередного гигантского обеда – расчетливый и хитроумный Боккини, обладавший к тому же великолепной памятью и мстительным характером, начал возводить репрессивный аппарат настолько совершенный, что, по его словам, сам он мог позволить себе время от времени проявлять терпимость и снисходительность. Он полностью перетряс весь состав полиции, сформировал новые отделы и подразделения, затребовал и получил больше финансирования и больше полномочий. Он также создал управление политической полиции, называвшееся «ПолПол» и включавшее в себя специальный отдел по борьбе с политическими диссидентами, коммунистами и мафией. Вскоре появились отряды по охране границ и специальная команда, день и ночь охранявшая Муссолини и членов его семьи. На всех сколько-нибудь заметных итальянцев были заведены толстые папки с описанием их привычек, мнений и нравственного облика. Самые интересные из них Боккини каждое утро приносил Муссолини для ознакомления. Для любого более или менее серьезного жизненного шага, типа приобретения автомобиля или съема жилья, итальянец должен был получить требующее ежегодного обновления разрешение от Управления общественной безопасности. Для его получения, в свою очередь, нужно было обзавестись в своем отделении полиции сертификатом о хорошем поведении. В кабинет Боккини рекой текли подарки – от корзин с фруктами и овощами до ценных произведений живописи и серебряных украшений.

Поставив Боккини во главе полиции, Муссолини поручил ему создать систему контроля, обладающую «щупальцами осьминога». Кроме политической полиции была также учреждена стоящая над нею секретная служба OVRA, обеспечившая еще один уровень слежки и расследований, с агентами, разбросанными по всей Италии и за границей. Название ее не расшифровали, считая, что аббревиатура звучит более зловеще[20]. Приемная Боккини, как когда-то двор французских королей времен абсолютизма, кишела жадными, вечно в чем-то нуждающимися просителями: полицейскими, военными, информаторами, промышленниками, префектами и множеством молодых красивых мужчин. Себя он воспринимал как врача у постели больного, тщательно отслеживающего пульс и сердцебиение. Пациентом его была Италия.

В контроле за немногими остающимися в Италии свободами Боккини был не одинок. В армии была создана информационная служба, координирующая свою работу с аналогичными службами на флоте и в авиации. В каждой из них были подразделения контрразведки и цензуры. Милиция национальной безопасности в каждой провинции назначила своих следователей. Да и сам Муссолини, не доверявший никому, в том числе Боккини, создал собственное информбюро для предотвращения «вражеских нападений». В Риме тем временем за прослушивание и транскрипцию телефонных разговоров засели стенографисты, число которых, равно как их квалификация и знание иностранных языков, стремительно росло. Записанные разговоры оказывались на столе Боккини вместе с отчетами агентов, откомандированных на почтовые поезда для вскрытия на пару или прочтения с помощью кварцевых ламп и ультрафиолетовых лучей подозрительно выглядящих писем.

В помощь этой огромной армии полиции в ноябре 1926 года Большой фашистский совет принял новые «специальные» законы. Они подразумевали аннулирование всех паспортов, введение смертной казни за покушение на жизнь членов королевской семьи или главы государства и запрет всех политических партий. Диссиденты Авентино были изгнаны из парламента. Пресса утратила даже немногие остававшиеся у нее свободы. В каждой провинции была создана новая комиссия, состоящая из префекта, государственного прокурора, глав полиции, карабинеров и милиции. Комиссии эти быстро прославились своим чрезмерным усердием, коррупцией и мстительностью. Италия была уже не просто диктатура, она стала крепостью.

Ракеле еще ни разу не была в Риме – намеченный было ранее визит пришлось отложить, когда у Муссолини разыгралась язва, и его окружение опасалось, что ее приезд будет истолкован как ухудшение его состояния и спровоцирует панику. Оказавшись впервые на Виа Рассела на Рождество, Ракеле приготовила свой традиционный праздничный стол – пасту каппеллетти с курицей и жареным картофелем и домашний торт. Витторио, которому тогда было десять лет, позднее вспоминал, что отец был к семье невероятно мил, щедро давал детям деньги, как бы пытаясь возместить месяцы своего отсутствия. Ракеле мгновенно невзлюбила экономку Чезиру, которая ей показалась беспардонной и получившей слишком большую власть над Муссолини. И она непреклонно отвергала подобострастные приглашения, посыпавшиеся на нее от римского света. Муссолини постоянно получал самого разного рода подарки, среди которых однажды оказался котенок пумы. Обожавший котов Муссолини принес зверька домой и привязал его к ножке рояля. Шестнадцатилетней Эдде Рим казался миром неограниченных возможностей.

К моменту возвращения семьи в Рим – Ракеле пришла к выводу, что «быть важным не так уж и здорово» – выяснилось, что Ракеле беременна. «И тебе не стыдно, в твоем возрасте?» – прокомментировала новость, услышав ее, Эдда. Муссолини говорил, что хотел бы иметь ребенка giorni belli, то есть «прекрасных дней» процветания и успеха, в отличие от сопровождавшей рождение Эдды нищеты. Он был уверен, что родится сын и хотел, чтобы он родился на вилле Карпена, став таким образом подлинным урожденным романьольцем. Так и случилось – в сентябре 1927 года на вилле Карпена родился мальчик. На этот раз Муссолини успел к родам, примчавшись сюда из Рима за рулем своей «Альфа Ромео».

Новорожденный невероятно походил на отца: такие же круглые глаза, такой же пронзительный взгляд и такой же выпирающий подбородок. Цветы, детская одежда, разнообразные подарки прибывали со всей Италии, некоторые из них даже сбрасывали во двор виллы с самолетов. Эдда, привыкшая всем раздавать прозвища, назвала младенца Тампуссино. У ворот виллы местные детишки распевали хвалебные гимны. Поздравление пришло также и от короля с королевой. В честь рождения сына Муссолини получил от благодарного местного муниципалитета целый замок – средневековую крепость Рокко делле Каминате. Стоял он на горе над Предаппио, и с ее зубчатой крепостной стены была видна Адриатика. В ту ночь в честь торжества впервые загорелся вращающийся маяк крепости, свет которого был виден на расстоянии 60 километров.

Эдда росла. Постоянно преследовавшие семью журналисты говорили о ее изяществе и обаянии. На самом деле она была нескладной, колючей и задиристой. Обладала прекрасной памятью и имела привычку карикатурно выпячивать свои слабости и недостатки, пряча умения и достоинства, как бы стыдясь их. Сестра Муссолини Эдвидже называла ее «буйной феей». Эдда легко вспыхивала и заливалась краской. Интересы ее быстро менялись, и она прикидывалась больной, чтобы избежать экзаменов. Она научилась скрывать мысли и чувства, как будто их и вовсе не было. Что и неудивительно, проявления тепла и сентиментальности не были по нраву ни Ракеле, ни Муссолини. Слишком резкая и напористая, чтобы ее можно было назвать красивой, Эдда тем не менее была безусловно привлекательна, глядя на людей таким же пристальным, как и у отца, взглядом, придававшим ей, по словам одного журналиста, вид одновременно «меланхоличный и демонический», и без которого она могла бы сойти либо за «английскую аристократку, либо за немецкую принцессу». Эдда была, как писал тот же журналист, spavalda, то есть «надменной», «вызывающей» и «очень самоуверенной», хотя в то же время терпеть не могла, когда на нее смотрели. Был риск, завершал он, что девушка станет «трагической фигурой». Привыкая к полагающимся дочери самого могущественного человека Италии привилегиям, она в то же время начала ходить по магазинам, влезая в небольшие долги, особенно у портного, который отправлял неоплаченные ею счета Муссолини.

Потакая Эдде в одних вещах и сохраняя строгость в других, Муссолини позволял ей гонять на велосипеде, плавать и носить брюки, но запрещал курить и принимать приглашения на танцевальные вечера. Он учил ее за всем наблюдать, запоминать все, что она видит, и рассказывать об увиденном без преувеличений. Зная о ее неугомонности и даже необузданности, он опасался, что вскоре это может привести к поспешным и необдуманным приключениям с мальчиками. «Эдда – высокомерный ребенок с сильным собственным характером», – писал о ней корреспондент Chicago Daily News.

Каждый вечер Муссолини звонил в Милан и по очереди говорил со всеми детьми. В те редкие выходные, когда он приезжал домой, они все вместе ехали на виллу Карпена, где, поиграв в карты, отправлялись на велосипедные прогулки по прямым дорожкам между виноградниками, во время которых Ракеле нередко падала носом вперед, задирая вверх заднее колесо. Как и Эдда, мальчики скучали по отцу, который даже приезжая домой, большую часть времени занимался делами, говорил по телефону и встречался с руководителями местных фашистских организаций. Однажды они сообща написали ему письмо: «Мы ждем тебя… обещаем, что никому не скажем, когда ты приедешь, чтобы ты мог побольше времени провести с нами». Видя его на фотографиях в Риме в неизменной шляпе-котелке, они смеялись и говорили, что он похож на Лорела и Харди[21]. Однажды на Рождество Муссолини повел их в римский зоопарк, куда он недавно передал своего любимца львенка, проехав с ним по Риму в своем открытом «Альфа-Ромео», к восторгу фотографов-папарацци. Львенок поначалу тыкался в хозяина носом, потом разыгрался и расцарапал ему до крови ногу. Муссолини сильно его стукнул и оттащил от зверька Витторио. В сыновьях он хотел воспитать твердость и жесткость.

Родители не без оснований опасались эксцентричного поведения Эдды и ее подхода к выбору ухажеров. Муссолини поручил Боккини не спускать глаз с дочери, и на стол ему стали поступать тревожные доклады. В них один за другим перечислялись охотники за богатыми невестами, моты-транжиры и наркоманы, и отсюда вырисовывалась очевидная аллергия Эдды на достойных молодых людей. Был Марио Вайрани, человек «сомнительного нравственного поведения», безработный «любитель удовольствий и женщин», называвший себя графом или маркизом; был Муцио Конради, 28-летний сын богатого промышленника, с которым Эдда рассталась из-за его «расточительства и мании величия». Этот Конради, лечившийся в свое время от кокаиновой зависимости и «по слухам, болевший сифилисом», открыто похвалялся своей дружбой с дочерью Муссолини. Был еще некто Пачифичи, «известный своим самым дурным поведением», который возил Эдду на автомобильные прогулки под луной, во время которых, как писал в своем затейливом отчете полицейский соглядатай, «среди бесконечных стихов и очарования они явно производили впечатление людей, влюбленных друг в друга». Большая часть этих романтических встреч происходила в приморском городе Риччоне на берегу Адриатического моря, где семья регулярно проводила лето. Услышав, что личный секретарь Муссолини Кьяволини проверяет всю ее почту, Эдда «категорически» запретила ему это делать. Кьяволини ответил, что выбора у него нет. Он не добавил при этом, что Муссолини приказал ему найти способ, чтобы всех этих сомнительных личностей больше рядом с Эддой не было бы.

Чтобы немного укротить необузданную дочь, Муссолини решил отправить ее в круиз в Индию, приставив к ней служанку Пину и карабинера в качестве телохранителя. Перед плаванием были разосланы телеграммы, предписывающие тщательно сохранять ее «полное инкогнито», что не помешало перед отправкой корабля «Тевере» в порту Бриндизи собраться толпе из высокопоставленных провожающих. «Там был весь город, – писал в своем отчете о событии один репортер. – Провожал ее с огромным энтузиазмом. Она с верхней палубы приветствовала провожающих римским салютом»[22]. Из каждого порта, где делал остановку корабль, в Италию шли телеграммы. «Все идет нормально», – докладывал синьор Конти, сенатор, которому Муссолини доверил дочь.

В свои 18 лет Эдда был одним из самых молодых пассажиров на борту. Дни она заполняла занятиями спортом и завоевала популярность простыми, без жеманства и важничанья, манерами. Из палаццо Венеция, римской резиденции Муссолини, пришла телеграмма, в которой ей предписывалось заняться английским языком, что пригодится ей в Индии. Корреспондент Il Corriere della Sera описывал Эдду как высокую стройную девушку, не подверженную морской болезни. Лицо ее сохраняло милое, доброжелательное выражение, она часто смеялась, хотя временами проявляла обидчивость. Несмотря на молодость, она поражала его своими знаниями, была un tipo, то есть «обладала характером». Другие корреспонденты не скрывали своего восхищения. «Вы для нас святая, – провозглашала газета L’Unione. – Вы дочь дуче, и мы любим вас, Эдда».

В Индии она верхом на украшенном золотом и серебром слоне приехала в индуистский храм, затем совершила 300-километровое путешествие по джунглям, часть которого тоже прошла в сопровождении слонов. Местный принц преподнес ей в подарок двух тигров. Конти писал в своих отчетных телеграммах, что Эдда воспринимала все с «радостным, доброжелательным энтузиазмом». Во время посещения древних развалин в Цейлоне она обратила внимание на молодого поэта, но поведение ее оставалось безукоризненным. Даже Муссолини, читая отправляемые ему регулярно доклады, был доволен. Круиз должен был стать демонстрацией успехов и достижений фашизма, и в каждом порту «Тевере» встречали восторженными приветствиями местные фашисты. Правда, в поведении других пассажиров дуче заметил недостаток подлинного фашистского рвения. Эдде же, в характерном для него формальном стиле он отправил следующую телеграмму: «Ты блестяще справилась с ситуацией и поддержала престиж фашистской Италии. Я благодарен тебе как отец и как глава правительства». Сама Эдда впоследствии благоговейно рассказывала, что поездка научила ее, как вести себя в обществе и дала возможность улучшить свой английский. Домой она привезла гобелены, ковры, золотые и серебряные украшения и миниатюрный храм из слоновой кости. Братья жаловались, что вернулась она настоящей синьориной и больше уже не была их третьим мушкетером. Безусловно, это стало для нее важным и ценным уроком публичности.

Тем временем Ракеле у себя на вилле Карпена экспериментировала с новыми сортами пшеницы. Она купила трактор, и приезжавший Муссолини любил фотографироваться за рулем трактора, проезжая по полям. На бумаге в клеточку Ракеле вела дневник и решила, что, раз уж муж ее теперь окружен всеобщим обожанием, она будет сообщать ему о том, как на самом деле относятся к фашизму простые итальянцы. На поезде или велосипеде она разъезжала по провинции Форли, беря с собой пакетики с солью, что было роскошью для того времени, и говорила людям, что это подарок от дуче. Иногда, если дороги были плохими, она ездила на муле.

Однажды зимой во время разлива реки Рабби, когда множество домов на ее берегах оказались затоплены, Ракеле села на заднее сиденье мотоцикла охранника и велела отвезти ее в местный монастырь, чтобы уговорить настоятеля приютить оставшиеся без крова над головой семьи. Настоятель, размахивая руками, велел ей написать в Ватикан папе. Ракеле отправилась на местную почту и оттуда позвонила Муссолини. Через два часа пристыженный настоятель сам отправился собирать людей по затопленным домам. Как и ее дочь, Ракеле испытывала пределы вновь обретенной власти. Много лет спустя Эдда говорила, что мать ее была вовсе не той мягкой, терпеливой женщиной, какой ее изображали историки, а наоборот, властной и напористой, изо всех сил старавшейся держать под контролем то, что она называла «богемными наклонностями» мужа и детей, и что, даже когда Эдда стала взрослой, мать продолжала ее поколачивать. Ракеле не была для Эдды любимым родителем.

К восемнадцатилетию Эдды Муссолини находился у власти уже шесть лет. Он, пусть и не без проблем, оправился после убийства Маттеотти и был теперь полновластным «дуче», нес ответственность только перед королем, но больше уже не перед парламентом. На место небритости и разношерстной, плохо сидящей одежды пришли ладно скроенные костюмы и военная форма, тщательно подбираемая в соответствии случаю и настроению. Муссолини, впрочем, редко носил теперь черную рубашку, хотя и сохранил верность гетрам, двуцветным башмакам, беретам, галифе и свитерам с поясом. Выглядел он, по словам одного наблюдателя, как англичанин рабочего класса. Он по-прежнему был близок с Сарфатти, считавшейся теперь главным воплощением italianità, сути и духа Италии, и все так же полагался на ее мнение в вопросах культуры. Эдвидже говорила, что Муссолини любил Сарфатти так, как не любил ни одну другую женщину, и что Ракеле при всей оторванности от жизни инстинктивно отдавала себе отчет, что Сарфатти для нее опаснее остальных любовниц Муссолини и, соответственно, ненавидела ее больше всех. Сарфатти, в свою очередь, считала Ракеле – так она говорила одной из своих подруг – «невежественной, неотесанной крестьянкой».

К тому времени в свет уже вышли несколько написанных в духе жития святых биографий Муссолини, но Сарфатти написала и свой собственный панегирик. Она описывала его как человека исключительной силы, мощи и харизмы, воплощающего в одном лице современность и величие Древнего Рима – вдумчивого, решительного, реалистичного, вечно молодого и полного энергии, «плебея-аристократа», трезво оценившего своих соотечественников и взявшего на себя судьбоносное решение ими руководить. Амбиции дуче, писала она, «поддерживают и поглощают его». Предпочтя не заметить таящуюся за ее славословием некоторую фальшь, Муссолини был от книги в восторге. Опубликованная в 1925 году под названием «Дуче» книга пользовалась огромным успехом, быстро была переведена на восемнадцать языков, и продажи ее в общей сложности превысили миллион экземпляров. Именно она во многом способствовала культивированию легенды о Муссолини.

Живя в одиночестве в Риме под присмотром свирепой Чезаре, Муссолини становился все более неразборчив в выборе любовниц. На смену танцовщице Корнелии Танзи, о которой он впоследствии отзывался как о «воплощении холода и фригидности», пришла талантливая пианистка с непокорными локонами Магда Бранд. Она подпитывала его любовь к музыке, но жаловалась, что ест он, как свинья. Потом была знойная сицилианская принцесса Джулия Аллиата ди Монреале. Как говорил его слуга Кинто Наварра, Муссолини нужно было по женщине в день, выбирал он их из потока ежедневно приходящих на его имя писем, и в обязанности его окружения входило обеспечить, чтобы они не предъявляли никаких требований и претензий и не выводили его из состояния душевного равновесия. Разговаривая с женщинами по телефону, Муссолини, по словам Наварро, использовал особый голос: «мягкий, слабый, нежный».

Ида Дальзер, мать его сына Бенито Альбино, вернувшаяся после войны в Тренто, приехала в Рим, в надежде получить деньги и признание, и неразумно обратилась с прошением в суд. Ее арестовали, надели смирительную рубашку и поместили в заключение на основании опасного «сверхвозбуждения». Десятилетний Бенито Альбино тогда жил у родственников, его быстро забрали, поменяли ему имя и отправили в приют для бедных. Остаток своих дней Ида провела в клинике для душевнобольных. Так же, как и Альбино, который в конце концов там и умер. В своей книге Сарфатти тактично избежала темы безжалостности и бессердечия Муссолини.

Нарисованный в книге «Дуче» образ Муссолини, приукрашенный многочисленными фотографиями – со львенком, на тракторе, за спортивными занятиями, – полюбился итальянцам. Но гораздо больше они оценили его программу общественных работ и обширные планы социального обеспечения, по большей части игнорировавшиеся предыдущими правительствами.

В открывшихся по всей стране досуговых клубах Dopolavoro (дословно «после работы»), которые пришли на смену отмершим социалистическим организациям, стали практиковаться различные игры и спорт, а детей занимали всевозможной внеклассной активностью. Широкое распространение получили дискуссии о «новом итальянце». Досуг больше не был самоцелью, он стал средством улучшения здоровья и состояния ума страны, методом превращения ее граждан из стада ленивых баранов в отважных и бесстрашных борцов, готовых жить опасной жизнью, «действовать, сражаться и, если нужно, умереть» и любить patria, как родную мать. Под лозунгом «много участников, мало зрителей» эти новые итальянцы всех возрастов должны были петь, ездить на велосипедах, заниматься гимнастикой, танцевать и перетягивать канат. Фашизм обязан был привнести в жизнь людей стиль, il stilo Fascista, фашистский стиль – яркий, неожиданный, таинственный, полный ритуалов, освященный законами и указами, подтверждающими приоритет государства над личностью. На вершине всего этого стоял сам дуче, воспеваемый в каждом гимне и в каждой песне словами, взятыми из воинственного клича древних греков и использованными Габриэле Д’Аннунцио в Фиуме: Per Benito Mussolini, eja, eja, eja alala. Муссолини рассчитывал видеть Эдду и других членов своей семьи в авангарде шествия в новую Италию.

Для предохранения поющих, прыгающих и бегающих новых итальянцев от всевозможных неприятностей Боккини, матерый и хитроумный глава полиции, сплел целую паутину из шпионов, доносчиков, агентов-провокаторов и их добровольных помощников – сам он, как паук, сидел в ее центре. Мужчины и женщины, втянутые в паутину страхом, алчностью, завистью или мстительностью, поставляли в офис Боккини нескончаемый поток информации, которая тщательно обрабатывалась, распечатывалась, формировалась в дела и, при необходимости, передавалась Муссолини. На основании этих донесений диссиденты, будущие эмигранты, люди, имевшие неосторожность публично с неодобрением говорить о Муссолини, сотнями отправлялись в колонии-поселения на островах у берегов Сицилии и в отдаленные горные деревни. Остающиеся на свободе диссиденты, число которых стремительно сокращалось, пытались сгруппироваться и оказывать сопротивление, но одного за другим их выявляли шпионы Боккини. Кое-кто из мужественных антифашистов сумел тайком перебраться за границу; другие были убиты; некоторые, как философ-марксист Антонио Грамши, отбывали в тюрьме длительные сроки заключения. После взрыва бомбы на ярмарке в Милане, где для приветствия короля собралась толпа людей и двадцать человек погибли, Боккини резко усилил репрессии. Когда Муссолини снимали на деревенском празднике танцующим в окружении крестьянок, облаченных в народные костюмы, говорили, что эти женщины были переодетыми сотрудницами полиции. Рисковать Боккини не хотел.

Несколькими годами ранее, в 1924 году, после неприятного столкновения с мафиози в Сицилии, Муссолини принял решение взяться за мафию, заявив, что никакой другой власти в стране кроме собственной не потерпит. Префекта из Ломбардии Чезаре Мори отправили в Палермо, где мафиозные кланы царствовали практически безраздельно: суды, политики, даже живущие вдали от своих угодий землевладельцы – все были у них в подчинении. Несмотря на свое прозвище Prefetto di Ferro, железный префект, Мори не сумел совладать с потоком обрушившихся на него самых запутанных проблем: шантажа, прошений, требований, обвинений и жалоб, в которых легко можно было захлебнуться. Он запустил крупномасштабную полицейскую операцию, арестовал тысячи подозреваемых и провел несколько громких судебных процессов. В его сети на самом деле попали многие мафиози, но вместе с ними и многие безвинные сицилийцы. Жесткие и непродуманные методы Мори возымели обратный эффект: они стали прекрасным поводом для мафии привлечь в свои ряды новых членов. Ни Мори, ни Муссолини не понимали, что ликвидации преступников без изменения социальной среды, в которой процветает мафия, недостаточно. После смещения Мори с поста, четыре года спустя, Сицилия была такой же нищей, как и до его прихода: коррупция процветала на всех уровнях, бандитизм полностью вышел из-под контроля, страх заставлял людей молчать; фаворитизм, протекционизм, вымогательство только усилились, и омерта[23] стала жестче, укрепив тесные связи мафии с фашистским режимом. Заключенные ранее в тюрьму мафиозные лидеры вскоре были амнистированы.

Вскоре после похода на Рим, чтобы обеспечить личный контроль над Фашистской партией, Муссолини заменил по всей Италии выборных мэров на назначаемых правительством глав регионов из числа верных фашистов, которые вслед за своими средневековыми предшественниками стали называться подеста. И, хотя поначалу он держался в стороне от старых аристократических семей, относясь к ним со смешанным чувством презрения и страха, теперь вполне благоразумно решил привлечь их на свою сторону, поставив некоторых на должности подеста у себя в регионах. В столице он обратился к приближенным ко двору римским принцам. Постепенно, опасливо аристократы и фашисты стали сближаться друг с другом. Ричард Уошборн Чайлд, до недавнего времени американский посол в Риме, помогавший Муссолини писать автобиографию, заметил, что дуче «не просто правил в доме, он на самом деле выстроил новый дом». Никто другой «не входит в орбиту его личности. Никто. За одним возможным исключением – его дочери Эдды». Замечание тем более интересное, что Эдда к тому времени в Риме еще практически не появлялась.

Ничто из того, что делал Муссолини, не стало бы возможным без герарков, фашистских лидеров, которые привели его к власти и которые теперь, как голодные псы, кружили вокруг, огрызаясь друг на друга, сражаясь за места и продвижение, хотя пройдет еще какое-то время, прежде чем им будет позволено возвыситься. «Либо не говорит никто, – провозглашал Муссолини, – либо говорю я. Я знаю, что и как говорить, как никто другой». Ему доставляло большое удовольствие вынюхивать секреты и ложь герарков, он прятал их в потайные ящики своего стола на будущее, играл на их амбициях и соперничестве. Раздоры между ними выливались иногда в открытые столкновения, в результате которых тот или иной лишался своего поста, отправлялся в ссылку, а то и в тюрьму, правда, обычно на короткий срок.

После убийства Маттеотти Роберто Фариначчи – вульгарный, циничный и насквозь коррумпированный – был вознагражден за свою верность постом секретаря Фашистской партии. Очень скоро, правда, из-за агрессивности и грубости его сместили и отправили в свою вотчину в Кремону, где он тоже не успокоился и бомбардировал Муссолини байками о злодеяниях своих бывших коллег, пока не получил официальное предупреждение о «духовной недисциплинированности». Пользуясь поддержкой местных землевладельцев, благодарных ему за применявшуюся его сквадристами тактику угроз, Фариначчи заполнял страницы своей газеты Regime Fascista нападками на всех подряд, включая неосмотрительно брата Муссолини Арнальдо. Он не знал, что у Муссолини была информация о том, что в годы студенчества в Модене он, Фариначчи, куда больше времени проводил в драках, чем за занятиями, и что свою степень он получил исключительно благодаря плагиату. Эта информация была аккуратно припрятана.

Вместо Фариначчи на пост секретаря партии был назначен Аугусто Турати из Брешии, элегантный лощеный джентльмен, черные рубашки которого шились исключительно из шелка. Он не одобрял выпивку и «негритянских танцовщиц». Ему было поручено исправить имидж партии и избавиться от сопутствующей ей ауры насилия. В неменьшей степени, чем Муссолини, страстно желающий подавить инакомыслие, Турати хотел создать новый правящий класс, «дисциплинированный и непоколебимый в своей вере в Муссолини». Если Фариначчи вслед за известным монашеским орденом называли доминиканцем, верящим в силу и власть, то Турати был иезуитом, аскетичным и изворотливым.

Заклятым врагом Фариначчи был жизнерадостный Итало Бальбо, единственный из приближенных Муссолини, осмеливавшийся не только обращаться к нему на «ты», но и усаживаться на стол дуче, поглаживая свою остроконечную бородку, зная при этом, что Муссолини терпеть не может бородатых. В 1926 году Бальбо получил пост статс-секретаря по авиации. Несмотря на это и на роль, которую он своими жестокими действиями сыграл в победе фашизма, к некоторым эксцессам режима он стал относиться с сомнениями. Муссолини глубоко ревновал к имиджу и харизме Бальбо, которые не уступали его собственным.

Акилле Стараче, невысокий, черноволосый гимнаст-фанатик, по-собачьи преданный Муссолини, был лишен чувства юмора и одержим медалями и военной формой. На замечание одного из его конкурентов в иерархии, что Стараче беспросветно глуп, Муссолини дал ставший потом знаменитым ответ: «Да, он на самом деле болван, но послушный болван». Был еще Джузеппе Боттаи, о котором говорили как о самом умном из герарков, поэт и экономист, преданный семьянин, стоящий во главе разветвленного клана из 28 близких родственников. Для придания фашизму культурной и идеологической базы он основал журнал Critica Fascista. Само движение он называл «вновь открытой религией», которой «нужно придать свой кодекс». Он считался восходящей звездой, хотя критически отзывался о «так называемых людях действия – сплошные мускулы, нервы и воля» и как самый преданный из всех приближенных Муссолини любил повторять: «Я встретил Муссолини, и жизнь моя была предопределена». Ну и был, наконец, Дино Гранди, пожалуй, самый представительный и самый интересный из всех герарков, увенчанный многочисленными наградами ветеран горнострелковой бригады Альпини, завоевавший на выборах один из первых для фашистов депутатских мандатов, но по молодости не сумевший занять место в парламенте. Гранди был льстив и хитер.

Были и другие, но главную роль играла именно эта шестерка. Всех их объединяло общее происхождение из мелкой буржуазии, националистические настроения, ветеранский опыт в Первой мировой войне, и большая или меньшая брутальная жестокость в рядах сквадристов. Все они были примерно одного возраста – 30 с небольшим. Каждый был способен внести в движение свой вклад: Гранди и Боттаи – ум; Бальбо – энергию и мужество; Стараче – политический театр. Все они были в высшей степени амбициозными и, как заметила Эдвидже, глубоко провинциальными и недалекими «эгоистичными агитаторами». Некоторые были масонами, по крайней мере до запрета масонства, и в любом случае прекрасно отдавали себе отчет в том, что Муссолини, сам в прошлом мастер таинств, терпеть не мог оккультизма и всего, что происходило секретно, в андеграунде. Но главным объединяющим их фактором было то, что все они полностью зависели от Муссолини. Чтобы выжить и оставаться в фаворе у дуче, нужно было постоянно быть начеку. Их процветание или падение основывалось исключительно на капризах дуче, и никто из них никогда об этом не забывал. По большому счету Муссолини не доверял ни одному из них, за исключением, пожалуй, Костанцо Чиано, крупного широколицего усача, героически сражавшегося на флоте во время войны, который при всей жесткости и прямолинейности обладал несомненной преданностью. Единственным другом и полностью доверенным для Муссолини лицом оставался его брат Арнальдо. У Арнальдо, писал впоследствии Муссолини, был «тайный огонь, огонь, который питал мою волю и мою веру», который сопровождал и поддерживал его.

Рождество 1928 года семья провела вместе, вскоре после чего Ракеле обнаружила, что опять беременна. Пятый ребенок дал ей новые основания настаивать на переезде семьи в Рим, хотя у Муссолини такая перспектива большого энтузиазма не вызывала. Итальянская публика и в особенности римский высший свет, давно проявлявшие страстное любопытство к частной жизни дуче, готовились воочию увидеть, что представляет собой его семья, и в особенности Эдда, слухи о сильном характере и необузданном поведении которой достигли Рима много раньше ее самой. Раздираемая противоречивыми чувствами стеснения и жадного любопытства, Эдда с удовольствием восприняла решение о переезде.

Несмотря на предстоящий переезд, настроение Муссолини было на редкость приподнятым. Всеобщие выборы в марте 1929 года, принявшие форму референдума с единым фашистским списком, который можно было либо принять, либо отвергнуть, принесли триумфальную победу. Свои голоса ему отдали 98 процентов проголосовавших мужчин – женщины права голоса не имели – прошествовавших к избирательным урнам на площадях городов и деревень под звуки духовых оркестров, игравших фашистский партийный гимн Giovinezza. И, после четырех лет непростых переговоров, Ватикан вновь получил статус независимого анклава.

Противостояние между церковью и государством находилось в центре итальянской политики со времен Рисорджименто, когда папские территории были захвачены и включены в состав новой либеральной единой Италии. В мае 1926 года по настоянию набожного Арнальдо и признавая полезность церкви для его планов, ранее решительно антиклерикальный Муссолини начал деликатные переговоры с Государственным секретарем Святого Престола кардиналом Пьетро Гаспарри. Возникшие разногласия по поводу того, насколько католические молодежные организации должны подчиниться фашистам, были преодолены, и пакт между сторонами был заключен 11 февраля 1929 года в Латеранском дворце в ходе величественной церемонии, на которой присутствовавшие изо всех сил пытались разглядеть только-только прибывших в Рим Ракеле и Эдду. На самом деле в единении фашизма и католицизма не было ничего удивительного, у них были общие враги – либерализм, масонство и коммунизм, и общие принципы – дисциплина, иерархия и порядок. Образцовый итальянец страны Муссолини был и образцовым католиком.

Стороны не уставали выражать восторг по поводу случившегося. Католицизм был провозглашен государственной религией, в школах восстановлено обязательное религиозное образование, и Ватикан получил голос на международной арене и непререкаемый авторитет в вопросах семьи и брака. Италия признала неприкосновенность и незыблемость 44 гектаров территории государства Ватикан, отделенного от остального Рима огромной стеной. Экстерриториальный статус получили и три церкви в столице, и многие другие здания. Папская аристократия могла теперь отвернуть от стены хранимые у них папские кресла.

Ватикан в ответ признал Королевство Италия со столицей в Риме. Папа Пий XI провозгласил, что Муссолини был «человеком, посланным нам Провидением», и одобрил «католический тоталитаризм». Муссолини воспринял это как еще один шаг к культу фашизма и, что, пожалуй, было для него важнее, культу своему собственному. Он похвалялся, что хотя итальянское государство стало теперь подлинно католическим, «в первую очередь и превыше всего оно было исключительно и главным образом фашистским».

Подписание Конкордата[24], как объяснял Муссолини Ракеле, знаменует начало золотого века фашизма. Эдде предстояло узнать, какую роль в этом веке видит для нее отец. «Агностическое, паралитическое» либеральное государство было искоренено, и на смену ему пришло новое, полное энергии и жизненной силы фашистское. Муссолини боготворили в его стране и признали за границей. Черчилль, приехавший в Италию с визитом в 1927 году, заявил, что, будь он итальянцем, безусловно поддержал бы Муссолини в его «победоносной борьбе против зверских аппетитов и страстей ленинизма». Чем дальше, тем больше дуче проводил параллели между собой и Наполеоном.

В начале сентября 1929 года, подтверждая свой растущий статус, Муссолини перевел офис из палаццо Киджи в палаццо Венеция, огромный папский дворец XV века в конце улицы Корсо – напротив Капитолия и с видом на сверкающий мрамором монумент королю Виктору Эммануилу. Собственный кабинет он обустроил в просторном Sala del Mappamondo – Зале карт мира. Его стол разместили в дальнем конце зала, так, чтобы посетители, прежде чем предстать перед дуче, должны были смущенно преодолевать долгий путь. Рядом располагался Зал Большого Фашистского совета с украшенными фресками стенами и мозаичным полом. Места членов Совета были устроены полукругом, в центре которого стоял трон для самого Муссолини. На площадь Венеции выходил балкон, с которого он в роли дуче мог выступать перед собравшейся под ним толпой, и слова его передавались по радио и звучали из громкоговорителей на площадях по всей стране.

Прознав о планах семьи переехать в Рим, римская знать наперебой стала предлагать Муссолини в качестве жилья свои незанятые палаццо. Он дал всем понять, что ему нужно место тихое, величественное и окруженное зеленью. Не советуясь с Ракеле, он остановил свой выбор на вилле Торлония на Виа Номентана за символическую ренту в одну лиру в год, сам же владелец князь Торлония перебрался в небольшой домик на территории поместья. Вилла была, как и хотел Муссолини, величественная, но довольно странная: неоклассическая компиляция из влияний Древней Греции, Древнего Рима, Древнего Египта и романтического Ренессанса с колоннами, мозаичными полами и люстрами. Чтобы войти в нее, нужно было подняться по широкой каменной лестнице и выйти на широкую террасу, все вместе напоминало скорее театральную сцену, чем жилой дом. На втором этаже была крытая веранда с анфиладами комнат с каждой стороны. Находясь в ней, ты ощущал себя как бы внутри огромного парка с пальмами, соснами, скульптурами, надворными службами, конюшнями, манежем и обелиском. Парк был окружен высоким забором с домом привратника, превратившимся в контрольно-пропускной пункт, где располагалась многочисленная охрана.

Анна-Мария родилась 3 сентября 1929 года на вилле Карпена – Муссолини настаивал, что ребенок должен быть урожденным романьольцем. Его в момент родов не было, но, когда Ракеле позвонила, сообщив о рождении девочки, и спросила, какое дать ей имя, он остановился на имени тещи. Эдда тут же дала новорожденной прозвище «Забугина». Ракеле с пятью детьми прибыла на виллу Торлония 15 ноября. Потрясенная ее размахом, жалуясь, что это не столько дом, сколько музей с огромными пустыми пространствами и мебелью, разваливающейся от одного на нее взгляда, Ракеле взялась за работу. В качестве рабочих в Рим привезли друзей и родственников из Предаппио. Большая кухня из подвалов была перенесена наверх и разделена на две части: одна для поваров, вторая для самой Ракеле. Кухня Ракеле стала точной копией ее кухни на вилле Карпена с мраморным столом и медными кастрюлями, горшками и сковородками. Официальную мебель заменили на более уютную; построили стенные шкафы, стены перекрасили, на окнах развесили портьеры. Женщина практичная и сильная, Ракеле принимала во всем этом самое активное участие. Затем она занялась ландшафтными садами, клумбами, цветниками, экзотическими деревьями и кустарником. Воодушевленная размерами парка, который, как она с восторгом заявила, был, как настоящая деревня, она выбрала недалеко от виллы подходящий участок и, невзирая на громкие протесты князя Торлония, заставила своих рабочих разбить там огород и выстроить курятник. Также там установили два хлева со свиньями и вольеры для кроликов. Перебравшаяся сюда с Виа Рассела вместе с Муссолини, властная экономка Чезаре Кароччи долго на новом месте не продержалась. По словам Ракеле, Чезаре относилась к ней скорее как к домоправительнице, чем как к жене дуче. Муссолини пытался протестовать, но в ответ услышал категоричное: «Ты правишь Италией, а здесь правлю я». На помощь себе Ракеле вызвала двух женщин из Романьи, Ирму и Нерину. В доме говорили на романьольском диалекте. В ознаменование новоселья в саду была сделана семейная фотография. Муссолини в галифе и сапогах держит на руках двухлетнего Романо. Толстячок Витторио и Бруно – оба в неуклюжих шортах; узкое лицо Эдды с носом с горбинкой выглядит серьезно.

С переездом на виллу Торлония семейная жизнь изменилась поразительно мало. К досаде римлян, жаждущих видеть семью, Ракеле избегала формальных встреч, и гостей в доме тоже почти не принимали. Она, как всегда, вела все счета, делала пасту и ухаживала за двумя маленькими детьми. Днем она не снимала фартук, а волосы по-крестьянски покрывала платком. Бруно и Витторио были отправлены в престижный лицей имени Торквато Тассо[25] на соседней Виа Сицилия, их туда возили на автомобиле с водителем. Муссолини, отправившись с утра в палаццо Венеция, в два часа возвращался, чтобы в одиночестве наспех пообедать вареными овощами и спагетти с томатным соусом. Никакая еда, говорил он, не должна длиться более десяти минут. Дети были обязаны съесть все, что лежит у них на тарелках, опоздание к столу не допускалось. В половине четвертого Муссолини был вновь у себя в кабинете в Зале карт мира. В восемь вечера, наскоро поужинав супом, овощами и фруктами, он принимался за газеты: обводил карандашом все, что его интересует, остальные листы швырял на пол. Эдда, забросив все и всяческое образование, слонялась по дому и постепенно восстанавливала свою главную роль в жизни отца.

Почти каждый вечер вся семья вместе со слугами и некоторыми охранниками собиралась в оборудованной кинопроектором большой комнате на первом этаже для просмотра новостных киножурналов и легких комедий. Когда на экране появлялись герарки, Муссолини, тыкая в них пальцем, с удовольствием говорил об их недостатках, но никогда о достоинствах, которых, по его словам, просто не было. Дважды в неделю смотрели «Тополино» – озвученные на итальянском языке приключения диснеевского Микки-Мауса. Муссолини во время просмотров частенько засыпал.

По воскресеньям либо играли в настольный теннис или на бильярде в роскошно украшенной столовой под люстрами, либо с Муссолини за рулем ехали в находящуюся на берегу моря Остию. Иногда гоняли мяч на покрытой гравием автомобильной дорожке, причем Эдда, изо всех сил стремившаяся походить на девиц из римского высшего света, даже в футбол играла в туфлях на высоких каблуках. С открытием театрального сезона Муссолини водил детей в Римскую оперу слушать Вагнера, Россини и Пуччини, но не Верди, музыку которого он не любил. В антракте он выходил из ложи и фланировал по коридорам и фойе, беседуя со знакомыми. Семейная жизнь его занимала не больше, чем пока семья жила на вилле Карпена. Дома он по большей части подолгу молчал, а когда заговаривал, то, по свидетельству одного из редких гостей в доме, обращался к Ракеле и детям так, будто был на официальной встрече. Эдда однажды сказала, что отец занялся политикой, чтобы как можно меньше бывать дома, и что в доме диктатором была Ракеле.

Сумев, наконец, примирить князя Торлонию со столь ненавистным ему поначалу огородом, Ракеле теперь вела с ним долгие беседы, главным образом, о бродящих по вилле ночью призраках и привидениях. Рассказы эти были предметом живейших застольных бесед с глубоко суеверными Муссолини и Эддой. Рядом с курятником, вольером для кроликов и свинарником вырос и зверинец для подаренных семье многочисленных диких животных и птиц: газелей, ягуаров, львят, орлов, черепах, соколов, обезьян, попугаев, не говоря уже о постоянно растущем стаде лошадей, каждой из которых Муссолини присваивал геральдические, имперские имена.

Лето проводили в приморском Риччоне в Эмилии-Романье, где 1 сентября 1929 года отмечали девятнадцатый день рождения Эдды. В июле того же года германская графиня Тройберг опубликовала в выходящей в Праге на немецком языке газете Tagblatt проницательную статью, в которой Эдда характеризовалась как узница своей роли старшей дочери Муссолини. «Она обладает несомненным обаянием, – писала Тройберг, – но в то же время подвержена неверию в собственные силы и презирает человечество. В этом трагедия детей великих людей. Они становятся либо подражателями, либо обреченными скитальцами».

Эдда прекрасно понимала, что находится под постоянным пристальным наблюдением, и что секретарь ее отца Кьяволлини по-прежнему читает все ее письма. Выход из-под этого контроля стал для нее игрой, которой она с удовольствием предавалась. Муссолини подарил ей автомобиль «Альфа-Ромео». Настал момент, решил он, предотвратить все неподобающие дочери дуче связи и найти для нее достойного мужа. За советом он обратился к Эдвидже. Предложенный сестрой для племянницы молодой человек Пьер Франческо Мангелли был сыном респектабельного промышленника из Форли – настоящий романьолец, честный, здоровый и абсолютный трезвенник. Эдде он казался безнадежно скучным, и она жаловалась, что, когда однажды он ее поцеловал, губы у нее распухли. Когда ее знакомили с потенциальными женихами, она вела себя безобразно, пытаясь отвратить их от себя своими эксцентричными повадками, а матери говорила, что у нее никогда не будет детей.

Эдда решила, что полюбила Дино Мондольфи, с которым, как и с прежними своими ухажерами, познакомилась в Риччони, и сообщила отцу, что намерена выйти за него замуж. Муссолини попросил Эдвидже разузнать о молодом человеке побольше. Выяснилось, что он еврей – Эдда, по всей видимости, знала, что отцу это не понравится – и он сказал дочери, что такой брак будет «скандальным», и что смешанный брачный союз не может быть удачным. Этого, заявил он, «быть не может и не будет», и, если она продолжит встречаться с Дино, то он отберет у нее автомобиль. Предпочтя, очевидно, чары «Альфа-Ромео», она прекратила отношения после последней романтической встречи у церкви в Болонье. Все время свидания за ней наблюдали из расположившегося неподалеку полицейского автомобиля – шпионы донесли Боккини, что Эдда «провела с Дино довольно много времени». Поиск подходящего мужа для Эдды, как заметила Эдвидже, оставался очень тяжелой задачей.

С Пьером Франческо Мангелли Эдда сохраняла дружеские отношения, и его родители стали настаивать на помолвке. Она провела с ними отпуск в Испании, ведя себя там, как испорченный зловредный ребенок, но в какой-то вечер в Севилье, после чрезмерно выпитого вина, согласилась выйти за Мангелли замуж. Они вернулись в Италию помолвленными, Муссолини встретил ее огромным букетом цветов и устроил для молодой пары роскошный прием. Но Пьер Франческо неверно истолковал намерения своей семьи. Во время одного из разговоров с Муссолини он спросил, каково будет приданое Эдды. Это был непростительный ляп. Муссолини довольно резко ответил, что никакого приданого не будет, в семье Муссолини это не принято. «Все кончено», – заявил он Эдде. Пьер Франческо проболтался в доме еще несколько дней, семья его была в ярости от неуклюжей глупости отпрыска. Но это на самом деле был конец, и 17 января 1930 года Эдда его об этом проинформировала. «Вот я и оказалась, – писала она позже, – вновь свободна и вполне этим счастлива».

Галеаццо Чиано был единственным сыном Костанцо, крупного скуластого мужчины с густыми бакенбардами, героического военного моряка, которому по просьбе Муссолини дали в 1925 году титул графа Кортеллаццо, сделали министром связи и, в случае внезапной смерти дуче, назначили его преемником. Так никогда и не вошедший, по всей видимости из-за своей грубости и солдафонства, в ближний круг Муссолини, Костанцо довольствовался присвоенным им самому себе титулом великого герцога Ливорно, владением газетой Il Telegrafo и судоходной компанией. Родившийся в 1903 году Галеаццо был робким, неуверенным в себе, запуганным молодым человеком. К своему жесткому и суровому отцу он относился с почтением и страхом, тот же от своего единственного сына требовал силы и степенности, которых не было у его разгульных сверстников-модников. Чиано-старший постоянно получал назначения в разные порты, семья часто переезжала с места на место, и поэтому у Галеаццо друзей почти не было. Его единственным компаньоном была младшая сестра Мария, нежная набожная девушка, с которой он играл в карты. Он легко распускал слезы и с трудом переносил отсутствие отца. Мать Каролина, практичная уравновешенная женщина, все важные решения передоверяла мужу. Внимательно наблюдающая за всеми движениями внутри фашистского режима Маргерита Сарфатти называла Костанцо зловещей фигурой, человеком с пристальным взглядом и единственной в Риме челюстью, которая была больше, чем у Муссолини. По ее словам, был он абсолютно беспринципным, но в то же время остроумным; о Каролине она с презрением отзывалась как о женщине невежественной и тщеславной, со всеми повадками нувориша.

Костанцо хотел бы, чтобы сын пошел по его стопам и стал бы флотским офицером, но у Чиано были проблемы с ушами и горлом. Успешно закончив школу, он поступил на юридический факультет Римского университета и жил с родителями в Прати, районе столицы, где обосновались многие герарки. Рим в 20-е годы был вполне благоприятным городом для жизни амбициозного молодого человека. Чиано немало времени проводил в кафе «Араньо» на углу Корсо вместе с собирающимися в своем сокровенном убежище писателями и художниками, прислушиваясь к их разговорам о себе и своем творчестве. Не очень интересуясь политикой и равнодушный к фашизму, он хорошо и быстро впитывал в себя все услышанное и скоро перенял их изящные манеры, хотя в одежде оставался более аккуратным и старомодным, а волосы зачесывал назад. На сверстников он производил впечатление послушного и покорного сына, без каких бы то ни было бунтарских наклонностей. Как единственный человек в компании с деньгами в кармане он иногда чувствовал перед своими богемными друзьями неловкость и слегка завидовал их свободе. Возвращаясь домой поздно вечером, он нередко заставал ждущего его Костанцо.

Молодой Чиано был красив и обаятелен – высокий лоб, полные губы, хотя глаза его были несколько близко посажены друг к другу; а когда он характерным жестом откидывал голову назад, то становился похож на римского императора. Он открыл в себе полезный талант ничего не говорить, производя тем временем впечатление, что говорит все. Одним из примечательных его свойств была трезвость – он никогда не пил и не курил; другим – некоторый снобизм и склонность к рисовке. Первая найденная для него работа состояла в написании театральных рецензий для фашистских газет Nupuovo Paese и L’Impero, но прирожденным писателем он не был; попытки попробовать себя на поприще драматурга оказались еще менее успешными. Первая же воплощенная в театральный спектакль его пьеса – «Счастье Гамлета» – продержалась на сцене всего три дня и была встречена свистом и неодобрительными выкриками. И, хотя он слишком глубоко погрузился в литературный мир, чтобы серьезно заняться чем бы то ни было еще, Чиано стал осознавать, что с его деньгами, связями и внешностью его ждет прекрасное будущее.

Костанцо примирился бы с сыном-литератором, сопутствуй тому на этом поприще успех. Но поскольку никакого успеха не было, он настаивал, чтобы Чиано занялся адвокатской практикой в Ливорно; когда же эта идея была отвергнута, уговорил его поступить на дипломатическую службу. На 36 мест было свыше 600 кандидатов, и, хотя на отборных экзаменах Чиано не блистал, его приняли. Для склонного к удовольствиям молодого человека он обладал искренней способностью к напряженной работе. Первое его назначение было в Рио-де-Жанейро, второе – в Буэнос-Айрес. Он легко сошелся с коллегами, был прилежен, почтителен с начальством и, хотя обнаружил, что его внешность и римские манеры пользовались успехом у женщин, постоянных связей осторожно избегал. С уважением публично говоря о фашизме и презрительно об антифашистах, как о «свиньях», в частных беседах он тем не менее мог позволить себе несколько насмешливо отзываться о Муссолини, наслаждаясь ролью язвительного, смешливого enfant terrible. Черный фашистский мундир он надевал только в случае крайней необходимости.

В 1926 году, возможно, после жалоб на его амурные похождения, Чиано перевели в Пекин, где Национально-революционная армия Чан Кайши начала вести вооруженную кампанию против повстанцев на севере и востоке страны. Китай считался хорошей школой для амбициозных молодых дипломатов, а глава итальянской миссии Даниеле Варе был опытным, прекрасно образованным дипломатом, отцом двух юных дочерей. Поселившись за пределами посольского комплекса, Чиано исследовал мир, казавшийся ему привлекательным и желанным. Окруженный стенами район Пекина, где богатые люди жили в заполненных изысканными произведениями искусства дворцах, был местом притяжения писателей и художников со всего мира. На окрестных холмах иностранные дипломаты наслаждались верховыми прогулками и устраивали пикники, где им прислуживала армия слуг. Чиано посещал храмы, проводил время с дочерями Варе, гулял по Великой Китайской стене и занимался фехтованием. Как писал впоследствии Варе, «для него, как и для всех нас, дни были наполнены солнцем, а ночи звездами».

Однако уже через два года, оплакивая радости и свободу дипломатической жизни в Китае, Чиано должен был оттуда уехать и приступить к работе на своем новом посту атташе посольства Италии при Святом Престоле. Другу он жаловался на «вынужденную святость» своей новой работы и сожалел о Пекине, но будучи прирожденным хамелеоном он без проблем посещал бесчисленные светские и религиозные церемонии. Чиано осознавал, что для карьеры в Италии связи и дружба в мире церкви необходимы.

Муссолини после расставания Эдды с Пьером Франческо все настойчивее говорил ей о необходимости найти мужа, желательно из мира «новой фашистской аристократии». Имя Чиано всплыло в разговоре со старинным другом Арнальдо, а фотографию потенциального жениха Эдде показала сестра Чиано Мария. Эдда согласилась с тем, что молодой человек был внешне вполне привлекателен. Та же Мария познакомила их на благотворительном балу в «Гранд-отеле» в конце января 1930 года. Поначалу ни один ни другой не были очарованы новым знакомством, но, присмотревшись друг к другу, признали, что оно таит в себе определенные перспективы. Эдда сказала Чиано, что наслышана о его уме. Через несколько дней они вместе отправились в кино на фильм о ловцах жемчуга в Полинезии. Не переставшие досаждать Эдде охранники сидели в следующем ряду. Наклонившись к Эдде, Чиано прошептал: «Хочешь выйти за меня замуж?». «Почему бы и нет», – с улыбкой, как писали в своем донесении охранники, ответила она.

Вернувшись на виллу Торлония, Эдда первым делом рассказала о сделанном ей предложении своему главному доверенному человеку, отцу. Муссолини в этот момент натягивал брюки и, как был, с одной штаниной в руках, ринулся в комнату Ракеле с криком: «Эдда помолвлена!» Эдда позднее писала о своей уверенности в том, что «с Галеаццо все будет прекрасным, чистым и светлым». О любви речи не было.

После такого вполне деловитого и импульсивного разговора между молодыми людьми дела задвигались быстро, хотя одно время Эдда даже подумывала о том, не сбежать ли ей с неким молодым человеком, которым она была в тот момент увлечена. Cavallina matta держалась, что было ей совершенно несвойственно, на удивление спокойно. Витторио и Бруно казалось, что они замечали в ней признаки влюбленности, а Эдвидже говорила о «любви с первого взгляда», но сама Эдда оставалась непроницаема. Ракеле у себя в дневнике записала: «До сих пор темперамент ее был мальчишеский… она занималась спортом, была задиристой и строптивой. Пока еще Эдда не кажется мне достаточно зрелой для замужества».

Чиано, в безукоризненном сером костюме и в перчатках, нанес подобающий случаю визит отцу невесты, и вынужден был, как и многие посетители дуче, в нервном ожидании ждать приема, пока Муссолини делал вид, что не знает о его приходе. Единственным человеком, кому Чиано не понравился, была Ракеле. Происхождение и инстинкт заставляли ее с неприязнью относиться к любым проявлениям легкого буржуазного шарма; она назвала его тщеславным снобом, сказала, что ходит он, как гусь, выпячивая ноги вбок. В вечер официальной помолвки она отвела Галеаццо в сторону и поведала ему о характере дочери: Эдда, по ее словам, была верной, но «надменной и своевольной», она была умна, но не умела ни шить, ни готовить, ни штопать. Иными словами, она была un maschiaccio, бой-баба, бесовка. Все вокруг дружно рассмеялись. Признав, что ему так и не удалось укротить Эдду, Муссолини назначил дату свадьбы 24 апреля 1930 года.

Это должна была быть свадьба века. Довольно блеклый кронпринц Умберто недавно женился на бельгийской принцессе Марии Жозе, учившейся в той же школе-пансионе во Флоренции, что и Эдда. Королевская свадьба в Квиринальском дворце была величественной, торжественной и пышной: триста придворных дам в пошитых лучшими кутюрье Рима нарядах и кружащие в небе над Римом эскадрильи самолетов. Фашистское венчание Эдды должно было быть более сдержанным, в скромной церкви Святого Иосифа на Виа Номентана, но в то же время более импозантным, более внушительным, спланированным с военной точностью. Свадьба должна была стать демонстрацией фашистской мощи и ритуалов, торжеством изобилия, радикально отличающимся от декадентства других стран. Ракеле робко заикнулась, что гостей должно быть не больше тридцати, но от нее отмахнулись. На предсвадебный ужин 23 апреля в вилле Торлония было разослано 512 приглашений. Получили их представители белой и черной итальянской знати, послы и поверенные в делах более чем тридцати стран, в том числе Афганистана, Египта и Эфиопии, представители восемнадцати самых престижных мировых газет и информационных агентств, и высшие герарки, которым было велено прийти в черных рубашках и матовых черных шейных платках.

Начавшие поступать подарки были выставлены для демонстрации в одном из залов первого этажа. Король с королевой прислали ценную брошь с собственноручно написанным королем поздравлением «от любящего кузена». От короля Албании Зога пришла пышная, цветастая телеграмма; от правительства – рубиновый браслет, а от герцога Аостского – пара геральдических львов в напоминание молодоженам о «закаленной воле их знаменитых отцов». Д’Аннунцио прислал «крылатого вестника», который, как рассчитывали Эдда и Чиано, привезет драгоценности, но он принес лишь пару красных халатов, вышитых драконами и цветами лотоса. Дети тысячами присылали поздравительные стихи и открытки с ангелочками. В садах Рима были срезаны все цветы, и виллу Торлония завалили лилиями, азалиями и розами. Они все прибывали и прибывали до тех пор, пока не стали вываливаться из дома в сад под сосны. Муссолини объявил, что каждый ребенок, живущий в нищете в Риме, Ливорно, Форли, Предаппио, Форлимпополи и Фаэнце получит в подарок 500 лир.

Во избежание неприятных неожиданностей полторы тысячи полицейских были отряжены проверить все дома и здания, из которых видны вилла Торлония и церковь Святого Иосифа. Дороги были перекрыты. В полицейские участки поступил приказ выявить местонахождение «подрывных элементов, людей с нездоровой психикой и всех известных врагов режима».

В день свадьбы Муссолини и новобрачные встречали гостей в зале, «превращенном в цветущий сад». Для многих это была первая встреча с Ракеле, и они выражали удивление как ее внешним видом – она была одета в элегантное платье и выглядела значительно моложе своих сорока лет – так и приятными, естественными манерами. Один из репортеров написал, что глаза у нее голубые, как море, а волосы светлые, как пшеница. Ракеле, со своей стороны, тоже с любопытством разглядывала пришедших, изучая пышные мундиры и эполеты мужчин, меха и драгоценности женщин. Послы целовали ей руку. Прибывший с подарком от папы римского папский нунций пил чай с Муссолини. Его Святейшество прислал в подарок малахитовые четки. Газеты в своих отчетах ко всеобщему веселью неправильно написали слово – rasoio вместо rosario — и вместо четок получилась бритва. На Эдде было бледно-розовое платье с оборками, и, как писала, захлебываясь от восторга, одна газета, «она сияла – благоухающий цветок молодости, источающий радость и удовольствие». На самом деле она была бледна и изящна, гости, перешептываясь, говорили друг другу, что у нее такой же, как и у отца, нахмуренный вид и такой же мощный подбородок, но и такой же магнетизм.

24 апреля свадебный кортеж из шести больших «Фиатов» перевез новобрачных и семью на расстояние нескольких сот метров в церковь, построенную незадолго до этого в византийском стиле. Витторио и Бруно были в шортах. За Эддой в кружевной вуали, жемчужном ожерелье и венке из цветов два пажа несли бесконечно длинный шлейф свадебного платья. Платье было простым и незатейливым. Свидетелями с ее стороны были дядя Арнальдо и князь Торлония, со стороны Чиано – Дино Гранди и Чезаре Мария де Векки. Де Векки был выбором довольно неожиданным, несмотря на то, что он считался другом семьи, он недавно назвал сестру Чиано Марию «капризным котенком, склонным к истерике», а самого Чиано считал человеком тщеславным, ленивым и поверхностным. В соответствии с романьольской традицией Эдда перерезала шелковую ленту, которую у входа в церковь держали с обеих сторон женщины, облаченные в крестьянские костюмы.

После церемонии Эдда и Чиано вышли из церкви, пройдя под аркой поднятых в их честь боевых шпаг. Под ноги невесты из рук девочек в белых платьях и мальчиков в черных рубашках летели цветы, хор пел романьольские гимны. На официальной свадебной фотографии Чиано улыбается, у Эдды выражение лица суровое и озабоченное, она будто борется с охватившими ее эмоциями. Затем последовал молебен в соборе Святого Петра перед могилой самого святого апостола. Эдда в черной вуали и плотно сидящей у нее на голове шляпе была похожа на монахиню. По традиции новобрачных они приложились губами к бронзовой ноге святого. После чего сам папа римский вручил ей «О подражании Христу», католический богословский трактат Фомы Кемпийского, в пергаментном переплете с папской печатью. По пути в виллу Торлония, который Эдда и Чиано проделали пешком, она приветствовала толпу фашистским салютом.

Обращаясь к коленопреклоненным перед ним новобрачным, священник в церкви Святого Иосифа сказал, что они должны стать «образцовой итальянской фашистской семьей»: Эдда, полная здоровья, добродетели и долга, скоро станет матерью многих будущих воинов и жен; Чиано же должен быть сильным, пламенным и целеустремленным. В этом, собственно, и состоял символический смысл их союза. Девятнадцатилетняя Эдда была призвана стать воплощением всего лучшего в итальянских женщинах, а Чиано прокладывал путь «новому итальянцу». Хотят ли молодые люди играть эти навязанные им роли, и способны ли они на это – об этом никто даже на секунду не задумался.

На вилле Торлония их поджидали три автомобиля: белая «Альфа-Ромео» Эдды, за рулем которой она должна была отвезти их в медовый месяц на остров Капри; во второй машине за ними следовали прислуга и багаж, в третьей – охрана. На большой скорости кортеж промчался по Виа Номентана и уже исчез бы из виду, если бы Эдда не заметила пристроившийся к ним сзади четвертый автомобиль. Это были Муссолини и Ракеле. Остановившись, Эдда обратилась к отцу: «Таким, по-твоему, должен быть медовый месяц? Бред какой-то!» Растерянный Муссолини пробормотал в ответ, что «хотел лишь немного проводить» и уже намеревался повернуть обратно. Эпизод этот стал свидетельством того, насколько всемогущий дуче зависел теперь от дочери. Приехав вскоре в Милан, Муссолини рассказывал Анджеле Корти, каким умом отличается его новый зять, и как многого он сможет добиться. Он также сказал ей, что Эдда, несомненно, самая любимая из всех его детей.

На Капри молодых супругов встретила телеграмма от Муссолини, который сообщал, что хотел первым поприветствовать их в медовом месяце. В приветствиях, впрочем, недостатка не было. Местный подеста Марино Дусмет был мастером церемоний и умел принимать гостей. Оркестры, развевающиеся флаги, горы цветов, традиционные танцы. Эдда была явно смущена таким пышным приемом, и молодожены поспешили укрыться в построенном в середине XIX века гранд-отеле «Квисисана», где им был подготовлен императорский люкс. Оттуда они почти не выходили, даже еду им приносили прямо в номер. При каждом появлении на людях их окружала толпа любопытных. Бесконечным потоком шли приглашения на концерты, частные приемы и в художественные галереи. В какой-то день к отелю с надеждой на встречу с цветами в руках проследовала процессия местных фашистов, но получила от ворот поворот. Стали появляться первые признаки сдвига в общественном мнении: может быть, дочь дуче не столько робкая и замкнутая, как было принято считать, сколько высокомерная и надменная?

Была ли накануне свадьбы 19-летняя Эдда девственницей, никто не знает. Бесконечные ссоры и скандалы родителей, равно как безудержные и бесстыдные любовные похождения Муссолини, сделали ее отношение к сексу и проблемам супружеской верности настороженным и сильно сбитым в нравственных ориентирах. В первый вечер в «Квисисане» она долго и бессмысленно ковырялась в тарелке в ресторане, заказывала все новые и новые блюда, а затем заперлась в ванной и сказала Чиано, что, если он к ней прикоснется, то она сбросится со скалы в море. «Вряд ли ты сможешь меня чем бы то ни было удивить, – спокойно ответил на это Чиано. – Но хотел бы я знать, как ты туда доберешься». Оба расхохотались. «Так и началась, – писала Эдда много лет спустя в воспоминаниях, – наша первая брачная ночь. Честно говоря, хорошего в ней было мало. Для меня это было ужасно. Со временем как-то наладилось, но далеко не сразу».

После двух недель на Капри они продолжили медовый месяц в странствии по Средиземноморью на яхте Джузеппе Вольпи, венецианского промышленника и бывшего министра финансов. Плавая в холодном море, Эдда подхватила ушную инфекцию, но в Капри просто влюбилась. Когда они отплывали из гавани Марина-Гранде, каждый дом этого портового городка был украшен цветами и флагами, а над горными грядами и римскими развалинами было устроено роскошное светомузыкальное представление. На греческом острове Родос они столкнулись с бывшим парнем Эдды, и она неосторожно его поцеловала. Устроенная ей Чиано сцена ревности под дождем заставила ее поклясться, что она никогда не позволит себе поддаться демонам ревности.

К зависти коллег по министерству иностранных дел Галеаццо поверх многих голов был назначен на пост Генерального консула в Шанхае. Для Эдды это означало чудодейственное бегство от всего того, что ожидало их теперь в фашистской Италии.

В порту Бриндизи пароход «Тевере» с Эддой и Чиано на борту под громогласные звуки фашистских фанфар провожали Ракеле, Костанцо и Каролина; Муссолини попрощался с молодыми в Риме. Пока Чиано махал платком и посылал воздушные поцелуи обливающимся слезами на причале родителям, Эдда стояла неподвижно, не говоря ни слова, со слегка раздраженным выражением лица. Чиано еще не успел привыкнуть к ее сдержанности и показному безразличию – в его семье слезы и бурные проявления эмоций были делом естественным. По мере продвижения корабля на юг становилось все жарче и жарче. Чиано сказал, что готов находиться в каюте с задраенными иллюминаторами, но Эдда заявила, что ей нужна отдельная каюта, где она сможет с головой обернуться в несколько слоев простыней и одеял. Ей предоставили отдельную каюту. На всем пути Эдду и Чиано преследовали телеграммы Муссолини, и, если они оставались без ответа, он злился и жутко нервничал. В Гонконге их встретил Даниеле Варе, под началом которого Чиано служил в Пекине в 1927 году. Он устроил им небольшую экскурсию по городу, во время которой Чиано сообщил ему, что никогда не был так счастлив.

Через месяц после отплытия из Бриндизи «Тевере» достиг устья реки Янцзы и двинулся вверх по течению ее притока Хуанпу к Шанхаю – через бесчисленные каналы, причалы, паромные катера, жилые лодки и утлые посудины. После заводов и складов корабль оказался у растянувшейся на десять километров набережной Вайтань с ее неоклассическими куполами, бронзовыми и гранитными в стиле ар-деко фасадами банков, отелей и коммерческих компаний. День был 10 октября, национальный праздник Китая[26], и государственные флаги украшали все здания. Еще недавно болотистый пустырь был теперь застроен небоскребами. Тысячи рикшей сновали по запруженным улицам.

Идеально расположенный между северным и южным Китаем в дельте Янцзы, покрывающей основные районы производства чая и шелка, на полпути от Европы к Америке, Шанхай был богатейшим портом Азии, ее «Парижем Востока». Нервный центр промышленности и торговли, он лежал достаточно далеко от морского побережья, чтобы не быть подверженным разрушительным тайфунам и в то же время в непосредственной близости от Янцзы, «длинной, извилистой и опасной, как дракон». Во время основания города вода окружала его на расстоянии 40 километров с каждой стороны, буйволы плескались в грязи, на поверхности были видны лишь их морды. Менее чем за 90 лет из небольшой деревушки он вырос в город с трехмиллионным населением, раскинувшийся на площади 50 квадратных километров и разделенный на две части: китайскую и европейскую. Шанхай был всем, чем не был фашистский Рим: хаотичный, беспорядочный, космополитичный, аляповатый, источающий мириады запахов, безумно шумный, или, как говорили китайцы, нескончаемый jenao, то есть «раскаленный круговорот ощущений». «Шанхай, – писала журналистка Эмили Хан, – живет для сего момента, живет для меня». Его светская жизнь и сплетни «полнее, богаче и менее правдивы», чем где бы то ни было в мире. Для Эдды это означало свободу.

Итальянское консульство располагалось на фешенебельной Нанкинской улице в Международном сетлементе[27]. Это был самый приятный район города, утопающий в зелени, розах и магнолиях, с широкими проспектами, в двух километрах от набережной Вайтань. Само здание было большим и просторным, но, как писала Эдда Муссолини, «грязным, пыльным и заполненным беспорядочной старой мебелью». В главной спальне стояла железная кровать, которая заставила Эдду вспомнить праздник Тела и Крови Христовых. «На кухне, – писала она, – было всего четыре горшка и кастрюли и две разбитые эмалированные миски». Эдда занялась приведением хозяйства в порядок. Чиано был чрезвычайно озабочен видом и состоянием внутреннего убранства здания, он прекрасно осознавал, что они с Эддой были отправлены в Шанхай, чтобы продемонстрировать силу и успех фашизма. На щедро отправляемые Муссолини деньги здание было преобразовано. Быстро нашли превосходного итальянского повара. Молодость Эдды, говорил ей Чиано, в дипломатическом мире недостаток, но красота может быть обращена в достоинство. Ее задача состояла в том, чтобы приходящие в дом китайские и иностранные дипломаты были довольны. Она должна быть мила и обходительна, во главе накрытого в столовой роскошного стола, и обязана преодолеть осознание того, что доброта и обходительность не относятся к числу ее сильных сторон. Эдда, впрочем, была полна энергии, действовала эффективно и, в конце концов, нашла для себя подобающую роль.

Лучшего времени для прибытия молодых супругов в Китай трудно было бы придумать. Сунь Ятсен, свергший в 1911 году маньчжурскую династию, а вместе с нею и двухтысячелетнюю империю и ставший по главе националистического правительства, умер в 1925 году. Когда последний император Пу И был изгнан из Запретного города, с ним ушли и его евнухи, прихватив с собой в специальных ящичках и собственные тестикулы, чтобы предстать перед предками в полном комплекте. Вывезли из города и пекинесов, священную для императорской династии породу собак, выведенную две тысячи лет назад, когда императрица поручила создать для нее собаку, умную как обезьяна, храбрую, как лев, с выпученными глазами и сверкающим, как у золотой рыбки, хвостом. Преемник Сунь Ятсена Чан Кайши, одержав победу над разрозненными повстанцами и учредив столицу в Нанкине, принял христианство и, женившись на женщине из миссионерской семьи, объявил себя приверженцем фашистской идеологии. «Фашизм, – говорил он своим сторонникам, – придает энергию увядающему обществу. Может ли фашизм спасти Китай? Мы отвечаем, что может. Фашизм – это то, что Китаю нужно больше всего». И, хотя Чан Кайши осознавал необходимость адаптировать фашизм к китайским традициям и классическому конфуцианству, он разделял с Муссолини стремление к иерархии, порядку и милитаризму. Он всячески стремился дистанцироваться от бесчинствующих в сорока трех провинциях страны коммунистов, где «красные» и бандиты грабили и поджигали деревни.

Италия, со своей стороны, искала новые рынки для своих товаров и хотела импортировать из Китая сырье; Китаю же после десятилетий гражданских конфликтов необходимо было модернизировать экономику. Сотрудничество между странами, проводниками которого призваны были стать супруги Чиано, было выгодно обеим сторонам. Чиано готов был усердно работать, и, как он писал в письме другу, в Китае его восхищало то, что здесь, как мало где еще, можно было говорить, что хочется. Эдда, будучи по природе ленивой, была тем не менее полна любопытства и воодушевления. Оба они в большей или меньшей степени владели английским и французским, а Чиано – еще испанским и португальским, и оба планировали учить китайский. Они были идеальными посланниками фашистского режима.

Начав исследовать окрестности консульского особняка, Эдда поняла, что Шанхай на самом деле был не единым городом, а скоплением нескольких городов, каждый со своим специфическим лицом, и друг с другом их объединял лишь, как писал Даниеле Варе, незабываемый запах «приготовления пищи, в котором смешались кунжутное масло, благовония, цветы лотоса, чеснок и человеческий пот». Был город иностранных миссий: каждая из великих держав выторговывала себе у слабеющих и пошатнувшихся императорских династий права на пользование портом, создав таким образом собственные сферы влияния. Они всячески противились любой идее сильного и единого Китая, как и любым попыткам очистить город от невероятно прибыльной торговли опиумом. Иностранцы обладали несметным богатством и огромной властью, имевшиеся в их распоряжении земля и недвижимость считались «экстерриториальными», их управление и контроль за ними находились исключительно в руках банков и компаний набережной Вайтань. Но теперь китайцы намеревались эти привилегии оспорить.

Наряду с японцами самыми многочисленными и самыми заметными в городе были британцы. Им принадлежали крупнейшие банки и торговые дома, система городского трамвая, система водяного снабжения и городские суды работали по британским правилам. Железные дороги построили русские. В тщательно ухоженных садах и парках Вайтаня действовал запрет на «китайских собак, сбор цветов, игры в мяч и катание на велосипедах». За хаотичным дорожным движением следили регулировщики-сикхи[28]: при необходимости они выскакивали из своих будок и колотили рикш дубинками. Очень скромная по сравнению с другими европейцами и американцами, итальянская община владела сорока семью фирмами и насчитывала свыше шестисот жителей. Большинство из них были выходцы из Северной Италии, оказавшиеся здесь после подписания первого итало-китайского договора еще савойским правительством до объединения. Британцы торговали чаем и опиумом; итальянцы – мрамором, текстилем, шляпами и готовой одеждой, но больше всего шелком и яйцами тутового шелкопряда, завязав тесные связи с Китаем еще в XIX веке, когда тутовый шелкопряд в Ломбардии оказался поражен болезнью.

Иностранцы также владели клубами, ресторанами, магазинами и газетами. Жили они по большей части в роскоши, в домах, выстроенных по образцу нью-йоркских особняков из красного кирпича, баварских замков и неоготических дворцов, хотя оказавшийся здесь ненадолго в 1929 году британский драматург, композитор, актер и певец Ноэл Кауард назвал Шанхай «помесью Брюсселя и Хаддерссфилда»[29]. Молодые Чиано прибыли в Шанхай как раз к началу охотничьего сезона, начинавшегося вскоре после сбора урожая хлопка и бобов. Охота здесь, правда, была не совсем настоящей, и представляла собой английскую игру «с бумажным следом» или, как ее еще называют, «зайцы и собаки»[30]. Такие забавы, писала газета North China Herald, были «лучшей защитой от избыточной роскоши, праздности, распущенности и изнеженности». Лошади играли центральную роль в социальной жизни города, раз в год из степей Монголии сюда привозили диких кобылиц; они были похожи на маленьких пушистых медвежат с мощными спинами и изящными ногами, но после объездки становились прекрасными скаковыми лошадьми.

В эксклюзивном клубе «Шанхай» его члены, поднявшись по мраморной лестнице, попадали в зал с колоннами; здесь были уютные комнаты, обитые панелями из тикового дерева, турецкие бани и самый длинный в мире бар – за его стойкой из красного дерева длиной в 300 метров члены клуба рассаживались в порядке старшинства. Снаружи здание «Шанхая» растянулось на сто метров вдоль набережной, на мозаичном фасаде выделялась фигура глядящей в водную даль красотки – левая рука ее лежала на корабельном штурвале, правой она кокетливо прикрывала глаза. Самыми грандиозными событиями светского сезона были балы в отеле «Мажестик», его танцевальный зал был выстроен в виде цветка клевера с четырьмя лепестками, а стены инкрустированы настоящим золотом. В жаркие летние месяцы в центре танцзала устанавливали глыбы льда для освежения гостей, танцующих под звуки регтайма, диксиленда и фокстрота. «Мажестик» хвастливо утверждал, что кордебалет его кабаре – самый длинный в мире. Каждый год американцы доставляли сюда мороженое, выкрашенное в цвета их звездно-полосатого флага, а шотландцы привозили свое национальное блюдо хаггис из бараньих потрохов. В отеле «Палас» можно было получить традиционный английский завтрак из овсянки, яиц пашот и бекона, а в кафе-шоколаднице насладиться выбором из тридцати одного сорта мороженого. Как самую молодую из всех дипломатических жен – ей едва исполнилось двадцать – Эдду наперебой приглашали блистать в этом лихорадочном, хаотичном, охваченном соперничеством мире. Несмотря на природную застенчивость и склонность мгновенно краснеть, выбора у нее не было.

Буквально в нескольких кварталах от этого бурлящего калейдоскопа роскоши располагался другой Шанхай, город немыслимой нищеты, эксплуатации, коррупции и криминальных разборок. Процветали тайные общества и организованная преступность всех мастей, везде сновали шпионы и информаторы. В городе была колония для прокаженных и почти средневековый уровень грязи, запустения и убожества; пышным цветом цвели туберкулез, оспа и пурпурная лихорадка. В 1930 году средняя продолжительность жизни китайца составляла 27 лет – как в Европе XIII века. Говорили, что в Шанхае сто тысяч героиновых наркоманов с серыми лицами и выпадающими зубами. В холодные ночи на улицах в кучах грязного тряпья находили трупы, на окрестных фабриках по шестнадцать часов в сутки работали маленькие дети с синими от свинца деснами. Обнищавшие родители продавали их безжалостным контракторам для работы на фабриках по производству крепдешина, парчи и шифона. Бордели были забиты тринадцатилетними девочками в шелковых одеждах и с изувеченными ступнями – их в детстве заключали в деревянные колодки, чтобы они не выросли больше восьми сантиметров, и в отделанных розовым шелком тапочках они выглядели как свиные ножки.

Но был еще промежуточный Шанхай, город ночных клубов, кабаре и казино, большая часть которых обслуживала наводнившую город белую эмиграцию из России. Многие их этих людей были евреями, бежавшими от погромов и большевиков и прибывавшими сюда без гроша волна за волной из Владивостока, потеряв семьи, дома и совершив долгое изнурительное странствие, иногда даже на верблюдах. Остальные европейцы относились к ним, как правило, с презрением, считали, что доверять им нельзя и опасались, что они уронят «престиж белого человека». В то же время, как узнала Эдда, они позволяли этим русским стричь себе волосы, шить одежду и давать детям уроки танцев. Русские мужчины – бывшие офицеры, учителя, служащие – учили языкам, верховой езде и фехтованию. Некоторые играли в многочисленных шанхайских оркестрах. Авеню Жоффре во французском районе называли «маленькая Россия», из местной пекарни доносился аромат свежего хлеба и пирожных. Существовали две русские школы и несколько русских газет. Итальянский писатель Марио Аппелиус называл Шанхай «Вавилоном Азии», где в распущенности и пороке сливались воедино «разложение обоих миров», но в то же время добавлял, что ни один другой город не может сравниться с ним в «невероятном очаровании и завлекательности жизнерадостной и роскошной девицы, наряженной на нескончаемый бал, начинающийся 1 января и завершающийся 31 декабря». После знакомства с Шанхаем любой другой город покажется бесцветным и скучным. В этот промежуточный Шанхай и погрузилась Эдда.

И был еще китайский Шанхай, не иностранный и не совсем китайский, где в построенных по западному образцу домах с верандами жили богатые образованные китайцы. Освободившись от строгих традиционных нравов своего детства, в модерновом блеске Шанхая они видели будущее Китая. Долго относившиеся друг к другу настороженно китайцы и иностранцы теперь учились жить вместе. Даниеле Варе замечал, что, когда церемонные китайские чиновники приходили на балы в полном императорском облачении, «светские дамы с подобострастием взирали на парчу, меха, бархатные ботинки, коралловые и нефритовые заколки, павлиньи перья и общую величественность нарядов».

Шанхай, как и Пекин, Ханькоу, Тяньцзинь и Гуанчжоу, с их колониями иностранцев под защитой военных кораблей, оставался островком относительного спокойствия в стране, охваченной гражданской войной, бесчинствами разбойников и пиратов. К Италии, благодаря подписанному с ней в 1928 году договору о дружбе и торговле, националистическое республиканское правительство относилось с симпатией, считая, что она не подвержена империалистическим устремлениям великих держав. Эдду и Чиано здесь все устраивало: хорошее и плохое, беспримерная роскошь и манящие развлечения, экзотический рай, буйство красок, огромный рынок, где все было на продажу, и все было возможно. Они влюбились в Китай. Эдда впоследствии вспоминала это время как самый счастливый период ее жизни.

Генри Джордж Вудхед, проницательный и умный британский журналист с неизменной трубкой во рту, работал на англоязычные газеты в Пекине и Шанхае. Газет таких было множество, появились они благодаря печатным станкам, которые ранние миссионеры привозили в Китай для распространения христианства. Иностранные бизнесмены регулярно читали газеты, черпая оттуда деловую информацию. Получив известность благодаря своим статьям об опиумной торговле, Вудхед также внимательно следил за дипломатическим миром и не боялся критически писать о международной политике. Итальянцам, решил он, доверять нельзя, а в Шанхае к его мнению прислушивались. Эдда быстро определила Вудхеда как одного из первых объектов своих чар. Приглашая его во вновь отремонтированное здание консульства, она не скупилась на лучшие итальянские блюда и вина. Вудхед был покорен. Эдда, часто повторял он, к явной досаде других дипломатических жен, была la prima signora di Shanghai, первой леди Шанхая. Вскоре итальянское консульство стало любимым местом дипломатов, националистических политиков, журналистов и местных красавиц. «Бешеная лошадка» открывала для себя искусство нравиться.

На всем протяжении правления маньчжурской династии Пекин считался интеллектуальной и культурной столицей, городом настоящего «аутентичного» Китая – в отличие от «неаутентичного» космополитичного Шанхая – где иностранные художники и писатели обитали в домах, покрытых зелеными и голубыми черепичными крышами и окруженных дворами и прудами с лилиями. Но с наступлением так называемой эры милитаристов, когда власть в Пекине захватили военные правители, университетские профессора, писатели и издатели переехали в Шанхай, прихватив с собой обширные научные библиотеки. Вскоре за ними последовали и кинематографисты, и к началу 1930-х годов китайская киноиндустрия начала процветать, они снимали многочисленные фильмы, как на основе древних легенд и сказаний, так и о жизни современных гангстеров и детективов. С появлением турбинных двигателей и строительством больших по размеру, более быстрых и комфортабельных судов, Шанхай стал популярным портом для международных круизов. У причалов Набережной Вайтань регулярно швартовались корабли из Соединенных Штатов, на которых голливудские звезды приезжали для продвижения американской кинопродукции. В числе первых были Дуглас Фэрбенкс и Мэри Пикфорд, за ними последовали Андре Мальро, Чарли Чаплин, Юджин О’Нил и Глория Свенсон.

На этих же круизных кораблях сюда в большом количестве прибывали дамы, желавшие купить в Шанхае китайский шелк, бархат, льняные изделия с вышивкой, резную мебель и нефрит. Почти неизменно они попадали и в построенный еще в 1917 году грандиозный развлекательный центр Great World, шесть этажей которого были заполнены клетками с птицами, игровыми автоматами, акробатами, жонглерами, мороженщицами, канатоходцами и брачными бюро, а на пятом этаже красовалось огромное чучело кита. Обратно на этих лайнерах в США отправлялись контрабандные морфий и героин. Осведомленная обо всех заезжих знаменитостях и подстегиваемая постоянными телеграммами отца о необходимости продвигать идею итальянского фашизма, Эдда рассылала приглашения, устраивала приемы и начала наносить визиты другим дипломатическим женам. «Никогда не забывай, – инструктировала ее одна из телеграмм, – подпитывать силу воли, прерогативу Муссолини». Несмотря на молодость Эдда, как восторженно писал один журналист, была «самой щедрой и великодушной хозяйкой». Высокая и стройная, она была идеальной моделью для одержимого модой Шанхая, в многочисленных газетах которого появились специальные страницы для женщин. Ее приезд совпал с началом показа осенних коллекций: отороченные чернобурой лисицей длинные накидки из черного бархата, мягчайший каракуль, вновь вошедшие в моду беличьи шубы, юбки «колокол» с расклешенным подолом, муфты, бисер, белый или розовый шифон. «Стиль, – писала North China Herald, – превыше всего. И стиль будет изящным». А в стиле Эдда знала толк.

Но в то же время ее не очень интересовали женские клубы или ассоциации, она там не числилась. Эдда предпочитала проводить время за бриджем с другими дипломатическими женами. Затем она открыла для себя маджонг и покер, ставки в игре были высоки, несмотря на требования шанхайских властей запретить азартные игры. Привлекал ее не столько риск, сколько желание смотреть, как с полным самообладанием проигрывают другие. Она хотела быть, как и они, непроницаемой. Чиано алкоголь не употреблял, но Эдда постепенно пристрастилась к джину.

Несмотря на тщательное и скрупулезное изучение методов игры своих партнеров по покеру, она часто и много проигрывала, из-за чего забывала об изысканных манерах, в ней пробуждались грубость и резкость миланских задворок. Она изо всех сил старалась скрыть свои растущие карточные долги от мужа, который не переставал называть азартные игры занятием вредным, безрассудным и глупым. После очередного крупного проигрыша Эдда давала обещание больше не играть, но неизменно вновь возвращалась за карточный стол. И она не смогла скрыть от Чиано один особенно крупный проигрыш, когда за вечер проиграла в покер четыре тысячи мексиканских долларов, а денег у нее не было. Сообщив мужу о затруднительном положении, в которое она попала, Эдда заявила с характерной для нее наигранной иронией: «Я в отчаянии. Я покончу с собой». Чиано дал ей деньги и заметил сухо: «Дети с собой не кончают». Его склонность к придирчивому указанию на ее слабости бесила Эдду.

Муссолини был постоянно на связи, и она научилась справляться с нетерпеливым диктатом отца, выжидая несколько дней, прежде чем открыть его телеграммы. Подписывался он теперь не «папа», а «Муссолини», и имел в запасе набор фраз, которые постоянно вставлял в текст. Одна из них гласила: «Мне, как обычно, в одиночку приходится тащить свой груз»; другая любимая: «Италия продолжает оставаться оазисом спокойствия в охваченном хаосом мире» и еще: per tutto il resto, то есть «все спокойно». Отец сообщал Эдде новости о Ракеле, о том, чем занимаются ее братья и сестра, результаты футбольных матчей и с гордостью поведал, что сел за руль мотоцикла.

Но голова у него была занята другим. Вскоре после отъезда Эдды в Китай в возрасте двадцати лет от лейкемии умер старший сын Арнальдо, которого все называли Сандрино. Арнальдо был невероятно привязан к сыну, и смерть радикально на него подействовала. Он стал мрачным и рассеянным, настаивал на том, чтобы Сандрино оставляли место за столом и приносили тарелки с едой. «Арнальдо со мной, – писал Муссолини Эдде, – но мысли его далеко».

С каждым днем Арнальдо выглядел все более печальным и все более безнадежным, настроение его омрачалось слухами о финансовых нарушениях. Конец наступил скорее, чем все ожидали, и в возрасте сорока шести лет он умер. «Это одно из самых печальных, если не самое печальное Рождество в моей жизни», – писал Муссолини Эдде. Арнальдо был не только горячо любимым братом, но и соратником – он помогал ему в заключении Ватиканских соглашений – и единственным человеком, которому Муссолини полностью доверял и которого считал своим другом. Он сразу же начал писать воспоминания «Жизнь Арнальдо», сентиментальный рассказом об их общем детстве.

Гроб с телом Арнальдо установили в Милане в редакции Il Popolo d’Italia. Отдать дань уважения и почтить его память пришли тысячи человек. Муссолини просидел рядом с телом всю ночь. По дороге на отпевание в церкви Сан-Марко улицы были украшены приспущенными флагами и знаменами, звенели колокола, из окон похоронную процессию осыпали цветами.

Вскоре после приезда в Шанхай Эдда обнаружила, что беременна.

Услышав новость, Муссолини написал, что «переполнен счастьем и волнением. Теперь я буду думать о тебе еще больше». Сама Эдда была не очень довольна, и, пока Чиано ходил в танцевальные клубы, она оставалась дома и писала дневник. Она поклялась себе не ревновать, но Шанхай был полон привлекательных и доступных женщин, она знала о романах мужа, знала, что одну красивую китаянку, когда она ему надоедает, он меняет на другую. В дипломатическом мире вовсю сплетничали о его шалостях за цветочными горшками с той или иной красивой гостьей на приемах. Поговаривали даже о его романе с бежавшей в Китай от неудачного брака и увлекшейся, как и Эдда, азартными играми Уоллис Симпсон[31]. Но эти слухи оказались ложными.

Начавшиеся 1 сентября 1931 года, в двадцать первый день рождения Эдды, родовые схватки быстро стихли. Муссолини в наполненной теплом и любовью телеграмме вспоминал ее рождение как festa e grandissima gioia, праздник и день величайшего счастья. Все консульство замерло в нервном ожидании. Из Рима от Муссолини практически каждый день приходили кипы тревожных телеграмм. Пожелав, как положено, «от всего сердца самого лучшего», он писал: «Как и в годы твоего детства и юности, когда мы переживали непростые времена, так и сегодня для меня нет более дорогого человека, чем ты. Обнимаю тебя со всей любовью, которую, как ты знаешь, я питаю к тебе, и которая останется с тобой навсегда». Через месяц, 1 октября, после долгих и тяжелых родов родился мальчик. Увидев новорожденного, Эдда в ужасе закричала: «Mamma mia! Quanto è brutto» (Боже, как он отвратителен!). Дожидавшийся в соседней комнате Чиано ринулся в палату, думая, что перед ним окажется чудовище. Мальчик был здоров и весил чуть больше трех килограммов. Муссолини в ответ на новость немедленно телеграфировал, что, по его мнению, ребенку нужно дать «простое, сильное имя», вроде Джорджио или Гвидо. Но Эдда, желая утвердить свою вновь обретенную независимость, решила назвать ребенка Фабрицио, отказавшись даже от просьбы отца записать имя с двумя «б» в память о том, что его отец был fabbro, то есть «кузнец». Из своей извечной любви к прозвищам Эдда тут же прозвала сына Чиччино. Крестным отцом стал друг Чан Кайши Чан Сулинь, приславший в подарок нефритовую статуэтку Будды.

Незадолго до этого инженер и изобретатель Гульельмо Маркони проложил беспроводную телефонную связь между Генуей и Сиднеем и, по настоянию Муссолини, сумел также связать Рим с Шанхаем. Вскоре после рождения ребенка Муссолини и Ракеле говорили с Эддой. Король и королева отправили свои поздравления, а папа римский справлялся о новостях. Муссолини был невероятно счастлив рождению внука и поспешил отправить ему членский билет молодежной фашистской организации «Баллила», и сделал крупное пожертвование в фонд организации фашистских женщин. «Стареем. Мы с тобой теперь дедушка с бабушкой», – сказал он Ракеле. Но в газеты и в новостные агентства было отправлено пожелание, что ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах его не следует называть poppo, то есть «дед, дедушка». Ребенок рос подозрительно тихим и вялым, пока не выяснили, что нанятая кормилица вместе со своим молоком давала ему опиум.

Однажды, вскоре после рождения Фабрицио, Эдда, лежа в постели, вдруг осознала, насколько глубока ее ревность в связи с любовными похождениями Чиано. Она чувствовала себя несчастной. Оставшуюся часть ночи Эдда провела на террасе, вспоминая бесконечные сцены ревности, которые ее мать устраивала Муссолини, и раздумывая о том, что же ей делать. Ей казалось, что лучшим выходом для нее будет заболеть воспалением легких и умереть. Заболеть она не заболела, но решение приняла. Что бы ни случилось, даже если она обнаружит его в постели со своей лучшей подругой, она никогда, усилием воли, не позволит себе больше поддаваться сексуальной ревности; а для Эдды воля была главным и всеподавляющим чувством. Она перестанет считать себя влюбленной в него и будет относиться к нему просто как к другу, с «братской любовью». Чиано, удивленный и заинтригованный ее внезапным охлаждением, пытался, во всяком случае, поначалу, вернуть ее расположение к себе, но она оставалась тверда, что было проявлением как ее силы воли, так и способности контролировать свои чувства. В Эдде было что-то кошачье, гибкая нервная энергия и, почувствовав себя благодаря изменам Чиано свободной от брачных обязательств, она стала более или менее открыто флиртовать с казавшимися ей привлекательными мужчинами. Во всяком случае мужскую компанию она теперь предпочитала женской.

В сентябре 1931 года, незадолго до рождения Фабрицио, японцы, воспользовавшись как предлогом ими же самими учиненным нападением на их железную дорогу, захватили и аннексировали Маньчжурию. Их политико-экономические интересы в этом регионе росли еще со времен Русско-японской войны 1904–1905 годов. Чан Кайши оставил Маньчжурию и отступил на запад. Лига Наций, призвав Японию отвести войска, создала под председательством британского политика лорда Литтона специальную комиссию, задачей которой было выяснить, не действовала ли Япония в рамках допустимой самообороны. Дипломаты надеялись, что если территориальные приобретения Японии будут хотя бы частично признаны, то на этом она остановится. Но 18 января 1932 года в Шанхае толпа китайцев, распаленная студенческими демонстрациями против оккупации Маньчжурии, атаковала пятерых японских монахов, принадлежавших к буддистской секте Нитирэн, воинственному ордену, преследующему цель японского господства в Азии. Один священник был убит. В ответ японцы подожгли китайскую фабрику, а консульство Японии потребовало наказания для убийц монахов. По улицам Шанхая на ревущих мотоциклах носились вооруженные автоматами и пулеметами японские морские пехотинцы. Городские власти ввели военное положение, возвели на улицах баррикады из колючей проволоки и объявили набор в народное ополчение. Западные державы отправили к Шанхаю боевые корабли, и международный сетлемент тоже перешел на военное положение. 19-я армия китайских вооруженных сил, большая часть солдат которой состояла из юношей в выцветшей хлопчатобумажной форме, готовилась при поддержке студентов защищать город.

Японцы тем временем начали обстреливать город. От разрывающихся снарядов загорались церкви, школы, рушились густонаселенные многоэтажные жилые дома. «Ситуация становится критической, – экстренно телеграфировал в Рим Чиано, – китайцы поставили под ружье 30 тысяч человек». Городские власти советовали иностранцам покинуть город, но пока большинство из них предпочли забраться на крышу 16-этажного центра «Бродвей» на набережной Вайтань и наблюдать за битвой с его террасы. Когда же бои подошли вплотную к международному сетлементу, и в его ворота стали отчаянно колотить пытающиеся найти там укрытие китайские семьи, дипломаты начали готовиться к отъезду. Эдда, однако, уезжать отказалась. Ее новый поклонник Вудхед, услышав, что покидать консульство она не намерена, написал об этом в англоязычные газеты, и статья вышла под огромным заголовком «Первая леди Шанхая отказывается уезжать». Как рассказывала потом с некоторым самодовольством сама Эдда, она хотела показать, из чего сделаны фашисты. Но в то же время ее раздирало любопытство, и она выскользнула из консульства, чтобы воочию понаблюдать за событиями.

Победить китайцы никак не могли, несмотря на многочисленные жертвы, понесенные защитниками города. Армия их была плохо экипирована и плохо вооружена и стреляла по японским самолетам из ружей. К началу марта подошедшие японские подкрепления вытеснили из города 19-ю армию и 8 марта водрузили над Северным вокзалом свой флаг. По улицам сновали стаи брошенных хозяевами собак, японцы закалывали бедных животных штыками. В общей сложности погибло восемь тысяч китайцев, еще 10 400 считались пропавшими без вести. Даже в международном сетлементе были убиты сто человек. Были разрушены 19 из 39 кинотеатров Шанхая.

Правительства Франции и Великобритании поручили своим консулам создать миротворческую комиссию под эгидой британского министра сэра Майлса Лэмпсона. Чиано, почуяв возможность отличиться, телеграфировал в Рим с просьбой об указаниях; затем, не дождавшись ответа, присоединился к мирным переговорам. Полученный ответ инструктировал его участвовать в мирном процессе, но так, чтобы ни в коем случае не нарушить хорошие отношения Италии с обеими сторонами. Лэмпсон впоследствии жаловался, что Чиано сильно его раздражал, но тем не менее итальянца назначили председателем комиссии. Вынужденный лавировать в тонкой, запутанной ситуации, в которой даже многие эксперты по Китаю были не в состоянии разобраться, он оказался все же более информированным и более действенным, чем большинство других членов комиссии. Мирное соглашение было заключено и подписано, но китайцы более не могли размещать свои войска в Шанхае и его окрестностях; договор они восприняли как очередное унижение, навязанное им западными державами. Японцы, наоборот, чувствовали себя победителями, переименовали Маньчжурию в Маньчжоу-Го и превратили ее в марионеточное государство во главе с последним китайским императором Пу И. Лига Наций подтвердила свою слабость: «Куда же, – пусть и запутанно по словам, но ясно по смыслу вопрошал на ее заседании испанский делегат, – движется мир во всем мире?»

Шанхай же буквально через несколько дней вернулся к разгульной жизни. Семьи дипломатов, уехавшие было от войны вверх по Янцзы, вернулись к маджонгу, скачкам, коктейльным приемам и воскресному гольфу. В только что открытом им новом роскошном отеле Cathay[32] сэр Вистор Сассун проводил костюмированный бал, гости которого должны были нарядиться как жертвы кораблекрушения. Одна заявилась во фланелевой ночной сорочке с бигудями в волосах, еще двое закутались в занавески от душа. Именно здесь, на балу в Cathay, Эдда почувствовала, что способна пройти через весь зал, не краснея. В день десятой годовщины фашистского Марша на Рим в октябре 1932 года супруги Чиано устроили в консульстве грандиозный прием.

Самому же Чиано прошедшие события принесли значительное укрепление роли и репутации в дипломатическом мире Шанхая. Ему присвоили звания Полномочного министра и Чрезвычайного полномочного посланника. «Вы повысили престиж Италии в мире», – писал ему в поздравительной телеграмме Муссолини. Теперь Чиано занялся дальнейшим расширением экономических и культурных связей между Италией и Китаем, приглашал в Шанхай итальянских ученых и исследователей. В Пекине была основана Итало-китайская лига, и разрабатывались планы по созданию Итальянского института изучения Среднего и Дальнего Востока. Официальная китайская делегация отправилась в Рим изучать опыт деятельности фашистского правительства. В университете города Сучжоу был создан курс по изучению фашистского права. Много времени Чиано проводил, разбираясь с многочисленными ограничениями и налогами, накладываемыми на иностранный бизнес, равно как и в заботе об охране девятнадцати итальянских католических миссий. Они подвергались постоянным нападениям бандитов, миссионеров похищали и за их освобождение требовали огромный выкуп. Все это, как заметил один фашистский дипломат, напоминало Италию и было не чем иным, как поиском путей сквозь частокол конфликтующих друг с другом интересов.

Вооруженное противостояние выявило очевидную слабость китайской армии и в особенности ее авиации. Китай все еще выплачивал репарации за Боксерское восстание[33], его внутреннее налогообложение было хаотичным, а правительству Чан Кайши по-прежнему угрожали сильные и самостоятельные военачальники. Однако были предприняты шаги по смягчению оставшихся выплат, и Чиано начал успешные переговоры о сокращении причитающейся Италии суммы с тем, чтобы оставшуюся ее часть потратить на закупку итальянских товаров, строительство гидроэлектростанций и заводов. Были получены заказы на военные самолеты для компаний Fiat и Savoia-Marchetti, открыты два курса по подготовке пилотов: в Китае и в Италии. Чтобы отметить это новое сближение и подтвердить свои амбиции по сохранению за Италией привилегированного положения на Востоке, Муссолини послал Чан Кайши в подарок самолет, а также подписал контракт на строительство на щедрые итальянские субсидии завода и аэродрома в провинции Цзянси, что было расценено как триумф Чиано над германскими и американскими конкурентами. Проповедуемый им «панфашизм» нашел среди японцев и китайцев благодарных слушателей.

В середине мая Эдда и Галеаццо закатили бал. Чиано отходил от первого приступа астмы, которая преследовала его до конца жизни. Обрадованное возвращением к «добрым старым временам» иностранное сообщество заявилось в полном составе, включая нескольких офицеров итальянского ВМФ. Шампанское лилось рекой, и даже в четыре часа утра Чиано уговаривал гостей не расходиться. На следующий день газета North China Herald писала: «Умения хозяина и хозяйки принимать и развлекать гостей широко известны и в новых доказательствах не нуждаются». Эдду особо выделили как «в высшей степени щедрую и приятную хозяйку», а супругов Чиано назвали особенно «преданной друг другу парой», комплимент, который Эдда в свойственной ей язвительной манере решительно отвергла, заявив, что Чиано многие считают малокультурным показушником, а ее – женщиной, интересующейся только светскими колонками сплетен в американских журналах: «Да уж, идеальная пара, он балбес, а я пошлая дура». К началу июня мир в Шанхае сочли установившимся настолько, что провели в городе ежегодную цветочную выставку, главной медали на которой был удостоен душистый горошек.

Эдда тоже не осталась в стороне от задачи продвижения коммерческих интересов Италии. Во время переговоров комиссии Литтона она сопровождала Чиано в его поездке в Пекин. На одном из вечерних приемов она оказалась рядом с необычайно высоким, стройным молодым китайцем с чувственным ртом и большими глазами. Он прекрасно говорил по-английски, и ей его отрекомендовали как первого китайца, который стал носить твидовые пиджаки. Это был Чжан Сюэлян, «Молодой маршал», получивший образование у частных гувернеров и мечтавший стать врачом, но по настоянию отца, «Старого маршала» Чжан Цзолиня, лидера так называемой Фэнтяньской клики в Маньчжурии, вынужден был возглавить его личную охрану. В 15 лет Чжан Сюэляна по договоренности женили на дочери друга отца, крупного землевладельца. Молодая пара быстро родила трех сыновей и дочь.

В 1928 году Старый маршал был убит бомбой, подложенной в его поезд противниками, желавшими видеть на его посту человека более сговорчивого с японцами. Чжан Сюэлян вернулся во дворец отца в Мукдене[34] и стал лидером военно-политической клики Маньчжурии, пытаясь во многочисленных конфликтах сохранять нейтралитет. Он жил в пышной роскоши в огороженном стеной старом городе Мукдена в своем дворце, главный зал которого украшали чучела двух маньчжурских тигров.

К моменту знакомства с Эддой Мукден уже захватили японцы, и Молодой маршал вынужден был покинуть город. Ему было чуть за тридцать, у него были две жены и наложница. Все четверо – опиумные наркоманы. Чжан Сюэлян – по словам некоего злобного журналиста, «бледный призрак в одежде денди», – пытался побороть свою зависимость игрой в гольф и ежедневными инъекциями морфия. В отправленном в Рим донесении он характеризовался как «любитель наркотиков и женщин», с внешним видом «скорее извращенца, чем военного». Также было приписано, что он обладает определенной «нервной энергией» и «простыми, учтивыми и импульсивными манерами», что делает его привлекательным. Эдда мгновенно произвела на него впечатление как яркая и интересная женщина, и в первый же вечер знакомства он передал ей приглашение посетить с экскурсией его летний дворец. При следующей встрече Чжан Сюэлян вручил ей подарки. Несколько раз он в сопровождении своих женщин встречался с Эддой и Галеаццо. В ходе этих встреч Чиано, выполняя наказ Министерства иностранных дел в Риме, сумел продать ему значительное количество военного оборудования, убедив его в преимуществах новых итальянских технологий. Услышав о желании Чжан Сюэляна купить самолеты, Эдда вовсю стала нахваливать машины Fiat и Marchetti и убеждала его в полезности связей с фашистской Италией и ее отцом. Он купил три самолета и сказал, что думает приобрести еще.

На этом дружба Эдды с Молодым маршалом не закончилась. В деревне Бэйдайхэ на берегу Бохайского залива в девяти часах езды от Пекина некогда жили миссионеры, теперь же здесь располагался фешенебельный летний курорт для дипломатов и иностранцев. Пока Чиано работал в Шанхае, Эдда взяла Фабрицио и отправилась туда вместе с двумя подругами: женой крупного правительственного чиновника Хуэй Иэнку и жившей уже некоторое время в Китае уроженкой Чикаго Лорой Чьери. Они сняли домик на горном склоне на краю деревни. Место было диким и невероятно красивым, туда был запрещен въезд автомобилей и экипажей. Несмотря на присутствие обслуживающего персонала и охраны, три женщины нашли укромное местечко, где они прыгали в воду со скалы обнаженными. Потеряв после родов много волос, Эдда теперь носила короткую стрижку и потрясла своих подруг стройностью и элегантностью. Хуэй Иэнку в воспоминаниях писала, что Лора была «веселая, как сверчок», а Эдда «острая, как бритва».

При всей очаровательной нерешительности и неуверенности, которые могли бы сделать ее настороженно снобистской, Эдда, судя по воспоминаниям подруг, была, наоборот, предельно дружелюбной. Вечерами на террасе женщины танцевали под граммофон и играли в маджонг и покер. Молодой маршал, когда был свободен, присоединялся к ним. Он был явно влюблен в Эдду, она же иронично называла его по-французски mon béguin, мой возлюбленный.

Потом они встретились в Пекине, где Чжан Сюэлян прокатил Эдду на своем новом самолете. Они часто прогуливались вдоль городской стены – Эдда в запряженном рикшами паланкине, а Молодой маршал рядом с нею пешком, к явному неудовольствию китайцев, считавших, что такая угодливость много ниже его достоинства. Эдда опасалась гнева Чиано, если тот узнает об этих ежедневных встречах. Журналисты и фотографы преследовали их постоянно, и даже Муссолини был в состоянии отслеживать жизнь дочери по сообщениям иностранных газет. От заместителя Чиано Анфузо в Рим отправилась депеша, полная весьма прозрачных намеков. В ней говорилось, что Молодой маршал уделяет Эдде «чрезвычайное внимание», и что до сих пор такого внимания с его стороны никогда не удостаивался ни один иностранец.

Настал момент, когда Эдда решила, что ей следует устроить официальный прием для дипломатического корпуса в Пекине. Готовилась она к нему тщательно и организовала роскошный стол. В назначенный вечер ни одна из дипломатических жен не явилась. Сочтя это за выражение недовольства ее близостью с Чжан Сюэляном, Эдда только рассмеялась, но ее заверили, что причиной бойкота было то, что она нарушила дипломатический этикет и не доставила приглашения на прием каждой из жен лично. На самом же деле 21-летняя Эдда, сумев организовать в Китае продажу итальянских самолетов, добилась внушительного дипломатического успеха, и ни жены дипломатов, ни их мужья не могли с симпатией и доверием относиться к растущей угрозе со стороны этой гламурной молодой женщины.

Несколько месяцев Эдда держала данное самой себе слово и отвергала все притязания Чиано, но в какой-то момент в январе 1932 года она уступила и, к своей немалой досаде, обнаружила, что вновь беременна. Муссолини намекал, что, по его мнению, ей надо бы отдохнуть, и начал говорить об отзыве Чиано в Рим. Она от этой идеи пришла в ужас и была категорически против. Хуэй Иэнку и Лора Чьери приехали в Шанхай, и три подруги, отужинав в одном из фешенебельных клубов, закончили вечер в Дель Монте, где сосиски подавали всю ночь.

И все же в апреле 1932 года супругам Чиано было велено покинуть Шанхай. Муссолини писал Эдде о том, как рад он был видеть, что спустя тридцать месяцев «температура твоего фашизма значительно выросла. Фашизм – единственное мощное и оригинальное течение нашего века». Он так и не отучился говорить со своими детьми иными словами, чем на политических митингах.

Чиано надеялся получить от Молодого маршала новые заказы на самолеты, и для него, его жены, наложницы и детей была организована поездка в Италию на новом роскошном итальянском турбоходе «Конте Россо», с ионическими колоннами и обивкой кают из дуба и кожи. Плавание заняло 23 дня, Молодой маршал путешествовал в сопровождении врача, медсестры, секретаря и многочисленных советников. Предполагалась встреча с Муссолини, прежде чем вся делегация переедет в Британию, где детей определили в частную школу в Брайтоне для последующего изучения политики и военного дела[35]. Эдда, беременная, разъяренная необходимостью покинуть Китай, пребывала в дурном расположении духа и практически всю дорогу дулась на окружающих.

Эдда и Чиано прибыли в Бриндизи в конце июня 1932 года. По трапу корабля они спускались, держа за руки маленького Фабрицио. Муссолини не раз предупреждал Эдду, что Рим за годы ее отсутствия изменился до неузнаваемости. После хаотичного многоцветья и бурной жизни Шанхая город поразил ее тишиной, трезвостью и неизбывной скукой.

Рим на самом деле за три года, что ее не было, сильно изменился. Многие части города превратились в строительные площадки, были расчищены «не представляющие ценности» площади, улицы и проспекты, разрушены башни и целые жилые кварталы, на месте которых паслись козы. Жители снесенных домов перебрались в новостройки на окраине города. Исчезли многие церкви, в том числе Пантанелла на древнеримском ипподроме, Большой цирк, где наряду с церковью располагались десяток паровых мельниц, небольшие дома, амбары для хранения сена, свалки тряпья, пекарни и мастерские по производству пасты. Как говорил Муссолини, настало время расчистить весь этот «живописный хлам». На его месте вырастали широкие проспекты, просторные общественные здания, банки и почтовые отделения. В июле 1931 года королевским указом был утвержден амбициозный план городского развития, предусматривающий строительство 45 новых школ, 22 крытых рынков, двух больниц и двух кладбищ. Несмотря на отсутствие точной и последовательной архитектурной политики «дух фашизма» диктовал величие во всем: монументальные по своему размеру здания с надписями и барельефами, эклектично сочетавшими в себе традиции XIX века и псевдоклассицизм. Орлы, фигуры ликторов[36], гербы, статуи, в том числе и самого Муссолини, – все это было призвано олицетворять триумф нового порядка. Рим стал городом новых смыслов.

Торжественно открытый 28 октября 1932 года Виа-дей-Фори-Империали (улица Имперских форумов) – широкий проспект, проходящий мимо Колизея и форумов императоров Траяна, Августа и Нервы – стал для Муссолини местом пышных патриотических празднеств. Фашистская Италия, провозгласил он, должна быть первой везде: «на земле, на море, в материальном мире и в духе людей». Между Тибром и холмом Монте-Марио возвели форум Муссолини, новый монументальный спортивный комплекс, «мраморный храм молодой силы Италии», с огромными скульптурами обнаженных людей в спортивных позах и монолитным Обелиском Муссолини, тащила который по улицам Рима повозка, запряженная шестидесятью волами. За проходящими здесь спортивными соревнованиями могли следить 20 тысяч зрителей[37]. «Обелиски, – заметила Эдда, увидев 20-метровую мраморную колонну, – фаллические символы диктатуры. Они всегда торчком». Появились новые парки и сады, новый Музей Рима, перестроенный и обновленный Оперный театр, десятки новых фашистских учреждений и ассоциаций. По улицам города сновали тридцать тысяч автомобилей.

Для ознакомления римлян с этой величественной символикой была открыта Выставка фашистской революции: 23 зала были заполнены фотомонтажами, скульптурами, визуальными и аудиоинсталляциями, прославляющими подвиги итальянцев в годы Первой мировой войны и достижения фашизма. На высоте 25 метров были подвешены четыре гигантские медные фасции в обрамлении светящегося красного ореола. Посетителей, которых называли паломниками, призывали совершить путешествие по возрождению страны от меланхоличного декадентского либерализма к пробуждению сил веры, идеализма и национальной славы, от брожения и дезориентации к симметрии и ясности. В общей сложности выставку посетили четыре миллиона человек. «Гармония, порядок, чистота, – писал в книге отзывов один из них, – дисциплина на улицах, дома, в школе». Или, как заметил один из журналистов, «новая Италия называется Муссолини».

Страна, возможно, еще не достигла, в отличие от хвастливых заявлений Муссолини, «размаха, порядка и мощи времен Августа». Но Рим, с тоннами мрамора, доставляемого из Каррары по морю, а затем вверх по Тибру, стеклом и сталью, электрическим освещением, новыми раскопками древних руин, местами «медитации и экстаза» вперемешку со сверкающей новизной, был городом нового типа. Как довольно кисло заметил один из гостей: «Вечный Рим, вечный гвалт». Некогда ленивая и праздная столица разрасталась – менее чем за двадцать лет население ее увеличилось на полмиллиона человек – и ускорялась. Она на самом деле выглядела совершенно иначе, но была по-прежнему размеренной и провинциальной; именно из такого Рима Эдда с удовольствием бежала. Она скучала по Шанхаю.

В ожидании рождения ребенка Эдда, Чиано и Фабрицио вновь поселились на вилле Торлония. Витторио было уже семнадцать, и вместе со школьным другом он издавал журнал La Penna dei Ragazzi («Детское перо»); он также увлекся кино, снимая в саду виллы любительские короткометражки. Пятнадцатилетний Бруно был более сдержан и пессимистичен по натуре. Согласно школьным отчетам из лицея Тассо, которые Муссолини скрупулезно изучал, Витторио не отличался дисциплиной и плохо успевал по латыни, Бруно же был умным, но ленивым. Младший, писал директор лицея, «настырный живчик, настоящий бесенок», и, когда его ругали, «мог и соврать». Оба мальчика отказывались подчиняться охранникам и шоферу, не любили, когда их отчитывают, «не всегда следят за тем, что происходит на уроках и не всегда выполняют домашние задания». Возможно, осторожно предполагал директор, дело в том, что другие их многочисленные занятия: верховая езда, фехтование, бокс, театр – не оставляют им достаточно времени для учебы. Чем дальше, тем больше вставал вопрос о том, что учителя должны приспосабливаться к мальчикам, а не мальчики – к учителям; если что-то было им не по нраву, они просто выходили из класса.

Как и в свое время, Эдда, Витторио и Бруно находились под постоянным присмотром спецслужб, о каждом их шаге докладывали Боккини, который, в свою очередь, передавал информацию Муссолини. В числе этих донесений были сообщения о прогулах занятий, о многочасовой игре на бильярде в баре на Виа Буонкомпаньи и о походах в театр и кино, где услужливые директора держали для них места. Витторио, как сообщалось, захаживал в бордели, курил и сквернословил. Телефоны их прослушивались, денежные траты проверялись, даже семьи их приятелей были под наблюдением. Двое из их друзей, братья Леоне и Радиус, как было написано в донесении, «направляют мальчиков по очень опасному пути». Мать еще одного школьного друга Мария Филомена Бастиоли, если верить полицейским докладам, была женщиной «сомнительной морали»: одну из ее дочерей арестовали в возрасте шестнадцати лет, вторая проявляла признаки «тайного занятия проституцией». Когда настал момент отдать в школу шестилетнего Бруно, тщательно изучался вопрос о том, кто будет сидеть рядом с ним за одной партой. Когда же появились слухи о намерении некой генуэзской банды похитить ребенка, его держали дома, а Боккини значительно усилил наблюдение за семьей и ее охрану. Эдда вновь, как и прежде, в Риме не могла и шагу ступить без соглядатаев. Именно эта постоянная слежка, после свободы Шанхая, была для нее особенно непереносима.

На вилле Торлония безраздельно господствовала Ракеле. Царящую там атмосферу Эдда называла «крестьянским фанатизмом». Мать руководила прислугой, занималась огородом и курами и пыталась совладать с обрушивающимся на виллу шквалом подарков: антикварное оружие, чучела орлов, книги в тисненых кожаных переплетах, бронзовые бюсты и модели аэропланов. Кое-что она отдавала на благотворительность, остальное отправляла в находящийся рядом с родной Предаппио замок Рокко делле Камината на выставку, которую дети прозвали «башней ужасов». Многочисленные почитатели предлагали виллы на море и за городом, не говоря уже о горах цветов, тортов, корзин с овощами и фруктами. Как всегда, неохочая до любых форм социальной жизни, Ракеле все же вынуждена была посетить прием в Квиринальском дворце, где с неодобрением разглядывала декольте придворных дам; сами же дамы эти показались ей сухими, напыщенными и переполненными едва скрываемой завистью. Они одаривали ее высокомерно надменными улыбками, она же про себя посмеивалась над кружащими вокруг и подобострастно целующими ей руку мужчинами в надежде на то, что она замолвит за них словечко Муссолини. Придя домой, она обозвала короля «улыбчивым пройдохой» и поведала, как он говорил ей, что двор казался ему «настоящим курятником». Он предложил ей погостить в его поместье в Кастель-Порциано, где полно оленей и диких кабанов. Для Ракеле там выстроили деревянный домик, и время от времени она приезжала туда пострелять голубей. Охота, по ее словам, была для нее «величайшей страстью и единственным развлечением».

Было у Ракеле и еще одно любимое занятие. Почти сразу по приезде в Рим она начала свои шпионские вылазки в город. Она называла их missioni di fiducia, миссии доверия, и говорила, что ее вдохновили на них арабские сказки «Тысяча и одна ночь», которые она знала практически наизусть. Мало кто из итальянцев мог узнать ее, что позволяло ей спокойно и беспрепятственно отправляться в экспедиции на городских трамваях и автобусах, прислушиваясь к тому, что люди говорят о Муссолини[38]. Она не утратила свой романьольский акцент, и, если ее спрашивали, представлялась как Маргерита Гвиди. Она также создала собственную небольшую сеть информаторов, главным образом для того, чтобы следить за герарками, большинству из которых она решительно не доверяла. Муссолини делал вид, что изыскания Ракеле его мало интересуют, и снисходительно называл их spionaggio femminile, женский шпионаж, но в то же время рассказы ее слушал. В палаццо Венеция Ракеле почти никогда не приходила, а если и появлялась там, то по большей части, когда он был в отъезде. Она приносила с собой из дому еду, усаживалась в Зале карт мира в кресле у окна и наблюдала за кишащей на площади Венеции толпой.

К удовольствию всей семьи, в 1931 году их навестил Махатма Ганди, возвращавшийся через Рим домой в Индию после участия во второй Конференции круглого стола в Лондоне[39]. Пронаблюдав за маршем молодых фашистов и гимнастическими упражнениями на площади Венеции и посетив Муссолини в его кабинете в Зале карт мира, он приехал на виллу Торлония. Мальчики впоследствии вспоминали, как их отец вместе с Ганди и постоянно сопровождающей индийского лидера во всех его поездках знаменитой козой, которая была источником нужного Ганди козьего молока, прогуливались по тропинкам парка. Коза щипала цветы на клумбах, потом сорвалась с поводка, и только Ракеле сумела ее заманить обратно щепотками соли. «Он настоящий святой, его оружие – доброта, – сказал Муссолини жене после отъезда Ганди. – Этот человек и его коза заставляют трепетать Британскую империю». О Муссолини Ганди писал в своих воспоминаниях как о человеке «с кошачьими глазами», которыми тот устрашающе зыркал вокруг. Дуче бомбардировал его десятками вопросов об Индии, выразил поддержку делу Ганди, но ничего конкретного не обещал.

Эдде жизнь на вилле Торлония казалась непереносимо скучной. Она была на седьмом месяце беременности ребенком, которого не хотела. Она смущала слуг, разгуливая по вилле обнаженной – привычка, которую она завела в Китае. Распорядок дня на вилле никогда не менялся, и семья жила довольно скромно, хотя Муссолини не отказывал себе в личном самолете, дорогом спортивном автомобиле и табуне лошадей. За обеденным столом царило по большей части молчание. Эдда, единственная из детей, осмеливалась относиться к Муссолини просто как к отцу, спорила с его утверждениями и не соглашалась с его мнением. Муссолини ел быстро, его манеры за столом были просто ужасающими. После ужина вся семья, слуги и охрана собирались в комнате с кинопроектором для просмотра ежедневного киножурнала новостей. Муссолини тщательно изучал каждое свое появление на экране и то, как на него реагируют люди. На кинофильм после журнала он оставался, только если это была эксцентричная комедия: он с восторгом восклицал bene, bene, когда о головы героев разбивались тарелки. Фабрицио играл с Романо и Анной Марией, которые были лишь чуть старше его самого. Часто приходила тетка Эдды Эдвидже, она перебралась в Рим вскоре после смерти Арнальдо по просьбе Муссолини: «Нас из старой семьи осталось только двое».

Чиано во всем этом чувствовал себя довольно неловко. Семейство Муссолини обожало всевозможные виды физической активности: плавание, верховую езду, теннис, фехтование, даже Ракеле любила погонять мяч. Чиано же из всех видов спорта признавал только гольф. Лощеный джентльмен, ленивый и тщательно следящий за своим внешним видом и идеально скроенными костюмами, он изо всех сил старался не набрать вес и был целиком и полностью привержен своим буржуазным вкусам и привычкам. Все члены семьи были людьми сдержанными, холодными, не любили серьезных разговоров, проявлений каких бы то ни было чувств и чурались социальной жизни. Никто никому никогда не дарил подарков, разве что Муссолини каждый год на Рождество дарил Ракеле свою фотографию в рамке. Чиано любил тратить деньги. Он осознавал, что Ракеле относится к нему с неодобрением, считает его фальшивым, скользким и совершенно ему не доверяет. К его напомаженным волосам она относилась с отвращением. Он же, в свою очередь, за глаза называл ее ammazza galline, убийцей куриц.

Изменился не только Рим. Диктатура обрела новые формы, фашизация Италии, начавшись с установления в 1926 году тоталитарного государства и преобразовав культ фашизма в культ Муссолини, проникла везде: в армию, полицию, образование, бизнес, промышленность, систему государственного управления, даже частную жизнь. Отважные антифашисты были объявлены предателями, заключены в тюрьмы, сосланы или бежали за границу. Самые буйные из ранних приверженцев Муссолини подверглись чистке, были усмирены или встроились в новый режим. Тосканини, считавшийся до 1931 года хорошим фашистом, после отказа на концерте в Болонье исполнить фашистский гимн Giovinezza подвергся нападению, его спасли карабинеры. Но и дальше его освистывали и травили так, что он был вынужден эмигрировать в Америку. «Не могу дождаться отъезда, – говорил он, – мы здесь превратились в белых рабов». Даже бывшие правящие классы, казалось, забыли, что вовсе не хотели установления постоянной власти Муссолини после того, как он разделается с коммунистами и социалистами.

Серия министерских перетрясок укрепила фашистский характер правительства; становящаяся все более и более беззубой Фашистская партия была полностью инкорпорирована в режим, а герои-сквадристы, которых теперь называли la Vecchia Guardia, Старая гвардия, отправились в архив истории. Те, кто пришел им на смену, были менее умны, но более покорны. Сама партия была epurata, то есть «очищена», численность ее сократилась, ленивые и недостаточно преданные были из нее исключены, наряду с теми, кто не проявлял достаточно «рвения, ответственности и опасности». Знаменитый лозунг Муссолини «Все для государства, ничего против государства, ничего помимо государства» звучал повсюду.

Начавшуюся в 1929 году в США и распространившуюся на Европу депрессию Италия переживала лучше, чем ожидалось. Хотя многие малые бизнесы потерпели крах, правительственные кредиты помогли другим удержаться на плаву. Промышленное производство росло, как и сельскохозяйственный сектор. «Корпоративное» государство Муссолини способствовало учреждению корпораций, сливших воедино менеджмент и профсоюзы, устранив тем самым противоборство профсоюзов. Внутренняя конкуренция была упразднена, зато всячески поощрялась конкуренция международная. Провозгласили серию «битв»: «битву за пшеницу», направленную на рост производства зерна, чтобы избавить Италию от необходимости его импортировать; «битву за лиру», девальвированную, чтобы продемонстрировать миру, что фашистская Италия стабильна и обладает сильной, желаемой всеми валютой. 80 тысяч гектаров Понтинских болот к югу от Рима были осушены и превращены в плодородную почву. В построенные на осушенных землях в провинции Латина новые города типа Сабудиа переселялись потерявшие работу семьи. Их жителям предписывалось стать образцовыми гражданами, полными гражданской гордости и целеустремленности. Рабочий день сокращался, вводилась система пенсий и оплаты больничных.

Безработица, как и в других странах Европы, выросла, но связанные с нею протесты были направлены не на Муссолини лично и даже не на его политику, а на мировой порядок. Возникающие трудности смягчались и отчасти компенсировались правительственной помощью, которая подавалась как «подарок дуче». Школьники получали бесплатные обеды, «народные поезда» доставляли людей на отдых к морю. Пропитанные пропагандой и удерживаемые в узде жестким полицейским контролем итальянцы воспринимали депрессию как стихийное бедствие, повлиять на которое они не в силах.

Даже молодые люди, казалось, приняли режим – то ли потому, что он их устраивал, то ли потому, что они искренне хотели верить хвастливым заверениям Муссолини в том, что Италия – самая сильная и достойная восхищения страна в мире слабости, упадка и декаданса. Им говорили, что они революционеры, что фашизм вывел Италию из ступора и трусости, показал им новый путь и что только преданные ему будут приняты и вознаграждены. Новыми лозунгами стали послушание, доблесть, дисциплина. Посулами и обманом Муссолини создал новое глубоко антилиберальное государство, убедив избежавших тюрьмы и ссылки итальянцев, что уничтожение свободной прессы, кастрация парламента и жесткое подавление инакомыслия были на самом деле небольшой платой за новые дороги, чистоту и программу общественных работ, не имеющую себе равных в Европе. Во всяком случае пока они чувствовали, что им есть чем гордиться.

Сам же Муссолини быстро превращался в живого бога. Итальянцам говорили, что он гений, но в то же время скромный, простой, любящий семьянин, в подтверждение чему он плакал, посещая нуждающиеся крестьянские семьи и, скинув рубашку и обнажившись по пояс, выходил вместе с ними работать в поле. Никогда не занимавшийся спортом, он был теперь «первый спортсмен» Италии: ездил верхом, гонял на мотоцикле, летал на самолете, боксировал, иногда привлекая себе на помощь животных – его львята часто сидели рядом с ним в автомобиле. Он также фехтовал, утверждая, что этот спорт оттачивает ловкость, мужество и хитрость и является наследием традиций Древнего Рима. Такими же спортивными и настроенными на соревнование Муссолини хотел видеть Эдду и ее братьев. У него был президентский поезд из шести вагонов, со столовой и кухней, и, отправляясь в частые поездки по школам и фабрикам, он стоял у окна, так, чтобы его могли видеть люди.

Сотворив свой публичный имидж – достоинство и торжественность, взгляд мессии, бритый череп (голову он стал брить, обнаружив, что лысеет и что никакие восстановительные лосьоны остановить этот процесс не в состоянии) – он во всем теперь ему соответствовал: ходил крупными, быстрыми шагами, для пущей убедительности усиленно жестикулировал. И хотя Сарфатти утверждала, что ему были не свойственны ни ирония, ни юмор, сам же он говорил, что обожает смех, заливистый и спонтанный. Приходящая через день маникюрша Джина не только обрабатывала ему ногти, но и развлекала римскими сплетнями. Чтобы помочь итальянцам не столько думать, сколько чувствовать, он стал человеком символов, заклинаний, мистических видений и энергий, и они относились к нему с зачарованным обожанием. Как гласил тогдашний популярный лозунг, Mussolini ha sempre ragione, Муссолини всегда прав.

Помогала и новая мода на фотографию – считается, что за двадцать лет фашизма было сделано тридцать миллионов фотографий Муссолини в двух с половиной тысячах различных поз, – как и зародившееся очарование кинозвездами. Помогал и имидж королевской семьи – и Виктор Эммануил III, и его жена были необщительными, пассивными домоседами, не обладали харизмой и совершенно не стремились ею обзавестись. Правящая Савойская династия держалась надменно и была далека от людей, их отсутствие в публичном поле позволило Муссолини занять место, которое могло и должно было бы принадлежать им. Для него частная жизнь была публичной, он воспринимался обычными итальянцами как они сами и их соседи, и он делал все, чтобы они его знали: путешествовал по стране много больше своих предшественников и выставлял свои приезды как волшебные моменты единения с народом. Дети Муссолини и в особенности Эдда были продолжением его собственной персоны. При каждом публичном появлении вокруг нее толпились фотографы, она поборола стеснительность, больше не краснела, но внимание к себе по-прежнему не любила.

Культ Муссолини стал так велик, что, когда семья приезжала искупаться в море в Риччоне, вслед за дуче в воду бросались женщины в полном облачении, так что в море плавали бесчисленные предметы женской одежды. Вместе с Муссолини в воду отправлялся специальный отряд охраны, чтобы оградить его от надоедливых поклонниц. Вместо того чтобы прикасаться к вождю, этим восторженным женщинам предлагалось писать ему письма, что они с энтузиазмом и делали: для ответа на десятки тысяч писем был нанят специальный штат секретарей, которые отправляли корреспондентам подписанные фотографии и иногда даже немного денег. Титул ДУЧЕ писался теперь всегда заглавными буквами. Всеобщее мнение состояло в том, что он велик, как Наполеон, прозорлив, как император Адриан, и по философской мудрости превосходит Марка Аврелия.

Хотя в центре культа был Рим, для религиозного поклонения фашизму приспособили и другие места. Форли стал «провинцией Дуче». Могила матери Муссолини в Предаппио стала местом паломничества еще даже до Марша на Рим. В 1920 году новая деревня Предаппио Нуово выросла вокруг дома, где родился дуче и где работала школьной учительницей la più santa delle maestre: sua mamma, святейшая из учителей, его мать. Роза была матерью новой Италии, защищавшей и воспитывавшей своих детей.

Затем в деревне построили новое здание для местного отделения Фашистской партии, возвели мост через реку Рабби, выстроили семейную часовню и посвященную Розе церковь. Отца Муссолини, кузнеца Алессандро, канонизировать было не так легко, и поначалу ограничились лишь бронзовым бюстом с наковальней; со временем образ его все больше и больше полировали: запойный пьяница и заядлый драчун преобразовался в честного мастерового и добропорядочного семьянина. Ко всем этим алтарям клана Муссолини приходили поклоняться старшие герарки, официальные делегации и обычные итальянцы – в летние месяцы число их достигало пяти тысяч человек в день. Приезжали на поездах, на автобусах, на велосипедах, приходили пешком, и для приема их был создан специальный туристический офис. Муссолини выделил подесте Предаппио фонд закупки «приличной одежды местным жителям», которые с огромным восторгом принимали свое новое процветание. Ракеле тем временем присвоили титул prima massaia, главной домохозяйки Италии, хотя, в отличие от мужа, она практически не изменилась, была, как и всегда, переполнена злобой, мстительностью и недоверием ко всем.

Эдде не требовалось много времени понять, насколько стерильная и сковывающая роль ей была уготовлена. Они с Чиано должны были стать золотой молодой парой новой фашистской аристократии: образцом фашистского стиля, долга, деятельности, нравственности и плодовитости. И, хотя Эдда уже родила одного сына, и наверняка родит еще, вся ее независимая, полная энергии и духа натура против этой роли отчаянно восставала. Разрыв между тем, чего от нее ожидали, и тем, чего хотела она сама, между собственными эмоциями и чувствами и необходимостью их скрывать, становился все более и более явным. А ей ведь было всего двадцать три года.

Неизбежным спутником идолопоклонничества была изоляция. «Теперь, – говорил кому-то на похоронах Арнальдо Муссолини, – не осталось никого, кому я могу доверять», – разве что, за исключением Эдды. Он почти перестал созывать Большой Фашистский совет, а если и созывал, то только для того, чтобы читать им наставления. Приехавшему в 1932 году брать у него интервью немецкому писателю Эмилю Людвигу, который назвал его в своей статье человеком «закаленной стали» и «львом, могучим, но чрезмерно возбужденным и нервным», он говорил, что друзей у него нет: «…во-первых, из-за моего темперамента и, во-вторых, из-за того, как я понимаю людей. Поэтому я избегаю тесных связей и обсуждений». Примерно то же самое незадолго до этого он говорил и Сарфатти: «Мне не нужны друзья, мне непереносима сама мысль о них». И, хотя она по-прежнему время от времени появлялась на периферии его жизни и даже закатила сцену у входа на открытие Выставки революции, куда ее не пригласили, консультироваться с нею он перестал. Сарфатти переехала жить в дом недалеко от виллы Торлония, где по пятницам все также принимала иностранных гостей, среди которых были Эзра Паунд, Андре Мальро и Андре Жид. Ей исполнилось пятьдесят, и она уже была далеко не так красива, как прежде.

В разговоре с Д’Аннунцио Муссолини как-то признался, что чувствует себя, как «национальный мул», то же он нередко говорил и Эдде. Потеряв Арнальдо и избавившись от Сарфатти, он стал осторожен и недоверчив. Он был убежден, что все приходится делать ему самому, что он единственный лидер и что Италия полностью зависит от него одного, хотя с возвращением Эдды из Шанхая стал ощущать, что у него появился хоть какой-то собеседник. Маниакальная жажда контроля приводила к тому, что немалая часть дня у Муссолини уходила на просмотр иностранных газет и статей об Италии, знакомство с донесениями Боккини, отчетами партии, OVRA и министерств. В автомобильных поездках он все время смотрел в окно, выискивая, что же еще нужно раскритиковать или изменить. Многие решения теперь принимались чуть ли не на бегу, безо всякой подготовки. Из офиса Муссолини сплошным потоком вылетали приказы, указы, директивы. Посетителей его кабинета в Зале карт мира предупреждали, что им предстоит пройти двадцать метров по мраморному полу, где шаги отдавались эхом, при полном игнорировании с его стороны. Так было, правда, исключительно с соотечественниками, с иностранцами он был обходителен и предупредителен, выходил им навстречу своим пружинистым, кошачьим шагом, говорил быстро, блистал остроумием и пересыпал речь метафорами. Достигнув пятидесятилетия, он тем не менее не был ни счастлив, ни удовлетворен. Он по-прежнему был «человек провидения», который никогда не стареет.

И он по-прежнему находил время для женщин. Все так же они приходили в палаццо Венеция, пройдя предварительный контроль и проверку его дворецкого Квинто Наварры. Принимал он их, как вспоминал позднее Наварро, ближе к вечеру для быстрого совокупления в Зале карт мира: либо на ковре перед его столом, либо на подушке на одном из каменных подоконников. Все «новенькие», вне зависимости от их положения, проходили проверку Боккини, их телефоны прослушивались, а дела подшивались в отдельную папку. Папка становилась все толще.

Затем, 24 апреля 1932 года, в жизнь Муссолини вошел новый человек. Как-то на Виа дель Маре его мчащаяся на большой скорости «Альфа-Ромео» обогнала Lancia с водителем-шофером за рулем. В Lancia ехала жена успешного и известного в Риме врача Джузеппина Петаччи с двумя дочерями, двадцатилетней Клареттой и восьмилетней Мириам. Вместе с ними в машине был и жених Кларетты Рикардо Федеричи.

Среди полутора тысяч писем, ежедневно приходящих в палаццо Венеция, были и экспансивные страстные письма от школьниц и молодых женщин. В их числе было и несколько писем от Кларетты со словами «Дуче, моя жизнь принадлежит Вам!» и стихами, полными заверений в преданности. Узнав на дороге Муссолини, она начала отчаянно размахивать руками с криками «Дуче! Дуче!» и требовать от шофера ускориться. При въезде в Остию два автомобиля остановились рядом друг с другом. Кларетта выскочила и ринулась к Муссолини, никто ее не остановил. Через три дня Муссолини позвонил в дом Петаччи и пригласил Кларетту в палаццо Венеция прочитать ему свои стихи. Ее привез тот же автомобиль с шофером, мать поджидала в машине, пока Кларетта была во дворце.

К моменту возвращения Эдды из Шанхая Муссолини и Кларетта еще не были любовниками, но она уже занимала существенное место в его жизни: они регулярно встречались у него в кабинете и перезванивались по десять раз в день. У Кларетты были темные волосы, круглое лицо, хриплый голос, зеленые глаза и несколько большеватый нос. Она любила французские духи Lanvin, меховые шубы и шоколадные конфеты, которые поглощала, не вставая с постели. Свои чувства к Муссолини она выражала словами «экстаз моего сердца». Она была на два года моложе Эдды.

12 декабря 1933 года Эдда родила дочь Раймонду, тут же, по своему обыкновению, дав ей прозвище Диндина. Не имея привычки сдерживать свои мысли, какими бы печальными они ни были, и, в соответствии с традицией семьи связывать рождение детей с теми или иными событиями или настроениями, она называла дочь «дитя ошибки», ошибки ее собственной. Чиано стал Gallo, то есть «петух», глава курятника любящих женщин. Себя она называла «Деда». Семья Чиано съехала с виллы Торлония и поселилась в квартире на последнем этаже старого дома в римском районе Париоли, по адресу: Виа Анджело Секки, дом 5. Сын и дочь вместе с няней обитали этажом ниже. Матерью Эдда была расслабленной, детьми интересовалась, но не слишком была к ним привязана: ни Фабрицио, ни Раймонда не были в состоянии сломить возведенный ею вокруг себя барьер эмоциональной самозащиты. Из Шанхая Эдда и Чиано привезли ковры и мебель, которую Галеаццо тщательно расставил в пустых комнатах новой квартиры. Эдду быт мало интересовал, и она с удовольствием передоверила благоустройство жилья мужу: он руководил подбором убранства, набором слуг, следил за оплатой счетов и выбирал меню.

Практически с момента возвращения в Рим Чиано был занят поисками работы. В июне 1933 года Муссолини отправил его на Всемирный экономический форум в Лондон для обсуждения борьбы с депрессией. Итальянская делегация жила в фешенебельном отеле Claridge’s, и Чиано поражал коллег обходительными манерами и желанием, и умением нравиться. Один из них впоследствии вспоминал, что, когда речь зашла о некоем общем знакомом, удачно женившемся на наследнице крупного состояния, Чиано вставил: «Обо мне так никто сказать не может. Как известно, Эдда вошла в наш брак без гроша». Приданое ее на самом деле было ничтожным.

Денег действительно не было, но вскоре появилась престижная работа. Эдда пришла к отцу жаловаться, что бесцельно слоняющийся по дому Чиано ее просто бесит. «Пошли его куда хочешь! Дай ему работу! Ему все это уже осточертело, да и мне тоже!». Муссолини послушно назначил зятя главой своей администрации, в обязанности его входило прославлять достижения фашизма и, разумеется, самого дуче. Он получил звание Полномочного министра и кабинет в палаццо Киджи[40], где он тут же установил кровать, чтобы можно было ночевать на работе в моменты кризиса. Чиано был добросовестный работник, вышколенный отцом в привычке следовать указаниям начальства и выполнять его приказы. Эдду, жаждущую вырваться из-под опеки отца и все больше и больше стремящуюся следовать по жизни собственным путем, его подобострастие перед Муссолини приводило в ярость. Она считала, что Чиано будет ее союзником, он же вместо этого все больше и больше был озабочен тем, как угодить тестю. Раздражение, а то и отвращение вызывали у нее его попытки подражать Муссолини: его жестам, манере быстро и отрывисто говорить, властным повадкам и решительной солдатской походке, в то время как его собственная походка была довольно неуклюжей, а выражение лица несколько робким.

Для Муссолини выбор Чиано был идеальным: усердный работник, прекрасный лингвист, энергичный и инициативный. Настал момент несколько ослабить десятилетний контроль над прессой и найти более тонкие и умные пути продвижения идей фашистского режима. Чиано получил в свое распоряжение щедрый бюджет и начал подбирать команду.

Контакты между итальянскими фашистами и национал-социалистами в Германии начались еще до Марша на Рим, когда Гитлер начал искать подходы к Муссолини. Хотя до прихода Гитлера к власти в результате выборов в январе 1933 года тесных связей между ними не было, известно, что для Гитлера опыт Муссолини был источником вдохновения. Некоторое время он называл Муссолини «мой мастер» и даже держал бюст дуче в натуральную величину у себя в кабинете в Мюнхене. Муссолини же, наоборот, считал «Майн Кампф» книгой «неудобочитаемой», а нацистов – лишенными тонкости фанатиками. Но ему, безусловно, импонировало то очевидное восхищение, с которым к нему относился Гитлер, и нравилось его желание установить дружеские отношения между двумя странами. И если по всей Европе возвышение Гитлера воспринималось с испугом и ужасом, в Италии реакция на него была по большей части позитивной. Чиано, однако, был настроен скептически. «Гитлер у власти? – говорил он Эдде. – Да это же катастрофа».

Став канцлером, Гитлер уже через два месяца поставил Геббельса во главе Департамента пропаганды, в задачу которого входил контроль над газетами, радио и миром искусств, а также продвижение достижений и успехов нацизма. Геббельс приехал в Рим, и на различных приемах Эдда была призвана демонстрировать усвоенное ею в Китае дипломатическое мастерство. Ракеле по-прежнему избегала всех и всяческих официальных функций, и Муссолини обнаружил, что Эдда может быть умелой хозяйкой. Шанхай ее смягчил, сделал менее настороженной и политически более искушенной. Геббельс показался ей интересным. Чиано, несмотря на свою неприязнь к Гитлеру, подготовил подробный и в высшей степени хвалебный анализ нового департамента Геббельса и рекомендовал Италии перенять положительный опыт.

Муссолини лично встречаться с Гитлером не спешил, но, в конце концов, согласился на встречу в июне 1934 года. Первой важной задачей Чиано стало обеспечение отражения саммита в прессе, и он всячески обхаживал две сотни приглашенных журналистов, организовав для них плодотворную работу и роскошный прием. Шанхай в немалой степени повысил его желание и умение нравиться. Встреча происходила в огромном королевском дворце вилла Пизани в Стра, на берегу канала реки Бренты, в 30 километрах от Венеции. С самого начала она не заладилась, оба лидера недооценили ее официальный характер. Гитлер прибыл в Венецию, нервно вертя в руках серую фетровую шляпу, одетый в желтый плащ-макинтош и лакированные ботинки. Муссолини был во всем великолепии своей черной фашистской формы: с кинжалом на поясе и в шпорах, в окружении герарков, расфуфыренных, как павлины. Всю компанию, как с юмором заметил один из журналистов, беспощадно жрали комары размером с куропаток.

Когда же Гитлер и Муссолини остались наедине, то стоявшие поодаль подчиненные слышали, как оба лидера лают друг на друга, как собаки. Возможно, потому что немецкий Муссолини был весьма среднего уровня, и понимать баварско-австрийский акцент Гитлера ему было нелегко. Во время водной прогулки по Венецианской лагуне Гитлер разглагольствовал о превосходстве нордической расы, заметив, что у итальянцев «в жилах течет негритянская кровь». Позже, в ответ на вопрос, что он думает о своем госте, Муссолини пренебрежительно отозвался о Гитлере как о «глупом маленьком клоуне» и «болтливом монахе», который только о том и говорит, как ему «удивить Европу». Тем не менее он поведал, что дал Гитлеру несколько хороших советов и что «теперь он пойдет за мной, куда я захочу».

Мечтал Муссолини, однако, о завоеваниях совсем иного рода. Настал момент начать исполнять обещания, которые он годами давал итальянцам в своих речах: сделать Италию страной «великой, которую уважают и которой боятся». Для этого ему были нужны колонии, нужна была империя, способная соперничать с Британской и Французской и способная утвердить свое право сидеть за одним высоким столом с великими державами. Он давно уже положил глаз на Эфиопию, последнюю остающуюся не завоеванной потенциальную колонию в Африке, и хотел вновь услышать победную поступь римских легионов. Занимающий теперь пост посла при Сент-Джеймсском дворе Дино Гранди заверял его из Лондона, что британцы ради этого воевать не станут.

Однако, прежде чем начать действовать, Муссолини должен был удостовериться в справедливости утверждений Гранди. В июле 1933 года Италия подписала с Францией, Британией и Германией так называемый Пакт четырех, гарантирующий мир в Европе. Отношение британцев к себе он считал дружелюбным: ему докладывали, что приезжающие в Рим из Лондона гости по возвращении домой рассказывают о незыблемости его власти и силе характера. Разве Леди Чемберлен не рассказывала о его жизнестойкости и его мускулатуре? А Лорд Ротермир, владелец газеты Daily Mail, разве не сравнивал его с Наполеоном? Для решения британской проблемы у Муссолини под рукой был идеальный эмиссар. Он решил отправить в Лондон Эдду – с ее хорошим английским, отточенными дипломатическими манерами и, главное, с воспитанным им в ней умением подмечать малейшие детали. Твоя задача, наставлял он дочь, убедить британцев в серьезности намерений Италии по захвату Эфиопии, после чего тщательным образом изучить их реакцию.

Оставив Чиано и детей в Риме, в июне 1934 года Эдда прибыла в Лондон. Ей было всего 23, но искушенность и зрелость делали ее старше, и здесь, наконец, она занималась делом. Светский сезон был в самом разгаре: англичане наслаждались теннисным турниром в Уимблдоне, «Русскими сезонами» дягилевского балета и новой модой на плавательные бассейны. Жила Эдда вместе с Гранди и его семьей в посольской резиденции, по приглашению Леди Астор посетила загородный дворец Кливден в графстве Бакингемшир, а по приглашению сэра Филипа Сэсуна – заповедник и парк Port Lympne в графстве Кент. Еще она была почетной гостьей клуба Lyceum[41], и на обеде, данном в ее честь в отеле «Ритц» женой изобретателя радио маркизой Маркони[42]. При дворе ее приняли король с королевой, где, как Эдда потом вспоминала, она с интересом разглядывала форму королевских гвардейцев и оттачивала искусство делать книксен. На скачках в Эскоте король Георг V предложил ей сигарету. На балу в итальянском посольстве на Эдде было черное тюлевое платье с красным поясом, и наследник престола принц Уэльский пригласил ее на первый танец.

Гранди был льстецом: доклады, которые он посылал в Рим, так и сочились елеем. Британцы, как он писал, не только считали Эдду «красивой, умной и невероятно интересной», но и «что встречается куда реже, обладательницей совершенной гармонии между сияющей молодостью и природным, утонченным аристократическим достоинством. Вы, дуче, должны гордиться дочерью». Газеты писали о поразительном сходстве Эдды с отцом – настолько, что ее подбородок и глаза «дают странное ощущение мужской силы в хрупком обрамлении». The Sunday Chronicle писала, что она была такой же «изящной и современной, как любая наша дама высшего света». Все, кому доводилось с ней говорить, отмечали ее открытость и откровенность и временами даже ядовитые замечания.

К выполнению данного ей задания Эдда отнеслась со всей ответственностью. Она была хитра и наблюдательна, не трепетала перед высокопоставленными персонами, с которыми встречалась, и как должное воспринимала восхищение и почтительность, которыми ее осыпали как дочь Муссолини. Она прекрасно понимала, что роль ее состоит в том, чтобы предстать перед миром в образе идеальной молодой женщины фашистского режима: модной, с ее стильной короткой стрижкой, и в то же время женственной, без декаданса и андрогинности, которые так ненавидел ее отец. Вернувшись в Рим, она доложила Муссолини, что британцы по большей части абсолютно индифферентны к идее эфиопской кампании. «Отправляйтесь туда и берите этих чертовых негров!.. В конце концов, мы тоже именно так строили свою империю», – сказал Эдде лорд Ротермир. Единственный недружественный ответ она получила от премьер-министра Рамсея Макдональда. Он дал обед в ее честь и, отвечая на вопрос о реакции Британии на возможное итальянское вторжение, ответил холодно и вполне недвусмысленно: «Очень хорошо, но я полагаю, вы подумали о последствиях?» Ответила Эдда вопросом на вопрос: «И что же, вы объявите нам войну?» «Нет, – сказал Макдональд, – не объявим». Это было именно то, что хотел услышать Муссолини.

В Италии герарки и широкая общественность, конечно, знали о дипломатической миссии Эдды, и постепенно она стала считаться человеком, быть может, даже единственным, имеющим реальное влияние на Муссолини. Ее стал окружать ореол власти, разумеется, ограниченный тем, что она все же была женщиной, но тем не менее власти. Сама же Эдда стала чувствовать, что может найти для себя роль в рамках режима, стать его неофициальным эмиссаром на мировой сцене. Легко поддающаяся скуке, без вкуса и интереса к светской жизни, она могла, наконец, обрести смысл жизни.

В апреле 1933 года канцлер, а по сути дела, диктатор Австрии Энгельберт Дольфус прибыл в Италию в поиске поддержки против намерений Гитлера захватить его страну. Дольфус и Муссолини нашли общий язык, и дуче пообещал канцлеру отстаивать независимость Австрии. Летом Дольфус с женой Альвиной гостили в новом летнем доме Муссолини в Риччоне. На следующее лето их пригласили вновь, но на сей раз фрау Дольфус приехала без мужа, с двумя детьми. Там же были Эдда с детьми, Романо и Анна-Мария, все прекрасно проводили время. Но 25 июля Дольфус был убит в своей резиденции канцлера группой австрийских нацистов. Муссолини и Ракеле, находившиеся в городе Чезена на открытии новой больницы, поспешили в Риччоне сообщить вдове о печальном известии. За обедом, внешне спокойный, Муссолини объявил семье: «Полагаю, что с миром в Европе покончено».

На следующий день Муссолини поставил под ружье четыре дивизии и отправил их к горному перевалу Бреннер на границе между Италией и Австрией – как демонстрация силы против планов нацистов по захвату Австрии, а также чтобы предотвратить любую возможность их продвижения к итальянской границе. Гитлер, не желая вступать в конфликт с западными державами, отступил. На короткое время итальянские газеты поощрялись правительством в распространении антигерманских настроений. Убийство Дольфуса произошло спустя лишь несколько недель после убийства в Германии Эрнста Рема и других лидеров штурмовых отрядов коричневорубашечников СА, которые тот возглавлял. Итальянским газетам было предписано публиковать карикатуры женоподобных блондинистых эсэсовцев, которых презрительно называли belli-nazi, нацистские красотки[43]. Муссолини теперь говорил о Гитлере как об «ужасном сексуальном извращенце». Эдда поддакивала отцу, называя его Аттилой-гунном[44].

Идея Чиано о создании в Италии аналога пропагандистской машины Геббельса была принята. В сентябре пресс-офис правительства получил статус министерства, и Чиано был назначен заместителем министра. Депрессия укрепила убежденность Муссолини в необходимости цивилизации нового типа, нового «образа жизни» – целеустремленного, сильного и активного, и нарастающая «фашизация» Италии предполагала для прессы роль оркестра под направляющим руководством дирижерской палочки дуче. Чиано теперь располагался в просторном элегантном кабинете в палаццо Балестра на Виа Венето, имел доступ на заседания Большого Фашистского совета и право издавать собственные директивы. Ему были переданы полномочия некоторых других министерств. Он теперь контролировал не только прессу, но и радиостанции, книжные издательства, театры, кинопроизводство, в том числе студию документальных фильмов LUCE, и даже Автомобильный клуб. Из его офиса в редакции газет регулярно отправлялись краткие указания о том, что и как нужно писать – вплоть до заголовков. Большую их часть ему диктовал сам Муссолини. «Позвольте выразить Вам, – писал Чиано тестю, – свою бесконечную и самую глубокую преданность». Ему исполнился 31 год, и они с Эддой получили титул Eccellenza, Ваши превосходительства.

Прошло уже тринадцать лет с тех пор, как римская знать сквозь свои покрытые ставнями окна настороженно наблюдала за победоносным маршем буйной армии Муссолини. Тогда они были убеждены, что долго фашизм не продержится. Но он продержался, проникнув во все поры политической и административной жизни страны, и в 1935 году никаких признаков его скорого ухода не было и в помине. В первые годы единения между аристократией и фашистскими грандами было на удивление мало, обе стороны лишь с предельной опаской присматривались друг к другу – при всей благодарности, которую высший класс испытывал к Муссолини за избавление от социалистов и коммунистов. Большого пристрастия к светской жизни Муссолини не питал, а римских аристократок, по собственному признанию, считал вечно недовольными, чрезмерно самоуверенными и немощными. «Они хотят, чтобы я приходил к ним, а они потом смеялись бы за моей спиной», – говорил он Анджеле Корти. Интересовал его сам Рим и его планы «вновь сделать его самым цивилизованным городом во всей Западной Европе».

Лишь очень немногие аристократические семьи, осознавая, что их родовое наследие растрачено и что они теперь стали слишком зависимы от коррумпированных чиновников и администраторов, решались выдавать своих дочерей за самых приличных герарков, но почти ни один из этих браков не был удачным. По большей части три сотни аристократических семей предпочитали по-прежнему делать то, что они делали всегда: спать в роскошных кроватях под балдахином, встречаться за бриджем и маджонгом или на приемах в величественных дворцах с расписанными фресками стенами и наряжать слуг в ливреи, охотиться на лис вдоль Аппиевой дороги, наслаждаться наследственной, пусть и сократившейся властью, и проводить время в клубах, некоторые из которых разрешали вход только титулованным мужчинам. Никакого желания видеть своих сыновей марширующими в черных рубашках у них не было. Как написала в своих мемуарах наполовину англичанка герцогиня ди Сермонета, им казалось отвратительным, что Рим был теперь «захвачен фашистскими герарками и их приспешниками».

Что же до королевской семьи, то ей светское общество претило – если такое было возможно – еще больше, чем Муссолини и Ракеле. Сам король терпеть не мог появляться в свете и на людях. Но Муссолини, осознавая, что присутствие короля на торжественных событиях рядом с фашистскими лидерами придает блеск режиму, и желая подчеркнуть связь между фашизмом и монархией в их общем почтительном отношении к войне, ее героям и памяти о них, все настойчивей требовал от Виктора Эммануила показываться на людях. Иногда во время посещений промышленных предприятий, школ или военных академий они стояли бок о бок под восторженные возгласы толпы «За дуче, за родину, за короля! За нас!».

Дважды в неделю, переодевшись в гражданское, Муссолини приходил на доклад к королю в Квиринальский дворец. Более разнородную пару трудно было бы себе представить: низкорослый Виктор Эммануил с пышными усами, косный и негибкий, и корпулентный дуче, вечно актерствующий, тщательно продумывающий и выстраивающий каждый свой шаг, с тем чтобы выставить себя в наилучшем свете. Иногда королю, несмотря на свой решительно невоенный вид, удавалось мобилизовать скрытые резервы воинского достоинства и оказаться в центре внимания. Обе стороны характеризовали сложившиеся между ними отношения как дружеские и, после того, как король наградил Муссолини Высшим орденом Святого Благовещения, письма дуче он подписывал Affezionatissimo cugino, то есть «Ваш любящий кузен». Где бы ни появлялся теперь Виктор Эммануил, он был уже не король Италии, а король фашистской Италии.

Брак кронпринца Умберто и принцессы Марии Жозе оказался неудачным. Умберто был человеком корректным, добрым, преисполненным долга, мало интересующимся культурой, одержимым этикетом и беспрекословно послушным отцу, с которым он ездил на рыбалку в Сан-Россоре и беседовал о монархии. Всю жизнь при каждой встрече с отцом он целовал ему руку. Мария Жозе, наоборот, была высококультурной, импульсивной и безалаберной, в ее семье открытое, в том числе физическое, проявление чувств и привязанностей было делом привычным, и атмосфера итальянского двора казалась ей чрезвычайно холодной. Время от времени появлялись слухи о расторжении брака, но разводы в Савойской династии были неприемлемы. Муссолини начал подумывать о наследнике престола и сумел провести закон, дающий право Большому Фашистскому совету, то есть ему лично, право выбрать следующего монарха. Умберто воспринял это как дамоклов меч над своей головой.

Еще задолго до получивших популярность в XVIII веке Гран-туров[45] Рим был местом очарования и восторга для многочисленных путешественников и ученых, приезжавших сюда делать наброски церквей и прогуливаться по заросшему травой Форуму. Немцы учредили здесь свой исторический институт, французы создали академию на вилле Медичи, а посольство их располагалось в одном из самых красивых палаццо Рима Фарнезе. На приемы в австрийском посольстве гости приходили, как ко двору персидского шаха: с чернокожими пажами, обезьянами, павлинами и гончими псами. И хотя в ходе Первой мировой войны и после ее окончания многие веками существовавшие здесь общины иностранцев исчезли, они оставили после себя библиотеки, школы искусств, колледжи, и поток иностранных гостей из года в год только рос. Некоторые воспринимали преобразование Италии при фашистах не иначе как чудо: они восхищались новыми скоростными поездами с электродвигателями, вежливыми и эффективными чиновниками, великолепными новыми дорогами и отсутствием нищих. Как говорил один американец, Муссолини «размакаронил макаронников».

Совокупность всех этих факторов к началу 30-х годов привела к изменению отношения к фашистам. Если раньше, как выразилась одна дама, «считалось мудрым ждать и ждать, жить, как будто ничего не произошло», то теперь эти времена прошли. После подписания соглашения с Ватиканом отношения между Черной знатью и фашистами стали практически дружескими, церковники и аристократия почувствовали, что не все фашисты столь грубы и вульгарны, как они опасались. Стало вполне целесообразным наладить с ними отношения. Геральдический колледж[46], сожалея о нехватке официальных позиций для своих принцев и герцогов, на специально созванной сессии «предложил свои услуги режиму». Выступив на сессии, Муссолини тепло отозвался о «высоком предназначении» его членов, и какое-то время знать надеялась, что может оказаться на пути к новым отличиям, но надежды эти рухнули, когда их просьба добавить к своим титулам звание Eccellenza была отвергнута с ледяным пренебрежением. Eccellenza ревниво хранили исключительно для главных фашистов. Тем не менее некоторые графы и маркизы умудрились просочиться на фашистские должности, и в их кругах шутили, что они смогли «привить фашизму изысканный снобизм».

Англо-итальянский журналист Джордж Нельсон Пейдж, вернувшись в Рим после нескольких лет, проведенных за границей, и приняв итальянское гражданство, нашел столицу радикально изменившейся со времен его детства: это был намного более живой, более эффективный и более веселый город, пусть даже тише и скромнее по сравнению с шумным и разнузданным Парижем. Пейдж обратил внимание, что итальянцы стали гордиться тем, что они итальянцы. Светские салоны, в которых он бывал, стали открывать свои двери гераркам. Не сдавались, писал он, лишь несколько аристократических семей: герцогиня Олимпия Чивителла делла Порта принимала у себя только Черную знать, твердо соблюдая установленное для себя правило: никаких иностранцев и никаких фашистов.

Фашистов, впрочем, такое отношение мало волновало. Они сами себя считали новой аристократией если не по крови, то по принесенным в годы Первой мировой войны жертвам, и некоторые из них, как, например, Гранди и Костанцо Чиано сами присвоили себе титулы. Люди глубоко провинциальные и малообразованные, воспитанные на силе дубинок и враждебные ко всяческому космополитизму, они все равно вряд ли нашли бы для себя много интересных тем для разговоров в высшем светском обществе Рима. Для них проще было оставить семьи старой знати в покое и предоставить Боккини слежку за ними через их многочисленных слуг, водителей, поваров и друзей. Пусть даже и преисполненные неприязни и настороженности друг к другу, фашисты и аристократы учились жить вместе.

Встреча Гитлера и Муссолини в 1934 году выявила больше различий, чем сходства между двумя странами, и расхождения эти стали для Муссолини еще более очевидными, когда Гитлер обозначил свои претензии на завоевание Австрии. Как он тогда выразился, Гитлер был не кем иным, как pazzo pericoloso, опасным безумцем. К тому же Италия совершенно не разделяла маниакально враждебного отношения Гитлера к евреям. Стержневая с самого появления национал-социализма идеология антисемитизма и расовой чистоты была в большей или меньшей степени чужда итальянскому характеру, в том числе и Муссолини, пусть даже и не чужда некоторым кругам в Ватикане. Чужда по меньшей мере на время. Эмилю Людвигу Муссолини говорил, что считает антисемитизм «германским пороком».

Тем временем в итальянском обществе происходили новые, существенные сдвиги. Фашизм нашел свою «золотую пару», обладающую, с одной стороны, безукоризненной фашистской родословной, с другой – культурой и утонченностью, позволяющими ей преодолеть разрыв между снобистским замкнутым миром римской аристократии и неотесанными амбициозными герарками. Эдда и Чиано стали идеальным воплощением мечты Муссолини об образцовой фашистской семье: молодые, здоровые, модные, энергичные и плодовитые. Пресса со всегдашним обожанием писала, что они были рождены «для солнца и добродетели». Однако оказалось, что ни Эдде, ни Чиано не было суждено сыграть роль в слиянии двух миров, каждый из них собственным путем примкнул к темной, порочной стороне социальной жизни Рима, к той «нейтральной полосе», где самые авантюрные из аристократов сливались с энергией и возбуждением фашизма. И в этом мире они процветали.

Эдда выглядела, безусловно, модно. Волосы были убраны назад и уложены в виде короны. Каждое утро, как сообщали, она начинала с посещения Аттилио, самого модного и популярного парикмахера Рима на площади Испании. После того как на Выставке моды в Турине в 1933 году был провозглашен разработанный итальянскими дизайнерами stile nazionale, национальный стиль, она стала одеваться не в Париже, а в Риме, хотя духи по-прежнему предпочитала французские. Эдда по-прежнему была стройна и прекрасно выглядела в своем облегающем abito serpentissimo, змеином платье, вечерами иногда добавляя к нему длинный шлейф. Ее строгое, скуластое лицо обрело зрелость, а уверенность в себе давала ей ощущение достоинства.

Однако ее девичьи черты – дикой кошки, необъезженной безумной лошадки – сохранились и в облике взрослой женщины, своевольной, бунтарской, эксцентричной и беспокойной, что делало ее еще более притягательной для журналистов. И хотя хозяйки званых приемов и обедов сетовали на ее стеснительность и резкость, она все равно была для них желанным гостем, и Эдда с удовольствием принимала приглашения, даже осознавая, что среди присутствующих было немало тех, кто, зная ее близость с отцом и полагая, что она осведомлена о его секретах, надеялись что-то у нее выведать. Как сказала одна пожилая принцесса: «Римский свет делится на тех, кто говорит Эдде “ты”, и тех, кто этого хотел бы».

У графа Джузеппе Вольпи ди Мисурата, бывшего министра финансов, предоставившего в свое время Эдде и Чиано место для их медового месяца, возникла идея организовать в Венеции ежегодный кинофестиваль. На величественном Гранд-канале у него был палаццо, а в городе его называли Корсар или Дож. В один из приездов Эдды он устроил для нее прием на террасе пятизвездочного отеля «Эксельсиор». За приглашения развернулась настоящая борьба, все стремились оказаться как можно ближе к почетной гостье. Эдда же в течение вечера держалась пусть и учтиво, но выглядела рассеянной и, очевидно, неприступной. Всех очаровать ей не удалось. Герцогиня ди Сермонета, согласившаяся на сей раз с нею познакомиться, записала у себя в дневнике, что Эдда малопривлекательна и не делает ни малейших усилий произвести благоприятное впечатление. А то, как аристократы перед ней раболепствовали и называли ее «дорогая», вызывало у герцогини отвращение.

Чиано тем временем усердно трудился у себя в офисе на Виа Венето. Он прекрасно знал, что Муссолини сам в свое время был первоклассным журналистом, что он маниакально читает всю итальянскую и иностранную прессу, и весьма чувствителен ко всем нюансам реакции в мире и на фашизм, и на него лично. Его собственная задача, понимал Чиано, состоит в том, чтобы вскармливать и формировать так называемого нового итальянца и с колыбели до могилы учить его тому, что он должен думать. Как говорил Муссолини, «итальянская пресса свободна, потому что она служит одному делу и одному режиму». Восторженный Чиано делился со своим другом Джорджем Нельсоном Пейджем: «Все будет проходить через меня, мы будем говорить со всем миром!»

Через него – да, пожалуй, но не от него. Муссолини мог вызвать Чиано в любое время дня и ночи и начать лающим голосом отдавать приказы, сыпать распоряжения о том, какие инструкции нужно передать прессе, каких тем избегать, какие фотографии публиковать, а какие нет. Он мог сообщить зятю, что к слову «заяц» никогда не может быть применено определение «итальянский», потому что зайцы – животные слабые и трусливые; и что в газетах не должно быть фотографий женщин в брюках – брюки делают женщину мужеподобной (ради Эдды делалось исключение). Не должно быть упоминаний ссор между влюбленными, разбитых семей, самоубийств и венерических заболеваний. Погода всегда должна быть хорошей, сообщений о бурях и штормах следует избегать. Что же касается самого Муссолини, то никогда, ни при каких обстоятельствах он не может выглядеть на фотографии старым или усталым, нельзя писать о его нездоровье или упоминать его дни рождения.

Тщательно проштудировав механизм работы пропагандистской машины Геббельса, Чиано начал применять его к итальянцам, чуть смягчив и сделав не таким тупо прямолинейным. Вместо принуждения и угроз – убеждение и уговоры. Он никогда никому не угрожал и очень редко стремился проявить власть. Общительный и щедрый, он обхаживал журналистов и их редакторов, приглашал на обеды, передавал им небольшие конверты с деньгами, якобы для покрытия расходов на выдуманные литературные проекты. Большинство из них, прекрасно понимая все эти уловки и ухищрения, с радостью соглашались поддерживать иллюзию об Италии, в которой отсутствует преступность и бедность, всегда светит солнце, и нет серьезных заболеваний. Когда летом 1935 года Рим поразила сильная вспышка тифа, газеты, чтобы не спугнуть туристов, писали об этом крайне скудно и мельком.

Внешне всегда расслабленный и непринужденный, с напомаженными бриллиантином волосами, в идеально скроенных английским портным костюмах, собственный двор Чиано устроил в гольф-клубе «Аквасанта» на Аппиа Антика, где у него был свой стол, и где просители униженно ждали, пока он их заметит. «Чиано был само воплощение власти», – писала о нем его подруга Сюзанна Аньелли. Он считался англофилом и был неприступен. Тщеславный, но не глупый – по крайней мере, в те дни начала карьеры, – он не мог не видеть, что окружавшее его восхищение было не чем иным, как самой заурядной расчетливостью. Что бы он ни изрек, замечал один из друзей, «все вокруг падали со смеху. Но не думаю, что он испытывал к этим людям что-нибудь, кроме презрения». Его устраивало, что все считают его своим другом. Его тянуло к женщинам, и, быть может, в немалой степени поэтому и женщины тянулись к нему, несмотря на его округлые толстые бедра, вывернутые внутрь колени, короткие ноги и руки, и голос, поднимавшийся, когда он злился, до неприятного фальцета. Чиано вступил в партию и, озаботившись улучшением своей фашистской родословной, уговорил коллегу засвидетельствовать, что он был членом флорентийского отряда сквадристов Disperata. Это была ложь, но благодаря ей он получил право носить на форме красную повязку. «Выглядел он, – говорил один из друзей, – как счастливый человек».

Очень скоро вокруг него сформировался целый двор из журналистов, писателей, принцесс, актрис и другого римского бомонда. Они собирались в баре отеля «Эксельсиор» и по очереди ходили друг к другу на приемы и вечеринки. В отличие от других герарков, Чиано старался не проявлять излишней величавости. Те, кто знал его студентом, поражались той скорости, с которой он радикально преобразился. Его ближайший круг, как говорили, был как Малый Трианон[47], его собственное в высшей степени притягательное царство, в котором Эдда почти никогда не появлялась. Оба они, и Эдда, и Чиано, были, каждый по-своему, и соблазнителем, и соблазненным.

В их жизни появились новые важные друзья. Самым любопытным из них был неудержимый фантазер по имени Курцио Малапарте, написавший впоследствии яркий, язвительный портрет римского общества. Его отец был немец, при рождении в 1898 году он именовался Курт Эрих Зукерт, а имя Малапарте взял себе, занявшись литературным трудом. До этого он успешно сдал экзамены для работы в Министерстве иностранных дел, но формальности государственной службы ему быстро наскучили. Наслаждался он, по собственным словам, только хаосом. Увлеченный популизмом раннего фашизма, он хотел стать выразителем его интеллектуальных корней. Внешне он был очень привлекателен: черные блестящие волосы, по словам одной из его подруг, «мягкие, как бархат», длинные ресницы, прямой нос, аккуратный подбородок, «глаза ангела» и рот, «печальный и жестокий». Говорили, что он припудривал морщины, подкрашивал глаза и прикладывал к щекам сырое мясо, чтобы придать лицу твердость и гладкость. Ему нужны были женщины, но предпочитал он молоденьких девушек и никогда не искал себе ровню, утверждая, что роль женщины – усилить мужчину, чтобы потом быть им брошенной. Он позволял себе одно сексуальное свидание в неделю и говорил, что каждое из них сокращает жизнь на час. Его любимым способом вести беседу был монолог, и он терпеть не мог, когда его перебивают.

В качестве подзаголовка одной из своих книг он выбрал слова «История хамелеона». Малапарте был на самом деле хамелеон, но также еще и павлин. Своему дому на Капри он дал название Casa Come Me, «Дом, как я», и все его женщины были come me. Больше, чем женщин, он любил собак, подпитывавших его неутолимое желание быть любимым; они по определению были come me, и их дни рождения он отмечал, накрывая праздничный стол на полу и сидя вокруг пиршества рядом с ними. Его собаки, говорил он, были «лучшей частью меня самого, самой кроткой, самой чистой, самой тайной частью меня».

В 1928 году Малапарте стал редактором Il Mattino, ежедневной газеты в Неаполе. Познакомившись с ним, Джованни Аньелли, владелец концерна Fiat и газеты La Stampa, переманил его в Турин, предложив пост редактора своей газеты. Малапарте познакомился с Эддой, и они понравились друг другу. Размолвка с издателем La Stampa стоила ему работы, но намного страшнее оказалась вражда с Итало Бальбо, герарком-авиатором. Бальбо отправил его в тюрьму Реджина Чели в Риме, а затем добился приговора суда о пятилетней ссылке в колонии-поселении на острове Липари. С помощью Муссолини и Чиано и, бесстыдно имитируя болезнь, Малапарте сумел переправиться в более мягкие и комфортабельные условия в гламурном форте Форте-деи-Марме, вскоре после чего и вовсе был помилован.

В 30-е годы Форте-деи-Марме был модным среди писателей и художников курортом. Эдда с Чиано, владевшие домом неподалеку в Ливорно, стали одной из многочисленных знаменитых пар, регулярно приезжавших сюда насладиться отдыхом в сосновых рощах и купанием на местном пляже, усыпанном идеально белым песком из близлежащих мраморных карьеров. Здесь Малапарте завел роман с одной из подруг Эдды, высокой, стройной, очаровательной, но не наделенной красотой Вирджинией Бурбон-дель-Монте, невесткой Аньелли, недавно овдовевшей после гибели в автомобильной катастрофе мужа, сына Аньелли Эдоардо. Возможно, в том числе и чтобы отомстить Аньелли за увольнение, Малапарте не предпринял ни малейших усилий держать связь в секрете. У Вирджинии было семеро детей, в числе которых и будущий министр иностранных дел Италии Сюзанна Аньелли. В ярости и на Малапарте, и на Вирджинию, Аньелли затеял судебный процесс с целью отобрать у Вирджинии детей. Он, вполне вероятно, преуспел бы в этом, если б не вмешательство Муссолини, заявившего, что в стране, которой он управляет, нельзя отобрать у женщины детей просто потому, что она завела себе любовника.

Вскоре после того, как Чиано получил должность, известную как МинКульПоп, то есть министр популярной, точнее народной, культуры, Малапарте основал стильный глянцевый журнал Prospettive, «Перспектива фашизма», максимально italianissimo по тону и содержанию. По крайней мере на время он оставался верным придворным Чиано, хотя к самому двору его относился критически, считая, что он движим тщеславием и ветреностью, и царят там интриганство и взяточничество.

Королевой двора Чиано Эдда не была никогда. Но королева там была – княгиня Изабелла Колонна, пожалуй, лучше других из замкнутой на себе римской аристократии понимавшая, что означает быть аутсайдером. Родившаяся в Ливане и росшая в Каире, в римском светском обществе она подвергалась обструкции и считалась парвеню до тех пор, пока не вышла замуж за князя Маркантонио Колонну, представителя знатной семьи, давшей Италии папу и двадцать двух кардиналов. Ее сразу стали обхаживать, она поселилась в одном из красивейших римских дворцов, стены которого были расписаны художником Кварточенто Пинтуриккио, там находились полотна, более ценные, чем в любом другом дворце Рима, а бальный зал, как говорили, послужил образцом для Зеркальной галереи Большого Версальского дворца. В палаццо Колонна, в непосредственной близости от площади Венеции и Квиринальского дворца, было два больших внутренних двора и сады, полные кипарисов, фонтанов и статуй и соединенные с дворцом перекинутым через улицу каменным мостом. У входа во дворец восседал высеченный из порфира еще во времена Древнего Рима гигантский крокодил. Изабелле было 46 лет, в традиционном понимании она была не красавица, но отличалась проницательностью, жизненной силой и гордостью, была злонравна, и как писал один из бывавших в ее доме гостей, «под кружевной вуалью» таилось «железное сердце». Она увлеченно занималась изучением человеческих страстей, будучи сама, как она утверждала, им более не подвержена. А титул и деньги предоставляли ей «уникальную возможность для интриг».

Как в свое время Екатерина Медичи[48], Изабелла окружила себя самыми интересными мужчинами и женщинами римского света, gruppo cosi-detto super-elegante, как его охарактеризовал Нельсон Пейдж, то есть «обществом сверхэлегантным». Ей было неважно, были ли они аристократами или герарками, важно было, чтобы они блистали. Одним из первых ее завоеваний стал красавец-бородач Итало Бальби, посылавший ей коробки земляники и охапки белых роз. К 1935 году ее двор крутился почти полностью вокруг Чиано, хотя сомнительно, что они были любовниками. Здесь он царствовал как фаворит, знакомился со своими будущими любовницами и проводил с ними свидания. Мало кто из любовниц удерживался дольше полугода, после чего они, войдя в круг так называемых вдовушек Чиано, находили утешение, рыдая на плече Изабеллы. В этом насквозь прогнившем дворе Изабелла, как выразился один из острых на язык завсегдатаев, была королевой-рабыней, а Чиано – ее пашой, «толстым, розовощеким, улыбчивым деспотом». Здесь, за обеденным столом Изабеллы, Чиано свободно и не таясь говорил о политике, о слабостях и грешках своих многочисленных знакомых, как будто не зная о вездесущей шпионской сети Боккини. Шпионы тем не менее – слуги? дворецкий? другие гости? – незамедлительно отправляли донесения, скрупулезно просматриваемые Муссолини и аккуратно подшиваемые в папки с делами. Княгиня, как писал один из информаторов, была «амбициозна и очень высокомерна», и в салоне ее «нередко веял бунтарский душок, в том смысле, что гости были весьма прохладными сторонниками Муссолини». Как заметил Малапарте, обеды у Изабеллы были «говорильней с тикающей бомбой».

Друзьям Эдды и Чиано иногда казалось, что супруги заключили «пакт неверности» – соревнование в том, кто кого перегуляет. По возвращении из Китая оба занялись поиском любовников. Эдда, как говорят, питала слабость к молодым красавчикам, но никто из них не играл серьезной роли в ее жизни, и Чиано относился к ним снисходительно: «маленькие увлечения моей жены». Она на самом деле предпочитала покер и проводила долгие вечера за карточным столом, проигрывая огромные суммы. Однажды Эдда была вынуждена обратиться к частному секретарю Муссолини с просьбой о 15 тысячах лир на «экстраординарные расходы» и предложила вычесть их из ее квоты на бензин, так как своей машиной она практически не пользовалась. В то же время она умоляла его не сообщать об этом мужу и отцу. Но Рим кормился слухами, и донесения информаторов, письма граждан, чаще всего анонимные, регулярно попадали на стол Боккини, а оттуда к Муссолини. Его дочь, говорилось в одном из писем, «позорит итальянских женщин».

Если романы Эдды были «увлечениями», то любовницы Чиано были «львицами», многих из которых он бесстыдно набирал из числа подруг жены, набрасываясь на них, как сексуально одержимый подросток. Но то, что считалось более или менее терпимым в Шанхае, в Риме было неприемлемо, хотя ни Чиано, ни Эдда не чувствовали большой необходимости скрываться. Женщины вокруг Чиано самым поразительным образом вели себя так, будто чувство достоинства было им неведомо; стало честью, даже знаком отличия, оказаться соблазненным им. Как достопочтенный фашист на поверхности, он оставался преданным и верным мужем, но поступавшие Боккини сообщения свидетельствовали об обратном. В числе его самых известных любовниц, с которой его видели «в тесном объятии», была фрейлина королевы Делия ди Баньо, муж которой Галеаццо ранее влачил скромное существование, теперь покупал себе дорогие автомобили. Еще одна куртизанка, как говорили, стоила Чиано многие миллионы лир, потраченных на драгоценности и меха. «В Риме, – писал непосредственно Муссолини один из анонимных доносчиков, – все смеются над вашей опозоренной дочерью и окружающим ее цирком, где бесстыдно крадут и эксплуатируют ваше имя». Отношения между двумя семьями, Муссолини и Чиано, достигли нижней точки: Ракеле говорила о Чиано с открытым презрением, а Эдда называла свекровь «обезьяной» и утверждала, что на свои флотские подвиги Костанцо отправился исключительно для того, чтобы бежать от наскучившей ему жены.

Эдда и Галеаццо все меньше и меньше времени проводили в обществе друг друга. Их любое совместное времяпрепровождение почти неизбежно завершалось скандалом, причем начинал ссору чаще всего Чиано, убежденный, что принципы морали для мужчин и женщин вовсе не одни и те же. Однажды Эдда с подругой отправились купаться в море на пляже в Остии, и Эдда решила примерить бикини – только вошедший в моду новый купальник, который она привезла из поездки в Лондон. Чиано с ними не было, но он появился неожиданно и, увидев, во что одета Эдда, пришел в ярость, велел ей следовать за ним в кабинку, где отвесил пощечину. Привыкшая с детства к пощечинам от матери Эдда не сильно расстроилась, но его публичные измены причиняли ей чувство глубокого несчастья. Забыв о собственных любовных похождениях, расстроенная и униженная поведением мужа, она решилась отправиться к отцу и сообщить ему, что хочет уйти от Чиано. Он посмотрел на нее: «Он тебя не кормит?» – «Кормит» – «Деньги не дает?» – «Дает» – «Изменяет тебе?» – «Да» – «Ты любишь другого?» – «Нет» – «Тогда иди домой, и больше я об этом и слышать не хочу». Как вспоминала потом Эдда, «ничего не оставалось, как разбираться самой». Как обычно, чувства свои напоказ она не выставляла. Они с Чиано вернулись к «нормальной» жизни.

При всей его бесчувственности именно отец оставался для Эдды самым близким человеком в жизни. Иногда они вместе отправлялись на море, говорили мало, но чувствовали, что понимают друг друга. Она любила и уважала его много больше, чем мужа, который чем дальше, тем больше казался ей слабым и нерешительным. Она восторгалась осмотрительностью и осторожностью Муссолини, хотя друзьям говорила, что Ракеле была хитрее мужа. Отвечая на вопрос, похожа ли она на отца, Эдда говорила: «Нет ничего, в чем я была бы на него непохожа. Я его точная копия». Оба могли взорваться вспышкой гнева, и оба имели склонность закатывать сцены. Он хотел бы, чтобы она была мальчиком, Эдда об этом знала, да и сама предпочла бы родиться мальчиком: она пила, курила, плавала, играла в гольф, заводила любовников, не соблюдала никаких правил и жила жизнь так, будто это была игра с отцом. Муссолини любил ее бунтарский дух и ее безразличие к риску, хотя и нередко ругал за поведение. «Я сумел подчинить своей воле Италию, но никогда не сумею подчинить себе Эдду», – сказал он как-то другу. В день ее рождения он как-то написал ей: «Как и в годы твоего детства и юности, когда мы переживали непростые времена, так и сегодня для меня нет более дорогого человека, чем ты».

Даже Эдда, при всей своей колкости и неуживчивости, наслаждалась чувствами восхищения и звездности, которые окружали ее и Чиано. Они придавали ей ощущение силы, пусть и мимолетное, позволяли забыть о нищете и хаосе детства. Хозяйки модных салонов жаждали их общества, и хотя люди, с которыми они там общались, не были интеллектуальными и особенно культурными, они были богатыми, элегантными, искушенными, и удивить их стоило большого труда. Как говорила проницательная герцогиня ди Сермонета, «пожалуй, ни в какой стране, ни в какую эпоху не было более бесстыдных проявлений подхалимажа и лизоблюдства, как это было в римском обществе времен Чиано». Позже стало принято говорить, что все эти хозяева и хозяйки модных салонов были в глубине души заговорщиками и антифашистами, но в то время они изо всех сил заискивающе искали дружбы Эдды и Чиано. В этом мире подлинных и мнимых аристократов, снобистски настроенных дипломатов и выдающих себя за джентльменов авантюристов, поверхностном мире, прикидывающейся любовью сексуальной развязности и беззаботности Эдда и Чиано были слишком молоды, слишком самоуверенны, слишком высокомерны, и в конечном счете они не были подлинными фашистами, как не были по-настоящему приняты верхними слоями классового римского общества. «Супружник», или «зятек», слишком явственно стремился выдать себя за часть ancien regime, старого режима. Эдда, по натуре своей робкая и так и не научившаяся свободно чувствовать себя в толпе или в большом собрании людей, была слишком скованна, чтобы вызывать к себе большие симпатии. Как говорил Малапарте, лицо ее «было временами лицом наемного убийцы, временами потенциального самоубийцы».

Фашизм в Италии вступал в свое второе десятилетие. Это был мир безграничного диктата, жестких правил и требований. Эдда стала не единственным итальянцем, учившимся лавировать в лабиринте его установлений и запретов.

Еще во время Первой мировой войны Муссолини начал осознавать ужасающее состояние здоровья итальянских солдат и общую физическую слабость нации, пораженной туберкулезом, малярией, трахомой, сифилисом, рахитом и многочисленными кожными заболеваниями, к тому же еще ослабленной самой войной и разразившейся после нее эпидемией испанки. Сильному фашистскому государству, сумевшему сесть за один стол с великими державами, нужны были сильные, здоровые граждане, и нужны были в большем, куда большем, количестве, чем они у нее были. Для создания таких людей, рассуждал он, нужен тотальный контроль не только над тем, что они едят, но и над тем, во что они одеты, что они изучают, и как они себя ведут. «Переделать нужно не только формы, но и содержание человеческой жизни» – личность, веру, характер, хотя на самом деле, если следовать этим принципам, то в переделке нуждался и сам Муссолини.

Собрав вокруг себя группу демографов, антропологов, социологов и психологов, он поставил перед ними задачу найти пути воспитания созданного его воображением такого идеального человека, человека, который будет сочетать в себе мысль и действие, libro e moschetto, книгу и винтовку, спорт и культуру. «Фашизм, – говорил Муссолини Эдде, – “большая идея” двадцатого века, и он станет моделью для остального мира, “корпоративного государства новой этики”, моральной революции, которая займется полным реформатированием личности». Так как итальянцы по натуре своей люди легкие и доверчивые, долг Муссолини – наставить их на путь истинный. И важнейшей областью такого реформатирования было образование – сфера, как и культура, по определению политическая, и которую нужно поставить на службу государству.

Поскольку основополагающими для видения Муссолини были молодость, жизненная сила и проистекающий из них оптимизм, одним из первых шагов фашизма стало создание детско-молодежной организации Opera Nazionale Balilla, сокращенно ONB, названной так в честь мальчика из Генуи по имени Балилла, который в декабре 1746 года бросил камень в австрийского солдата и начал тем самым восстание против австрийских войск. Мальчики и девочки, начиная с восьми лет, облаченные в черные рубашки, серо-зеленые шорты, синие галстуки и фески, должны были «перебороть» свои эгоизм и лень и, невзирая на болезни и трудности, учиться защищать родину, как подлинные патриоты и солдаты. Витторио и Бруно были членами ONB, хотя детских фотографий Эдды в форме нет. Во главе организации поставили герарка Ренато Риччи, бывшего сквадриста из Каррары, человека малообразованного, коррумпированного и нестабильного, но любящего боевые искусства. «В чем, – вопрошал устав ONB, – первое достоинство ребенка? – В послушании. – А второе? – В послушании. – А третье? – В послушании». С этой целью все дети, вне зависимости от классовой принадлежности и происхождения, формировались в легионы и когорты, отправлялись в лагеря на север Италии, в Альпы, где занимались спортом, пели, маршировали и для повышения боевого духа учились обращаться с деревянными моделями винтовок. Отказ вступить в ONB означал черную метку для всей семьи; впрочем, большая часть занятий доставляла детям подлинное удовольствие.

Некоторое время Муссолини подумывал о предоставлении женщинам избирательного права – ведь, в конце концов, в числе 120 основателей фашистского движения на миланской площади Сан-Сеполькро в 1919 году было девять женщин. Однако довольно быстро от этой идеи он отказался. «Если женщина любит своего мужа, – провозгласил он, – то она проголосует за него; если же нет, то она уже проголосовала против». Концепция о женщинах как существах более низкого биологического порядка, чем мужчины, пронизывала все стороны жизни – от здравоохранения до политики. Как выразился однажды Муссолини в своем часто цитируемом разговоре с Эмилем Людвигом, «Женщина должна подчиняться… она способна к анализу, но не способна к синтезу». И продолжил еще более убийственно: «В нашем государстве женщина не важна». У девочек была своя разновидность «Балиллы» – Piccole Italiane, дочери волчицы, и их нужно было охранять и от ужасов феминизма, и от грубости и хаоса мальчишеских военных игр. Они учились на куклах и гладили. Эдда никогда не гладила. И она всегда осознавала, что, несмотря на то, что она была ближе остальных детей к отцу, мнение ее всегда ценилось меньше, чем мнение братьев. Чиано также даже не пытался скрывать свое чувство превосходства по отношению к жене.

Вместо избирательного права, женщины получили серию законов, призванных превратить Италию в страну матерей и домохозяек, «готовых на любые испытания и жертвы для защиты ее святого пространства и работы во имя величия родины». Супружеская измена стала преступлением, но только для женщин. «Силу» мужчин нужно было развивать, чтобы они могли воевать и становиться отцами; женщинам, «львицам без грив», нужна была «энергия», чтобы справляться с повседневной жизнью и не впадать в невротическую слабость. Была создана целая сеть клиник матери и ребенка, педиатрических центров, служб помощи матерям и детям. Работать им, правда, было тяжело из-за ужасающих условий, в которых жила беднота как в городах, так и в деревне. На редких фотографиях многодетных матерей того времени можно увидеть сгорбленные бесформенные женские фигуры и изможденные лица, выглядящие много старше своих лет.

Италия была также наводнена женскими журналами, все они преподносили своим читательницам одни и те же смыслы, разработанные и сформулированные МинКульПопом и Чиано. В футуристической кулинарной книге Филиппо Томмазо Маринетти[49] паста порицалась как продукт, ведущий к усталости, пессимизму и даже пацифизму, и превозносился аутентичный, выращенный на родной почве рис, который придает человеку энергию и которым можно гордиться. Каждому блюду, утверждалось в книге, должен сопутствовать характерный для него аромат, который обеспечит вкусовым рецепторам «девственное восприятие». Футуристы также превозносили «агрессивные движения, активную бессонницу, быстрый шаг, акробатические упражнения, шлепки, удары». Врачи в статьях предостерегали от губной помады (рак губ) и поцелуев (микробы). Модели не должны быть слишком худыми: им был предписан обязательный минимальный вес 55 килограммов, также поощрялись крутые бедра. Неодобрение у авторов журнальных статей вызывали фокстрот, слишком открытые купальники, короткие стрижки, сигаретные мундштуки и маленькие собачки (как заменители детей). Эдда любила читать эти журналы, но к их советам совершенно не прислушивалась.

В борьбе с иностранными влияниями французские «неглиже» и «шиньон» заменяли на итальянские disordine и cignone, английский сэндвич на tra i due («между двумя»). Кроличьи шубы, дубленки из овчины и беличий мех одобрялись как коренной отечественный продукт. (Эдда носила норку и соболя.) Поскольку многие мужчины-модники, как и Чиано, имели привычку бриолинить волосы, спинки диванов рекомендовали покрывать салфеткой или специальной накидкой. Правила были просты и неукоснительны: хорошая фашистская женщина замужем, она экономная и домовитая хозяйка, мать детей, подчиняется мужу и ни в какие неприятности не попадает. (Эдда не подчинялась ни единому из этих правил, деньги транжирила, и неприятности были ее постоянным спутником.) Все это таило в себе массу противоречий: трать и будь экономна; сохраняй сексуальную чистоту и рожай много детей; будь хорошей католичкой, но еще лучшей фашисткой. Когда на соревнования Littoriali, ежегодного пропагандистского спортивного и культурного фашистского фестиваля, стали допускать женщин, относились к ним, как к цирковым зверям.

Были разработаны мужская, женская и детская фашистская форма: одна для митингов и парадов – vestire da Fascista, символизирующая скорость, дисциплину и современность, другая для sabato Fascista, отдыха в досуговых клубах Dopolavoro. В полном соответствии с лозунгом «ни один рабочий не должен быть предоставлен в свободное время сам себе», досуг перестал быть самодостаточным и превратился в средство усовершенствования рабочих в интересах нации – искоренения их недостатков и утверждения самоконтроля и самодисциплины. Как заметил в связи с этим Муссолини, пускать такие вещи на самотек нельзя. «Согласие, – сказал он, – вещь такая же зыбкая, как замки на песке».

И мужчины, и женщины, провозглашал Муссолини, должны быть стройными и поджарыми. «К толстякам, – говорил он, никакой жалости у меня нет». (Сам при этом предпочитал пухленьких.) Особой ценностью, как писала Il Corriere della Sera, обладали гимнастические парады и демонстрации, они сменяли культ дряхлости на культ молодости и восстанавливали в нации «физические и психологические гормоны древних греков и римлян». Важно было считаться итальянцем и гордиться этим. Эдда никогда не сомневалась в своем равенстве с любой женщиной Западной Европы или Америки. Отвлекаясь от прославления достоинств гимнастики, женские журналы публиковали фотографии светских красавиц – в том числе и Эдды – томных и утонченных, часто демонстрирующих свои наряды. Радикальное отличие дам-аристократок с их инкрустированными мозаикой ванными комнатами, вечерними платьями с декольте и собачками на руках от образцовой фашистской женщины-солдатки попросту игнорировалось.

В первые годы фашизма назначенный еще в 1922 году на должность министра образования философ и политик Джованни Джентиле предложил взамен прежней – устаревшей, основанной на зубрежке – новую учебную программу. Школы, утверждал он, должны учить детей пониманию фашизма, иными словами, стать средством идеологической обработки. Думать вредно для здоровья. На примерах из истории Древнего Рима, народных сказок и жизнеописаний героев-фашистов дети обязаны усвоить, что родина – это не просто место, а единство законов, религии, языка, традиций и обычаев, у них не должно быть никакой иной идеологии, чем та, которая прославляет культ государства, семьи и самого дуче. С 1922 года в школах стали вводить libro unico – единый фашистский учебник, главным персонажем и главным героем которого был дуче. Стало возможно, с гордостью говорил Джентиле, точно знать, что изучает в любой момент каждый школьник по всей Италии. «Duce, a noi», «siam come tu ci vuoi» («Дуче для нас, мы такие, какими ты хочешь нас видеть») – распевали на уроках девочки в белых передниках, а мальчики в черных, похожих, как они жаловались, на платья. День дуче, учили их, «это всегда лучезарный триумф молодости, свежести и силы».

Реальную проблему для Муссолини представляли, однако, университеты, служившие, как он опасался, рассадниками антифашизма. Его отношение к интеллектуалам всегда оставалось противоречивым. Ему хотелось проявлять дружелюбие по отношению к известным художникам и писателям, но в то же время он желал указывать им, что они должны писать и говорить. В конце 1931 года было объявлено, что университетские профессора, отказавшиеся подписать присягу верности режиму, не смогут продолжить работу. Согласились 1200 человек, всего двадцать отказавшихся вынуждены были покинуть университеты. Однако, в знак проявления двойственной позиции Муссолини, за ними осталась определенная интеллектуальная свобода, и никакому наказанию они не подверглись. Точно так же у художников не конфисковывали их критически направленные работы. Идеи инакомыслия, если только они напрямую не угрожали режиму, рассматривались как относительно безвредный выхлопной клапан для интеллектуалов и идеалистов. Мало кто, на самом деле, прибегал к открытому протесту, предпочитая безработице молчаливое непротивление. Изредка кто-то отваживался на неочевидные проявления бунтарских настроений, но по большей части все затихли в ожидании лучших времен.

К середине 30-х годов стало ясно, что полное подавление любой индивидуальности – политика неразумная, и в среде высших герарков развернулась дискуссия о том, как можно совместить тотальное послушание и дух инициативы. Джентиле было поручено подготовить новую 32-томную энциклопедию; Гегель, Толстой и Руссо в качестве основного предмета изучения были заменены на доктрину фашизма. В изначально исключительно спортивные игры Littoriali для обеспечения «гимнастики ума» включили культуру. В 1934 году в открытом театре не левом берегу реки Арно были проведены первые Littoriali della Cultura, в ходе которых интеллектуалы и студенты университетов соревновались друг с другом в знании литературы и философии. Littoriali стали самым свободным форумом фашистской Италии, единственным местом, где могла прозвучать серьезная критика режима.

Утверждая, что ему опротивел «извечный» имидж Италии как страны «оперных теноров и мандолин», Муссолини стал поощрять проведение музыкальных фестивалей и учреждение новых оркестров, хотя и ясно дал понять, что камерной музыке он предпочитает симфоническую, так как она дает прекрасные возможности для «коллективной групповой дисциплины». В Италии к тому времени существовало множество странствующих театральных трупп. Они выступали на городских площадях по всей стране, пробуждая через усиленные современными технологиями древнегреческие трагедии и средневековые мистерии, как говорил Муссолини, «великие коллективные страсти». Но, как и учителя, и университетские преподаватели, музыканты и актеры были скованы целым лабиринтом ограничительных указов и установлений, а к 1935 году все они были загнаны в Corporazione delle Professioni e delle Arti, профессиональный союз работников искусств, и деятельность их регулировалась находившимся в подчинении у Чиано и МинКульПопа Управлением по делам театра и музыки. Ни Чиано, ни Эдда никакого заметного интереса к культуре не проявляли. В государственном искусстве доминировали идеи romanità и italianità: скульптуры и барельефы женщин-матерей и крепких здоровых крестьян в залах и на фасадах большинства общественных зданий.

В 1934 году глава флорентийских фашистов Алессандро Паволини организовал у себя в городе фестиваль «Музыкальный май». На левом берегу реки Арно на огромной, размером в шесть футбольных полей, территории было устроено грандиозное военно-театральное представление с холмами, траншеями, окопами, танками и даже самолетами. Называлось оно 18BL, Mamma Giberna, в честь итальянского военного грузовика времен Первой мировой войны, и через серию массовых постановочных сцен со звуковыми эффектами и светомузыкой прослеживало историю войны, Марша на Рим и славного послевоенного развития фашистской Италии.

Ни Муссолини, ни папа Пий XI выпускать из своих рук контроль над сердцами и умами молодых итальянцев не собирались. Молодежные подразделения организации Azione Cattolica, «Католическое действие», были бельмом на глазу Муссолини, видевшего в них соперников его собственной власти, в то время как папа обвинял фашизм в насаждении среди молодежи «ненависти и непочтительности», а внешний вид и поведение женщин-спортсменок отдавали, как он считал, язычеством. В 1931 году Муссолини счел ситуацию более нетерпимой и распустил все не состоящие в движении «Балилла» молодежные организации. Папа, осознавая, что запрет молодым людям принимать присягу фашистскому режиму будет воспринят как объявление войны, придумал компромисс: в текст присяги молодые люди должны были включить обязательство не делать ничего, что противоречит долгу доброго христианина, но произносить эти слова они должны были не вслух, а про себя. У Муссолини были все основания быть довольным. Молодежные католические группы оказались под эгидой фашистов и практически полностью устранились от политики, оставаясь ареной исключительно религиозных дискуссий.

Из всех видов деятельности, направленных на создание его нового итальянца, Муссолини больше всего любил спорт. Спорт для него был идеальным воплощением фашизма, лучшим способом проявить его энергию, агрессию и смелость, и сыновей своих он всячески побуждал к занятию всеми доступными видами спорта. (Женский спорт был не соревновательным и по большей части спокойным. Он не должен был отвлекать женщин от миссии материнства.) «Кресло и тапочки разрушают мужчину», – говорил он. То ли из желания выслужиться, то ли из искреннего увлечения спортом примеру дуче следовали и герарки. Турати был прекрасным фехтовальщиком, Ренато Риччи ездил на лыжах, верхом и на велосипеде. Стараче, самый спортивный из всех, любил мотоциклы, верховую езду, лыжи и плавание. Главное, говорил он, – скорость, риск и самоотречение, «именно в этом суть фашизма, и такой и должна быть Италия». Время от времени Муссолини приходил понаблюдать за тем, как соревнуются его герарки. «Вы должны быть упорными, храбрыми, дерзкими», – говорил он на митинге спортсменов в ноябре 1934 года, в год, когда Италия выиграла чемпионат мира по футболу. Итальянские герои-спортсмены были послами фашизма на мировой арене.

Самой близкой сердцу Муссолини и в то же время самой для него лично проблематичной стала его страсть к полетам, страсть, которую с ним разделяли многие фашисты. Поэтические метафоры футуриста Маринетти, писавшего, что аэропланы похожи на хор мандолин и гитар, а летчики – новые люди, «вздымавшиеся над скучной реальностью простых смертных», резонировали с тягой фашистов к гиперболам. И Витторио, и Бруно научились летать; хотела учиться и Эдда, но ей не разрешили. Никто, впрочем, не мог сравниться по страстности стремления покорить небо с Итало Бальби, бородачом-красавцем из Феррары. Он говорил Муссолини «ты» и считал себя пособником режима, в который он больше не верил, но расстаться с которым тоже не мог. В 1926 году Муссолини сделал его заместителем министра, а в 1929-м, в возрасте 33 лет, и министром авиации. В «фашизации» министерство не нуждалось, оно родилось фашистским. Своей небольшой империей Бальбо правил из современного здания из стекла и стали, правил с отцовской суровостью, организовав для сотрудников столовую. Для людей, привыкших на обед уходить домой, это была революция. Бальбо настаивал на хороших манерах за столом и ввел строгие правила гигиены: после обеда все сотрудники должны были чистить зубы выданными им щеткой и пастой.

Став у руководства министерства авиации, Бальбо во главе эскадрильи гидросамолетов совершил перелет через Средиземное море. Выгодные для Италии заказы на строительство самолетов резко увеличились. Бальбо совершенствовал конструкторские бюро, заводы, оборудование и подготовку инженеров и пилотов.

Главной целью оставался перелет через Атлантику. Готовился к нему Бальбо со всей тщательностью. Были отобраны и прошли интенсивную подготовку 64 пилота. Эскадрилья гидросамолетов 1 июля 1933 года стартовала с лагуны Орбетелло в области Маремма. Миллион человек с воодушевлением ожидали их прилета в Чикаго, мэр города объявил «День Итало Бальби». Еще через несколько дней 24 гидросамолета кружили в небе над небоскребами Нью-Йорка. Уличное движение остановилось. Во главе кавалькады открытых автомобилей Бальбо проехал по Бродвею под какофонию аплодисментов, восторженных приветствий, автомобильных гудков и под дождем из конфетти. Журнал Time поместил его фотографию на обложку, президент Рузвельт наградил орденом Крест летных заслуг, индейцы племени сиу присвоили ему титул Главный летающий орел. По возвращении Бальбо в Италию Муссолини публично обнял героя, прошествовал вместе с ним парадом победы под Триумфальной аркой Константина и по новой Виа-дей-Фори-Империали и присвоил ему звание Маршала авиации.

Муссолини, однако, всегда относился к Бальбо с ревностью, прекрасно осознавая, что кроме него самого никто другой не в состоянии также очаровывать толпу и держать ее под своим контролем. Он был единственным герарком, со стороны которого Муссолини чувствовал угрозу. В отличие от остальных, Бальбо, хоть и признавал политическое верховенство Муссолини, считал, что в личных отношениях они были на равных. После триумфального перелета это его ощущение только усилилось, как усилилась и ревность Муссолини. Дуче с опаской следил за своим героическим соратником: опасливость эта еще больше возросла с появлением сообщений о возможных заговорах против Муссолини, которые Бальбо не спешил опровергать, как бы провоцируя Муссолини.

Затем в ноябре 1933 года Муссолини неожиданно отправил Бальбо в Ливию, назначив его генерал-губернатором новых, слитых воедино итальянских колоний Триполитания и Киренаика. Бальбо чувствовал себя униженным, но вскоре соблазнился величественностью нового поста и роскошью резиденции в построенном еще в XV веке рыцарями Мальтийского ордена замке. Он приглашал в гости из Италии старых друзей-сквадристов, они вместе летали вдоль средиземноморского побережья и охотились.

По рассказам гостей, устраиваемые Бальбо приемы по роскоши превосходили все, что можно было увидеть в королевских дворах Европы: десятки слуг в ливреях и пышные, длящиеся часами пиршества. В то же время Бальбо проявил себя компетентным, современным руководителем с подлинно оригинальными идеями о метеорологии и необходимости лучшего понимания климата. Муссолини ворчал и продолжал тщательно следить за ним, но теперь потенциальный соперник был в тысячах километров от столицы.

В 1931 году сверхусердного Джованни Джуриати на посту первого секретаря партии сменил Акилле Стараче, низкорослый, темноволосый гимнаст-фанатик, относившийся к Муссолини с безграничным восхищением и обожанием. При его восьмилетнем правлении фашистская догма проникла во все поры итальянской жизни. Регулировали ее «Путеводитель по фашистскому стилю» и всевозможные сопутствующие ему директивы. Собственной индивидуальностью Стараче не обладал, что полностью устраивало Муссолини. Он беспрекословно подчинялся дуче, никогда не ставил под сомнение приказы, у него не было ни принципов, ни чувства юмора. Он обожал ордена и всевозможную форму, особенно военную. Уже через пять дней после вступления в должность он ввел специальный «салют дуче», обязательный при любом появлении Муссолини и сопровождаемый выкриком a noi, наш. За ним последовал целый шквал лозунгов, крылатых выражений, выставок, фестивалей, военных парадов и соревнований-конкурсов, как, например, на звание самой плодовитой матери или самого послушного фашиста. Для проверки физической формы старших герарков Стараче придумал специальные испытания. Тучные, немолодые мужчины должны были перепрыгивать через обнаженные штыки и кольца огня. Муссолини называл Стараче «величайшим хореографом режима», к чему сам Стараче добавлял «и мира».

Как глава Фашистской партии, Стараче по своим властным полномочиям уступал в Италии только Муссолини. Но со временем, в течение 30-х годов, он все больше и больше воспринимался как клоун, особенно по мере того, как указы его становились все более смехотворными. По мере абсурда он сравнялся в общественном мнении с Эддой и Ракеле. Когда же, наконец, в 1939 году он был смещен с поста, Чиано говорил, что итальянцы могут простить все, даже причиненный им вред, но никогда не простят человека, который им опостылел и их раздражает.

Чтобы ни у кого не возникало соблазна всерьез отступить от линии партии, существовал Боккини со своим могущественным аппаратом репрессий. Боккини было уже хорошо за пятьдесят, он сильно раздался и был в расцвете сил, лицо его, как ехидно заметил один из посещавших Рим иностранцев, «было все еще моложавым, но увлечение бургундским и омарами оставило на нем неизгладимые следы». Говорили, что его гардероб насчитывает восемьдесят костюмов, пошитых самым престижным римским портным. Царство его распространялось во все, даже самые отдаленные уголки Италии, оно теперь было разделено на зоны с полчищами информаторов – по слухам, число их превышало десять тысяч – и центральной базой данных в Риме. «Подрывные» элементы в этой базе данных были распределены по четырнадцати основным категориям, некоторые числились сразу в нескольких. Как говорил Боккини, «чем больше итальянцы напуганы, тем они спокойнее». В течение шести лет в его картотеке накопилось 33 миллиона донесений. На многих из них есть пометки красным карандашом, сделанные лично Муссолини. Эдду, куда бы она ни направлялась, сопровождал теперь эскорт мотоциклистов и охранников, донесения которых также исправно оказывались на столе дуче. Такое постоянное наблюдение могло ее бесить, но далеко не она одна находилась под столь жестким контролем.

Одним из лучших информаторов Боккини была актриса по имени Биче Пупесчи, которая, как и шпионка за номером 35 по имени Диана, поставляла ему всевозможную скандальную информацию из жизни аристократов, иностранных посольств, мира театра, кино и прессы. Пупесчи зарабатывала 20 тысяч лир в месяц и обладала собственной сетью из сорока агентов рангом пониже, в числе которых были и аристократы, с удовольствием доносившие друг на друга. Приемы у Изабеллы Колонны стали лишь одним из многочисленных светских собраний, о которых она регулярно поставляла отчеты. Ей удалось вовлечь в свои сети высокопоставленного католического священника – монсеньора Умберто Бениньи, который жестко третировал молодых священнослужителей и тех, кто, по его мнению, с недостаточным рвением относился к фашизму, в то же время снабжая Пупесчи информацией о происходящем внутри Ватикана. Ценными информаторами были также Capi palazzi, швейцары дворцов и многоквартирных жилых домов.

С докладами к Муссолини Боккини ходил ежедневно, всякий раз не забывая изображать изумление, когда дуче делился с ним результатами последних изысканий Ракеле и ее шпионской сети: на самом деле обо всем этом Боккини знал и сам. К середине 30-х годов «вице-дуче», как стали теперь называть Боккини, имел все основания чувствовать удовлетворение. Покушений на жизнь Муссолини не происходило уже почти десять лет. Докучливые коммунисты и социалисты были задавлены, разнообразные антифашистские организации и ячейки распущены, а их члены либо посажены в тюрьму, либо бежали за границу, главным образом в Париж, где жили в нищете и мрачно наблюдали за тем, что происходит на родине. Сам до предела коррумпированный, Боккини развязал войну против спекулянтов и черного рынка. Он тщательно следил за степенью фашистского рвения итальянцев, подавляя малейшие признаки отступления от веры и неповиновения. Его сеть шпионов и информаторов была призвана служить барометром общественного мнения и настроений в стране: и то и другое было в данный момент, как ему сообщали, выше всяких похвал.

Выкованный Муссолини «новый итальянец» был предан, послушен, боевито настроен, силен, спортивен и трезв; жена его экономна, непривередлива и обладала пышными формами. Эдда и Чиано, предназначенные служить воплощением этого фашистского идеала, были практически во всем его противоположностью. Материнского чувства в Эдде практически не было, она была худа, своенравна, сильно пила и ужасно вела хозяйство. Не играла ни на одном музыкальном инструменте и музыку не жаловала, зато любила ездить за границу и следовала французской моде. Чиано был человеком мягким, тщеславным, в себе неуверенным, с дорогими вкусами, по образованию и наклонностям добропорядочный буржуа, не безжалостный и не кровожадный, он не любил ни заниматься спортом, ни следить за ним. Чем выше Чиано поднимался, тем более разительным был этот контраст, и чем глубже он погружался в римское светское общество, тем больше он отдалялся от других герарков, которые и так относились к нему довольно пренебрежительно, как к сыну Костанцо и зятю Муссолини. И у Чиано, и у Эдды были многочисленные романы. Эдда признавала, что спала с другими мужчинами, но дети у нее были исключительно от мужа. В своих высказываниях она была несдержанна, иногда даже груба, и заявляла, что в мире, где все искусственно и размеренно, она решила всегда вести себя естественно, и говорить то, что думает. Ни Эдда, ни Чиано не обладали тем, что было так дорого сердцу Муссолини, – близостью к народу, к массам, и оба знали, что в народе их не любят. Они не были и не ощущали себя правильными фашистами – Эдда даже не удосужилась вступить в партию, с презрением относились к абсурдным правилам Стараче и не обращали на них никакого внимания.

11 мая 1935 года Чиано и Эдда отправились в Лондон, по крайней мере, отчасти для того, чтобы еще раз протестировать отношение британцев к колониальным амбициям Муссолини, стремительно двигавшимся по направлению к войне. Они остановились у Гранди в резиденции посольства, посетили данные австрийским посольством концерт и прием в театре Ковент-Гарден и бал в честь короля. Гранди в честь Эдды устроил прием на семьсот гостей и красочный парад с участием 1300 детей живших в Лондоне итальянцев. В своем очередном многоречивом отчете для Муссолини Гранди восхвалял присущий Эдде «дар политической интуиции». Впоследствии Эдда сама говорила, что прекрасно осознавала свою полезность: «Я нужна Чиано и папе». Но в тот момент она, кажется, вполне искренне считала, что никакой силы и власти, кроме тех, что были порождены ее личностью, у нее не было. За политикой, по собственному признанию, она следила как «энтузиаст-дилетант», опираясь не столько на разум, сколько на инстинкт. Международные отношения для нее были как игра в покер: чтобы выиграть, нужно обладать скоростью, хитростью и приятными манерами. На самом же деле ее сила и влияние были весьма значительны: и муж, и отец прислушивались к ней со всем вниманием.

На поверхности семья Муссолини была благополучна как никогда. Эдда и Чиано никогда не чувствовали себя более уверенно – золотая пара своего времени; у них было все: внешность, деньги, здоровье, прекрасные дети. Как и другие пары, по воскресеньям они обедали с родителями, Фабрицио и Раймонда называли дедушку «нонно дуче». Но разрыв между видимостью и реальностью был проблемой не только их семьи, он отражал растущее нездоровое состояние режима в целом. Он даже еще не достиг высшей точки своей популярности, как парабола его развития начала скользить вниз. Как всегда чуткая к окружающей ее атмосфере, Эдда прекрасно осознавала зыбкость ситуации, в которой находится. «Мы должны себе ни в чем не отказывать, – говорила она подруге, – знаем, что нас ждет гильотина».

Война была одним из основополагающих мифов, на которых зиждился фашизм; ради войны матерей призывали рожать сыновей, ради войны мальчишки маршировали строем со своими деревянными винтовками. «Кровь, – говорил Муссолини, – крутит колеса истории». Возможность продемонстрировать свою военную мощь Италия получила с завоеванием Эфиопии.

Эфиопия была одной из немногих подлинно независимых стран на Африканском континенте. С 1930 года ею правил император Хайле Селассие, стремившийся модернизировать страну и в то же время укрепить свою авторитарную власть. Так как соседние Эритрея и Сомали были колонизированы Италией еще в конце XIX века, Муссолини считал себя вправе оккупировать по меньшей мере часть страны. В Европе 1930-х годов об Эфиопии почти никто ничего не знал, еще меньше она кого бы то ни было заботила. Однако в 1923 году, главным образом благодаря усилиям Хайле Селассие, Эфиопия вступила в Лигу Наций, и теперь на Лиге Наций лежала ответственность за сохранение ее территориальной целостности. Хотя мысли о колониальном захвате Эфиопии Муссолини вынашивал еще с начала 30-х годов, конкретные планы он стал разрабатывать в 1934-м – во время первой поездки Эдды в Лондон. Он понимал, что военный успех выведет Италию из депрессии, и что стране нужна земля для эмиграции. Также нужно было отомстить за катастрофу во время первой итало-эфиопской войны, когда в 1896 году в битве при городе Адуа итальянская армия потерпела сокрушительное поражение и потеряла свыше шести тысяч человек убитыми – крупнейшая потеря европейской страны за всю историю колониальных войн в Африке. Поводом начать боевые действия стало столкновение близ города Уал-Уал между итальянскими и эфиопскими солдатами за обладание нефтяными скважинами.

В Италии все критики Муссолини были задавлены, популярность его была высока как никогда. За пределами страны им восхищались: за успешное подавление коммунизма, наведение порядка в промышленности и установление добрососедских отношений с Ватиканом. Фашизм был штукой грубоватой, но действенной. Муссолини был тем, кого в политических кругах Европы называли tipo umano, человек, который сделал себя сам и к тому же был ведом судьбой. Как писала британская Daily Mail, дуче, выведя страну из хаоса анархии, «вселил в итальянцев веру». Маргарет Биван, первая женщина на посту лорд-мэра Ливерпуля и активный борец за права детей и матерей, вернувшись после посещения Рима, говорила, что никогда в жизни не встречала человека столь яркого: «Я была до глубины души тронута этой мощной, динамичной, магнетической личностью». Как опытный журналист, Муссолини прекрасно знал силу слов и прекрасно умел этим знанием пользоваться.

Завоевание Эфиопии не могло, однако, произойти без если не поддержки, то по меньшей мере молчаливого попустительства со стороны Франции и Британии. Муссолини считал, что может на него рассчитывать, видя, как мир проглотил оккупацию Японией Маньчжурии, как, впрочем, и отсутствие какой бы то ни было серьезной реакции на его собственное завоевание острова Корфу в 1923 году. У него было подписано соглашение с премьер-министром Франции Пьером Лавалем, подразумевавшее предоставление ему полной свободы действий в Эфиопии (Лаваль позднее утверждал, что имелась в виду лишь свобода действий в области экономики).

С Британией ситуация выглядела более проблематичной. Лондон, как и Париж, хотел достичь компромисса с Италией, как возможным союзником в борьбе с агрессией Германии, и на так называемой Стрезской конференции на берегу озера Лаго-Маджоре в апреле 1935 года британцам показалось, что они сумели заручиться согласием Муссолини на формирование единого фронта. Однако уже в июне Энтони Иден, лорд – хранитель печати и министр по делам Лиги Наций и давний противник Муссолини, совершил очень холодный визит в Рим, который завершился бурной ссорой и лишь укрепил взаимную неприязнь. В Лондон он вернулся, как никогда, укрепившись в своем мнении, что Муссолини «настоящий гангстер». В качестве уступки Иден предложил Муссолини Огаден, населенную сомалийцами территорию на востоке Эфиопии, и земли на эритрейско-суданской границе, на что Муссолини ответил: «Господин Иден, фашистская Италия не занимается коллекционированием пустынь». Как он сказал Ракеле, Иден был «заклятым врагом Италии».

В то же время Британия хотела сохранить Лигу Наций, в особенности после проведенного в стране в июне 1935 года так называемого голосования за мир, в ходе которого 87 процентов британцев высказались в пользу экономических санкций против любой страны Лиги Наций в случае нападения ее на другое государство. Муссолини был предложен еще ряд незначительных уступок, но он их все отверг. Когда же речь зашла об уступках более серьезных – протекторате или мандате, – стало уже поздно. Машина войны была уже запущена. «С Женевой, без Женевы, против Женевы», – как Муссолини анонимно написал в Il Popolo d’Italia.

В войне существовали и свои проблемы. Хотя Муссолини был уверен, что, столкнувшись с его решительностью, Британия ограничится лишь недовольным ворчанием, он в то же время не хотел ни создать угрозу европейской безопасности, ни угрожать британским интересам в Африке, как не хотел и терять свою репутацию миротворца и ответственного государственного деятеля. Санкции могут привести к запрету импорта сырья, война поэтому должна быть короткой и победоносной. В Италии против войны выступали некоторые герарки, генералы и сам король. Чиано запустил в ход мощную пропагандистскую кампанию с участием радио, кино, газет и даже школ. На многочисленных карикатурах в газетах эфиопов изображали в виде босоногих дикарей с огромными ступнями. Писали также – что было правдой – о том, как Эфиопия по-прежнему использует рабов и экспортирует их в арабские страны и Ирак. Британию поносили за ее желание лишить Италию «места под солнцем». Мальчики в школах передавали друг другу под партами фотографии красивых молодых эфиопок, «гибких, как газели».

Витторио к тому времени уже завершил свои занятия на курсах пилотов и в июле 1935 года получил звание младшего лейтенанта и должность штурмана ВВС. Бруно в 17 лет был все еще курсантом, и, хотя он еще даже школу не окончил, сумел уговорить родителей отпустить его в армию добровольцем. В августе юноши вступили в первый экспедиционный корпус, отправлявшийся в Эфиопию, и в газеты было разослано указание поместить их фотографии на первой странице под огромными заголовками. С ними отправлялись Чиано, громогласный Фариначчи и 58-летний футурист Маринетти, а также группа герарков, особенно тех, кто не успел отличиться на фронтах Первой мировой. Эдда была вместе с родителями в неапольском порту, откуда под торжественные звуки фанфар отплывал корабль «Сатурния», на борту которого в своих сияющих белого цвета формах стояли ее братья. Она посылала им с причала воздушные поцелуи. Капитан корабля подарил ей огромный букет цветов. Эдда не была большим мастером красивых жестов, но, когда корабль отплыл и она увидела на причале залитую слезами пожилую женщину, то подошла и вручила ей цветы. В половине восьмого вечера, когда корабль проплывал мимо Капри, на всем острове были зажжены огни, а небо окрасилось фейерверками в виде крохотных извергающихся вулканов.

При молчаливом попустительстве британцев армада итальянских судов прошла через Суэцкий канал под серенаду патриотических гимнов в исполнении популярной итальянской певицы Марии Увы, а подпевали ей собравшиеся на берегу итальянцы – жители Египта. На базе Асмара в Эритрее юные Муссолини были распределены в 14-ю эскадрилью и начали подготовку. Там же, в Асмаре, Бруно окончил лицей, что позволило ему стать офицером. Чиано, поставленный во главе 15-й эскадрильи, присвоил ей название La Disperata, а символом сделал череп со скрещенными костями, в точности как у флорентийской сквадристы, членом которой он якобы состоял. Обожающие скорость фашисты относились к пилотам с таким же благоговением, с каким в старых армиях относились к кавалерии. «Каждый летчик – прирожденный фашист», – говорил Муссолини. В ожидании начала боевых действий молодые люди играли в бридж в офицерском клубе и охотились на границе между Суданом и Эритреей, где для них был сущий рай: цесарки, газели, дрофы. На фотографиях у Витторио густая борода, Бруно же выглядит еще совсем мальчишкой.

Вечером 2 октября Муссолини вышел на свой балкон над площадью Венеции и сообщил восторженно приветствовавшей его толпе, что настал час Италии взять то, что ей положено. Война, пообещал он, на Европу не распространится. В Предаппио Ракеле слушала разносящийся по всей округе колокольный звон. На следующее утро, в пять утра, 110 тысяч итальянских солдат перешли границу и вошли в Эфиопию. С рекордной скоростью были построены 18 аэропортов, из которых Витторио, Бруно и Чиано отправлялись бомбить мост через реку Тэкэзе.

Реакция Лиги Наций не заставила себя ждать. 10 октября 52 ее члена проголосовали за осуждение итальянской агрессии и введение эмбарго на поставки в страну оружия, предоставление ей кредитов и запрет всех экспортно-импортных операций. США, накануне президентских выборов, на которых голоса итальянских эмигрантов были важны для Рузвельта, согласились продолжить поставки в Италию бензина. Германия, вышедшая из Лиги Наций еще в 1933 году, решила воспользоваться ситуацией и еще больше углубить раскол между Италией и Британией и предложила ей поставки угля и стали. Париж и Лондон вели между собой интенсивные переговоры, встречи, консультации. Французы настаивали на уступках Италии, британцы утверждали, что нельзя вознаграждать агрессора.

Итальянцы быстро заняли Адуа, что рассматривалось как важная психологическая победа, позволившая «смыть позор поражения». В Милане кардинал Шустер молился во славу новой героической страницы итальянской истории. Женщины делали патриотические трехцветные омлеты – красно-бело-зеленые, по цветам национального флага. Им было предписано экономить деньги на губной помаде, пудре, шелковых чулках и дижонской горчице. При королевском дворе для экономии бензина автомобили заменены запряженными лошадьми каретами, и корпулентная королева была вынуждена втискиваться в крохотную одноконную карету, отороченную голубой парчой и плюшевыми кистями. Заметив, что палаццо Дориа был единственным зданием на Корсо, над которым не развевался национальный флаг, разъяренная толпа ворвалась внутрь, ринулась вверх по лестнице и обнаружила там одинокую принцессу в обсыпанном мукой фартуке, занятую выпечкой булочек. Она сообщила, что семьи нет дома. Ее приняли за кухарку и ушли.

18 декабря в ответ на призыв Муссолини к «экономности и самопожертвованию» женщины по всей Италии вместе с королевой Еленой приняли участие в Giornata della Fede, Дне веры. Они обменивали свои золотые и серебряные обручальные кольца на металлические, что принесло в казну 37 тонн золота и 115 тонн серебра. Никогда еще режим не пользовался такой популярностью. Ракеле сделала и свой дар в виде килограмма золота и множества подарков, накопившихся на вилле Торлония. В одном из залов виллы была вывешена карта, на которой Муссолини булавками каждый день отмечал продвижение итальянских войск.

Война была ужасной. Несмотря на частую сменяемость бесконечно ссорящихся друг с другом генералов, несмотря на то, что при разгрузке подъемными кранами танки разбивались, несмотря на гниение сброшенных парашютами в дождевую грязь мешков со спагетти, мукой и сахаром, итальянские войска неуклонно продвигались вглубь Эфиопии. Под командованием безжалостного генерала Бадольо, прославленного граничащим с геноцидом «усмирением» ливийского сопротивления во время предыдущей кампании, итальянцы сбрасывали разрывные и зажигательные бомбы на поселения живущих в палатках мирных жителей, не щадя и явно помеченные большими красными крестами полевые госпитали Красного Креста. Еще до начала вторжения Муссолини санкционировал использование огнеметов и отравляющих газов, несмотря на принятый в 1925 году Международным комитетом Красного Креста и ратифицированный Италией запрет на химическое и бактериологическое оружие. В конце марта 1936 года британская Times опубликовала телеграмму, отправленную в адрес британского правительства дочерью Хайле Селассие: «Страдания и пытки не поддаются описанию: сотни наших соотечественников кричат и стонут от боли. Многих из них узнать невозможно, кожа сходит с обожженных лиц». Отправленный на место представитель штаб-квартиры Красного Креста в Женеве писал, что женщины и дети «изувечены, ослеплены и обожжены попавшим им на лица газом».

Шансов у эфиопов не было. Им не хватало даже самого простого оружия: их давили моторизованные бригады, загоняли при попытке бежать, расстреливали с бреющего полета и осыпали бомбами Чиано, Витторио, Бруно и другие итальянцы-авиаторы. По словам Паволини, быстро поднимающегося по карьерной лестнице близкого друга Чиано, негры были всего лишь «частью пейзажа, такой же, как и верблюды». Эфиопы, военные и гражданские, гибли сотнями тысяч. У итальянцев потери были минимальными. 14-я эскадрилья не потеряла ни один самолет и ни одного пилота.

К концу 1935 года Чиано, нервно переносивший долгую отлучку из дома, вернулся в Рим на лечение, к явному раздражению Муссолини и других герарков. Из-за постоянных проблем с горлом и носом он практически перестал слышать одним ухом. Ходили слухи, что фронт он покинул, чтобы, пока его товарищи воюют, найти утешение в объятьях Делии ди Баньо, подруги Эдды. Делия, как доносил информатор, была «неустанной и ненасытной нимфоманкой». В одном из достигших Муссолини анонимных писем говорилось о Cianaio, клане Чиано, злоупотребляющим его именем и положением; другое рассказывало о миллионах, которые он тратит на еще одну свою любовницу, Лолу Джовинелли. Рождество семья нервно встретила на вилле Торлония, играя в солитер и переживая за Витторио и Бруно. Есть фотография стоящей на автобусной остановке Эдды: она не хотела воспользоваться автомобилем, чтобы «быть ближе к людям… итальянка, как и многие другие, с тем же ощущением гордости в сердце».

В Эфиопию Чиано вернулся весной, чтобы вместе с Витторио, Бруно и Фарначчи принять участие в пропагандистской акции по разбрасыванию листовок с воздуха. Акция чуть было не завершилась катастрофой. Пилотом Чиано был храбрым, но безрассудным. Итальянские войска находились еще в 60 километрах от Аддис-Абебы, когда в погоне за вражеским солдатом Чиано подлетел прямо к столице. Однако недооценил силу эфиопов: его самолет был обстрелян и поражен двадцатью пятью пулеметными пулями, два топливных бака пробиты, и он чудом смог вернуться на базу, успев сбросить вымпел Disperata на главную площадь города. Муссолини отправил ему поздравительную телеграмму: «Горжусь твоим полетом».

Но ни Чиано, ни братья Муссолини не приняли участия в триумфальном входе итальянских войск в Аддис-Абебу 5 мая: из-за плохой погоды их самолеты не могли подняться в воздух. Чиано приехал чуть позже и увидел горящий город и разграбленные мародерами магазины. Он остановился в старом отеле «Империал», откуда провозгласил, что победа Италии возвещает конец славы Британии – «в противном случае ей придется противостоять нам с удвоенной силой». В то же время в разговоре с Эддой без посторонних ушей он признал, что война была ужасной ошибкой.

Девятого мая Эдда была на главной площади Предаппио, когда из репродукторов на весь город прозвучали три победных аккорда фанфар, а затем торжествующий голос ее отца: «Наконец у Италии есть своя империя, созданная нашей собственной кровью!». Виктор Эммануил III был теперь императором. В этот момент, как она писала в своих воспоминаниях, все люди на площади будто вдруг выросли на десять сантиметров. В Риме Ракеле, Романо и Анна-Мария выскользнули из дома, чтобы влиться в толщу народа на площади Венеции. Они видели и слышали, как толпа в состоянии безумного восторга скандировала: «Ду-че! Ду-че! Ду-че!». Завыли сирены, люди замолкли, и над головами у них, оперевшись руками на парапет, появилась суровая фигура Муссолини. Выждав паузу, он улыбнулся и произнес слова триумфа. Небо над площадью Венеции было бирюзовым, переходящим в розовое, в нем кружили и радостно верещали ласточки. Возбужденная толпа проследовала к Квиринальскому дворцу, где под звуки королевского гимна на балкон вышел и сам король. Королева Елена послала Ракеле букет, вызвав недовольное ворчание Муссолини: «Могла бы быть и пощедрее».

Чиано, Витторио и Бруно вернулись домой с медалями, хотя Чиано сетовал, что ему не досталась золотая. Он совершил 32 вылета против 38 Витторио и 36 Бруно. Не остался без медали и беспокойный Фариначчи – за инцидент, в котором он потерял руку. Он утверждал, что это было боевое ранение, хотя на самом деле все произошло, когда он гранатами глушил рыбу. Бруно остался служить в военной авиации, а Витторио засел за книгу. Названная «Полеты над Амбе»[50], она прекрасно передает бездушие и жестокость войны. Он откровенно описывает стрельбу из пулемета по женщинам и детям и ковровые бомбардировки деревень. Позднее он, правда, утверждал, что стыдится и войны, и книги. Завоевание Эфиопии стало для Муссолини capolavoro politico, его «политическим шедевром», звездным часом его как политика. На протяжении всей кампании в Лиге Наций в Женеве продолжались дебаты по этому поводу, хотя скоро внимание дипломатов переключилось на внезапную ремилитаризацию Гитлером Рейнской области в марте [51]. Хайле Селассие принимал участие в женевских переговорах, и Чиано, по приказу Муссолини, организовал группу клакеров-итальянцев, которые засвистывали и заглушали сессию с галереи для зрителей – акция, подвергшаяся суровому осуждению по всей Европе. Но 6 июля Лига Наций проголосовала за снятие с Италии всех санкций. Позднее первый генеральный секретарь Лиги лорд Перт говорил, что неспособность Британии сурово предостеречь Муссолини против вторжения была «одной из самых преступных ошибок во всей истории дипломатии».

В Италии престиж Муссолини был высок как никогда. Для Ракеле, по ее собственному признанию, это был лучший момент ее жизни, «глубокий мир, как никогда прежде, как во сне». Острый недостаток оружия, артиллерии, обуви и обмундирования, который испытывали на фронте итальянские солдаты, быстро и благополучно забылся, как забыты были массовые убийства и приказы «без промедления убивать» всех, кто оказывал сопротивление. Без последствий оставили и бесчеловечное решение Муссолини, несмотря на запрет использовать в боях отравляющие газы, за что Международный Красный Крест позднее подвергся острой критике. На генерала Грациани, санкционировавшего использование 317 тонн газа, было совершено покушение, после которого он развязал кровавые репрессии, жертвами которых стали свыше семи тысяч человек. За это он был прозван «мясником Эфиопии», но преследованию за военные преступления так никогда и не подвергся.

Большой Совет провозгласил Муссолини «основателем империи», а король готов был даровать ему титул князя, но Муссолини гордо отказался, заявив, что семья его всегда была крестьянской, и он этим гордится. Аддис-Абебу решено было перестроить и превратить в итальянский город в Африке. «Салют дуче, основателю империи» – такое новое приветствие придумал Стараче. В витрине каждого римского книжного магазина красовались портреты Муссолини. Посетивший Италию британский журналист Стивен Поттер писал о «нации воинов», радикально отличающейся от «скучного, нечеловечного германского милитаризма», Италии радостной, очищенной от грязи, единой и благонравной. Немногие оставшиеся диссиденты либо залегли на дно, либо уехали из страны. «Старый антифашизм мертв», – заявил Карло Розетти, один из политических лидеров, пытавшийся из парижской ссылки оживить оппозицию Муссолини. Война, хоть и победоносная, оказалась для Италии разорительной, на нее ушла треть золотовалютных резервов страны. Что не мешало генералу Бадольо, получившему после войны титул герцога Аддис-Абебского, заявлять с гибельным самообманом: «С такими солдатами Италии никто не страшен».

В Базилике Максенция[52] к четырем картам, отражающим расширение Рима от самых первых поселений, добавилась еще одна – карта империи, появившейся с завоеванием Эфиопии. Итальянские легионы вновь завоевывали мир.

Настроение в Европе менялось. Германия окрепла и превращалась в реальную угрозу. Италия после победы в Эфиопии тоже выглядела значительно сильнее. Начиналась бесконечная опасная игра по перетасовке военно-политических союзов: Муссолини метался от одного лагеря к другому – то к соглашению с Гитлером, то обратно к единству с Францией и Британией.

В идеологии фашизма появилась новая, или, по крайней мере, значительно четче сформулированная концепция: вопрос расы. Муссолини неоднократно говорил, что его никоим образом не привлекают ни увлечение нацистов евгеникой, ни нападки Гитлера на евреев. Но в числе обоснований захвата Эфиопии была и идея о «цивилизационной миссии» для страны, «веками погруженной во тьму». Речь не шла, разумеется, о смешении итальянцев и африканцев: расовая сегрегация должна была стать неотъемлемой частью более широкого осознания концепции расы. Журналистам, пишущим об Эфиопии, было указано изображать местных жителей невежественными, праздными, «временами свирепыми», с варварскими обычаями и живущими в «примитивной природности». Они, как писал один из таких журналистов, «нечувствительны к физической и душевной боли и почти не знают проявлений радости».

Те же журналисты, впрочем, предпочитали умалчивать о широко распространенной в Эфиопии под названием madamismo проституции: использовании эфиопских женщин итальянскими солдатами и поселенцами. На фотографиях в итальянских газетах эфиопские женщины представали в виде «черных Венер», по большей части обнаженных и потому по определению греховных и развращенных, по контрасту со скромными итальянками-колонистками, прибывающими осваивать новые земли в длинных тяжелых платьях. Те же, кто «загрязнял» расу – преимущественно преступные элементы, а после Эфиопии еще и «небелые» – объявлялись неитальянцами. Итальянец должен был быть «расово чист».

В июне 1936 года, вскоре после возвращения Чиано из Аддис-Абебы, Муссолини отправил Эдду в следующую дипломатическую миссию с целью закрепить итальянский флаг и прощупать настроения еще одного потенциального союзника. На сей раз это была Германия, и Эдде поручалось быть дружелюбной, заинтересованной и очень внимательной. Визит должен был быть mondano-politico, то есть светско-политическим, а Эдда, решил Муссолини, уже подтвердила свою способность справляться с подобного рода заданиями.

По-немецки Эдда не говорила, и в Берлин прибыла одна. Как сообщала Frankfurter Zeitung: «Цель визита состояла в посещении различных организаций национал-социалистического государства», что на Эдду навевало смертельную скуку. Остановилась она у сестры Чиано Марии и ее мужа Марио Магистрати, занимавшего должность первого советника в итальянском посольстве. Весь Берлин был окутан в полотнища со свастикой, изображения свастики были повсюду – от стаканов с водой до постельного белья. Заголовки газет Der Angriff и Der Stürmer были неприкрыто антисемитскими: самые откровенные критики режима уже были в Дахау и Бухенвальде по обвинению в «государственной измене». По улицам маршировали штурмовики, газеты писали лишь то, что им велело пропагандистское ведомство Геббельса, западные дипломаты с трудом могли отслеживать происходящие события. Высокопоставленные нацисты захватили роскошные дома, в которых проводили пышные приемы и вечеринки.

Вскоре после прибытия Эдды в Берлин новый итальянский посол Бернардо Аттолико, опытный и разумный дипломат с не очень приветливыми манерами и вечно угрюмым выражением лица, устроил в ее честь ужин. Одна из гостей, журналистка Белла Фромм, записала у себя в дневнике, что «ярко-блондинистые» волосы Эдды выглядели неестественно. Она показалась Фромм очень похожей на отца, «совершенно неумеренной в потреблении любовников». Для ее развлечения пригласили «лихих летунов в блестящей униформе». Велось много уважительных разговоров об итальянской победе в Эфиопии. «Важная встреча, – отметил Геббельс в своем дневнике. – Германия приняла Эдду в свои объятия». Он знал Эдду еще по своим визитам в Рим, когда она проявила себя «прекрасной хозяйкой», принимая его у себя в квартире в Париоли, где переводчиком служила немецкая няня детей Чиано.

Эдда и жена Геббельса Магда подружились во время предыдущих встреч в Швейцарии. Белокурая, всегда прекрасно одетая Магда была на несколько дюймов выше своего злобно-насмешливого мужа с вывернутой стопой и лицом гнома. Эдда учила ее не обращать внимания на его измены и смотреть на брак всего лишь как на «одно из состояний человека». Магда, утонченная и владевшая несколькими языками, приложила немало усилий в Берлине, чтобы публично продемонстрировать их дружбу и оградить Эдду от навязчивых Риббентропов, которых она считала карьеристами. Вместе обе женщины выглядели элегантно и уверенно. Эдда держалась твердо и с достоинством: сильное лицо, стройная фигура, гипнотизирующий взгляд.

К Эдде и так относились с уважением, но все резко изменилось, когда 9 июня Магистрати сообщил ей, что в ходе перестановок в кабинете Муссолини Чиано получил пост министра иностранных дел. Новость была для нее полной неожиданностью. После этого, как Эдда писала позднее, немцы стали относиться к ней, как к королеве. Ее наперебой обхаживали высокопоставленные нацисты, и Эдда не без удовольствия принимала их лесть. Геббельс устроил в ее честь чайный прием у себя дома в лесистом и озерном районе Берлина Ванзе, на котором среди гостей был и сам Гитлер. Он вел себя с Эддой крайне дружелюбно, предложил ей воспользоваться его личным поездом и выражал свое безграничное восхищение Муссолини. Пригласил ее на прогулку вдоль озера. Геббельс в своем дневнике записал, что Эдда была «невероятно очарована» фюрером. Сама она впоследствии писала, что ей очень понравилось, как Гитлер играл с детьми Геббельса и что эта встреча решительно изменила ее прежнее мнение о нем как о марионетке со скрипучим голосом и чаплинскими усиками. Более элегантный, чем запомнился Эдде при первой встрече, он теперь произвел на нее впечатление «дружелюбного и воспитанного человека света» с «чарующими» голубыми глазами, хорошим чувством юмора и «низким приятным голосом». При всей своей бдительности и остроте характера Эдда оказалась весьма восприимчива к лести. Она, похоже, не замечала многочисленных и вполне очевидных признаков нацистских репрессий, признаваясь позднее, что ее «германофильские симпатии» привели к тому, что она «считала Гитлера настоящим героем».

Что же до Геринга, то он ей показался «кондотьером, выродившимся в экстравагантного сатрапа». Он пригласил ее к себе в Каринхалл, огромное охотничье угодье в окрестностях Берлина с облаченными в средневековые костюмы егерями, где она с изумлением наблюдала, как Геринг менял свои облачения, цвет одного из которых переливался от фиолетового к розовому; все они были увешаны мечами, кинжалами, цветными лентами и прочими аксессуарами и украшениями. Геринг покатал Эдду на своей частной электрической железной дороге – с туннелями, мостами, сигнальными огнями и стрелочными переводами – и рассказал ей, что дорога эта является точной копией местных железных дорог в Германии и что она может оказаться полезной в случае разрушения во время войны основных дорог. Если война начнется, говорил он Эдде, то Германия захватит Мальту и оккупирует Британию, но никогда, ни при каких условиях не станет открывать восточный фронт. Он познакомил ее со своим львом, который принес в зубах и положил Герингу на колени кусок печенья, а знакомства с бизоном ей удалось избежать. Несмотря на «тучность», Геринг показался Эдде «вполне симпатичным»[53].

И Геббельс, и Гитлер сочли Эдду очень милой и sympathique. Но оба были явно недовольны ее чрезмерным макияжем, столь резко контрастирующим с непритязательным, домашним обликом жен нацистов. Геббельс злорадно отметил, что Гитлер по-настоящему ценил его Магду, «ясную и простую женщину», и поэтому «Эдда М. не произвела на него впечатления». Тем не менее они с Магдой дали в ее честь еще и ужин. «Много гостей. И очень жарко», – отметил он по этому поводу у себя в дневнике. Геббельс, писала Марта Додд, дочь американского посла в Берлине, был демагог, который «шипит как змея и воркует как голубь». Вскоре Эдда и Магда съездили вдвоем в Потсдам, и Геббельс заметил, что «их дружба в ближайшее время может оказаться очень полезной».

В дипломатических кругах визит Эдды в Германию оценили достаточно немилостиво. Французский посол Андре Франсуа-Понсе, мастер дипломатических словоизлияний, намеков и нюансов, человек с изысканными манерами и черными вощеными усами, которые он постоянно подкручивал, был тонкий знаток берлинской жизни. В своем отчете в Париж он написал, что «поведение» Эдды «вызвало глубокую обеспокоенность» – имея в виду, по всей видимости, тепло и энтузиазм, проявленные ею по отношению к ее хозяевам. Гранди, извечный завистник супругов Чиано, заявил, что она вернулась «опьяненной» оказанным ей приемом и более чем настроенной на более тесное сближение с Германией. Он был прав: Эдда на самом деле была очарована своими германскими хозяевами, и это многое говорило о том, как легко ее можно соблазнить, о ее жажде восхищения собой и желании быть выслушанной – все это вместе притупляло ее политическую интуицию. В свои двадцать пять она представляла собой странную смесь светской искушенности, погруженности в себя и бесхитростности. Слишком многое случилось с нею, слишком быстро; ей не хватало ни знания самой себя, ни, пожалуй, интеллекта, чтобы это понять.

Эдда, наверное, еще бы задержалась в Германии, если бы не пришедшая из Рима новость: ее семилетняя сестра Анна-Мария слегла с тем, что поначалу приняли за коклюш. Эдда немедленно вылетела в Италию, в аэропорту ее провожали министры, самые знатные члены итальянской общины в Берлине и один из помощников Гитлера с огромной подписанной фотографией фюрера в подарок. Ракеле отвезла Анну-Марию в Тиволи в надежде, что перемена воздуха ей поможет. Но девочке становилось все хуже: головные боли усилились, температура росла. Диагностировали полиомиелит. Ноги Анны-Марии были парализованы. Эдда прибыла из Берлина, Витторио и Бруно прервали свой летний отдых в Риччоне. Муссолини был вне себя от горя, не мог работать и постоянно сидел у постели дочери. Старшие дети говорили, что никогда не видели его в таком отчаянии и в такой ярости от собственного бессилия. Несклонная к проявлениям эмоций семья сгрудилась вокруг постели Анны-Марии, по большей части безмолвно.

Привезенные со всей Италии врачи-специалисты предупреждали: весьма вероятно, что Анна-Мария умрет. Дни шли, семья ждала. «По-прежнему никакой надежды, – записала у себя в дневнике Ракеле. – Бенито в прострации. Он не может прийти в себя от слов Анны-Марии о том, что она предпочтет умереть, чем на всю жизнь остаться парализованной». Когда в Тиволи для обсуждения каких-то срочных дел приехал Чиано, Муссолини с яростными криками выставил его за дверь.

Но Анна-Мария, как и Эдда, унаследовала стальную решимость родителей. Кризис миновал, и через несколько дней ее уже возили в кресле-каталке по саду, а она клялась, что скоро встанет на ноги. Первое время болезнь Анны-Марии держали в тайне, но когда о ней стало известно, полился поток подарков и телеграмм. Королева Елена прислала говорящую куклу. Ракеле вздохнула с чувством облегчения и в знак радости пожертвовала по 200 лир каждой бедной семье Тиволи. Анну-Марию жители города называли «наша маленькая императрица», а Муссолини – «наш отец земной».

К сентябрю 1936 года Анна-Мария поправилась настолько, что в семье сочли возможным для Витторио и Бруно отправиться на Олимпийские игры в Мюнхен. Юношей принимали с почестями и пригласили в канцелярию Гитлера, где в качестве почетного гостя был также приехавший на Игры в Германию принц Умберто. Они побывали на устроенном Геббельсом торжественном обеде на тысячу гостей. Фейерверк в конце вечера был таким экстравагантным и таким шумным, что, казалось, звучит артиллерийская канонада. Затем свой бал устроил Геринг – слуги были в ливреях и напудренных париках. Как заметил Франсуа-Понсе, в Третьем рейхе любили пышные празднества, но никто не любил их так, как толстяк Геринг. Его костюмы и украшения были либо похищены из музеев, либо конфискованы у коллекционеров-евреев. Сам он принимал гостей в необъятной белой униформе, толстые пальцы были усыпаны кольцами и перстнями. Прозванный язвительной Мартой Додд «сгустком плоти», с заплывшим в складках жира лицом и ледяным, безжалостным взглядом, Геринг после бала устроил и специальный чайный прием для итальянцев, на котором его дородная супруга Эмми появилась с золотыми волосами, завитыми в кольца вокруг головы в традиционном германском стиле.

Пока гости попивали чай, в зал из сада внезапно вошла львица и стала тыкаться носом в стоящих у дверей охранников. Витторио и Бруно замерли в своих креслах. Мария-Жозе и принцесса Матильда, вторая дочь Виктора Эммануила, в ужасе вскочили на ноги – как вспоминал впоследствии Витторио, они вели себя, как женщины, увидевшие мышь. Как и Муссолини, Геринг обожал держать у себя диких зверей в качестве домашних животных.

В соревнованиях Берлинской Олимпиады принимали участие 182 итальянских спортсмена, и Муссолини страстно желал, чтобы они выступили успешно. Считалось, что убедительную победу на Играх одержит Германия, и ее спортсмены на самом деле завоевали 33 медали. Итальянцы тоже свою страну не посрамили, получив 22 награды. Наблюдавший за Гитлером Франсуа-Понсе заметил, что фюрер, не спуская глаз, «страстно» следил за выступлениями немцев – смеялся и довольно похлопывал себя по бедрам, когда они побеждали, и хмурился, если проигрывали. Когда Джесси Оуэнс[54] выиграл свой знаменитый забег, стали раздаваться жалобы, что было якобы несправедливо позволить «нелюдям» соревноваться с прекрасными людьми-немцами.

Назначение Чиано на высокий правительственный пост не стало полной неожиданностью. Несмотря на возраст – в свои 33 года он стал самым молодым в Европе министром иностранных дел – он уже успел доказать свою храбрость в Эфиопии, успешно проявить себя на работе в МинКульПопе и продемонстрировать дипломатическое мастерство в Китае. Оглядывая своих вечно препирающихся друг с другом герарков, Муссолини решил, что Чиано будет на этом посту более надежен, чем Гранди, Боттаи или изо всех сил рвущийся обратно во власть Фариначчи, и уж, во всяком случае, более послушен и податлив. Чиано молод, обучаем, муж его любимой дочери и сын одного из немногих людей, кому Муссолини доверял.

Однако новость о новом назначении Чиано не была встречена всеобщим одобрением. В Риме, городе, известном бесконечными распрями и интригами, его считали слишком тщеславным, слишком амбициозным, даже чересчур интеллектуальным. Но Муссолини знал, что Чиано относится к нему с уважением, благодарностью, даже благоговением. Насмешливо окрещенный в Риме generissimo, то есть «самый щедро одариваемый зять», по аналогии с генералиссимусом Чан Кайши, он занимал теперь важнейший политический пост в Италии, уступающий по значимости лишь самому дуче. Римляне, однако, задавались вопросом: обладает ли Чиано тем, что необходимо для выработки последовательной и эффективной политики, а также для ее проведения в период нарастающей международной неопределенности.

Первое же испытание Чиано не заставило себя долго ждать. 17 июля 1936 года генерал Франциско Франко поднял в Испанском Марокко восстание против избранного в Испании Республиканского правительства и попросил у Муссолини помощи в переправке своих войск через Гибралтарский пролив. Чиано был склонен реагировать немедленно, но Муссолини выжидал, несмотря на призывы к действию со стороны своих ополченцев и Ватикана, рвущегося защитить оказавшееся под угрозой испанское духовенство. Когда стало ясно, что Франция стала на сторону республиканцев, а Германия готовится отправить помощь Франко, Муссолини согласился послать двенадцать самолетов для переправки войск генерала. Это должно было держаться в тайне, но два самолета потерпели аварию, и все вышло наружу.

Франция предложила создать «международный комитет невмешательства», официально ее предложение поддержали Британия, Италия, Германия и Советский Союз, но оружие продолжало поступать в Испанию как для республиканцев, так и для националистов. Опасаясь, что левое правительство Испании создаст оплот коммунизма в Средиземноморье, и воодушевившись разговорами Франко об установлении режима фашистского толка, Чиано и Муссолини стали призывать добровольцев отправиться сражаться на стороне националистов. Понимали ли эти добровольцы, куда и за что они едут воевать, кроме данных им обещаний о хорошей оплате, так никогда и не стало ясно. И дуче, и его министр иностранных дел были убеждены в новой быстрой и легкой победе, из которой Италия выйдет еще более окрепшей. Однако дни шли, война разрасталась, Франко спешить был не склонен, предпочитая подавлять провинцию за провинцией, и на фронт отправляли все больше и больше итальянцев. Война также вызвала из состояния апатии и бессилия итальянских антифашистов, многие из которых вернулись из эмиграции в Соединенных Штатах, Франции и Латинской Америки, чтобы сформировать собственные батальоны для борьбы с Франко. Одни итальянцы готовились сражаться с другими.

В Эфиопии Муссолини приказывал своим войскам действовать безжалостно. В Испании, когда его спросили, как нужно поступать с захваченными итальянцами-антифашистами, он ответил: «Расстреливать. Мертвые не говорят». Один из самых жестоких командиров ополчения Арконовальдо Бонаккорси докладывал Чиано о проводимых им ежедневных «радикальных зачистках враждебных элементов». Чиано не возражал. Война становилась все более и более кровавой, но итальянская пресса продолжала публиковать статьи о защите цивилизации от варварства коммунизма. Как говорил позднее писатель Леонардо Шаша, Гражданская война в Испании стала позорным пятном в истории итальянской журналистики, отказавшейся от честного и объективного изложения событий ради пропаганды и триумфалистской риторики.

Эдда тем временем все больше и больше ощущала свой растущий статус доверенного лица и эмиссара отца. Ракеле, как и раньше, почти не покидала виллу Торлония и по-прежнему относилась к римскому свету с нескрываемым презрением – она предпочитала общество своих кур и кроликов, и Эдда все более и более явственно входила в роль первой леди. И, хотя продолжала утверждать, что вмешиваться в дела государства отец ей никогда не позволяет, она постепенно обретала репутацию тайного манипулятора итальянской политики. Муссолини ее растущая слава явно нравилась. Увидев в немецкой газете Weltwoche восторженную статью, в которой Эдду характеризовали как женщину со многими поклонниками, но с немногими друзьями, он отправил ей вырезку с дружеской припиской: «Ты становишься легендой». «Графиня Чиано, – писала газета, – одна из самых странных и самых привлекательных женщин нашего времени». Острая на язык герцогиня ди Сермонета, встретившись с Эддой на балу, заметила, что она «преобразилась, была теперь много лучше одета, волнистые волосы завиты; она уже почти красавица, но ей все так же не хватает изящества». Власть, пусть даже и такая неопределенная, не только придала Эдде уверенности, но и улучшила ее внешность.

И хотя другие газеты писали и о bravi figlioli, хороших парнях, Витторио и Бруно, в то же время они отмечали, что только Эдда, «лучший советник» Муссолини, обладает амбициями, гордостью и внутренним огнем отца. Швейцарская Berner Tagblatt сообщала, что, даже когда Муссолини отдает строжайшее распоряжение никого к себе не пускать, Эдду он принимает незамедлительно, каким бы незначительным ни был ее вопрос. «Все знают, – писала газета, – что ее отец правит Италией, но Эдда правит отцом». Она стала, по словам цюрихской газеты, «самой влиятельной женщиной Европы».

В октябре Чиано совершил первый официальный визит в Германию для подписания соглашения о сотрудничестве с испанскими националистами и для укрепления растущих связей Муссолини с Гитлером. Момент для Италии был напряженный: войны в Эфиопии и Испании отдалили ее от Франции и Британии, и она чувствовала себя в изоляции.

Гитлер пригласил Чиано в свою баварскую резиденцию в Берхтесгадене. Чиано привез с собой перехваченные итальянской разведкой тридцать два документа, подтверждающие враждебное отношение Британии к Германии. Гитлер в разговоре назвал Муссолини «ведущим государственным деятелем в мире» и сказал, что единению западных либеральных демократий нужно противопоставить основанный на антикоммунизме германо-итальянский альянс. Перед расставанием Гитлер подарил Чиано «Майн Кампф» с автографом, но помощнику своему сказал, что не выносит запах китайского лосьона после бритья. Чиано со своей стороны – так, во всяком случае, услышал один из его сопровождающих – пробормотал: «Идиот». «Следует ли нам считать Чиано великим человеком?» – спросили на пресс-конференции пресс-секретаря правительства Германии. «Нет, – ответил тот, – но он должен быть уверен в том, что мы так считаем». Как бы то ни было, был сделан, как сообщал в Париж Франсуа-Понсе, еще один шаг к созданию блока центральных держав: «Ils marchent donc ensemble».[55]

В отличие от Эдды, Чиано не информировал нацистское руководство обо всех своих встречах. Риббентроп, будущий министр иностранных дел Германии, ему сразу категорически не понравился, он обозвал его глупцом; Геринга обругал «толстым, грубым буйволом», способным, но интересующимся исключительно деньгами и побрякушками; он с опаской отнесся к «низкорослому, с лицом цвета оливок» калеке Геббельсу, лишенному «дурацкой откровенности своих коллег». Ему было совершенно очевидно, что Гитлер кровожаден и немного безумен. Германия, пришел он к выводу, находится «в руках людей очень посредственных, и мы должны этим воспользоваться». Оказавшись совершенно не в состоянии увидеть, понять и оценить растущую мощь этих людей в Европе, он вернулся со словами, что брутальных немцев легко могут переиграть более хитрые и изворотливые итальянцы. Грядущую опасность он сумел разглядеть ничуть не лучше Эдды.

В июле 1936 года Гитлер подписал с австрийским канцлером Куртом фон Шушнигом договор о признании суверенитета Австрии, но с совершенно очевидным прицелом на будущую ее аннексию. Муссолини не вмешивался, давая понять, что готов уступить Австрию, как неприятное, но необходимое пожертвование в пользу растущей близости с Германией. Эдда не ездила с Чиано в Германию в сентябре, но в ноябре она отправилась с ним в Вену. Приняли их холодно, Шушниг жаловался на нацистское вмешательство. У Чиано случилось обострение хронического заболевания уха. Сопровождавший их в поездке журналист Джованни Ансальдо отметил, что на фоне остальных жен дипломатов Эдда заметно выделялась. Она была tipo singolare – единственная в своем роде.

Эдда визит воспринимала в своем духе – ей было безумно скучно. После нескольких лет в Шанхае она любила говорить о себе, что может «разговорить и камень», но тем для разговора с Шушнигом она найти не смогла и назвала его нудным и тягомотным. Ей подготовили утомительную и унылую программу посещений школ, музеев и всякого рода организаций. Ей все это было ненавистно, но каждый день в восемь утра у отеля поджидал черный лимузин с сидящей в нем принцессой Штаренберг, членом Федерального совета. Принцессе было хорошо за 60, по словам Эдды, она была «менее приветлива, чем автомат, сухая, жесткая и отчужденная», и в разговоре с нею было совершенно невозможно выйти за пределы строго установленных формальностей. И дело было не только в принцессе: где бы Эдда ни оказалась, везде встречали ее с «ледяной холодностью».

Однажды утром их автомобиль замедлил ход, въехал во двор, и вдруг Эдда с огромным облегчением и радостью увидела в окнах у нее над головой улыбающиеся, смеющиеся лица и приветливо машущих ей рукой мужчин и женщин. «Я почувствовала, – писала она в воспоминаниях, – будто я просыпаюсь от кошмара». Она спросила, кто эти люди, и принцесса ответила, что это пациенты психиатрической клиники. Когда, по возвращении в Рим, она весело пересказывала эту историю Муссолини, «он хохотал, как ребенок».

Вскоре после выздоровления Анны-Марии Ракеле попросила Муссолини отказаться от своей роли руководителя Италии. «Темных туч на горизонте вроде бы нет», – говорила она. Дуче шел шестой десяток, и, хотя внешне он был вроде здоров, время от времени его мучили приступы вскоре выявленной язвы. Какое-то время Муссолини даже раздумывал над просьбой Ракеле, но разговор с созванными Стараче на виллу Торлония герарками убедил его остаться. В любом случае, объяснял Муссолини жене, дел еще много. Он должен завершить поставленную перед собой задачу. Подлинно фашистской Италии, о которой он мечтал, еще не было.

Заняв пост министра иностранных дел, Чиано сказал другу, что его палаццо Киджи станет «самым фашистским из всех фашистских министерств». К 1936 году традиционная дипломатия старой школы с ее протоколом и тонкостями, вышколенными манерами, сетью связей и отношений, общим языком – и все это ради сохранения равновесия и баланса сил – по всей Европе сходила на нет. В первые десять лет существования режима Муссолини произвел в министерстве ряд изменений, дав важные посты молодым перспективным фашистам, Гранди на посту министра тоже совершил ряд перестановок. Но на практике итальянские дипломаты были по-прежнему по большей части выходцами из тесного, обеспеченного социального круга. Министерство оставалось таким же, каким оно было всегда: националистическим, скорее, чем фашистским, продолжая традиции, заложенные чередой либеральных правительств. Все это должно было измениться. И хотя внешняя политика теперь занимала его куда больше, чем внутренняя, Муссолини был готов предоставить Чиано определенную свободу, продолжая, впрочем, пристально за ним приглядывать. Чиано намеревался в полной мере воспользоваться этой свободой.

У Чиано было много сильных качеств, и до сих пор они служили ему верную службу. Прекрасный организатор, он работал добросовестно и быстро, мгновенно схватывал и обрабатывал информацию, умел хорошо говорить, нравиться и знал, как очаровывать людей. Но в то же время он был слаб, избалован, легко поддавался лести, самовлюблен, чрезвычайно болтлив и, как и Муссолини, в высшей степени нетерпелив. Он мог быть импульсивно щедр и в то же время проявить жестокость. Ему также не хватало политической проницательности. Как говорил о нем позже Боттаи, он был «человек противоречий», с живым умом и ленивым интеллектом, с широким знанием культуры и минимальным представлением о жизни. Он мог вспомнить поверхностные детали, но его редко занимала суть дела. Он был «элегантен в одежде, но груб и вульгарен в разговоре». Пытаясь нравиться всем, пытаясь доказать, что он больше, чем муж Эдды и сын Костанцо, он в итоге не нравился никому.

Одним из первых его шагов в палаццо Киджи стала более плотная концентрация власти. Дипломатов старшего поколения либо отправили в отставку, либо перевели на незначительные посты, и вместе с ними из министерства ушли традиционная осторожность и вдумчивость. (Но, как было сказано в отправленном Боккини анонимном письме: «Пока у нас есть Человек [Муссолини], мы можем быть спокойны. А потом?»)

Те, кто пришел на смену ветеранам, были ставленниками Чиано, молодыми и послушными. Один из них – Филиппо Анфузо, фигура неоднозначная, человек умный, четко формулирующий свои мысли и предельно циничный, с тонким лицом и жестким взглядом, работавший с Чиано еще в Китае. Его Чиано поставил во главе кабинета. Второй – Раймондо Ланца, энергичный, необузданный, привлекательный, с живой мимикой, зализанными назад вьющимися волосами и ярко-голубыми глазами, незаконнорожденный сын одного из последних великих князей Сицилии. В жизнь супругов Чиано Ланца вошел, появившись однажды у них дома с полученной из Америки коллекцией джазовых пластинок, которые он таскал за собой по римским вечеринкам в специально сшитой сумке из крокодиловой кожи. Он постоянно держал за собой номер в «Гранд-отеле», который наряду с гольф-клубом в Аквасанте, палаццо Колонна и купальнями в Кастель-Фусано стал одним из постоянных мест развлечения и отдыха для высших чинов МИДа.

Из всех новых друзей Чиано Эдда больше других сблизилась с Ланцой. Оба были энергичными, беспокойными, терпеть не могли дисциплину и формальности, и оба были полны решимости утвердить свою личную свободу. Дружба их вскоре переросла в то, что сами они называли «определенная животная притягательность», которая приводила к объятьям и поцелуям, на которых они, впрочем, останавливались, осознавая, что большая близость приведет к немыслимым осложнениям. Как доносили Боккини информаторы, Ланца был «новым увлечением Чиано, и потому к нему нужно относиться терпимо», но он был денди, крутился в светских кругах и слишком свободно пользовался в своих делах именем Чиано. Жизнь Ланцы, писали информаторы, была полна «разгула и азартных игр».

В свои теперь многочисленные поездки по стране и за границу Чиано любил брать с собой свиту сопровождающих, с которыми засиживался до глубокой ночи. Одним из них был Алессандро Паволини, в прошлом жестокий флорентийский сквадрист, а теперь правая рука Чиано. Как и Чиано, Паволини вернулся с фронтов Эфиопии с несколькими медалями, но в то же время с затаенной обидой на своего покровителя, жалуясь, что тот лишил его возможности совершить ряд особо впечатляющих подвигов.

Привычно неторопливая, кропотливая работа министерства иностранных дел была забыта во имя быстрых, часто плохо подготовленных шагов. Чиано предпочитал прислушиваться скорее к собственной интуиции, чем к советам других. Дела терялись, важная информация игнорировалась. Традиционные дипломаты, утверждал Чиано, не смогли утвердить образ сильной новой Италии, ее подлинно фашистский дух. Из приносимых ему на утверждение речей он безжалостно вымарывал все дипломатические красивости. Скоро палаццо Киджи превратился в клубок интриг, зависти и взаимной неприязни, скрываемых за фасадом коллективного энтузиазма. Сам Чиано предпочитал не обращать внимания на иронические замечания сотрудников и напускал на себя совершенно ему не идущую важность. Как заметил один из дипломатов, министерства иностранных дел больше не было, «был только министр… на место традиции пришли ежедневные изобретения». Чиано, по словам его критиков, был il cretino arrivato, кретин-новичок, с хорошими намерениями, неуемными желаниями, бесконечной говорильней, шквалом приказов и закатываемыми сценами. Развращенный своей «чудовищной» властью, он разрушал полувековую историю ответственной итальянской дипломатии.

В немалой степени враждебное отношение к нему исходило и со стороны других герарков, считавших, что своим назначением он обязан исключительно браку с Эддой. Он же, в свою очередь, не скрывал своего отношения к ним, как к важничающим и бессмысленным занудам. Хотя внешне его отношения с Дино Гранди были вполне вежливыми и учтивыми, считавший себя более достойным поста министра, дипломат скоро стал говорить, что Чиано слишком раболепно следует указаниям Муссолини, и что власть лишь подчеркнула и усилила слабые стороны его натуры. Чиано, со своей стороны, утверждал, что Гранди «совершенно неинтересен и обладает интеллектом комара». Ходили слухи, что Эдда вмешивается в министерские назначения; у нее, безусловно, было собственное мнение о герарках, и она с готовностью делилась им и с отцом, и с мужем. Хотя дипломатические тонкости ее быстро раздражали, обратившись к проблемам, она проявляла проницательность и дальновидность.

Вся эта внутриминистерская вражда, конечно же, не ускользала от внимания иностранных послов в Риме, которые, привыкнув к льстивому обхождению, вдруг обнаружили, что ими пренебрегают, а то и игнорируют. Особенно это касалось представителей малых стран, на которых Чиано не обращал почти никакого внимания и очень редко соглашался на встречу с ними. Уильям Филлипс, недавно назначенный посол США, докладывал в Вашингтон, что ему довольно трудно принимать Чиано всерьез: он «не столько министр иностранных дел, сколько молодой человек с бегающими глазками», без «каких бы то ни было моральных или политических принципов». Большее впечатление на него произвела Эдда, которую он назвал человеком «с умом и наблюдательностью». Стали даже поговаривать о ее визите в США, страну, о которой Муссолини, как писал Филлипс, был «поразительно мало информирован». На приемах, которые они с женой давали в честь Чиано, пара, как холодно замечал Филлипс, рассчитывала увидеть своих «молодых друзей» и с неохотой общалась со старшими по возрасту и более серьезными гостями. «Они могут делать что хотят, – писал он, – и считается не очень разумным открыто их критиковать». Еще одним важным дипломатом, на которого Чиано не сумел произвести благоприятное впечатление, был посол Германии, прусский аристократ Ульрих фон Хассель, глубоко верующий христианин, не очень ладивший с Гитлером и нацистами. Чиано знал, что фон Хассель был большой знаток Данте, и говорил по этому поводу: «Я не доверяю иностранцам, которые читают Данте. Они пытаются ублажить нас поэзией». Фон Хассель, со своей стороны, пренебрежительно назвал его «наглым юнцом».

Оказавшись в центре всеобщего внимания и осознавая, что они теперь превратились, по сути дела, в связующее звено между фашистской администрацией и римским обществом, Эдда и Чино стали уверенно задавать в этом обществе тон и стиль. Стиль этот был полный сплетен, циничный и все более и более развращенный. Как писал живший в Риме немецкий журналист Ойген Дольман, окружающие их люди были «легкомысленны, распутны, безответственны, наделены физической красотой и обаянием, но обделены интеллектом». Камарилья Чиано копировала каждый его жест, костюмы себе шила там же, где и он, в портновской фирме Caraceni, а стриглась у его любимого парикмахера Бьянкафиоре. Они были, «как попрошайки», писала Сюзанна Аньелли, жадно ждущие приветствия Чиано. Одевались в шелковые рубашки, белые пиджаки и двухцветные ботинки, а в фашистскую форму облачались только в случае необходимости. Они злоупотребляли его простодушием и тем, что он был абсолютно неспособен понять, что на самом деле они не были его друзьями, а просто использовали его. Себя они называли CAC, club dei amici di Ciano, клуб друзей Чиано, и круг этот включал в себя гарем породистых праздных женщин. «Малый Трианон» в салоне Изабеллы Колонны стал местом, где все превращалось в шутку, где выигрывались и проигрывались состояния и делались новые назначения, и где аристократы заигрывали с несколькими заискивающими привилегированными герарками. Сама Изабелла была здесь «царицей Черной знати», щедрой и очень религиозной. Как однажды презрительно заметила Ракеле Эдде, «от твоих графьев и маркизов несет парикмахерской».

Сама Эдда редко появлялась в палаццо Колонна, предпочитая вести собственную жизнь. Она по-прежнему играла, часто делала высокие ставки и постоянно проигрывала. Хозяйки салонов устанавливали игральный стол в отдельной комнате, чтобы неодобрительно относящийся к страсти жены Чиано не был свидетелем ее растущих проигрышей.

Вместе Эдда и Чиано устраивали роскошные приемы на вилле Мадена, традиционной резиденции министра иностранных дел, и многие еще недавно воротящие от них нос аристократы наперебой рвались в общество этих двух современных модных молодых людей, столько сделавших для того, чтобы избавить Италию от репутации страны, «превращенной в казарму и управляемой отставным капралом-берсальером», и которые, как и они, могли свободно и уверенно общаться с англичанами и французами. Как и Чиано, Эдда часто служила примером для подражания, как и его, ее не все любили, особенно другие герарки. Когда ей по обязанности приходилось бывать в Квиринальском дворце, придворную жизнь она находила убийственно скучной и жаловалась, что еды всегда не хватало: как только король быстро поглощал скудные блюда, тарелки немедленно уносили.

Находящимся в самом сердце властной структуры Италии Эдде и Чиано наступивший 1937 год сулил только хорошее. Чиано наслаждался хореографией власти больше, чем ее сутью, и ему еще предстояло понять, что на самом деле он являлся всего лишь репродуктором идей и планов Муссолини. Эдда, впрочем, была не совсем счастлива. Она все больше отдалялась от Чиано, ее все больше раздражало его тщеславие, а его политическое чутье казалось ей явно несоответствующим его должности. Даже дети не доставляли ей удовольствия. Большую часть времени Чиччино и Диндина проводили с няней. В Китае Эдда пристрастилась к алкоголю и теперь чувствовала, что он помогает снимать чувство неудовлетворенности – хотя она знала, в какой степени отец не одобряет эту привычку, и держала себя в руках. Она ходила по магазинам, дарила подарки, внешне изображала легкость и радостное настроение, хотя на самом деле большую часть времени была в откровенно дурном расположении духа. Ложилась она очень поздно, спала все утро и появлялась уже только к обеду в темных очках. Она легко впадала в состояние скуки, ее раздражали условности и слишком аффектированные проявления чувств; она могла быть остроумной, ироничной и оживленной с друзьями, резкой и невежливой с посторонними; чувство эйфории быстро уступало место разочарованию и неуверенности в себе, столь часто преследовавшим ее в детские годы. Часто недовольство выплескивалось вспышками гнева – на себя саму и особенно на мужа.

Доносившиеся слухи о собственном скандальном поведении приводили ее в отчаяние, заставляли чувствовать себя ущербной и несчастной и вновь провоцировали дерзкие, вызывающие выходки. Встречи с любовниками давали ощущение полноты жизни, а риск быть обнаруженной лишь добавлял остроты. Вот характерный эпизод: однажды служанка, зная, что Эдда дома и не в состоянии ее найти, пошла за помощью к Чиано. Вместе они обыскали все комнаты и в конце концов нашли ее, скорчившуюся в шкафу, в слезах, как маленький ребенок. Слезы были для нее делом интимным и сугубо личным. Но сдерживать их, как ее учили с самого раннего детства, иногда оказывалось невыносимо трудно. И ей было всего 26.

Лучше Эдда чувствовала себя в путешествиях. Венеция стала одним из центров фашистского общества, и летние сезоны там были особенно эффектны и притягательны. В один из приездов Эдда познакомилась там с Барбарой Хаттон[56], и две женщины подружились. Когда в Венецию в свой медовый месяц приехали герцог и герцогиня Виндзорские[57], супруги Чиано были в числе небольшого числа гостей на данном в их честь ужине. У Хаттон был небольшой домик на острове Лидо, прямо перед отелем «Эксельсиор», и они с Эддой днем нежились на пляже, а потом отправлялись на балы и приемы, которые каждый вечер проходили в различных дворцах вдоль Гранд-канала. Пожалуй, самым пышным и в то же время самым веселым из них было празднество, устроенное Эльзой Максвелл[58], решившей в это лето оживить свой ежегодный бал-маскарад в палаццо Вендрамин-Калерджи звуковыми эффектами: за тяжелыми гардинами в зале были спрятаны ульи с пчелами; их гармоничное жужжание должно было служить музыкальным сопровождением для развлекающихся гостей. Но один улей перевернулся, пчелы вылетели и стали нападать на гостей, так что некоторые в панике попрыгали в Гранд-канал.

Но особенно Эдда любила ездить на Капри. Остров очаровал ее еще во время медового месяца, и с тех пор она ездила туда при любой возможности. Чаще всего одна, иногда брала с собой Раймонду и Фабрицио с няней.

Хотя Капри начал притягивать к себе гостей еще в семнадцатом веке, а в восемнадцатом стал одним из обязательных мест посещения для отправлявшихся в Гран-тур аристократов, только в конце девятнадцатого он стал популярным местом паломничества отдыхающих. Они приезжали сюда на пароходе через Неаполитанский залив, чтобы полюбоваться Голубым гротом, сдвоенными скалами Фаральоне и взобраться вверх по головоломному серпантину из семисот ступеней к Садам Августа в Анакапри. За много лет до Эдды, находясь на отдыхе в Лапландии, шведский врач-психиатр Аксель Мунте прочел об охватившей Неаполь холере и отправился на юг работать волонтером в инфекционной больнице. Приехав в 1902 году на Капри, он купил на пике Анакапри разваленную часовню Сан-Микеле, стал выращивать виноград и бороться с местным обычаем ослеплять куропаток и превращать их таким образом в приманку для журавлей, мухоловок и других перелетных птиц, зимние маршруты которых пролегали через остров.

Максим Горький, освободившись из тюрьмы после потерпевшей поражение русской революции 1905 года, приехал на Капри со своей любовницей. Ему понравился здешний климат, он решил, что лучшего места для писательской работы не найти, а на имевшиеся деньги оплачивал приезд сюда оказавшихся без гроша русских эмигрантов. Другие иностранцы, по большей части немцы и американцы, приезжали просто как туристы, влюблялись в остров и оставались здесь жить. Как писал впервые попавший на Капри в 1890-е годы английский писатель Норман Дуглас, это было место «очаровательных маргиналов разных национальностей», в полном счастье за сущие гроши живших здесь в раскинутых по холмам белых домиках с плоскими крышами, формируя «своенравные маленькие сообщества», в которых обсуждалось необъятное количество кокаина и героина, потребляемого на легендарных вечеринках. Кафе «Моргано» на главной площади Джозеф Конрад назвал «средоточием скандалов – интернациональных, космополитичных, библейских», а сам Капри – «каким-то голубым кошмаром, пронизанным вонью и духами». Нормальных дорог не было, и продукты перевозили на ослах, названных именами римских императоров.

С началом Первой мировой войны почти все иностранцы разъехались. Некоторые – в том числе Дуглас и Горький – вернулись после ее окончания. Вслед за ними последовали и другие. В 1920 году Капри все еще оставался выселками – скалистыми и примитивными, здесь не хватало воды, все выглядело, да и на самом деле было еще очень бедным. Но гранд-отель «Квисисана», некогда служивший санаторием для больных тифом и ревматизмом, уже выкупила миланская компания SIPPIC. Она же приобрела местную электростанцию и фуникулер, перевозивший приезжих из порта Марина-Гранде на главную площадь. Опасаясь, что активность SIPPIC может нанести острову непоправимый ущерб, местные жители созвали некий конгресс, на который пригласили писателей, художников и архитекторов со всей Европы. Среди них оказался и футурист Маринетти, который, как вспоминал один из участников, при полной луне вышагивал по берегу, воспевая оды небоскребам. Остров быстро стал привлекать и фашистов, в том числе молодого владельца отеля по имени Теодоро Пагано. Он принимал участие в Марше на Рим, и на Капри стал сооснователем первой фашистской ячейки fascio.

В сентябре 1924 года на острове побывал Муссолини. Прилетел он сюда на гидросамолете, и в Марине-Гранде его встречал князь Руффо ди Калабриа, постоянный обитатель отеля Albergo Splendido. На фуникулере дуче поднялся на террасу с видом на Неаполитанский залив и признался, что совершенно очарован. Маленький – протяженностью всего пять миль – остров он решил сделать витриной новой фашистской Италии, куда иностранцы смогут приезжать, наслаждаться итальянской кухней и собственными глазами увидеть культуру и мирный характер режима. За обедом в «Квисисане» он спросил Пагано: «Что нужно Капри?» – «Порт и пресная вода, дуче», – ответил тот. «Я посмотрю, что можно сделать», – сказал Муссолини.

На посыпавшиеся из Рима щедрые инвестиции островитяне построили настоящий порт, установили цистерны для сбора дождевой воды, замостили дороги, пустили рейсовый автобус, построили новые дома и отели. Традиционные мелкие ремесла по производству шелка, коралловых украшений и известняка постепенно исчезли. Зато – самое важное – на острове стали активно высаживать цветы, деревья и травы: эвкалипты, миндаль, кипарисы, дубы, олеандры, розмарин, мирт и можжевельник, глицинии и бугенвилеи. В отеле «Квисисана» появилось центральное отопление, лифты и небольшой театр, на его теннисных кортах видели танцующую Анну Павлову. Бармен отеля, ветеран трансатлантических круизных рейсов, изобрел коктейль Милан – Турин, в который входили вермут Punt e Mes, кампари, лимонный сок и газированная вода. Археологи вели раскопки в доме императора Тиберия. Приезжали Дягилев и Стравинский, британская актриса и певица Грейси Филдс, французская актриса и писательница Колетт, французская писательница Маргерит Юрсенар вместе со своей переводчицей и любовницей Грейс Фрик. В жаркие летние вечера Фаральоне и Голубой грот подсвечивали, чтобы ими могли любоваться ужинающие на яхтах туристы.

Опубликованная в 1929 году книга Акселя Мунте «История Сан-Микеле» быстро выдержала семь изданий, и, хотя местные жители были в ярости из-за его нападок на охоту на перелетных птиц, Муссолини книга понравилась, и он решил запретить охоту на острове. Свой дом Мунте превратил в птичий заповедник, из-за ненасытных сексуальных аппетитов островитяне прозвали его Il Caprone, козел. К концу 20-х годов на Капри было восемьсот постоянно проживающих иностранцев и бесчисленное количество летних гостей, наслаждающихся ароматами герани, петуний и роз, а если они оставались на сентябрь, то и белых цикламенов. Морис Шевалье провозгласил, что Капри «достоин быть французским». Остров, как писала жена шотландского писателя Комптона Маккензи Фейт, был «погружен в атмосферу постоянного празднества, фестивалей, оргий и разгула».

Фашистское присутствие на острове тем временем становилось все более ощутимым. Должность подесты получил низкорослый, но очень приятный на вид неаполитанский аристократ Марино Дусмет, а Теодоро Пагано стал секретарем местного отделения Фашистской партии. Директор SIPPIC, еще один «фашист первого часа» Альберто Фассини, выкупал землю и отели и строил новые дома. Страстный фашист Пагано при первой же возможности устраивал парады чернорубашечников. Колокольный звон регулярно созывал островитян на всеобщие собрания. Дусмет, не менее ревностный службист, вставал до рассвета и проверял чистоту улиц и порядок на острове. Босоногие дети превратились в аккуратных членов «Балиллы», а многодетные матери регулярно получали подарки. Капри, как писал Маринетти, становился VI-RI–LIS-SI-MA, то есть пышущим жизненной силой, но в то же время Fascistissima, самым что ни на есть фашистским. Долгое пребывание на острове императора Тиберия всячески замалчивалось, так как он, по словам писателя Альберто Моравиа, был «главным мастером порока… самых фантастических извращений».

Пагано, как он скоро выяснил, пришлось иметь дело с набором эксцентриков и всевозможного рода странных личностей, которых зачастую было непросто заставить соблюдать фашистские порядки. Среди послевоенных новых поселенцев было много иностранцев, бежавших от репрессивных сексуальных нравов своих стран. Многих привлекло упоминание Капри в андеграундном издании книги «Третий пол», своеобразном путеводителе по сексуальным приключениям[59]. Германия, утверждали фашисты, отправляет сюда своих «педерастов и художников-мазохистов», Англия – «нежелательных элементов».

Жена Дусмета развязала кампанию «моральной дезинфекции». Несколько самых отъявленных эксгибиционистов были высланы, роман Комптона Маккензи «Пламя весталок», где описывались разразившиеся на острове скандалы из-за секса втроем, был запрещен. Гомосексуализм в Италии не был преступлением даже по новому, принятому в 1930 году уголовному кодексу, но в общественном сознании стоял в одном ряду с другими перверсиями: фетишизмом, зоофилией, некрофилией. Дошло до того, что римский карабинер с пышными бакенбардами по имени Джузеппе Дози, возглавлявший полицию нравов, занятую зачисткой проституции и борделей, прибыл на остров расследовать «сексуальных дегенератов, педерастов, гомосексуалистов и прочих sporcaccioni, грязных подонков».

Дози завоевал дурную славу, маниакально сосредоточившись на деле жившего на Капри ирландского священника, который был пойман на сексуальном приставании к девочке. Выяснилось, что человек этот был вовлечен в целый ряд недавних изнасилований и убийств детей в Риме. Поведение Дози тем не менее становилось неуправляемым, и его отозвали в столицу, где он написал четырехсотстраничную книгу, полную скандальных разоблачений, с подробными описаниями изнасилований, абортов и сексуальных связей с несовершеннолетними. Боккини книгу публиковать запретил, а самого Дози упрятал в психиатрическую клинику. Боккини отправил Муссолини доклад, на котором тот начертал резолюцию: «Действуйте решительно». Тем не менее присутствие иностранцев на Капри было жизненно важно для экономики острова, и никаких других шагов предпринято не было. Женщины перестали носить монокли и пользоваться сигаретными мундштуками и вообще держались скромнее. Дусмет был достаточно умен, чтобы понимать, что обаяние и притягательность острова зиждется именно на смеси искусства, культуры и дозволенности.

Приглашение Эдде и Чиано провести медовый месяц в отеле «Квисисана» в 1930 году было блестящим ходом со стороны Фассини. На Капри было то, что больше всего любила Эдда: отказ от условностей, терпимость и развлечения. Это была удачный шанс приблизиться к Шанхаю. При первой же возможности она отправлялась из Рима поездом в Неаполь – обычно в специальном вагоне – затем на пароходе через залив. Иногда привозила с собой римских друзей, чаще всего это была Гита Каррел, фотограф, специализирующаяся на портретах светских женщин. Вместо водных экскурсий, куда отправлялись остальные, Эдда предпочитала танцевать до глубокой ночи, играть в покер и ложиться спать с рассветом.

В 1937 году Фассини, чей сын Мунцио дружил с Чиано, подарил ей участок земли над вторым портом Капри Марина-Пиккола, которым пользовались, когда сильные ветры с северо-востока делали швартовку кораблей в главном порту Марина-Гранде невозможной. Эдда пригласила Дарио Патера, друга матери, архитектора, известного своими недорогими и хлипкими домами в Африке, и попросила его спроектировать дом для нее. Первое его строение было настолько непрочным, что дом признали небезопасным и вместо него возвели похожее на коробку строение с величественным видом на Неаполитанский залив. Эдде нравилась модернистская фашистская архитектура. Ее большой двухэтажный дом был покрыт ослепительно-белой краской – как снаружи, так и изнутри. Окружал его обширный сад с небольшим виноградником и террасой, где она установила кресло-качалку. Островитяне жаловались, что дом выглядит совершенно неуместно на фоне столь любимых ими строений в помпейском и мавританском стиле, и еще больше роптали, когда ей удалось закрыть ведущую к дому общественную дорогу и сделать ее частной. Но в целом они были рады столь яркому и знаменитому соседству, и не очень судачили о ее поведении, отмечая лишь высокую стройную фигуру, низкий голос и орлиный нос. Директор «Квисисаны» Джорджио Кампионе потакал любым ее капризам, вплоть до того, что согласился установить в саду отеля клетку для ягуара, присланного ей в подарок из Бразилии. Популярностью зверь не пользовался, и однажды утром его нашли мертвым: кто-то накормил его отравленными фрикадельками.

Эдда хотела, чтобы дом ее утопал в ярком свете, и обставила его светлой деревянной мебелью и диванами с цветастой ситцевой обивкой. Пол был паркетный, плитка разукрашена рыбками, все тарелки разных цветов. На окнах она установила электрические жалюзи, какие в Италии до сих видели только в американских фильмах. Для отопления зимой в доме имелись большие открытые камины, снаружи по стенам вились глицинии. На колоннах у входа в дом установили двух больших каменных орлов с распростертыми крыльями. Ее охранника, бывшего карабинера по имени Костанцо Стрина, местные жители прозвали u maiale, свинья, потому что однажды он на пари за один присест съел сотню равиоли. Слухи об экстравагантности Эдды, далеко не все правдивые, распространялись по острову. Болтали, что она закупила инкрустированные золотом коралловые дверные ручки по три тысячи лир за штуку.

Чиано приезжал на Капри ненадолго, максимум на день. Добирался он на гидросамолете из Остии до Марины-Пикколо, облаченный в белый костюм «сафари» и роскошные белые ботинки. Пока его на гребной лодке доставляли к гавани, зеваки с берега приветствовали его фашистским салютом.

Эдда была не единственная из фашистских знаменитостей, привлеченная расслабленной атмосферой Капри. Бальбо часто приезжал на остров до тех пор, пока его не сослали в Ливию, отпуск здесь проводили также Фариначчи и Боттаи. Хотя в Германии джаз был запрещен как «музыка негров», на Капри он звучал повсюду, в любое время дня и ночи: регтайм, блюз или свинг. Но, так как фашизм требовал, чтобы все вокруг было итальянским, Луи Армстронга переименовали в Луиджи Фортербраччио, а Бенни Гудман стал Беньямино Буонономо[60].

Недалеко от жилища Эдды располагался дом принца Умберто и Марии Жозе, которые добирались сюда из палаццо Реале в Неаполе на своем темно-синем катере. Малапарте, против всех правил, на деньги, выделенные ему Чиано для лечения, выстроил себе на краю скалы «печальный, крепкий, строгий» дом, добраться к которому можно было только пешком. На огромной крыше можно было кататься на велосипеде, гостиная оставалась практически пуста, так, чтобы сквозь окна из толстого листового стекла он мог любоваться открывающимся видом. Деревьев вокруг дома, выкрашенного в красный цвет, не было. Названное, как и остальные владения Малапарте в честь самого себя Casa Come Me, «Дом, как я», строение это напоминало выброшенный на риф огромный красный кирпич.

Вслед за модничающими фашистами на Капри зачастили и нацисты, которых Эдда встречала в порту. Одним из первых пожаловал Геринг; толпа на пристани приветствовала его фашистским салютом и возгласами «Хайль Гитлер!». Это было первое появление свастики на острове. Во второй свой приезд, уже с женой Эмми, он снял люкс в «Квисисане», где его укусила за нос принадлежащая одному из гостей ручная обезьянка. Геринги безудержно тратили деньги в открывшихся на Капри новых бутиках и лавках. В какой-то момент казалось, что они купят принадлежащую Акселю Мунте виллу Сан-Микеле, хотя стали распространяться слухи, что Геринг на самом деле действовал от имени Гитлера. Увлеченный астрологией и Священным Граалем, фюрер вроде бы решил, что Анакапри является средоточием волшебных астральных сил. На катерах, выделенных им префектурой Неаполя, приезжали Гесс, Геббельс с женой Магдой, Ганс Франк. Щеголяя мускулистыми телами, в пещеры и гроты заплывали юноши из Гитлерюгенда.

Просыпаясь и выходя из спальни, Эдда нередко сталкивалась с Фабрицио и Раймондой, возвращающимися вместе с няней с пляжа к обеду, и дети имели возможность наблюдать за матерью вблизи. С темным, тяжелым, осунувшимся от выпитого накануне лицом она выглядела ужасно и бесконечно ссорилась с гувернанткой. С местными она почти не общалась, фамильярное отношение к себе не поощряла, приглашения островных интеллектуалов отправиться вместе с ними на ослах на пикник отклоняла и большую часть времени проводила за раскладыванием солитера – колоду карт она привезла из Шанхая. На улицу она всегда выходила в темных очках. Но все же подружилась с одним из живших на острове эксцентриков, ювелиром Пьетро Каприано по прозвищу Шантеклер – по имени петуха, главного героя одноименной пьесы Эдмона Ростана. Каприано носил ярко-красные штаны и разноцветные шелковые рубашки и загорал обнаженным. Он обожал всевозможные розыгрыши и проказы, и только вмешательство Эдды спасло его от депортации с острова после того, как он бросил хлопушку под ноги принца Умберто.

Неудивительно, наверное, что такое сборище эксцентриков и развлекающихся фашистов просто кишело шпионами и информаторами. Телефоны прослушивались, письма вскрывались. Главным источником информации для Боккини был партийный секретарь Пагано, хотя люди OVRA следили и за ним. Доносы шли от официантов, носильщиков и даже некоторых гостей. Следили за Каприано, и доклады о его поведении регулярно поступали на стол Муссолини, который, в конце концов, приказал отсылать его с острова, когда туда приезжала Эдда. Следили и за Эддой, изо всех сил пытаясь установить, правда ли, что она при лунном свете прыгает со скалы в воду обнаженной, спит с приезжающими мужчинами и посещает вечеринки, на которых гости одеваются в костюмы диких зверей и устраивают оргии под стать древнеримским. Следили и за мутной ясновидящей мадам Кармен, которой Эдда имела неосторожность довериться и которая постоянно приставала к ней с просьбами о знакомствах и одолжениях.

Среди многих вменяемых Эдде в вину грехов ни один не был столь очевидным, как ее проблемы с выплатой карточных долгов. Но, как она отмечала впоследствии, теперь почти вся фашистская Италия, жадно питающаяся слухами, которые Боккини был не в состоянии заглушить, верила, что она переспала с сорока тысячами мужчин, что делало даже таких известных развратниц, как мадам Помпадур, Нинон де Ланкло и маркиза де Ментенон[61] на ее фоне невинными девицами или монахинями. К концу 30-х годов в лихорадочных усилиях по продвижению и восхвалению фашизма стали проявляться нотки отчаяния. Они были ощутимы в эксцессах до абсурда педантичного Стараче, в его неутомимом рвении по искоренению иностранных слов из итальянского языка. Так как никакой оригинальной идеи за доктриной фашизма никогда не стояло, и фашисты всегда лучше понимали, против чего они, чем за что. Одна за другой хаотично генерируемые в недрах МинКульПопа кампании – против слишком худых женщин, либералов, социалистов, профсоюзов, немужественных мужчин – обретали плоть и форму на страницах прорежимных газет.

Запреты на упоминание возраста Муссолини и проблем с его здоровьем становились все более и более драконовскими: все фотографии дуче, «принца молодости», перед публикацией тщательно проверялись и обрабатывались; на получавших одобрение снимках он был в воинственной позе, нередко верхом, для пущего сходства с победоносными римскими консулами. В документальных фильмах и киножурналах студии LUCE Муссолини регулярно появлялся перед «океаном» толпы. Дуче был главной кинозвездой Италии. Как он сам говорил, «попытки отделить Муссолини от фашизма или фашизм от Муссолини – самое бесполезное, самое нелепое и самое смешное, что только можно себе вообразить». Его женскую тень Эдду фотографировали только с ее согласия. Ее нежелание быть на авансцене лишь подпитывало слухи о ее тайной власти.

Раскопки могилы императора Августа в центре Рима были наконец завершены, район вокруг очищен от домов и других построек, и на их месте открылась «Августианская выставка Романита». Муссолини на ней был представлен с живым орлом – символом передачи имперских традиций фашизму. По дороге в Остию вовсю шло строительство Квартала всемирной выставки. Возводимый там новый город из гранита, мрамора и известняка был призван стать витриной «грандиозности и монументализма». Восхваляемый, с одной стороны, как совершенно исключительный, а с другой – очень человечный, «духовный отец» новой Италии Муссолини знал обо всем и все ошибки и недостатки мог исправить. «Где дуче?» – вопрошала газета Il Corriere della Sera. И сама же отвечала: «Он повсюду. Разве вы не чувствуете, что он слушает вас?». Пятьдесят человек в штате секретариата палаццо Венеция отвечали на многие тысячи адресованных ему писем, во многих из них выражалось недовольство партийной бюрократией, но почти никогда – самим Муссолини, который каким-то образом стоял выше всего этого.

Это неугомонное желание заставить итальянцев вести себя как настоящие фашисты проявлялось и в фильмах, снимавшихся на только что построенной в Риме киностудии Чинечитта. Муссолини годами называл кино l’arma più forte, сильнейшим оружием режима, и одним из лучших воспоминаний Эдды о годах в вилле Торлония были ежевечерние просмотры кинофильмов. В первые годы фашистского режима итальянская киноиндустрия находилась в полном раздрае. Хотя страна была одним из пионеров немого кино, изоляция от мировых кинорынков, растущая стоимость производства, и главным образом неспособность адаптировать новации означали, что огромный аппетит итальянцев к кино удовлетворялся Голливудом. Публика обожала Чарли Чаплина, Мэй Уэст, Кэри Гранта, восхищалась подведенными карандашом усиками, завитыми волосами и выщипанными бровями и отворачивалась от змей, крокодилов, ведьм и девиц, населявших итальянские приключенческие фильмы типа «Сильвия Зулу». В качестве противовеса влиянию свободных, раскованных американских женщин МинКульПоп настойчиво продвигал и пропагандировал образ цветущей, верной donna-madre. Герарки понимали, что кино, не злоупотребляя пропагандой, должно предлагать зрителю обнадеживающую картину итальянской жизни, культурной и образованной, в которой пустыни Африки преобразуются в сады Эдема, а деревня преподносится как воплощение подлинных итальянских ценностей. Strapaese[62], прославление родины, должно было стать противовесом иностранному влиянию.

Затем, в 1934 году, была введена серия протекционистских мер по ограничению иностранного, в первую очередь американского, импорта в Италию. Была создана подлинно радикальная школа экспериментального кино, стали издаваться посвященные кино газеты и журналы. Продюсеры и прокатчики получали гранты от государства и частных фондов, появилось профессиональное объединение, в которое вошли кинематографисты, владельцы кинотеатров, музыканты и члены LUCE. Двигателем всех этих шагов в немалой степени был 22-летний Витторио Муссолини, убедивший отца отправить его в Соединенные Штаты для переговоров с Хэлом Роучем, продюсером обожаемых Муссолини Лорела и Харди. Витторио был приглашен на чай в Белый дом и вернулся с информацией о том, что президент Рузвельт предложил организовать встречу между ним и Муссолини в нейтральных водах посреди Атлантики. Из плана этого ничего не вышло, и мечты Витторио о связях с американцами были скоро разрушены его соперниками из числа итальянских кинопродюсеров.

В сентябре 1935 года пожар уничтожил старую киностудию у ворот Сан-Джованни[63]. На Виа Тусколана заложили фундамент Чинечитта, которая в рекордный срок усилиями полутора тысяч рабочих была построена по образцу и подобию Голливуда. С рекламного плаката на итальянцев зазывно взирала грудастая, сильная, чувственная, энергичная женщина. Символично, как с восторгом писали газеты, что в день открытия 28 апреля 1937 года разразилась сильная гроза с дождем и градом, но к моменту прибытия Муссолини на студию, дуче уже купался в лучах солнца.

Так как сам Муссолини гангстерские фильмы терпеть не мог, предпочтение отдавалось производству комедий. В тематике картин и их нравственном облике проводилась политика fascistizzazione sottile, тонкой фашизации. На изображение наркотиков, сексуальной распущенности, отношений между белыми и неграми было наложен строгий запрет. В рамках этих ограничений итальянская киноиндустрия процветала. В категории telefoni bianchi (белые телефоны) – названной так в честь оснащенных белыми телефонами будуаров, где снимались многие фильмы, а белый цвет стал символом современного шика – выходили романтические комедии, сентиментальные и захватывающие, в которых прославлялись роковые женщины, инженю, честные отцы, очаровательные пройдохи, безупречно вышколенные герои-любовники и благородные самоотверженные матери. В качестве замены Клодетт Кольберт и Бетт Дэвис начался отчаянный поиск доморощенных звезд. Одной из них стала голубоглазая, с тонкой талией Ася Норис, дочь русского барона[64], которая играла невест среднего класса и нуждающихся в покровительстве мужчин секретарш, нянь и продавщиц. Второй – скромная, непритязательная и круглолицая Мария Дени, со вздернутым носиком и беломраморным цветом лица. Ей доставались главным образом роли девушек домашних, помогающих матери и играющих на фортепиано. Знойная Луиза Манфрини, взявшая себе артистический псевдоним Ферида, обладала высокими скулами и длинными ресницами. Она специализировалась на образе «единственной реальной женщины в мире куколок» и, несмотря на свою пламенную, зажигательную натуру, часто оказывалась обманутой. Любовник Фериды Освальдо Валенти, сын сицилийского барона, дамский угодник и кокаинист, с элегантной, изысканной внешностью и манерами джентльмена, прославился ролями сильных, хитрых, взбалмошных и жестоких злодеев. В противовес Оскарам была учреждена и специальная итальянская кинопремия – Кубок Муссолини.

Денег на съемки не жалели: в батальных сценах исторического эпоса «Кардинал Мессия» о колонизации итальянцами Эфиопии в XIX веке были задействованы одиннадцать тысяч человек массовки и четыре тысячи лошадей. Это новое кино породило и новый жанр печатной продукции – fotoromanzi, фотороманы, специальные журналы с кадрами из фильмов или просто серии фотографий, в которых слова персонажей, как в комиксах, вылетали изо рта героев в пузырях. Редакторы отчаянно охотились за сюжетами из жизни звездной пары Чиано. Любое изображение Эдды мгновенно попадало в печать и тиражировалось. Тот факт, что на этих снимках она чаще всего хмурилась, а то и просто волком смотрела в объектив, никого не смущал.

Итальянцы обожали свое новое кино, как любили они и пышность нового фашистского театра. Лишь за один год было продано 310 миллионов билетов в кинотеатры. Герарки, со своей стороны, любили новых звезд, любили по-своему: приударяли за ними, делали их своими любовницами, а в их успехе видели отражение своего собственного. Для шпиков Боккини Чинечитта стала золотой жилой, мало зарабатывающие актеры эпизодических ролей охотно пополняли свои кошельки, регулярно поставляя доклады об «агентах разврата», разгульных вечеринках и антифашистских пересудах. В объекты донесений угодил даже Стараче, «большой охотник до балерин». И все же в Италии контроль над культурой, будь то кино, театр или литература, никогда достигал такого зловеще тотального уровня, как в нацистской Германии, где к 1937 году под геббельсовским запретом оказались тысячи фильмов, пьес, книг и произведений изобразительного искусства – вместе с их создателями. В Италии сплетни, карикатуры и забавные истории продолжали циркулировать относительно безнаказанно, служа выхлопным клапаном для режима. Режим изо всех сил старался выглядеть сильным, современным, лишенным пороков, преступности, бедности, разрушенных семей и безработицы, но в то же время сознающим человеческие слабости и относящимся к ним с юмором.

Вскоре после возвращения из Эфиопии Витторио познакомился с девушкой из Милана Орсолой Буволи, и в феврале 1937 года, хотя Витторио не было еще и 21 года, они поженились – в той же, что и Эдда с Чиано, церкви Святого Иосифа. Со свадебных фотографий смотрят Чиано с глупой улыбкой, Ракеле в шубе и с отвисшей грудью и Эдда со сверкающими глазами. Грандиозного торжества на вилле Торлония, однако, не устраивалось: Ракеле заявила, что не намерена вновь проходить через такой кошмар. Меньше было и экстравагантных подарков, хотя Франко прислал золотой портсигар. Бруно вскоре женился и тоже в церкви Святого Иосифа, его женой стала Джина Руберти, дочь инспектора из министерства образования. По сообщениям информаторов OVRA, семья ее придерживалась «возвышенно фашистских настроений». Стараче подарил Бруно новейшее изобретение – пылесос фирмы Hoover. И Витторио, и Бруно были замешаны в потасовках, но их дела быстро замяли. Под колесами автомобиля Бруно во время аварии погибла пожилая женщина, одна из его любовных связей привела к беременности. У Витторио на летнем отдыхе в Риччоне был роман с замужней женщиной. Несмотря на жалобы Муссолини, что пустеющая вилла Торлония опустошает и его жизнь, обе молодые семьи переехали в квартиры в центре Рима. Воскресные обеды, однако, остались обязательным семейным ритуалом, даже для крайне неохотно посещающей их Эдды.

В 1936 году, когда Чиано был назначен на пост министра иностранных дел, Муссолини еще не оставил идею восстановить порушенную войной в Эфиопии дружбу с Британией, как не оставил и надежды превратить Италию в уравновешивающую силу в политическом раскладе Европы. Но Германия легко признала Италию империей, власть и роль нацистов быстро росли. 1 ноября 1936 года на главной, Соборной площади Милана Муссолини впервые заговорил о том, что Рим и Берлин представляют собой «ось», вокруг которой «должны вращаться все желающие мира» европейские государства. Он был взбешен, узнав, что британцы пригласили Хайле Селассие на коронацию Георга VI в мае 1937 года, и что Франция и Британия подписали соглашение о защите торговых судов от итальянских подводных лодок, совершающих, как они утверждали, в Средиземном море «акты пиратства». Другу Витторио Зангранди Чиано говорил, что Франция и Британия были «слабы, как перезревшие гнилые фрукты, и готовы лопнуть, как переполненный бурдюк с жиром».

Гитлер тем временем продолжал обхаживать Муссолини, принимая в Берлине Эдду и Чиано и отправляя в Рим эмиссаров с приглашением Муссолини совершить государственный визит в Германию. Германское посольство в Риме было проинструктировано делать все возможное для ухудшения отношений между Римом и Лондоном и неустанно подчеркивать готовность и желание Германии перенять для себя многие идеи фашистского режима.

Муссолини настаивал, чтобы во время визита ему разрешили не облачаться в формальный вечерний костюм (он чувствовал, что выглядит в нем не лучшим образом), предоставили возможность пообщаться с простыми немцами и продемонстрировать перед толпой свое ораторское мастерство. Визит был назначен на 24 сентября 1937 года.

Обе стороны готовились к нему самым тщательным образом. В специально сшитой для этого случая и отделанной золотом и серебром парадной форме Муссолини и Чиано прибыли в Мюнхен на частном поезде в сопровождении избранной группы самых известных и влиятельных итальянских журналистов. «Мы должны выглядеть большими пруссаками, чем сами пруссаки», – говорил Чиано. Ни одного короля не принимали с такой помпой и с такими почестями. Гитлер, тоже в военной форме, с огромной свитой поджидал их на центральном вокзале, украшенном лентами и гирляндами цветов. И хотя два диктатора уже встречались в Венеции в 1934 году, именно теперь настал момент, когда две страны и две «революции» по-настоящему обратились лицом друг к другу. Для собравшихся журналистов встреча имела огромное значение. За грандиозным парадом в центре Мюнхена последовало наблюдение за флотскими маневрами в Балтийском море и поездка по заводам и фабрикам в Эссене. Но больше всего величие германской мощи поразило Муссолини и Чиано в Берлине.

К столичному вокзалу Heerstrasse поезда Муссолини и Гитлера подъехали одновременно. В течение четверти часа они двигались рядом друг с другом по параллельным путям, и два диктатора стояли у окон, приветственно помахивая руками друг другу и встречающим – синхронность эта была тщательно отрепетирована заранее – до тех пор, пока поезд Гитлера выдвинулся вперед, чтобы фюрер мог выйти на платформу и уже официально встретить Муссолини. Здание вокзала было задрапировано сверкающим белым шелком, вдоль платформы выставлены бюсты римских императоров, как признание наследования Муссолини великой римской традиции. На всем протяжении пути от вокзала через Шарлоттенберг, мимо парка Тиргартен и вдоль Унтер-ден-Линден процессию приветствовали солдаты в стальных касках и восторженная толпа; германские орлы переплетались с итальянскими топорами и ликторскими фасциями на оконечностях. На крышах прятались эсэсовцы с автоматами. Кульминацией визита стал следующий вечер на Олимпийском стадионе, где Гитлер и Муссолини выступили перед ликующей толпой в миллион человек, слова их были разнесены репродукторами по всей Германии. «Мощь двух наших народов, – вещал Гитлер, – есть сильнейшая гарантия сохранения цивилизованной Европы». И, хотя ответ Муссолини утонул в начавшемся ливне и грохоте аплодисментов, он тоже говорил об Италии и Германии как о «величайших и самых подлинных демократиях».

Сопровождающие визит экзальтация и почти религиозное преклонение проникли и в газетные отчеты. Бесконечно муссировались святость и героический характер события и «волнующее движение народных масс». Берлинцы говорили о «бронзовом атлетизме и живости» Муссолини и его «светящейся улыбке». Il Giornale d’Italia писала, что Муссолини управлял «восторженными массами, как кормчий управляет волнами». И лишь извечно скептичная Марта Додд заметила, что необузданная жестикуляция Муссолини и его массивная челюсть делали его похожим на «бешеного бульдога, безумного и смешного одновременно».

Тщательно продуманная хореография визита была призвана впечатлять, и она впечатляла. И хотя Муссолини ворчал, что Геринг позволил своему ручному льву на него запрыгнуть, и что сам Геринг отличался «помпезной претенциозностью», домой он вернулся, потрясенный грандиозностью события, огромной повинующейся лидеру толпой, тщательно отрепетированными и безукоризненно проведенными парадами. Ракеле он жаловался, что на пути к поезду итальянские солдаты маршировали так, будто тащили в руках чемоданы, и приказал армии отработать принятый у немцев гусиный шаг – он называл его passo romano, то есть римский шаг, потому что, напоминал он, капитолийские гуси спасли Рим от галлов, и в памяти народа они занимали место где-то между орлом и волчицей.

Политически более важным стало другое, случившееся через полтора месяца после визита событие. 6 ноября 1937 года, впечатленный увиденной им германской мощью, Муссолини подписал с Гитлером Антикоминтерновский пакт. А 11 декабря вывел Италию из Лиги Наций. Италия, заявил он, будет стоять «бок о бок» с Германией в борьбе с большевизмом. Она, сказал он толпе, будет идти со своим новым другом «до последнего». Эти слова были в немалой степени удивительны для итальянцев, которым до сих пор внушали, что фашистская революция чиста и благотворна, нацисты грубы и неотесанны, а Гитлер и вовсе параноидальный преступник. Чиано отметил, что никогда еще не видел Муссолини таким счастливым. Тот явно испытывал чувство огромного облегчения, что он больше не в изоляции.

Об очередной беременности Эдды Муссолини узнал, увидев ее курящей на каком-то приеме, и, как обычно, в таких случаях, начал ей недовольно выговаривать. Она раздраженно ответила, что уже взрослая, что у нее скоро будет ребенок, и что она может делать, что хочет.

Марцио родился на Виа Анджело Секки 18 декабря 1937 года, через три недели после подписания Италией Трехстороннего пакта с Германией и Японией. Чиано разбудил Фабрицио и Раймонду с новостью о том, что у них появился брат – светловолосый и голубоглазый. Поздравительные телеграммы прислали Гитлер, Геринг, Гесс, Геббельс и все члены королевской семьи Италии. В дневнике, который Чиано начал вести вскоре после назначения на пост министра иностранных дел, он писал, что имя новорожденному выбрала Эдда и что ему оно понравилось своими политическими и пророчески военными смыслами. Марцио, по извечной привычке Эдды, быстро получил прозвище Маугли, по имени мальчика-волчонка из «Книги джунглей» Киплинга. Диндина – «дитя ошибки», Маугли же – «дитя разума», символ тщательно срежиссированной новой близости между Эддой и ее мужем. Фабрицио, уже будучи взрослым, вспоминал, что впервые он понял, что они с братом и сестрой были не как другие дети, когда однажды по дороге в школу водитель позволил ему сесть за руль. Фабрицио было всего семь, и он был так мал ростом, что с улицы казалось, будто машина двигается сама по себе. Остановивший их полицейский, увидев, кто в машине, жестом велел Фабрицио ехать дальше и остановил движение, расчищая дорогу.

У молодых родителей выработалась модель поведения с детьми. Чиано был приверженец строгой дисциплины, и так же, как в свое время отец с ним, был с сыном строг, прибегая и к шлепкам, которые мальчик переносил стоически. С Диндиной он был мягче, хотя и ей могло достаться, когда она с гневом набрасывалась на отца за наказание брату. Эдда взяла на себя роль рассказчицы; она любила с детьми играть и забавляться. Они называли ее по имени, что было для того времени необычно и воспринималось как знак некоторой дистанции между ними. Няни всегда были рядом. Нет никаких свидетельств того, что Эдда брала детей с собой на культурные мероприятия. По настоянию Чиано они никогда не были свидетелями родительских ссор, часть из которых вспыхивала из-за матери Чиано Каролины, рассказывающей своим подругам, что у ее невестки сорок тысяч любовников. Эдда либо запирается у себя в комнате и читает американские романы, жаловалась Каролина, либо «уходит с первым попавшимся под руку мужчиной». Во время путешествий Эдда не всегда помнила о необходимости отправить детям открытку. Однажды она решила привезти домой понравившегося ей очаровательного теленка. «У меня нет ни малейшего желания, – срочно телеграфировал ей в ответ Чиано, – прийти домой и увидеть у себя на диване телятину». Но ему не удалось ее остановить, когда она решила привезти домой котенка леопарда и двух удавов. Животные интересовали Эдду куда больше людей.

Видимость вновь обретенного мира и согласия в семье Чиано была необходима. Весь Рим бесконечно судачил об изменах Чиано и его связях с женщинами из света, которых он развлекал историями о знакомых политиках и дипломатах. Слухи эти достигали не только Муссолини, но и немцев, которые, понимая, как можно ублажить Чиано, привлекали соблазнительных женщин-шпионок. Как сообщали в Берлин, Гитлера Чиано называл «новый Парсифаль»[65], а Геббельса «калекой» из третьеразрядной легенды о Нибелунгах. Эдда, прекрасно осведомленная о любовных похождениях Чиано, предупреждала его не забывать, что он министр, которому доверены государственные секреты, и чтобы он в постели держал язык за зубами.

Слухи и сплетни циркулировали среди тех, кто не сумел проникнуть в «Малый Трианон», мелкой знати и не удостоенных приглашений на престижные собрания герарков. Через сплетни эти люди вымещали свою злобу и зависть. Беспечное и чересчур свободное поведение Эдды, утверждали они, оказывает разлагающее влияние на молодых женщин. Как со злостью говорил один из завистников, для Чиано мир – огромное охотничье угодье удовольствий и привилегий, но хозяйничать там допускают очень немногих.

Элизабетта Черутти, венгерка по национальности и жена бывшего посла Италии в Берлине, оказавшись после отставки мужа не в фаворе, оставила очень холодные воспоминания об Эдде того периода. «Не было ни одного правила, ни одной условности, – писала она, – против которого Эдда не разворачивала борьбу. Для нее было развлечением вести себя невежливо и непочтительно по отношению к старшим, уважаемым людям». Когда Эдда хотела, могла быть умной и очаровательной, «но зачастую разговор ее был лишен остроты и смысла», а злоба, с которой она отзывалась о Франции и Британии, подтверждала, что не было у нее «ни стиля, ни чувства юмора, только горький, ядовитый сарказм». Унаследовав от отца твердый, упорный взгляд и глубокий, грудной голос, она держалась «очень властно». Не следует забывать, однако, что синьора Черутти никогда не любила Эдду. Другие, как, например, Джордж Нельсон Пейдж, итало-американец, поставленный во главе управления радио и телевидения в МинКульПопе и относящийся к Эдде с симпатией, с удовольствием вспоминал милые и живые вечера на Виа Секки. Герцогиня ди Сермонета, еще один острый и нелицеприятный наблюдатель за жизнью римского общества 30-х годов, писала, что лучше всего Эдда и Чиано проявляли себя в своем доме, пусть даже был он безобразен и неуютен, и Эдда заставляла всех играть в детские игры.

Эдда еще не раз ездила в Германию, где она поддерживала дружеские отношения с Магдой Геббельс, а в Риме устраивала обеды для приезжающих туда высокопоставленных нацистов. Геринг наведывался на охоту за произведениями искусства, останавливался в «Эксельсиоре» и по городу ходил весь в белом, помахивая маршальским жезлом. Его жена Эмми намеревалась назвать свою новорожденную дочь Эддой. Постепенно осознавая, что нацисты были вовсе не те очаровательные и гостеприимные хозяева, какими они запомнились ей по первому визиту, Эдда утрачивала к ним прежнее теплое отношение. Геринг теперь казался ей «первым попугаем Германии», бездумно повторяющим все, что говорит Гитлер. Особенно не по душе ей был будущий министр иностранных дел Риббентроп, которого она называла «тошнотворным». Чиано и Риббентроп с самого начала невзлюбили друг друга, и даже фон Бисмарк, германский консул в Риме и друг Чиано, говорил, что Риббентроп «настолько конченный идиот, что его можно считать чудом природы».

Иностранные газеты по поводу поездок Эдды в Германию распространяли самого разного рода скабрезные инсинуации. Говорили, что она «Мессалина»[66], что ездит туда исключительно ради любовных приключений с «молодыми, высокими, здоровыми и красивыми блондинами-охранниками», и что такая женщина, как она, не остановится перед тем, чтобы лечь в постель с собственным отцом или собственными сыновьями. На все эти истории, как и на другие пересказы того, как Эдда якобы ищет уединенные места, в которых предается своим гнусным страстям, она реагировала со злобным раздражением и горечью. Она знала, что ее не любят, но отказывалась искать к себе расположение, заискивающе улыбаясь на людях. Эдда также понимала, что ее нелюбовь к компромиссам равно как и вспышки гнева придают ей больше решительности, больше самоуверенности, что на самом деле и было частью ее характера.

Одной из ошибок Муссолини стала уверенность в полной преданности и некритичном отношении к нему Чиано. Да, в присутствии тестя Чиано был робок и предельно почтителен, повторяя, что «правда – это то, что служит одной цели – быть приятным дуче». Но на самом деле к внешней политике Муссолини он относился со все большим сомнением. А по мере того как дуче все больше и больше закрывался и становился все менее и менее восприимчив к любым возражениям, у Чиано практически не было возможности высказывать свое мнение. Нарастало недовольство друг другом, между ними пролегла пока лишь легкая, но уже тень; Чиано все больше и больше раздражался, а Муссолини еще больше изолировался и еще сильнее уверовал в свою исключительность. И, как Муссолини прекрасно знал из донесений своих агентов, Чиано присматривался к роли преемника и даже друзьям своим давал понять, что считает себя дофином, наследником. Пусть даже в глубине души он не слишком увлекался идеологией фашизма, считал он себя тем не менее одним из новых аристократов власти, а во власти он был глубоко заинтересован.

Чиано, как и Эдда, тоже являлся объектом общественной неприязни и неодобрения. В 1937 году в Нормандии были убиты два видных итальянских антифашиста – Карло и Нелло Росселли, и, хотя непосредственных неоспоримых доказательств причастности Чиано к убийству не было, широкое общественное мнение именно в нем видело заказчика. Оценивая импульсивность и бестактность Чиано, его растущие амбиции и чувство собственной значимости, Нельсон Пейдж по меньшей мере часть ответственности за все это возлагал на Дино Алфьери, ближайшего друга Чиано, министра МинКульПопа, человека настолько же холодного и едкого, насколько Чиано был простодушен и доверчив.

Не предпринимал Чиано и никаких шагов, чтобы снискать себе популярность и среди иностранных дипломатов в Риме, которых он поражал надменностью и неприкрытыми любовными похождениями. Первый секретарь французского посольства Жан-Поль Гарнье был одним из многих, кто отмечал его манеру «по-обезьяньи подражать тестю», выпячивая вперед подбородок и заученно повторяя его высказывания. Американский посол в Лондоне Джозеф Кеннеди вернулся из поездки в Рим в ярости от неспособности министра иностранных дел сосредоточиться во время их совместного ужина на проблемах мировой политики и отвлечься от созерцания приглашенных ради него молодых красоток. Никогда, писал Кеннеди, ему не приходилось иметь дело с «более самовлюбленным и помпезным болваном».

Ничто из этого не ускользало от внимания Муссолини, которому Боккини неустанно поставлял информацию обо всех делишках его министров. Из приходящих прямо в палаццо Венеция анонимных писем он прекрасно знал, что проделки Чиано наносят вред не только семье, но и репутации режима в целом, и что резкое и зачастую грубое поведение Эдды порождает враждебное к ней отношение. В одном письме говорилось о «вашем зяте, идиоте, от которого тошнит всю страну, рогоносце, всеми своими назначениями и наградами» обязанном непотизму, чья жена – заурядная шлюха. «Нашему терпению, – писал дальше автор письма, – есть предел. Помните об этом. И вы, и он. Но в первую очередь он». «У вас стыд есть? – вопрошал автор другого. – Быть отцом дочери, которая порочит честь итальянских женщин!» В донесениях OVRA много говорилось о якобы злоупотреблениях Эдды алкоголем и наркотиками, об огромных суммах, переведенных в Бразилию, о золоте и драгоценностях, которые она брала с собой в заграничные поездки и прятала в иностранных банках.

От парижского информатора OVRA прошел слух о планах «устранить» Эдду, вынашиваемых экстремистами из леворадикального Народного фронта, считавшими ее не только «очень умной» женщиной, но и реальным архитектором растущего сближения Италии с Германией. Это было, конечно же, преувеличением, хотя о ее дружеских отношениях с ведущими нацистами писали все. Разведав обстановку поглубже, информатор за номером 353 выяснил, что никакого реального основания за подобными слухами нет. Боккини тем не менее признал опасность «в высшей степени серьезной» и приказал усилить охрану семьи. Чиано, узнав об этом, спросил, есть ли и он в списке подлежащих уничтожению, и был сильно озадачен, узнав, что его не сочли для этого достаточно важным. Эдда большого внимания на слухи не обратила, но они были признаком того, насколько серьезно ее воспринимают в мире международной политики.

Муссолини читал письма и донесения о злодеяниях дочери, но почти ничего из прочитанного ей не пересказывал. Другу он сказал: «Болтают многое, может быть, даже слишком многое, о влиянии Эдды на меня. Она живет, повинуясь своим инстинктам. Я люблю ее, очень люблю. Я слушаю ее, как слушаю и других. Но решения я принимаю сам». Они все же оставались близки друг другу, по всякому поводу обмениваясь посланиями и телеграммами. «Восхитительно! Ты не мог быть более “Mussoliniano”, как невозможно было бы ожидать и более восторженной и политически зрелой реакции людей. Обнимаю тебя», – телеграфировала ему Эдда после речи в Генуе весной 1938 года. Муссолини сделал ее ответственной за разбор приходящих на его адрес просьб о помощи – пенсии, отпуска, проблемы со здоровьем. Только в 1937 году Эдда выплатила просителям 12 миллионов лир.

Полностью захваченный своей романтической связью с Клареттой Петаччи Муссолини не чувствовал себя очень-то вправе читать дочери нравоучения. Когда начался их роман, Муссолини был на вершине власти и престижа. Он подарил Италии империю, его боготворили особенно впечатлительные дамы и молодые девушки. Впоследствии кто-то подсчитал, что у него было девять незаконнорожденных детей от восьми разных женщин, с большинством из которых он поддерживал вполне дружеские отношения, хотя романы эти состояли по большей части из дежурного, торопливого, безрадостного секса, безо всякой нежности или разговоров.

К Кларетте, однако, он относился особенно поначалу, с добротой, любовью, почти по-отечески. «Моя душа, моя весна, моя молодость», – говорил он ей. Прослушка телефона Кларетты выявила новые интонации в его голосе, полные нежности и желания, настолько, что один из видавших виды агентов OVRA даже воскликнул: «Эта женщина погубит Муссолини, а заодно и Италию!» В ее дом была проведена прямая телефонная линия, которой остальные члены семьи пользоваться не могли. Лишь в один день в 1938 году было зафиксировано тринадцать звонков от дуче.

Жених Кларетты Рикардо Федеричи, ставший в 1934 году ее мужем, был делегирован в Африку и оттуда в роли военно-воздушного атташе – в Токио. После чего, если верить одному из циркулировавших по Риму слухов, Муссолини официально обратился к матери Кларетты Джузеппине – крупной и властной женщине, которую один из информаторов описал как «помесь боксера и кариатиды», – за разрешением заняться любовью с ее дочерью. Когда разрешение было получено, был установлен специальный распорядок. Кларетта просыпалась поздно, завтракала в постели, завивала волосы, тщательно красилась и ждала звонка Муссолини. Во второй половине дня ее подвозили к боковому входу в палаццо Венеция либо в семейном автомобиле с шофером, либо в мотоциклетной коляске со специальным пылезащитным покрытием. Помощник Муссолини проводил ее в расписанный фресками Зал Зодиака с голубым и золотым потолком, двумя креслами, граммофоном и ванной комнатой, где она ждала, иногда рисуя себе в голове радужные картины. Если Муссолини задерживали срочные дела, ожидание могло растянуться на несколько часов, в течение которых она делала себе чай, тайком выкуривала запрещенную сигарету, поправляла макияж, просматривала старинные фотографии и примеряла оставленные там платья. Как заметил кто-то уже после ее смерти, вся жизнь Кларетты была «долгим ожиданием».

Когда Муссолини появлялся, она делала все, чтобы развлечь его, сделать ему приятное. Она вела дневник, в котором записывала не только время и место каждой их любовной встречи, но и детали их утех. «Как безумец, – гласит одна запись, – как раненый зверь, это просто божественно». Однажды он укусил ее, и она жаловалась, что он серьезно поранил ей ухо. Чаще всего ее записи были восторженными. Он рассказывал ей о своей жизни, семье, о прошлом; она слушала. В разговорах часто всплывало имя Эдды. Муссолини говорил ей, как непокорна и своевольна дочь, как она непригодна ни к какой «достойной работе», и как он терпеть не может прусскую няню, которой доверили воспитание его внуков. Эдда, говорил он, «по-настоящему трудная женщина, странная. Но я ее себе подчинил». Он ясно давал понять, что из двух дочерей Эдду он любил больше и был с нею ближе других своих детей.

Кларетта была мила, хоть и полновата. Волосы по тогдашней моде она стригла коротко и завивала, голубые глаза сверкали, пальцы и руки были усыпаны кольцами и браслетами. Не заметить ее было невозможно: романтичная, чувственная и очень женственная. Роман с Муссолини сопровождался ссорами и сценами ревности. Кларетта крайне подозрительно относилась к появлению у него других женщин, его тоже мучила ее возможная неверность. На какое-то время она увлеклась другим ухажером по имени Лучиано Антонелли, неудачником, перебивавшимся случайными работами по барам и ресторанам. К сожалению, Джузеппина разболтала об этом романе соседке, оказавшейся информатором OVRA. Новость быстро достигла ушей Муссолини, он вызвал Джузеппину и пригрозил ей. «Дело Антонелли», как стала известна эта история, продолжалось несколько недель, со скандалами и нежными сценами примирения между Муссолини и Клареттой, за которыми следовал период страстных излияний с его стороны. Они стали говорить о необходимости найти для нее отдельный дом, вдали от любопытных глаз, но легко достижимый для него. Иногда они встречались в Остии, где на гребной лодке ее подвозили к условленному месту, откуда Муссолини подбирал ее на своем катере; они нежились на солнце и потягивали коньяк. На ужин Муссолини всегда возвращался на виллу Торлония. Кларетту отвозили домой, где она ела и садилась писать – письма ему на розовой бумаге и в свой дневник – и ждала позднего, последнего звонка. Ответы на ее письма Муссолини подписывал «Бен». Хотя в разговорах с Клареттой англичан он называл «свинскими», эгоистичными пьянчугами, такими же безмозглыми «кретинами», как и французы.

В какой степени Ракеле, со своей сетью информаторов, была осведомлена о Кларетте, достоверно неизвестно. «Ради того, чтобы он оставался со мной, – сказала она как-то о муже, – я готова закрывать глаза на все». А назойливой соседке, советовавшей ей попристальнее следить за Муссолини, она ответила: «Он привлекательный мужчина и, слава Богу, не извращенец, как многие».

Зимой 1937 года агрессивные намерения Гитлера относительно Австрии становились все более и более очевидными. Муссолини встретился с австрийским канцлером Куртом фон Шушнигом в своей резиденции La Rocca delle Caminate недалеко от Предаппио и заверил его, что при всех исторических проблемах между Италией и Австрией, его поддержка северного соседа остается «неизменной». Шушниг, отчаянно стремясь избежать вторжения, согласился назначить на пост министра внутренних дел австрийского нациста Зейсс-Инкварта и объявил о проведении плебисцита. Геринг во время визита в Рим заверил Муссолини, что Германия не предпримет никаких военных шагов без предварительной консультации с Италией.

12 марта 1938 года Германия ввела свои войска в Австрию и провозгласила ее частью Германского рейха. Муссолини об этом узнал, когда немецкие солдаты уже пересекли границу. Длинное умиротворяющее письмо от Гитлера с заверениями вечной дружбы мало его успокоило. Но от ответных действий он решил воздержаться, а в частной беседе с Чиано выразил опасение, что следующей будет Чехословакия. Опасность того, что сильная Германия, пусть даже и номинальный союзник, захочет расширить свои границы и поглотить принадлежавшую до конца Первой мировой войны Австро-Венгрии пограничную итальянскую область Трентино-Альто-Адидже становилась все более вероятной.

Завоевание Австрии Германией, получившее название аншлюс, стало для Муссолини сильным ударом. В течение уже длительного времени он считал его неизбежным, но все же не рассчитывал, что произойдет оно столь скоро; теперь же он оказался в расставленной Гитлером ловушке. Он надеялся до этого достичь договоренности с Британией и подписать между Британией, Германией, Францией и Италией Пакт четырех, гарантирующий долгосрочный мир в Европе. Занявший теперь пост министра иностранных дел Великобритании Энтони Иден к итальянцам всегда относился с недоверием, Муссолини и Чиано считал людьми иррациональными и ненадежными. Заявляя, что с диктаторами дела он иметь не хочет, он затормозил переговоры о выводе итальянских войск из Испании и не спешил признавать Италию империей. Когда переговоры о возможном соглашении с Италией начались за спиной Идена, он ушел в отставку. Новость об этом на ужине в римском палаццо Колонна была встречена аплодисментами и криками восторга. Позиция сменившего Идена лорда Галифакса была более примирительной. Итальянский посол в Лондоне Гранди всячески старался наладить дружбу между Италией и Британией и изо всех сил – даже выходя за границы данных ему из Рима приказов – стремился представить итальянцев разумными и надежными партнерами. Британский премьер Невилл Чемберлен сдвигался к формуле, согласно которой Италия выведет из Испании свои войска, «как только закончится гражданская война», и вслед за этим последует признание Итальянской империи. 16 апреля 1938 года было подписано англо-итальянское соглашение, регулирующее взаимные интересы в Средиземноморье, Африке и Азии. Франция в ответ тоже выразила желание вести переговоры. «Эти диктаторы, – писал Чемберлен заместителю министра иностранных дел сэру Роберту Ванситтарту, – люди настроения. С ними нужно ловить момент».

Вплоть до конца 1937 года Гитлер не особенно настаивал на заключении военного альянса с Италией, полагая, что его собственных сил будет достаточно, и будучи скептически настроен относительно компетенции итальянцев. Теперь встревоженный, что аншлюс подвигнет Италию ближе к союзу с Британией и Францией, он стал зондировать почву в этом направлении. В общественном мнении Италии аншлюс был принят скорее негативно, и Муссолини было непросто объяснять свою позицию парламенту. Он, однако, не хотел рвать отношения с Берлином и полагался на последние сообщения OVRA, согласно которым Гитлер не проявляет намерений начинать войну: да, он хочет создания Великой Германии, но надеется добиться этого другими средствами. Когда британский посол в Риме лорд Перт пожаловался в разговоре с Чиано на продолжающиеся рейды итальянской авиации в Испании, Муссолини заметил, что необходима перемена в восприятии Италии: она больше не гитарист, а воин.

Долго планировавшийся ответный визит Гитлера в Рим стал самым грандиозным и самым тщательно срежиссированным событием в межвоенной истории Италии. По размаху показушного величия он должен был сравняться с визитом Муссолини в Германию, а то и превзойти его. 2 мая 1938 года тремя специальными поездами германская делегация прибыла в Рим. В числе пятисот ее членов была половина правительства, практически все партийные лидеры, ведущие журналисты и жены многих министров. Переводчик Гитлера Пауль Шмидт назвал этот приезд «вторжением в Италию». Фрау Риббентроп, считавшая себя первой леди рейха, захотела быть представленной королевской семье и попросила Эдду научить ее делать книксен. На пограничной станции Бреннер железнодорожную платформу устлали ковром, и для приветствия немцев выстроилась рота итальянских солдат и группа лидеров Фашистской партии.

К вечеру поезда прибыли в Рим, где на специально перестроенном по этому случаю вокзале Остиенсе их встречали король и Муссолини, каждый со своей свитой. Дома вдоль железной дороги были выкрашены, а самые ветхие снесены. Кавалькада запряженных лошадьми карет во главе с Гитлером и королем торжественно проследовала мимо подсвеченных фонтанов, под Триумфальной аркой Константина и объехала вокруг Колизея, освещенного красным цветом так, чтобы казалось, что он пылает в огне. По обеим сторонам заполненных народом улиц в древнеримских амфорах были зажжены факелы, в их свете мерцали руины Вечного города. Наблюдавшая за процессией с балкона своей квартиры Элизабетта Черутти написала: «В нашу прекрасную столицу вошла смерть».

Началась целая неделя торжеств. Под безоблачным небом, на темно-зеленой глади Неаполитанского залива был устроен военно-морской парад: броненосцы, крейсера, эсминцы и сотня подводных лодок, синхронно погрузившихся и также синхронно всплывших, чтобы орудийным залпом отсалютовать гостям. Когда броненосец с Гитлером на борту проплывал мимо Капри, ему указали на виллу Тиберия. Он смотрел, не произнеся ни слова. Детей, которых показывали фюреру, подбирали специально – все они были светловолосыми и голубоглазыми.

Торжественный прием проходил в Оружейном зале Квиринальского дворца с его расписными фризами и фламандскими гобеленами, при свечах и благоухании роз. Некоторую неловкость вызывало не сходящее с лица Гитлера презрительное выражение при виде короля и его элегантных, усыпанных драгоценностями придворных – он отдавал явное предпочтение Муссолини и его окружению. На вопрос, не захочет ли он принять парад верхом, Гитлер ответил, что терпеть не может лошадей. По Риму пополз слух, что, прежде чем отправиться спать, он попросил, чтобы ему в покои прислали женщину – Чиано объяснял это тем, что ему нужна была горничная, чтобы расстелить постель. Он также ворчливо жаловался, что Квиринальский дворец напоминает ему катакомбы. Позднее Гитлер рассказывал, насколько дворец ему не понравился, что он был в ярости, когда слуга унес у него из-под носа тарелку с недоеденным блюдом. Он был недоволен тем, что Музей Ватикана оказался закрыт, и что папа римский уехал «подышать более приятным воздухом» в свою летнюю резиденцию в Кастель-Гандольфо, провозгласив в своей недавней энциклике, что «антисемитизм недопустим, мы все духовные семиты». А свастику Пий XI назвал «крестом, враждебным кресту Христа».

Бесконечная череда приемов завершилась роскошным театрализованным банкетом в палаццо Венеция. Шампанское лилось рекой. Эдда и Чиано возглавили вереницу представленных Гитлеру официальных лиц, но, как заметил Нельсон Пейдж, выражение лица его оставалось рассеянным и слегка безумным. Французский еженедельник Paris Match сделал визит темой номера и оказался далеко не единственным, отметившим, что Эдда, несмотря на свои всего лишь 28 лет, была теперь, безусловно, самой влиятельной женщиной в Италии, и что она унаследовала бунтарскую независимость своих предков, наряду с гордостью, амбициями и страстью, которые привели ее отца к величию. Влиятельность безусловно, но реальная власть? Свидетель многих важнейших событий международной политики и даже непосредственный участник некоторых из них, она, конечно, занимала уникальное место, откуда ее мнение будет услышано, и, ни секунды не колеблясь, высказывала его и отцу, и Чиано. Практически все полные тревоги и неопределенности дни 1938 и 1939 годов она провела в Риме, и немалую их часть с отцом на вилле Торлония. Они постоянно беседовали друг с другом, но что именно она говорила, какие давала советы – это никогда, нигде и никак не было зафиксировано.

При всей своей помпезной грандиозности «вторжение в Италию» не принесло результатов, на которые рассчитывал Гитлер. Программу итальянцы сознательно спланировали так, чтобы не оставить в ней места для серьезных переговоров, а в тех случаях, когда Гитлер и Риббентроп ясно давали понять, что хотят приступить к обсуждению, Муссолини и Чиано, опасаясь, что их вынудят взять на себя обязательства, брать которые они не хотят, от разговора всячески уклонялись. Немцы привезли с собой проект германо-итальянского военно-политического союза, который должен был неразрывно связать две страны друг с другом – тайно или, как предпочитали итальянцы, официально. Между двумя министрами иностранных дел произошел один неловкий и напряженный разговор, в ходе которого Риббентроп был упрям и настойчив, а Чиано уклончив. Когда через несколько дней Чиано вернул немцам проект со своими поправками, выяснилось, что он не содержит в себе практически ничего существенного, и сказанные им Риббентропу слова лишь подчеркнули нежелание итальянцев выстраивать более близкие отношения. «Существующая между нашими двумя правительствами солидарность, – говорил Чиано с подмеченной Шмидтом “саркастической ухмылкой”, – была столь явственно продемонстрирована в эти дни, что формальный договор или альянс даже излишен».

После отъезда немецкой делегации всплыло высказывание о Гитлере короля, который назвал его «психофизическим дегенератом». Муссолини же поделился с Чиано подозрением, что фюрер накладывает себе на щеки румяна. Немецкая реакция на визит тоже большим энтузиазмом не отличалась. Геббельс говорил, что коротышка Виктор Эммануил слишком мал, чтобы сидеть на троне. Гитлер назвал Чиано «балеруном из венского кафе», а чуть позже отзывался о нем как об «отвратительном мальчишке». Приезд фюрера обошелся Италии в 70 миллионов лир, а площадь перед вокзалом Остиенсе была переименована в площадь Адольфа Гитлера. Как бы то ни было, визит показал, что Италия тоже способна организовать впечатляющее своей роскошью событие.

Среди прочего он выявил и непрочный характер отношений между Муссолини и королем. Внешне они были вполне сердечными, король практически без возражений ратифицировал законы Муссолини, а сам Муссолини их отношения характеризовал как «супружескую спальню с двумя кроватями». Армия подчинялась королю, милиция – Муссолини, и по торжественным случаям оркестры исполняли и «Королевский марш», и фашистский гимн Giovinezza. Но все чаще Муссолини называл монархию «бесполезной надстройкой», а короля – карликом, неспособным освоить passo romano. Его чрезвычайно раздражало, что в ходе визита Гитлера он постоянно оказывался в тени короля, а на переднем плане рядом с фюрером все время был Виктор Эммануил. Чиано в дневнике писал, что Муссолини стал называть короля «мертвым деревом, сухостоем», «желчным и недостойным доверия коротышкой» и «старой курицей». В понимании Муссолини, новая воинственная Италия должна управляться одним человеком – им самим. Вопрос теперь состоял в том, как ему возвыситься от звания капрала на воинский уровень короля. Кто-то предложил присвоить Муссолини звание Маршала Италии, но в стране уже было несколько Маршалов. Стараче выдвинул идею учреждения для Муссолини и короля звания Primi Marescialli, Первый Маршал, со специальными знаками отличия на форме с тем, чтобы уровнять их значимость для Италии. Предложение было быстро проведено через голосование в обеих палатах парламента и получило одобрение.

Никто, правда, не удосужился проконсультироваться об этом с королем, который, узнав о принятом решении, пришел в ярость. Он назвал его «смертельным ударом» по его «прерогативе суверена» и заявил, что отрекся бы от престола, не будь ситуация в мире столь тревожной. После длительных переговоров и конституционных консультаций короля убедили, что иного выхода, кроме как смириться, у него нет. «Это оскорбление короны, – заявил он Муссолини, – и оно должно быть последним». С этого момента, как писал впоследствии сын Муссолини Витторио, король стал вынашивать план мести, а Муссолини и Чиано все больше и больше убеждались, что Италия как можно скорее должна стать республикой.

До завоевания Эфиопии Муссолини не проявлял почти никакого интереса к расовой проблематике. Но страхи перед слишком вольным смешением итальянских колонистов с африканцами заставили его прийти к решению о введении «расовой дисциплины». В итальянцах было больше жизненной силы, плодовитости и интеллекта, чем в «темнокожих», и перед врачами и историками была поставлена задача доказать их физическое и интеллектуальное превосходство. Всевозможными указами и распоряжениями в колониях пытались ввести сегрегацию, но без особого результата: мужчины-итальянцы по-прежнему вступали в отношения с местными женщинами. Проблема расы обсуждалась, дебатировалась, постоянно висела в воздухе, но не всегда в выгодном для итальянцев свете. Германский музыковед Ханс Энгел составил расовую таблицу, согласно которой среди жителей Южной Италии с их умничаньем, невысоким ростом, нервной возбудимостью и склонностью к пафосу и бельканто способности к музыке встречаются лишь у 34 процентов людей, в то время как у жителей Южной Германии, со средним интеллектом и ростом, ровным характером и «веселым нравом», число людей, музыкально одаренных, достигает 74 процентов.

В головах герарков тем не менее крепла идея о «чистом» итальянце, предки которого населяли полуостров на протяжении тысячелетий. К антисемитизму Гитлера Муссолини поначалу относился с презрением, более того, представление немцев о превосходстве блондинистых, голубоглазых, нордических арийцев над темноволосыми и более низкорослыми итальянцами его всерьез обижало. Но к 1937 году понятие «чистоты» уже автоматически стало исключать еврейство. Началось все с антисемитских статей в Il Corriere della Sera и Il Giornale d’Italia, провозгласивших борьбу с «еврейско-большевистскими плутократами» и утверждавших, что «евреи не могут принадлежать к итальянской расе». Затем валом повалили так называемые научные исследования, в которых в одну кучу были намешаны биология, антропология и оккультизм. Евреи, предостерегала «Вторая книга фашизма», были «проповедниками дендизма, всевозможных культов, свободной любви, феминизма» и «порицателями семьи и детей» – иными словами, теми итальянцами, которых Муссолини не хотел видеть в своей новой Италии. К борьбе подключились даже журналы мод. «Хорошая» мода – арийская мода, «мягкая, воспевающая образ матери, женщины дородной, с округлыми формами», в противовес худосочной, угловатой, «плохой» еврейской моде.

После 1945 года предпринимались попытки очистить итальянский фашизм от неприкрытого расизма; утверждалось, что антисемитизм был внедрен в Италию исключительно как импорт из Германии. Действительно, вводился он постепенно, и Муссолини, и Чиано утверждали, что никаких преследований евреев в стране не будет. Согласно проведенной в 1938 году переписи, в Италии жило 50 тысяч евреев, из них 48 тысяч были гражданами страны, давно ассимилированными в итальянскую жизнь, многие даже состояли в Фашистской партии. Свыше двухсот евреев, первых сторонников Муссолини, занимали значительные посты в правительстве. 3 декабря 1937 года Чиано записал в дневнике: «Я не считаю, что нам нужно развязывать в Италии антисемитскую кампанию. Проблемы такой для нас не существует. Евреев не так много, и, за некоторыми исключениями, вреда от них никакого нет… Евреев ни в коем случае не следует преследовать за их национальность». В то же время он отметил, что об Америке Муссолини говорил как о стране «черномазых и евреев», «ядовитая коррозия» которой размоет любое государство, которое это допустит. Приводились также слова Муссолини о том, что евреев следует отправить в Сомалиленд на съедение «бешеным акулам». А американский посол Уильям Филлипс вспоминал разговор, в котором Муссолини, обсуждая место для возможного еврейского государства, говорил: «Евреям в Европе нет места, и в конечном счете они должны будут отсюда уехать». Филлипс обратил внимание, что Чиано никак на эти слова не отреагировал и что держал он себя во время встречи, как «облаченный в ливрею слуга».

Было среди герарков, однако, и небольшое количество неприкрытых расистов и антисемитов. Под пристальным контролем Муссолини был разработан «Манифест о расе», и 8 октября 1938 года Большой совет утвердил программу систематического исключения евреев из многих сфер жизни, в том числе образования, армии, государственной службы. Король, хоть и заявлял, что он не антисемит, с характерным для него малодушием подписал указ, ставший, таким образом, законом. «Евреи – осиное гнездо, и нам незачем совать туда руку», – говорил он в частной беседе. Папа Пий XI осуждал «атеистический, материалистический» расизм нацистов, но вопрос о преследовании евреев оставил без комментариев; у Ватикана была своя многовековая история антисемитизма. К концу года многие евреи потеряли работу, а их дети были вынуждены учиться дома. Обструкцию евреев с восторгом приняли молодые фанатики из Фашистского университетского союза. Они утверждали, что она «очистит атмосферу», и рекомендовали введение обязательных для ношения евреями браслетов яркого цвета, чтобы предупреждать окружающих об «опасности инфекции… как это делается с бешеными собаками».

Евреи-иностранцы, среди которых было множество бежавших от преследования в нацистской Германии, начали искать другие убежища, а итальянские евреи стали думать об эмиграции. В их числе была и Маргерита Сарфатти – ее связь с Муссолини была уже утрачена, и она решила, что настал момент покинуть Италию. La bella ebrea agli occhi azzuri, прекрасная еврейка с голубыми глазами, впала в немилость. В разговоре с Клареттой Муссолини назвал ее «уродливой ведьмой», тело которой издавало зловоние. Бытовала совершенно невероятная история, согласно которой к отъезду ее побудил подстроенный Эддой инцидент: Маргериту, якобы поймали на встрече с жиголо, отвезли в полицейский участок, где продержали всю ночь, так как у нее не было с собой документов. Взяв с собой деньги, драгоценности и несколько наиболее ценных картин, Сарфатти выехала в Швейцарию и оттуда во Францию, где ее тепло встретили. По другой версии, Муссолини из-за ее отъезда пришел в ярость и отправил к ней посланца с просьбой вернуться. Она отказалась.

Как и во многих других своих аспектах, даже в вопросе антисемитизма итальянский фашизм был непоследователен и противоречив. Одного из самых решительно антисемитски настроенных герарков, отказавшегося от сана священника Джованни Прециози, назначили ответственным за имплементацию новой расовой политики, а Боккини в то же время был проинструктирован не переусердствовать с ее введением. В госучреждения посыпался поток просьб и заявлений об исключении из правил, и по меньшей мере некоторые из них удовлетворялись. Эдда уговорила Чиано вмешаться, когда мать ее бывшего возлюбленного Дино Мондольфи сообщила ей, что тот находится в тюрьме Сан-Витторе в Милане. Когда рьяные бюрократы на Капри готовили к депортации живших на острове евреев-иностранцев, Эдда своим личным вмешательством помогла избежать ареста годами развлекавшего островитян танцами в обнаженном виде глухонемого немецкого художника Юлиуса Шпигеля, хотя впоследствии он все равно был интернирован в Калабрии. Но супруги Чиано беспрекословно последовали «линии партии», когда аристократическое семейство Печчи-Блант организовало грандиозное празднество 18-летия дочери, и информаторы сообщили Боккини, что не только в семье были евреи, но что и сами они очень сомнительные italianità. Итальянские гости, в том числе Эдда с Чиано, успели от приглашения благоразумно отказаться. Иностранцы же прибыли из Парижа и Лондона на 28 автомобилях только для того, чтобы узнать, что семья уехала за город, и торжество отменяется. Публично Эдда никак на это не отреагировала – при всем своем природном, несколько анархистском сочувствии к попавшим в беду людям и готовности помогать тем, кто вызывал у нее симпатию.

Реакция на новые антисемитские законы в итальянском обществе была смешанной, многие открыто выражали возмущение. Особенно бурным оно было во Флоренции, Турине и Тренте. Устраивались даже демонстрации протеста. Но, как и с другими фашистскими законами, недовольство быстро угасло. По крайней мере, так казалось внешне. Муссолини в это же время начал свой крестовый поход против буржуазии, понося ее самодовольство, компромиссы, пораженчество и легкую жизнь и утверждая, что годы «либеральной» мягкотелости привели страну к слабости и импотенции. Ему нужны были не овцы, а воины, а выковать и закалить их могут лишь трудности. Стараче предложил убрать из обихода слово insediare, устанавливать, потому что оно включает в себя sedia, стул, и потому лишено воинской энергии и пыла. Женственные мужчины, андрогинные женщины, живущие с собачкой бездетные пары, гомосексуалы и прочие «извращенцы» – всем этим людям не было места в Италии. «У фашизма кредо – героизм, – провозгласил Муссолини, – а у буржуазии – эгоизм». Фариначчи заявил, что ни один настоящий итальянец не может быть антифашистом, потому что «антифашизм, по определению, явление неитальянское», а иностранное, еврейское, гомосексуальное. Кто-то подслушал слова Стараче о покончившем с собой еврее – редакторе газеты в городе Модена: он сбросился с высокой башни якобы «чтобы сэкономить деньги на пулю». В сочетании с насаждением passo romano, кампанией против вежливой формы обращения Lei, то есть «Вы» (ее объявили чужеземной, раболепной, антиграмматической, а так как она совпадала с местоимением «она», то еще и изнеженно-женоподобной), и антисемитизмом, эти нападки на ценности и образ жизни, которые для итальянцев успели стать привычными и приятными – низкая преступность, отсутствие забастовок, улучшенные условия жизни, приоритет семьи, Бога и patria — были тревожными, в особенности потому что проводником новой «антибуржуазности» Муссолини назначил суетливого и раздражающего своей маниакальностью Стараче.

Это стало очередной ступенью в растущем отчуждении, ощущавшемся многими итальянцами по отношению к фашистскому режиму. После осушения Понтинских болот и переселения туда для обработки восстановленной земли обнищавших жителей севера, официальная пропаганда бесконечно говорила о наступившей у них счастливой жизни. Первые радости оказались, однако, недолговечными. Выяснилось, что фермеры, как белки в колесе, крутились, бесконечно выплачивая предоставленные им кредиты; с каждым годом эти взносы становились все выше, а их семьи оказались заперты в «изолированном сером гетто», где по-прежнему свирепствовала малярия. При всей идеализации и воспевании сельской жизни деревня оставалась местом, из которого люди стремились бежать. Последствия депрессии также положили конец мифу о превращении Италии в великую державу – на мировых рынках по-прежнему господствовали Франция, Британия, Германия и США, а Италия все так же играла подчиненную, второстепенную роль. Даже в столь любимых Муссолини грандиозных празднествах типа шествий от Большого цирка вдоль Виа-дей-Фори-Империале привезенных со всей страны крестьянок в разноцветных платках и тосканских девушек в ярко-красных и ярко-голубых платьях стала ощущаться показушная пустота.

Но итальянцы привычно жили в ограничениях и принуждениях режима вот уже пятнадцать лет – в немалой степени, потому что тоталитаризм в их сознании был прочно отгорожен от их повседневной жизни. Они приучились находить выгоды в мире постоянной коррупции, выстраивать отношения в мире заговоров и мщений и маневрировать в запутанном лабиринте raccomodazioni, рекомендаций и взаимной выгоды, на которых строилась вся деловая активность. Для самых злонамеренных из них антисемитизм создал атмосферу, благоприятствующую доносам на соседей. Но даже в среде людей нравственно незапятнанных, тех, кто в годы фашизма сидел тихо и дожидался лучших времен, никаких признаков бунтарства не наблюдалось. По крайней мере, пока.

То сближаясь, то отдаляясь, Муссолини продолжал свой бесконечный танец с Британией и Францией; каждая перемена его настроения порождала новые пассы. Он то двигался навстречу Германии, то опять от нее отодвигался, то примиряясь, то вновь находя причины для отдаления. «Большой европейский оркестр», как называл тогдашнюю политику Чиано, продолжал свою нестройную игру. Позднее выдвигалось предположение, что непонимание Муссолини подлинной природы Гитлера коренилось в крахе некогда респектабельной итальянской дипломатии, когда на смену профессиональным дипломатам, тонко реагирующим на оттенки настроений власти, пришли партийные бонзы, которых Муссолини просто игнорировал. Коренилось оно также в нутряной подозрительности, с которой Муссолини относился к иностранцам, чьему мнению он инстинктивно не доверял. Малапарте как-то описал воображаемый комический диалог между Муссолини и британским послом лордом Пертом, хорошо иллюстрирующий пропасть между сказанными словами и их истолкованием. Муссолини говорит: «Как дела?», – имея в виду желание узнать, как на самом деле обстоят дела. Лорд Перт говорит: «Как дела?», – имея в виду: «Меня на самом деле дела ваши не интересуют». Муссолини говорит: «Я хочу», – лорд Перт говорит: «Я хотел бы…» Муссолини говорит: «Я думаю». Лорд Перт говорит: «Я полагаю, мог бы я предположить, мог бы я предложить, могу ли я считать…» Муссолини, продолжает Малапарте, выглядел как человек, знающий, что есть покер, а что нет. А лорд Перт как человек, знающий, что есть крикет, а что нет.

Затем Гитлер объявил, что вторгнется в Чехословакию, если Судетская область с ее преимущественно немецким населением не будет немедленно присоединена к Германии. 26 сентября 1938 года Чиано записал у себя в дневнике: «Это война. Да сохранит Бог Италию и дуче». Через два дня, в десять утра, за четыре часа до истечения срока ультиматума Гитлера, лорд Перт проинформировал Муссолини о том, что Чемберлен желает, чтобы дуче вмешался в качестве посредника в переговорах. Обрадовавшись выпавшей на его долю возможности выступить в роли миротворца, Муссолини согласился. После лихорадочного обмена телефонными звонками Гитлер принял 24-часовую отсрочку своего ультиматума. В половине седьмого вечера того же дня Муссолини и Чиано уже находились в поезде на пути в Мюнхен. Муссолини был в превосходном настроении и вещал своим подчиненным о декадансе британцев, об их закомплексованных старых девах и чрезмерной любви к животным. Франсуа-Понсе заметил, что он примерял на себя «маску Цезаря» и держался легко и расслабленно.

В два часа ночи 30 сентября соглашение было подписано. И, хотя оно предполагало аннексию значительной части Судетской области – в обмен на обещание Гитлера, что это его последнее территориальное притязание в Европе, – возникшая иллюзия о предотвращении войны позволила Муссолини, равно как и Чемберлену и французскому премьеру Даладье, вернуться домой героями. СССР на переговоры не пригласили. А с чехами даже не консультировались.

На пути поезда Муссолини на юг по территории Италии люди встречали его коленопреклоненными. Король дожидался дуче во Флоренции. В Риме Муссолини появился на балконе под восторженные приветствия толпы и провозгласил появление империи. Но все равно полного удовлетворения он не испытывал. Глубокое общественное облегчение от предотвращения войны, подкрепленное приходящими на его имя многочисленными письмами, наряду с докладами Боккини, подтвердили его опасения, что итальянцы не столько воины, сколько пацифисты, что вызывало у него чувство стыда.

Было время, когда к Франции Муссолини испытывал глубокую симпатию. Жан Вальжан из романа Гюго «Отверженные» и Наполеон были его героями, философы Жорж Сорель и Пьер-Жозеф Прудон – интеллектуальными учителями. Но по мере ухудшения отношений между странами на смену любви пришли недоверие и гнев. Франция, говорил он Чиано, – страна, погубленная «алкоголем, сифилисом и журналистами». Французского посла в Риме не было с тех пор, как Франция отказалась признать Италию империей, и новый посол, Франсуа-Понсе, был назначен только после падения социалиста Леона Блума и прихода к власти более умеренного Эдуарда Даладье. Франсуа-Понсе, учтивый и хитроумный бывший посол Германии, после нескольких лет общения с «мрачными» немцами, был рад оказаться в Риме, среди людей менее «бесчеловечных». Он понимал, что обоих диктаторов объединяет жажда власти, величия и славы и что оба они люди импульсивные, циничные, искушенные в красноречии и лицемерии, но «остроумному, завлекательному и быстрому» итальянцу с «высоким» голосом и «вздорным» смехом он явно отдавал предпочтение перед чопорным немцем с его «безжизненными, серыми, навыкате глазами» и резким, хриплым голосом. К моменту назначения Франсуа-Понсе Муссолини вновь метался между Германией, с одной стороны, и Британией и Францией с другой, и устроенный новому послу в Риме прием был довольно прохладным. В столице начали поговаривать о запрете французских книг, журналов и одежды.

Кульминацией новых надежд на уступки со стороны Франции стал тщательно спланированный Чиано неприятный эпизод в парламенте в ноябре 1938 года, когда группа фашистских депутатов вскочила на ноги и в присутствии специально приглашенного Франсуа-Понсе стала выкрикивать: «Тунис! Савойя! Ницца! Джибути!» – названия французских территорий, на которые положил глаз Муссолини. Дремавшие на галерее прессы журналисты озадаченно встрепенулись. Франсуа-Понсе покинул зал. Несмотря на регулярно устраиваемые перед французским посольством демонстрации и организованные Стараче оскорбления, которыми осыпали Франсуа-Понсе при каждом его появлении на людях, держался он невозмутимо и с неизменной улыбкой. Римский свет вражду игнорировал и продолжал с удовольствием принимать приглашения во французское посольство в роскошном палаццо Фарнезе. В перехваченном итальянцами письме, которое Франсуа-Понсе отправил в Министерство иностранных дел Франции на парижской набережной Орси, говорилось, что если в Германии он имел дело с «настоящими джентльменами, то здесь приходится иметь дело со слугами, ставшими хозяевами». Проделка Чиано оставила у французов дурное послевкусие, а итальянской прессе было поручено развязать антифранцузскую кампанию с призывами к 44 миллионам итальянцев плевать на французов. Даладье оставался неуклонным противником какого бы то ни было сближения.

Танец тем временем продолжался. В январе 1939 года настала очередь Британии. 11-го числа в Рим прибыли премьер-министр Чемберлен и министр иностранных дел Галифакс. Визит должен был стать знаком примирения между двумя странами после передряг в Эфиопии и Лиге Наций или, как писал американский журналист Уильям Ширер, попыткой «умиротворения дуче». По платформе римского вокзала Чемберлен, как заметил Ширер, вышагивал с зонтиком в руках, словно гордая птица, величественно кивая собравшимся встретить его британским римлянам. Муссолини, как было отмечено, «лишь ухмылялся» и обменивался комическими репликами с Чиано. Для приема в Палаццо-дей-Консерваторе на Капитолийской площади были вывешены величественные гобелены, площадь подсвечена горящими факелами, в свете которых стоящая на ней конная скульптура Марка Аврелия выглядела «гигантской и мерцающей золотом».

Британцы приехали без подарков, но с надеждой, что им удастся удержать Муссолини от дальнейшего сближения с Берлином. У историков нет единого мнения относительно того, кто из двух – Муссолини или Чемберлен – рассчитывал больше выгадать от встречи. Чемберлен и Галифакс, безусловно, хотели помощи Муссолини в предотвращении войны, он же надеялся на материальные приобретения. В ответ на его предложение Британии увеличить квоту на прием евреев Чемберлен выразил опасение, что это только приведет к росту «уже существующего во многих частях страны антисемитизма». После многочисленных банкетов и осмотра достопримечательностей британцы уехали с верой в то, что им удалось продвинуться в помощи Муссолини «избежать германских сетей». Королю Георгу VI Чемберлен докладывал, что был «приятно впечатлен» Муссолини, что счел его чувство юмора «вполне сносным», хотя на одном банкете ему довелось стать свидетелем «настоящего приступа хандры».

Прослышав, что самым влиятельным человеком в Риме была Эдда и что, почувствовав себя уязвленной во время визита в Лондон, она стала настроена резко антибритански, Иден оплатил самый большой и самый экстравагантный букет, который только можно было найти в Риме, и отправил его Эдде «с преклонением от премьер-министра». Во время личной встречи она показалась ему дружелюбной и гостеприимной, но, как Иден рассказывал королю, он был не уверен, что «вопросы политики ее сильно интересуют». Но, с другой стороны, свидетелем ее разговоров тет-а-тет с отцом он не был, а на людях Эдда, как всегда, сохраняла абсолютную непроницаемость.

Британские сдержанность и недомолвки убедили Муссолини и Чиано, что робость и нерешительность британцев таковы, что они обойдутся «безграничной озабоченностью растущей силы государств Оси», и сложившееся у итальянцев впечатление было незамедлительно передано в Берлин. Пока Муссолини отправлял Чемберлену телеграмму с выражением веры в «итало-британскую дружбу», Чиано звонил Риббентропу с заверениями об «абсолютной безобидности и безвредности» итало-британских контактов. Пародия Малапарте оказалась до ужаса точной. Чемберлен и Галифакс, саркастично заметил Чиано Муссолини, сделаны не из того же теста, что и Дрейк[67], и превратились в «усталых сыновей череды своих богатых предков». Жившие в Риме британцы провожали отбывающий с вокзала поезд с делегацией песней For He’s a Jolly Good Fellow[68]. Позднее сменивший лорда Перта на посту британского посла в Риме сэр Перси Лорейн говорил, что введенные Лондоном после вторжения в Эфиопию санкции стали моментом, когда Италия повернулась к Британии спиной, и обратного пути теперь не было.

В феврале 1939 года папа Пий XI, подписавший десятилетием ранее Конкордат с режимом, но тем не менее поднимавший время от времени голос против Муссолини и не скрывавший свой ужас от чинимых нацистами в Германии погромов, умер. Его преемником стал Пий XII, выходец из семьи банкиров, искушенный, объездивший весь мир, государственный секретарь Ватикана с огромным дипломатическим опытом, хорошо знающий Германию. Первый в истории обмен визитами между королем и новым папой рассматривался как провозвестник новой эры мира между католической церковью и фашистским государством после периода разногласий о контроле над умами и душами молодых итальянцев. Это было величественное событие: двор, заполненный церемониальными одеяниями, с кружевными вуалями, тиарами, вечерними платьями со шлейфом и всевозможными украшениями. Дамам было велено встретить появление папы коленопреклоненными. Облаченные в пышные наряды с тяжелым убранством, некоторые были даже не в состоянии встать с колен.

Соглашательская попытка умиротворить Гитлера, равно как и поспешная поездка Муссолини в Мюнхен, была ошибкой. В сентябре 1938 года Германия была, пожалуй, еще слишком слаба, чтобы воевать одновременно с Францией и Чехословакией, в особенности с учетом готовности России вмешаться. Однако взяв под свой контроль крупнейшую чешскую машиностроительную компанию «Шкода» и значительно нарастив таким образом производство военной техники для армии, Германия использовала создавшуюся передышку для увеличения численности своих боеспособных дивизий с 30 до 73. 14 марта 1939 года, вновь не консультируясь со своим союзником Муссолини, Гитлер вошел в Прагу, аннексировал Богемию и сделал Словакию своим протекторатом, нарушив тем самым мюнхенские договоренности. «Не думаю, что на этом все кончится», – заметил Черчилль. Для пришедшего в ярость Муссолини это был очередной признак того, что Гитлер слишком силен, чтобы его можно было остановить, и что Италии лучше оставаться на его стороне.

Даже с учетом захвата Мадрида силами генерала Франко и трагическим завершением Гражданской войны в Испании – Италия потеряла 3189 человек убитыми и 12 тысяч ранеными, не говоря уже о 759 самолетах и возникшем огромном бюджетном дефиците размером 40,4 миллиарда лир, – Чиано был ответственен и еще за одну грубую ошибку. Судьба, говорил он, «проститутка, которая на мгновение предлагает тебе себя, а затем быстро перекидывается к другим. И, если ты не сумеешь ухватить ее за волосы, ты ее потеряешь». 7 апреля 1939 года, под предлогом необходимости остановить экспансию Германии на Балканы и в стремлении утвердить собственные военные планы Италии, итальянские войска вошли в Албанию, беднейшую и самую отсталую страну Европы. Король Зог был личным другом Чиано и свидетелем на его свадьбе, и Албания в течение многих лет была, по сути дела, протекторатом Италии. В какой-то момент Чиано, убедивший себя, что война будет быстрой и легкой и принесет Италии столь желанный престиж, стал даже говорить об «устранении» своего друга короля, возможно, путем отравления.

Проходила военная кампания очень тяжело. Экспедиционный корпус был собран наспех, координации между различными армейскими частями почти не наблюдалось, а отправленные к берегам Албании корабли с войсками и техникой обнаружили, что припортовые гавани были слишком мелкими и пришвартоваться там они не могли. Обладай Албания хоть малочисленной армией, Италия потерпела бы поражение. Предложение, передававшее страну фактически под полный итальянский контроль, король Зог отверг, бежал в Грецию, и албанская корона перешла к Виктору Эммануилу. Албанский портовый город Саранда был переименован в Порт Эдда. Но хаотичной итальянской агрессии было достаточно, чтобы Британия и Франция поняли: Италия мира не хочет. Лондон и Париж объединились в предоставлении гарантий не только Польше, очевидной следующей цели Гитлера, но и Греции и Румынии, и предприняли нерешительные попытки договориться с СССР о заключении военного пакта. В Риме Боккини распорядился, что никто из руководства не должен вмешиваться в Албании: «Это война, Чиано, и я совершенно не хочу с ним никаких неприятностей». Чиано же всячески стремился выглядеть восторженным победителем. Через МинКульПоп в газеты была разослана инструкция «не скупиться на яркий красочный шрифт» в сообщениях о полученных им от Большого совета наградах. Но от победы над Албанией, как многие и предостерегали, Италии было мало толку. Нефть ее была слишком дорогостоящей в добыче, и завоеватели от своей победы ничего не приобретали, даже, наоборот, им пришлось отправлять деньги на развитие вновь захваченной территории.

Муссолини по-прежнему колебался, все так же надеялся инициировать очередную четырехстороннюю конференцию и добиться уступок со стороны Франции. В этих метаниях он неизбежно сближался с Германией. Как союзник Гитлера он рассчитывал на более жирный кусок. Италию, заявлял он, должны воспринимать не как «продажную девку», а как «сильного нового мужчину-фашиста», хотя на заседании Большого совета Бальбо публично обвинил его в том, что он «лижет германский сапог». В мае 1939 года Чиано отправили в Милан на встречу с Риббентропом для заключения альянса с Германией, который был подписан 22 мая в Берлине. Официально он назывался «Договор о союзе и дружбе», обязывал страны оказывать друг другу взаимную помощь в случае войны и вскоре стал известен как «Стальной пакт».

Хотя смысл пакта был очевиден, кажется, ни Чиано, ни Муссолини не продумали заранее, что он будет означать для Италии. Чиано даже толком не подготовился к встрече, которая – он должен был это понимать – имела решающее значение. На переговорах он держался пассивно и рассеянно. Он не смог добиться от немцев никаких гарантий действий в случае начала войны, если не считать неопределенных заверений Гитлера в том, что в ближайшие четыре-пять лет войны он не хочет и не будет ее добиваться. Не было также никаких договоренностей о взаимных консультациях или о том, что нападение на Польшу не должно стать искрой для более крупной войны. После окончания встречи любовница Гитлера Ева Браун сфотографировала Чиано из своего окна телеобъективом; она сказала, что хотела с ним познакомиться и считает его привлекательным, но Гитлер встречаться с ним ей запретил. В ту же ночь, после вечера в Салоне Китти[69], где Чиано для услады была предложена группа обученных искусству шпионажа девиц, он, наконец-то, осознав, что же все-таки в этот день произошло, схватился за голову со словами: «Это не сталь, это динамит».

6 июня 1939 года, после обильного ужина в ресторане города Лукка, у отца Чиано Костанцо случился инфаркт, и он умер. Ему было 62 года. «Жестокая новость о твоей смерти, – написал Чиано в дневнике, сидя у себя в палаццо Киджи, – стала для меня внезапным предательским ударом». Он назвал ее «ампутацией». Его дневниковая запись того дня растянулась на долгие четыре страницы, полные нескладных сентиментальных обращений к отцу с воспоминаниями о совместно проведенных днях. Отцовские принуждения и оскорбления времен детства он предпочел не упоминать.

Распорядившись облачить отца в адмиральскую форму с флотскими и фашистскими орденами, Чиано встал во главе длинной похоронной процессии, в центре которой на запряженный семью украшенными плюмажем лошадьми оружейный лафет был водружен гроб с телом. Прощаться с покойным в штаб-квартиру Фашистской партии пришел король Виктор Эммануил, весь в слезах, и отдал гробу римский салют. Прибыли и все высшие сановники режима. Даже Эдда, писал журналист Джованни Ансальдо, «была тронута и молилась у гроба дольше всех». Пока большая часть собравшихся суетилась во время отпевания в кафедральном соборе Ливорно, Муссолини, как отметил Ансальдо, держался абсолютно спокойно. Пришвартованная в гавани флотская эскадра отсалютовала орудийным залпом. Чиано хотел, как он записал в дневнике, выстроить в честь отца мавзолей, «чтобы все помнили и чтили его бессмертный дух». Все будто забыли о беспрецедентной, даже по меркам фашистских герарков, коррупции Костанцо, поставившего двух своих братьев-адмиралов во главе целого ряда компаний, судостроительных и оружейных, что сделало его одним из богатейших людей в Италии. Благодаря Боккини и его информаторам Муссолини все это знал, но, как и по отношению к другим, сохранившим ему верность во время убийства Маттеоти, счел политически целесообразным закрывать на это глаза.

Вернувшись в середине августа к переговорам с Риббентропом в его летней резиденции под Зальцбургом, Чиано понял, что Германия стоит на пороге захвата Польши. Гитлер, как сообщил ему Риббентроп, «непоколебимо решил воевать». Тревожной и еще более неожиданной стала новость о заключении Германией пакта с Советским Союзом, из которого Италия была исключена и который развязывал Гитлеру руки в нападении на Польшу. Отношения между Чиано и Риббентропом никогда не были теплыми, но теперь стали и вовсе ледяными. Как следует из записей Чиано, он спросил Риббентропа: «Вам нужен Данциг[70]?» – на что получил ответ: «И не только. Нам нужна война!»

На протяжении конца 1938-го и первой половины 1939 года сомнения Чиано относительно союза с Германией постоянно росли. Из Зальцбурга он вернулся с убеждением, что немцы предатели, «одержимые демоном разрушения». «Они нам лгали и нас обманули. И сегодня они хотят втянуть нас в ненужную нам авантюру… которая будет преступной и в высшей степени глупой». В дневнике он все чаще выражает надежду удержать Италию от вступления в войну, в этом он все больше и больше отдаляется от Муссолини, продолжающего метаться между стремлением утвердить Италию как нацию-воина и пониманием, что на самом деле воевать страна не способна. В глубине души, писал Чиано, Муссолини «не то, чтобы хочет что бы то ни было завоевать, он просто хочет войны». Эдда тоже, казалось, хочет войны, и ее отношения с Чиано были расстроены, как никогда прежде. Она тщательно следила за развитием событий, прислушивалась ко всем оттенкам споров между отцом и мужем и впоследствии написала, что Чиано «боролся со мной, когда я пыталась убедить отца стать на сторону Германии в качестве военного союзника». Но привлекала ее не только мощь Германии. Человек по своей натуре она была крайне нетерпеливый, и любая нерешительность ее невероятно раздражала.

При всем отчуждении, которое Эдда испытывала по отношению к Чиано, и при всей ее нелюбви к официозу и скуке официальных зарубежных визитов, были среди них и такие, избежать которых она не могла. Вместе с мужем в феврале 1939 года она съездила в Венгрию, Югославию и Польшу. В Варшаве их встречал почетный караул. Номинально целью визита была охота на бизонов в охотничьих угодьях президента, но также и выражение стране свей солидарности. Как обычно, Чиано привез с собой свиту журналистов, и Ансальдо, получивший теперь пост его официального пресс-секретаря, не без иронии писал: «Охота на фазанов, охота на зайцев, охота на кабанов, охота на волков… Баста… Будем надеяться, что до охоты на людей дело не дойдет». После череды банкетов и приемов и посещения в Кракове могилы почитаемого в стране основателя независимого польского государства маршала Юзефа Пилсудского Чиано всю ночь в спальном вагоне не отпускал от себя свою свиту. Больше всего, говорил он им, он хотел избежать войны. «Чиано слишком много о себе возомнил», – ядовито заметил один римский знакомый. Он наивно полагал, что держит в своих руках всех тех министров иностранных дел, кто приглашает его на охоту.

С большим удовольствием Эдда съездила в Венецию, где проиграла Нельсону Пейджу 5 тысяч лир в покер. На обеде, данном американкой Эльзой Максвелл, хозяйка жаловалась на засилье немецкой речи в городе. Эдда со смехом ответила, что «в следующей войне» Италия и Германия будут сражаться бок о бок, и выразила надежду, что, «когда мы пойдем войной на Англию, американцы к нам присоединятся». В Венеции из телеграммы от Ракеле она узнала, что король наградил Чиано орденом Святого Благовещения, высшей наградой королевства. Убедил короля в этом Муссолини, заявивший, что не вручить награду после столь успешного заграничного турне, было бы оскорблением. Теперь Чиано тоже был cugino, то есть «кузен», королю.

Летом 1939 года, притом что Европа уже балансировала на грани войны, светская жизнь в Риме, как никогда, била ключом: бесчисленное количество роскошных приемов в частных палаццо, потоки купленного за дешево через источники в Ватикане виски, блеск золота и серебра и вышколенные лакеи в ливреях. Бешеной популярностью пользовались танцевальные вечера, танцем сезона был Lambeth Walk[71], хотя кое-кто и ворчал по поводу его британского происхождения. На всем, как писала мемуаристка Клаудиа Патрици, был «налет фальши»: говорящие по-английски красивые женщины, похожие на «международных мафиози» элегантные мужчины, щеголявшие, как во времена Парижской Директории[72]. «Нувориши были преисполнены снобизма, а аристократия предельно продажна… лжива и раболепна». Все говорили друг другу «ты».

Разговоры крутились вокруг секса и интриг, и развязная фривольность их, как пишет Патрици, доходила до абсурда, будто все стремились высмеять суровость и ханжеское лицемерие режима и отогнать от себя мысли о войне. Мужья были досадной помехой, а жены делились на три категории: фригидные, доступные и неприкосновенные, считавшиеся бесполезными, потому что у них уже была пара. В полночь, как писала Патрици, во дворцы прибывали музыканты, и начинались танцы. Эдда любила танцевать. Некоторых аристократов «старого режима» приглашали для придания вечеру респектабельности, но, слишком скованные и неловкие, они, как ни старались, в общий стиль вписаться не могли. Шпики Боккини неизменно присутствовали на каждом таком событии, часто под личиной гостей. Сам Чиано никогда еще не выглядел столь тщеславным и полным энергии, таким триумфатором. Римский бомонд засыпал его и Эдду приглашениями – она, впрочем, принимать их по большей части отказывалась – и молодые красотки боролись за его внимание. Иностранные гости ночевали или в его холостяцкой квартире, или в палаццо Киджи. Чем сложнее и тревожнее становилась международная ситуация, тем более уверенно и самонадеянно чувствовал себя Чиано: либо в джентльменском «Охотничьем клубе», либо в палаццо Колонна, либо в гольф-клубе «Аквасанта», где его безответственные любовные похождения скрупулезно фиксировались и передавались дипломатическому сообществу. Вокруг крутились многочисленные раболепствующие приспешники, внимательно улавливая все перемены его настроения, терпеливо снося все его капризы и выслушивая его тирады против Муссолини, которого он теперь называл il vecchio, «старик». Информаторы Боккини все слышали и исправно докладывали. Но Чиано с Эддой все еще могли вместе шутить. Однажды на приеме Чиано одну за другой целовал руки представляемых ему дам и не обратил внимания, что среди них оказался и заросший щетиной пожилой господин; увлекшись и не обратив внимания, Чиано, к восторгу Эдды, поцеловал руку и ему.

В марте того же 1939 года американский еженедельник Newsweek поместил на обложку фотографию Чиано, в июле уже Эдда оказалась на обложке Time, другого, не менее влиятельного еженедельника. Это было экстраординарное и очень показательное свидетельство признания. «Худощавая, с бледным лицом женщина выделяется своими способностями, умом и силой характера», – писал об Эдде журнал. «Она один из самых успешных интриганов и кукловодов в Европе». Эдда облачена в «костюм дипломата», у нее «довольно посредственный муж», и более значительное место в структуре режима она не занимает только потому, что режим этот отказывается признавать женщин. Она может быть блондинкой, может быть брюнеткой, в Вене она надевала шубу из горностая, в Польше – из норки. Было очевидно, что Эдда рассчитывает «унаследовать власть отца». Британская Sunday Mirror назвала ее «женщиной номер один в Италии». Все эти дифирамбы следует рассматривать в контексте времени, когда женщинам по-прежнему традиционно отказывали в признании их талантов. И тем более важно это признание растущей роли Эдды в международной политике, растущего понимания того влияния, которое она оказывает на отца и мужа, и ее широкой известности уже не только в Европе, но и в США. Часто ее имя появлялось в одном ряду с именем Элеоноры Рузвельт, а ведь Эдде не было еще и тридцати.

Сама же Эдда, с равной степенью неприязни относящаяся как к светской жизни в Риме, так и к миру политических интриг, предпочитала проводить время на Капри. Иногда она брала с собой детей, но по большей части они оставались дома с нянями. Было опасение, что вторжение Италии в Албанию отвратит туристов от Капри, но лето 1939 года было на острове еще более гламурным, чем когда бы то ни было раньше. Очень богатая, очень красивая зеленоглазая американская светская дива Мона Уильямс фон Бисмарк, получившая свое звучное имя, выйдя замуж за внука «железного канцлера», устраивала теннисные вечеринки для актрис и миллионеров, а более серьезно настроенный писатель Альберто Моравиа отправлялся на пикники в горы верхом на осле. Каждый вечер проводился кинофестиваль. Капри был переполнен dopolavoristi, членами досуговых клубов, которых привозили сюда с севера дешевые treni popolari, народные поезда. В пик сезона каждый день сюда приезжало до 4,5 тысяч туристов, и власти стали принимать меры, чтобы сократить «нарушающее все приличия, не подчиняющееся никакой дисциплине зрелище, которое только сеет беспорядок».

Эдда, по наблюдениям островитян, вела себя странно. Извечный источник и предмет сплетен, слухов, порочащих намеков и донесений информаторов, она, как сообщали, ночами бродила по скалам, зачастую пьяная. Местный врач говорил, что видел у нее на виске шрам, в точности такой, какой оставляет пуля. Один ретивый информатор OVRA доносил, что она была spendaccione, то есть безудержно тратила деньги в бутиках острова. Ненадежный Малапарте настаивал, что однажды штормовой ночью видел, как она прыгает с крыши на крышу, будто обезумевшая кошка, мучимая приступами депрессии. Эдда, говорил он, напоминала ему трагических героинь царства мертвых, изрекающих похоронные предсказания. По его утверждению, и Муссолини, и Чиано теперь полностью зависели от нее. Более надежные друзья считали, что она чувствовала себя во всем неудачницей, ненавидела собственный характер, считала себя слишком слабой, чтобы бороться за то, во что верит, – хотя понять, во что верит такой скрытный и загадочный человек, как Эдда, было непросто. Чиано она называла мелким, недалеким и неверным и говорила, что единственное, что ей остается, – посвятить себя семье, слова для Эдды настолько нехарактерные, что трудно поверить в то, что она их произносила.

В том же 1939 году, несколькими месяцами ранее, палата депутатов итальянского парламента была переименована в палату фасций и корпораций, и облаченные в черную униформу ее депутаты приветствовали короля на троне и королеву Елену в королевской ложе римским салютом. Несмотря на «Стальной пакт», Муссолини продолжал метаться то в одну, то в другую сторону между Германией, Францией и Британией, все еще считая, что мир возможен, и оказался в большей, чем когда бы то ни было, изоляции. Дипломат Бастиниани оставил его характерный портрет того времени. Муссолини, писал он, замкнулся сам на себе, «с надменностью стоика и гордыней циника, убежденный в том, что понять его никто не в состоянии». Беспокойный, мучимый страхами и сомнениями, одержимый паранойей, он воспринимал внешний мир, как бесконечно ему враждебный и пришел к убеждению, что «мир нужно брать силой». Если в прошлом он еще иногда прислушивался к аргументам и критике, то теперь, казалось, перенял резкую и презрительную манеру общения Гитлера. Итальянцы, повторял он, должны приучиться к тому, что «их не любят, и должны стать тверды, непоколебимы и ненавистны».

Когда члены Большого совета предположили, что Италия должна дистанцироваться от Оси, он ответил: «Мы не политические проститутки». Отказ Гитлера сдержать данные обещания потряс Муссолини, но в то же время отдаление от Германии означало бы сближение с ее оппонентами и с королем, называвшим немцев «бандитами и негодяями», и поставило бы под сомнение его собственную политическую позицию.

При всей своей изоляции и при всем своем боевом настрое Муссолини был слишком умным, а Боккини слишком эффективным аналитиком сильных антигерманских настроений в Италии, чтобы не осознавать, что война будет глубоко непопулярна, что армия, флот и военно-воздушные силы смертельно ослаблены, и что любая война рискует стать затяжной и чреватой ужасными последствиями. Но в то же время он был убежден, что Франция и Британия, усталые либеральные демократии, никогда не решатся вступить в войну. Заявление Чемберлена, что, в случае нападения на Польшу, Британия будет сражаться, он серьезно не воспринял. К словам своего посла в Лондоне Гранди, что Британии для вступления в войну всегда нужна моральная причина, он не прислушался. В 1914 году такой причиной была Бельгия, теперь – Польша. Однако посетители палаццо Венеция отмечали глубокую его встревоженность: «Посеяв ветер, он теперь опасался бури».

Гитлер издавна планировал захватить вольный город Данциг и коридор, отделявший Германию от находящейся с 1936 года под контролем нацистов Восточной Пруссии, которую Франсуа-Понсе в свое время назвал «символом свободы Европы». Даже пока Гитлер еще обдумывал свои следующие шаги, войска его уже начали продвижение. Муссолини, довольный и гордый ролью миротворца, которую он сыграл в Мюнхене, предложил созвать в Сан-Ремо конференцию для пересмотра Версальского договора. Но еще до ее начала, в 4:30 утра 1 сентября, вермахт вторгся в Польшу. Гитлеру был предъявлен ультиматум с требованием немедленно вывести войска, после чего могут начаться переговоры. Гитлер его проигнорировал. «Последняя нотка надежды, – написал у себя в дневнике Чиано, – заглохла». В 11 утра 3 сентября Британия объявила Германии войну; в 5 часов вечера ее примеру последовала Франция.

Италия, однако, вступать в войну не спешила. С ненавистью относясь к концепции нейтралитета, который Муссолини считал признаком слабости, но в то же время желая сохранить пространство для маневра и оставить за собой возможность выбора, он остановился на понятии «неучастие в войне», которое некоторые характеризовали как «шедевр лингвистического воображения». При объявлении этого решения с балкона палаццо Венеция выглядел он бледным. Гитлер, считавший, что Италия вслед за ним вступит в войну, несмотря на то, что он не выполнил ее просьбу об огромной поставке 170 миллионов тонн сырья и предложил лишь малую долю, казалось, смирился с тем, что Италия к нему не присоединится. Он заявил, что одолеет Польшу без итальянской помощи, а затем двинется громить Францию и Британию.

Британский и французский послы, вызванные Чиано во дворец Киджи для объявления им о принятом решении, были удивлены, но в то же время вздохнули с облегчением. Муссолини, провозгласивший однажды, что лучше прожить один день львом, чем всю жизнь овцой, благополучно переместился в стадо овец. Но для Чиано это было именно то решение, которого он хотел. Он широко распахнул три огромных окна у себя в кабинете и включил все электричество. «Римляне, по крайней мере, могут видеть отсюда свет», – радостно возвестил он. Что же до Эдды, она тоже чувствовала облегчение: тягостное ожидание кончилось. Она жаждала действия, движения, определенности; но она мало думала о том, куда это движение может привести.

Следующие девять месяцев итальянцы провели в состоянии ожидания.

После всплеска облегчения и последовавшего сразу за ним роста на бирже они вернулись к обычной жизни, о политике предпочитали не говорить, предаваясь иллюзии, что их война не затронет. Новорожденных мальчиков называли Роберто в честь Трехстороннего пакта ROma – BERlino – TOkyo. Вечерами фланировали по Виа Венето, а в выходные отправлялись в Остию, чтобы насладиться последними теплыми летними днями. Король и двор укрылись за завесой формальностей. Прошел слух, что если дело дойдет до войны, то Ватикан объявит Рим città aperta, открытым городом, то есть неприкосновенным. Мужчины в возрасте от 20 до 25 лет были призваны на воинскую службу, но тут же отправлены домой – для них не было военной формы, и им негде было спать. Трамвайные рельсы разбирали – нужен был металл. В прессе развернулась кампания против расточительности, за экономию и скромный образ жизни.

Разрабатывались планы проведения в 1942 году грандиозной выставки, посвященной 20-летию режима, и открытию нового участка Квартала всемирной выставки. Де Кирико[73] предложил написать портреты Эдды и Чиано: Чиано собственное изображение во всех регалиях, с медалями и орденом Святого Благовещения не понравилось, но портрет Эдды был признан невероятно похожим. На картине она была в длинном черном платье, рыжевато-коричневые волосы зачесаны назад и разделены прямым пробором; она выглядела привлекательно, почти красиво.

Зима 1939 года выдалась необычайно холодной. В римских палаццо по-прежнему каждый вечер устраивались званые ужины, и Чиано бывал на многих. Ставки за карточными столами росли, и даже Чиано стал играть в разновидность баккары шмен-де-фер, не упуская при этом возможности, как замечала герцогиня ди Сермонета, пощипывать за мягкие места «своих молодых красоток». Вернувшись как-то с ужина у Чиано, она сравнила увиденное там с Версалем накануне Террора Французской революции: лакеи в «плохо сидящих на них ливреях» с уставленными шампанским подносами в руках; Чиано, теребящий волосы красотки, стоящей рядом с ним у усыпанного банкнотами карточного стола; воздух, синий от табачного дыма. Она добавила, что не имеет ничего против Эдды и ее мужа, «за исключением их манер». В карточную игру пинокль они играли в «абсолютной интимной близости», и «хозяевами были настолько непритязательными, что их можно было почти принять за signori», то есть людей хорошего воспитания.

Муссолини на людях почти не показывался. Он перемещался между палаццо Венеция и виллой Торлония, но отказывался принимать не только иностранных дипломатов, но даже собственных герарков. Заседания Большого совета длились не больше часа, и Муссолини, мрачный и озлобленный, был на них единственным выступающим. Твердый и полный достоинства сэр Перси Лорейн, сменивший на посту британского посла, считавшегося более симпатизирующим фашистскому режиму, лорда Перта, общался исключительно с Чиано. У них сложились хорошие отношения, они встречались в гольф-клубе «Аквасанта» и вместе ужинали в палаццо Колонна. Но в то же время Чиано читал перехваченные письма и телеграммы Лорейна, а врач Чиано, лечивший также британского посла в Ватикане Д’Арси Осборна, передавал ценную информацию о круге Чиано, которая немедленно оказывалась в Лондоне. Прислушиваясь к извечно циркулирующим в Риме слухам, Лорейн писал Галифаксу, что Муссолини, как говорят, страдал симптомами старческого слабоумия. «Единственное близкое ему человеческое существо, его дочь Эдда, его опозорила. Она превратилась в нимфоманку и в алкогольном угаре ведет довольно грязную, сексуально распущенную жизнь». Своего упоения злословием Рим нисколько не утратил.

Сестра Чиано Мария Магистрати с детства была болезненной. Их отец Костанцо заставлял ее есть, но она выплевывала все, что ей давали. Выросла она пугающе худой, к еде относилась с ужасом и отвращением, и брак ее распался бы, если б на свадьбе не был бы свидетелем Муссолини. (Увидев ее худобу, Муссолини сказал Сарфатти, что «женщина без груди – то же самое, что матрас без подушки, очень неудобно».) В октябре 1939 года бледная, как стена, она начала гаснуть и через две недели умерла – номинально от туберкулеза. Отпевали ее, как несколькими месяцами ранее и ее отца, в соборе Ливорно, присутствовали многие герарки, дипломаты с семьями. Гроб несли четверо ветеранов-сквадристов. Чиано кому-то сказал, что потерял «единственного человека, который меня по-настоящему любил». Франсуа-Понсе, подружившийся с Марией в Берлине и называвший ее élégante et séduisante, элегантной и соблазнительной, оказался на церемонии рядом с новым германским послом Гансом Георгом фон Макенсеном, сменившим на этом посту фон Хасселя, отозванного из-за его открытой неприязни к Чиано и фашистам.

В конце месяца без объяснения причин было внезапно объявлено о перестановках в кабинете министров Муссолини. Стараче, считавшийся из-за его драконовских и абсурдных указов, по всеобщему мнению, самым ненавистным человеком в Италии, но на самом деле выполнявший лишь роль тени Муссолини, потерял пост секретаря партии и отправлен вместо этого возглавлять ополчение чернорубашечников. Прослышав о своем грядущем увольнении, он написал Муссолини: «Простите меня, дуче. Простите… И не сомневайтесь во мне». Даже Чиано считал, что со Стараче обошлись скверно: когда тот пришел в палаццо Венеция и умолял о приеме у Муссолини, дуче крикнул своему секретарю: «Спустите его с лестницы!». Боттаи, правоверный приверженец фашистской доктрины, ушел с поста министра и основал Primato, культурный журнал, призванный стать витриной режима, но, как знак двусмысленности фашизма, публиковал на своих страницах авторов, относящихся к этому самому режиму критически. Боттаи стали называть «хищником», рассматривающим интеллектуалов как свою «добычу».

Перемены привели в кабинет друзей и союзников Чиано, среди которых были поставленный во главе МинКульПопа Паволини и Этторе Мути, зеленоглазый, с квадратной челюстью герой Эфиопской войны, выглядевший как греческий бог, но особым интеллектом не отличавшийся. Как и другие вновь пришедшие, он был тщеславен, эгоистичен, холоден и политически наивен. Ему было едва за тридцать – Муссолини хотел притока новой крови в число герарков. В Риме открыто говорили о «кабинете Чиано». Эдда еще на шаг придвинулась к центру власти.

Месяцы после начала войны, пожалуй, самое чистое и самое осмысленное время своей жизни, Чиано провел в поисках путей удержания Италии от вступления в войну. Всю жизнь он стремился угодить – сначала отцу, затем Муссолини – и теперь, наконец, нашел для себя дело, в которое он по-настоящему верил. Он стал, как написал один историк, «несокрушим в своей политике нейтралитета». Эта несокрушимость принесла ему внезапный взрыв популярности и дружбу со стороны ранее не особо чествовавших его герарков-единомышленников – Бальбо и Гранди. Но в то же время вызвала и острое недовольство, и враждебность немцев, не стеснявшихся высказывать удивление тем, что он до сих пор не уволен. Дипломат Фридрих фон Шуленберг назвал клан Чиано «беспринципными акулами с самоубийственной алчностью», а Эдду «неистовой, упрямой нимфоманкой».

В двухчасовой речи перед парламентом в середине декабря Чиано воздал должное «героизму поляков» и тепло отозвался о мирных усилиях Муссолини. «Ось» в его речи не была даже упомянута. Стали ходить упорные слухи, что он хочет возглавить правительство. На какой-то момент стало казаться, что прогерманское лобби повержено, а миротворцы из лагеря сторонников союзников, монархии и Ватикана находятся на подъеме.

Но затем, в начале 1940 года, ветер вновь переменился. Муссолини пробудился от спячки, выглядел энергичным, с «темным и яростным» лицом. Посланный Рузвельтом для убеждения итальянцев в спокойствии и сдержанности заместитель Госсекретаря Самнер Уэллс получил ледяной прием. Муссолини ему показался «тяжеловесным и статичным», двигался он со «слоновьими усилиями», лицо его представляло «складки плоти», и выглядел он сильно постаревшим. Встреча с Чиано прошла у него несколько лучше, и палаццо Киджи Уэллс покинул, с некоторым собственным удивлением назвав министра иностранных дел человеком сердечным и искренним. Чиано поделился с ним своей глубокой неприязнью к Риббентропу, выразил резкое недовольство несоблюдением Гитлером условий договора об Оси и сказал, что делает все возможное, чтобы «смягчить жестокость Германии». После чего последовал инцидент: Британия заблокировала переход через Ла-Манш тринадцати итальянским судам с углем из Германии. Перед британским и французским посольствами в Риме прошли демонстрации с обернутыми во флаги гробами. Римляне чутко уловили новый ветер, смену настроений Муссолини. Теперь на подъеме оказались Германия и ее сторонники.

После Рима Самнер Уэллс поехал в Берлин, где обратил внимание на «аномальные в своей пугающей жестокости» лица штурмовиков. Проведенный к Гитлеру лакеями, в голубых атласных ливреях и с напудренными волосами, он попытался изложить фюреру некие основополагающие принципы «здравомыслящего мира». Его поразили руки Геринга «в форме закапывающихся в землю барсучьих лап». Из Берлина он уехал с отчаянно-безнадежным выводом: будущее теперь в руках Германии.

10 марта 1940 года Риббентроп прибыл в Рим с явным намерением напомнить итальянцам об их обязательстве стоять на стороне своих партнеров по Оси. Через десять дней на заснеженной пограничной станции на перевале Бреннер встретились уже Гитлер и Муссолини. Гитлер, прекрасно понимая, как играть на страхах и амбициях дуче, объявил, что скоро начнет наступление против союзников, заверив его при этом, что в итальянской помощи он не нуждается. Следующее из этих слов умозаключение, что Муссолини более не является важным игроком в любой грядущей войне, было совершенно очевидным. Именно этого Муссолини больше всего опасался: остаться обделенным при разделе трофеев от неизбежно быстрой победы Германии. На привокзальной платформе Гитлер разглагольствовал, а Муссолини слушал. «Как диктатор-старейшина, – заметил Чиано, – Муссолини не привык к такому обращению». По возвращении в Рим дуче выглядел озабоченным и вскоре написал королю, что Италия не может вечно оставаться нейтральной, не рискуя при этом превратиться в еще одну Швейцарию. «Вопрос не в том, присоединится ли Италия, а лишь в том, когда».

Чиано пребывал в мрачном расположении духа. Друзьям он говорил, что реально опасается начала войны, что нацистов ненавидит из-за их бесчеловечности, и что Гитлер и Риббентроп – «два безумца, желающие гибели мира». А о собственном тесте, по словам его заместителя Анфузо, он говорил следующее: «Он хочет войны, как ребенок хочет луну». Однажды за ужином на Виа Анджело Секки Чиано угрюмо молчал, но Эдда была в прекрасном настроении, требовала, чтобы после ужина все сели за пинокль, напевала модную песенку Boops-a-Daisy[74] и заявляла, что политика ее не интересует, что она не может дождаться, когда же, наконец, все это кончится, чтобы опять можно было путешествовать. Ее зацикленность на себе и безразличие к мировым делам не всегда просто объяснить, но тогда для нее, разрываемой между противоречащими друг другу позициями мужа и отца, отстраненность ото всех могла быть единственным приемлемым выбором.

Приехавший в Рим для обсуждения преследования католиков в Германии шеф Чиано по работе в Китае Даниэль Варе был поражен контрастом между возбужденной, напряженной атмосферой в палаццо Венеция и терпением, мудростью и тактом, которые он увидел в Ватикане. Столкнувшись с Чиано, он спросил у него, что делает Муссолини. «Берет уроки политики у кошки на вилле Торлония, – ответил тот. – Кошка никогда не ошибается».

10 мая Чиано был приглашен на ужин в германское посольство. Когда он уходил, Макенсен предупредил, что может его побеспокоить в течение ночи. И на самом деле позвонил в четыре утра со словами, что ему нужно немедленно встретиться с Муссолини. Германия, сообщил он дуче и его министру иностранных дел, готова вторгнуться в Бельгию, Нидерланды и Люксембург. После ухода Макенсена Муссолини сообщил Чиано о принятом им решении: Италия вступает в войну. С ожиданием покончено. Чиано пытался возражать, но Муссолини, как написал у себя в дневнике Чиано, даже не удостоил его ответом. За войну выступала теперь даже Эдда. Италия больше не может с честью оставаться в стороне, говорила она мужу. Чиано прокомментировал это у себя в дневнике довольно снисходительно: «Как плохо, что даже она, человек умный, не в состоянии понять, что происходит». Он ответил ей, что вместо того, чтобы вмешиваться, лучше бы отправилась на ежегодный музыкальный фестиваль во Флоренцию, самодовольно записав у себя в дневнике: «Слушал я ее с бесстрастной вежливостью».

Но своему другу Орио Вергани он сказал, что, если Эдда от него уйдет, он потеряет самого себя. Хотя он уже и смертельно устал от ее нападок за его «германофобию», все, говорил он другу, зависит от нее; она была центром его жизни. Он пытался объяснить ей, насколько опасно ее поведение, но «с Эддой обсуждать что бы то ни было невозможно. Она женщина жесткая, странная. Никогда не знаешь, что от нее ожидать. Иногда она меня пугает». И дело было не только в ее настойчивом стремлении к войне. Незадолго до этого, во время встречи с отцом, она упрекала его за «нейтральность, которая граничит с бесчестием». «Такого рода аргументы, – писал Чиано, – Муссолини и хотел слышать, только это он и мог воспринимать серьезно». Уже много позже, вспоминая это время, Эдда признавалась практически со стыдом: «Я была невероятно воинственна в своем германофильстве». Взгляды Эдды были известны гераркам. Как записал у себя в дневнике видный военный и тонкий наблюдатель за жизнью римского общества Энрико Кавилья, «Эдда, несомненно, оказывала сильное влияние на слабый дух своего отца». Когда она приезжала к Муссолини, она настаивала на решительных действиях. Ракеле же преимущественно отмалчивалась.

Немецкие войска быстро продвигались на юг через Бельгию и Францию, антигерманское правительство французского премьера Поля Рейно пало. В Британии, после поражения в Норвегии, на смену Невиллу Чемберлену пришел Уинстон Черчилль. Муссолини, потрясенный прорывом считавшейся французами неприступной оборонительной линии Мажино, готовился к войне. Гитлер сказал ему, что это будет как «переход Рубикона»[75]. В адрес Муссолини потоком шли письма от папы римского, от французов, от Рузвельта, от Черчилля – все предлагали уступки и умоляли его воздержаться от вступления в войну. 25 мая 1940 года британский экспедиционный корпус, не выдержав напора наступающей германской армии, начал эвакуацию из порта Дюнкерк на севере Франции. 29 мая Муссолини проинформировал собранных им герарков о принятом решении: если Италия не начнет действовать сейчас, она утратит все шансы когда бы то ни было стать великой державой. Некоторые, в частности Бальбо, были в ужасе. Короля, настроенного решительно против вмешательства, убедили, что иного выхода, как подписать декларацию об объявлении войны, у него нет: он тоже не хотел упустить возможность получить выгоды от победы и был в любом случае обеспокоен будущим своей Савойской династии. В разговоре с Галифаксом британский замминистра иностранных дел сэр Роберт Ванситтарт назвал решение Муссолини «чистым случаем сифилитической паранойи». Вечером 9 июня своим приказом дуче ввел в Риме светомаскировку.

В 16:30 10 июня Чиано принял у себя британского и французского послов Лорейна и Франсуа-Понсе. Он был одет в форму полковника итальянских ВВС. Франсуа-Понсе сказал ему, что никогда не воспринимал итальянцев как врагов; оба они были этой встречей явно растроганы. «Постарайтесь, чтобы вас не убили», – сказал ему Франсуа-Понсе. Это была их последняя встреча. Лорейн был «лаконичен и непроницаем». Надеюсь, сказал он, что Италия не поставила не на ту лошадь, так у Британии «нет привычки проигрывать войны, которые она ведет». «Что же теперь, – написал Черчилль Муссолини, – слишком поздно остановить реки крови, которые прольются между народами Британии и Италии?»

В тот же вечер, в половине седьмого, Муссолини вышел на свой балкон над Площадью Венеции. Было душно, дул южный ветер сирокко. Дуче выглядел внушительно, говорил хриплым голосом, глаза блестели. Толпа на площади, обычно восторженно встречающая каждое его появление, держалась мрачно и напряженно. У некоторых в руках были карикатуры на Черчилля и Джона Булля[76]. «Мы победим! – провозгласил Муссолини. – Народ Италии! К оружию!» Настал час вернуть себе «богатство и золото», монополию над которыми присвоили себе союзники. Аплодисментов почти не было. «С сегодняшнего дня, что бы ни случилось, – записал у себя в дневнике ученый-историк Пьеро Каламандреи, – с фашизмом покончено». По словам Франсуа-Понсе, «слабеющий автократ» не мог упустить свой последний шанс великой встречи с историей. Чиано же у себя в дневнике написал: «Мне грустно, очень грустно. Авантюра началась. Да поможет Бог Италии». Но Эдда чувств его не разделяла: «Я была абсолютно счастлива», – напишет она позже.

На следующее утро, взяв с собой служанку, Эдда отправилась на поезде в Турин, где сняла номер в отеле Albergo Principe di Savoia и намеревалась вступить в Красный Крест. О своем намерении она никому не сообщила, но было очевидно, что этот план созрел у нее уже давно. Чиано она оставила записку; и он, и Муссолини были в ярости. В тот же день британская авиация начала бомбить итальянские города.

В определенном смысле Италия воевала уже все последние пять лет. Сначала Эфиопия и введенные Лигой Наций санкции, а затем жертвы, понесенные в гражданской войне в Испании, приучили итальянцев к нехваткам и карточной системе. Стоял непривычно холодный, ветреный июнь. Британские и французские дипломаты грузились в поезда и отправлялись домой, а в Лондоне их итальянские коллеги садились на поезд в Глазго, а там на корабль до Лиссабона, прихватив с собой висевшие в здании посольства полотна Ботичелли и гору наличности. Тысячи живущих в Англии их простых соотечественников были отправлены в лагеря, а некоторых, самых невезучих, погрузили на корабль Arandora Star и повезли в лагеря для интернированных в Торонто. Корабль обстреляли торпедами, и все находившиеся на его борту погибли. Изданный в Риме приказ об аресте иностранных евреев, антифашистов и других «опасных» элементов повлек за собой целый поток доносов.

Киностудия LUCE стала штамповать один за другим триумфальные киножурналы, в которых итальянские солдаты изображались в виде красивых, мужественных и победоносных воинов, а враг – трусливым, уродливым и безобразным. Падение Франции объяснялось тем, что французы потребляют слишком много жира и алкоголя, рожают слишком мало детей и без разбору вступают в межрасовые сексуальные связи. Фанатично настроенные студенты из организации «Фашистская университетская молодежь» тысячами стали записываться в добровольцы, провозглашая, что только война под руководством «людей подлинной и достойно морали» вернет Италии ее славное героическое прошлое. Мозаичные окна Миланского собора были завешены тканью. Танц-холлы закрылись. Без уличного освещения трамваи, как призраки, проносились по улицам темных городов. После Турина британская авиация начала бомбить Специю, Ливорно, Кальяри, Трапани и Палермо. Горожане бежали в деревни.

Женщинам, привыкшим уже заменять хлопок и шелк на синтетические ткани, было сказано, что отныне они должны жить в ситуации «автаркии», то есть потреблять только то, что производится в Италии. Модными стали считаться giubba d’orbace, ранее презираемые куртки из грубой шерстяной ткани из Сардинии, равно как и женщины, отказавшиеся от шелковых чулок. Иссякали запасы мыла, пасты, риса, сахара и хлеба. При всем при том Венецианский кинофестиваль нисколько не утратил своей гламурности, хотя представленные на нем фильмы почти все были итальянскими или германскими, особенно выделялась яростно антисемитская немецкая мелодрама «Еврей Зюсс»[77]. Какое-то время итальянцы были готовы верить в то, что им говорили: война будет победной, и, главное, что она будет короткой.

Пока Эдда проходила подготовку Красного Креста в военном госпитале Сан-Джованни Батиста, где лечился цвет итальянского общества, Чиано принял на себя командование базирующейся в Пизе эскадрильи бомбардировщиков и регулярно сообщал Эдде о своих воздушных победах. По сообщениям информаторов OVRA, в ВВС его считали «некомпетентным дилетантом». Муссолини приказал ему вернуться домой для обсуждения условий мирного соглашения между Гитлером и французским премьером Петеном. Италия надеялась на значительные территориальные приобретения во Французской Северной Африке, но подписанное в Риме 24 июня перемирие в результате не дало ей почти ничего. Наступление итальянской армии в Альпах, под дождем и снегом, обернулось еще одним унижением. Шесть с половиной тысяч итальянских солдат погибли, свыше двух тысяч вернулись домой с сильными обморожениями.

Очевидным стало то, что на самом деле давно уже было ясно: никакую серьезную войну Италия вести не в состоянии. Не хватало всего: топлива, стали, меди, цинка, оружия, артиллерии, военной формы, транспорта. Девять месяцев нейтралитета ушли впустую: оружие продавалось союзникам, а вырученные от его продажи средства не инвестировались в остро необходимое сырье или строительство бомбоубежищ. Лишь девятнадцать из семидесяти четырех дивизий были полностью укомплектованы личным составом и оружием, а авиатоплива хватало всего лишь на два месяца. Но гораздо страшнее было полное отсутствие желания воевать как у солдат, так и у гражданского населения. «С такой армией, – заметил Муссолини, – воевать мы можем только с Перу». Темпы германского наступления продемонстрировали новое лицо войны, соответствовать которому Италия никак не могла: скорость, маневренность, грозная мощь в воздухе. Очень скоро выяснилось, что и с союзниками Италия тоже не может тягаться. Эдда была на борту двигавшегося с солидным военным сопровождением санитарного корабля с грузом медикаментов для корпуса итальянских сил в Ливии. Корабль столкнулся с флотом союзников, направлявшимся на Мальту с подкреплением. Возникшее в результате сражение «Бой у Калабрии», известное в итальянских источниках как «Бой у Понто-Стило», привело к значительным потерям живой силы. «Кошмар, – писала Эдда позднее. – Человеческая плоть, обожженная, искореженная, разорванная на куски…» Война выявила в ней способность к сочувствию.

В противовес обещаниям Муссолини война быстро не кончалась. Наоборот, только разрасталась. Чиано съездил с визитом в Берлин, где переводчик Пауль Шмидт обратил внимание на алчность его притязаний, а Гитлер сказал, что было бы ошибкой разжигать огонь войны на Балканах – это может спровоцировать ответные шаги со стороны России. На одном из приемов Чиано выбрал для себя в качестве antipasto, то есть закуски, привлекательную женщину и взял ее собой на прогулку на катере по озеру. Как заметил один язвительный дипломат, женщина, хоть и вовсе не монахиня, была ошарашена его «вольностями в словах и действиях». Американский журналист Уильям Ширер считал поведение Чиано в то время абсурдно-смешным, с его постоянно «вскидываемой в фашистском салюте рукой» и заметил, что он был просто «клоуном вечера». В Рим Чиано вернулся с удивительно измененным отношением к немцам: даже Гитлер произвел на него впечатление человека разумного и благородного, хотя он и развлекал друзей рассказами о Геринге в абсурдной розовато-лилового цвета пижаме и золотисто-каштановом парике, с лицом, покрытым гримом и, как казалось, совершенно необеспокоенным войной.

Предостережение Гитлера о Балканах было проигнорировано, как и достойные доверия доклады военного атташе в Афинах о греческой армии – хорошо вооруженной и готовой сражаться. Чиано считал, что отсталая Греция станет легкой добычей, и вынашивал планы подкупа греческих политиков и генералов, но выделенные на это деньги куда-то исчезли. 8 октября немцы, в очередной раз не сочтя нужным проконсультироваться с итальянцами и даже проинформировать их, вторглись в Румынию и быстро захватили Бухарест, несмотря на то что Румыния уже считалась союзником Германии. Подстегиваемый Чиано Муссолини решился на аналогичное наступление в Греции, желая, с одной стороны, продемонстрировать, что Италия тоже может играть в игру Германии, а с другой – опасаясь, что порты полуострова Пелопоннес могут стать гаванями для кораблей Британского Королевского флота. Начальник итальянского Генерального штаба маршал Бадольо предупреждал, что греки «будут сражаться, как львы», но был проигнорирован. По мобилизации в итальянскую армию были призваны шестьсот тысяч человек. Чиано объявил, что это будет «итальянский блицкриг».

Кампания началась трудно и со временем становилась все тяжелее. Из-за дождей наступление пришлось отложить на несколько часов, авиация взлететь не могла. У итальянских солдат не было зимнего обмундирования, оружие их по качеству уступало греческому, питание и уровень командования были отвратительными. Ужасные дороги, враждебно настроенное местное население и огромные расстояния только усугубляли ситуацию. Солдаты, падая, продирались сквозь грязь, транспорт в ней увязал и застревал. На высоких горных перевалах, с наступлением снегопада, люди вынуждены были есть корм, привезенный для мулов, и мерзли в вырубленных в скалах укрытиях. Прошел слух, что Муссолини, узнав о снеге и льде, сказал: «Ну что же, слабаки погибнут, и посредственная раса будет улучшена».

В январе 1941 года Муссолини внезапно объявил, что девять высокопоставленных министров и чиновников режима должны вступить в ряды армии и разделить с солдатами все их риски и невзгоды. Привыкшие к своему привилегированному положению герарки пришли в ярость. Работа нижней палаты парламента и Сената была приостановлена на неопределенное время. Чиано, облачившись в сшитую по заказу дорогую меховую шинель, отправился вместе со своей эскадрильей на базу в Бари, и руководство Министерством иностранных дел взял на себя Муссолини. В один из вечеров в римском отеле «Имперо» была организована буйная вечеринка, Чиано и другие офицеры запустили фейерверк, горланили военные песни, играли в покер и приставали к местным девицам. Друзьям он говорил, как ему нравится отельная жизнь: «полная свобода и каждую ночь новая шлюха». Он был явно недоволен, когда Муссолини приказал ему и другим офицерам предстать перед специальной комиссией по расследованиям, и написал тестю, что проявленное к нему недоверие «оставило в сердце рану, которую никогда нельзя будет залечить».

Гитлер о греческом наступлении узнал по дороге на встречу с Муссолини во Флоренции. Он был в ярости и не мог поверить услышанному. Потери итальянцев росли, наступление стало принимать форму отступления, и Германия без особой охоты отправила на греческий фронт свои подкрепления. Роль Италии быстро скукожилась до положения презираемого, безалаберного и ненадежного младшего партнера. Общий ход кампании оказался благоприятным для Оси, немцам быстро удалось перекрыть грекам все пути снабжения продовольствием. Греческая кампания стоила Италии 13 755 человек убитыми и свыше 50 тысяч ранеными; она потеряла 64 самолета и одну подводную лодку. Черчилль с издевкой писал о Муссолини, «ринувшемся на сторону германского тигра» и имевшего наглость предположить, что победа будет за ним. 27 апреля немцы вошли в Афины и еще через месяц захватили остров Крит. Было подписано перемирие, сначала унизительное для Италии, только между Грецией и Германией, в Греции был установлен марионеточный режим, а ее территория поделена между Германией, Италией и Болгарией. Военные неудачи Италии стали зловещим провозвестником будущих поражений.

Во время весеннего наступления Эдда сдала свои первые экзамены и, хотя до квалификации настоящей медсестры ей было еще далеко, сумела добиться назначения на направляющийся в Грецию санитарный корабль «По». И, хотя она не выносила запах дезинфекции и практически ничего не могла есть, проявила себя на удивление популярной и добросовестной медсестрой. Жизнь в рядах Красного Креста была ей не очень по нраву, поскольку сестры должны были демонстрировать все достоинства фашистской женщины, но она дала ей возможность доказать свою силу и эффективность. И ей нравилось быть активной и полезной. Входить в офицерские столовые и разговаривать с офицерами сестрам было запрещено, а с инспекцией регулярно приезжала президент Красного Креста принцесса Пьемонтская в сопровождении свиты аристократок.

Ночью 14 марта корабль «По», стоявший на якоре у порта Влера албанского побережья Адриатики в ожидании раненых, был атакован двумя торпедами. Эдда была в своей каюте, читала роман английского писателя Вудхауса. Услышав крики, она на секунду задумалась, что из верхней одежды ей на себя накинуть и где находится приносящий ей удачу любимый талисман, игрушечный кот со стеклянными зелеными глазами. Выйдя на палубу, она увидела, что судно накренилось и начало тонуть, и что все спасательные шлюпки повреждены. На ее глазах старшую медсестру смыло волной, и она исчезла в волнах. Матрос крикнул Эдде: «Прыгай!» – она влезла на бортовой поручень и бросилась в ледяную воду. При полной луне было видно, как десятки людей пытаются удержаться на плаву. «Санта Рита! – закричала я. – Помоги мне! – описывала она эту сцену в своих воспоминаниях. – Я чувствовала, как холод сковывает мне ноги, и боялась, что меня скует судорога. Корабль опрокинулся, и я увидела, как мою подругу, еще одну медсестру, раздавило мачтой». Святую Риту, или Риту Кашийскую, она вспомнила неслучайно. Канонизированная католической церковью монахиня-августинка XV века считается заступницей в безнадежных ситуациях. Вместе с раздавленной мачтой ближайшей подругой Эдды, медсестрой Эннией Трамонтани, в тот день погибли еще двадцать два человека. Умелая пловчиха, Эдда в течение пяти часов держалась за спасательный круг, пока, наконец, ее не подобрала переполненная до краев спасательная шлюпка, и матрос не дал ей куртку и не протянул фляжку с коньяком. Она отказалась и вместо этого, как она писала впоследствии, безусловно, приукрашивая историю, стала думать о смерти и смотреть на луну, такую яркую, что при ее свете можно было читать газету, а волны вокруг напоминали ей картины де Кирико. В чрезвычайных ситуациях проявлялись лучшие черты Эдды.

Итальянский журналист Индро Монтанелли – еще один не самый надежный источник, – находившийся на берегу, когда туда доставили спасенных, писал, что Эдда была горда и в то же время смущена. Одета она была в верблюжье пальто и белые перчатки, но туфли потеряла. «Она сидела с сигаретой и потягивала кофе с ромом», – писал Монтанелли. На вопросы отвечала неохотно и «без изящества», роль героини ей очевидно не нравилась. Находившийся в это время в Албании Муссолини поспешил во Влеру, на следующий день туда прибыл и Чиано. Пятьдесят две телеграммы поздравляли ее со спасением. Позднее Эдду вместе с другими пятнадцатью медсестрами наградили медалью «за самопожертвование», но что она сделала, «кроме того, чтобы выжить», как она сама говорила, она так никогда не и не объяснила. Вопросы на эту тему вызывали лишь нетерпеливые, раздраженные ответы. Опасность, рок, судьба – не то, о чем стоит подробно распространяться. Много позже она говорила, что работа медсестрой была одним из самых счастливых периодов ее жизни, «вдали от душной атмосферы Рима и рядом с умными людьми».

Через десять дней Эдда перевелась в прифронтовой полевой госпиталь в албанском селе Дермиу. «Графиню мы обнаружили на линии фронта, – писал секретарю Муссолини Себастиани его друг, – под грохотом канонады, но чувствующую себя прекрасно». Действие и ощущение себя полезной – это то, чего Эдда жаждала и к чему стремилась. Опасность для нее была противоядием от скуки и хандры.

Вину за крах греческой кампании, стоившей Италии огромного количества погибших и раненых, колоссальных финансовых затрат и ресурсов, в стране возлагали главным образом на Чиано. «Чиано все ненавидят», – писал журналист Уго Оджетти. Люди стали открыто говорить, что как самый ненавистный в Италии человек, он заменил Стараче. И не только в Италии: англичане ненавидели его за то, что он обманул их, заверяя, что находится на их стороне; немцы потому, что считали его главой враждебной им аристократической мафии, состоящей из кретинов и остающейся пережитком того ископаемого мира, от которого Муссолини так и не смог освободиться. Ходили слухи, что Эдда намеревается бросить Чиано. Сенаторы открыто призывали к его отставке.

В палаццо Венеция приходили горы анонимок, в которых писалось, что Эдда утратила все ощущение семейного достоинства и посвятила жизнь алкоголю и наркотикам, а спекулянта-паразита Чиано обвиняли в «аморальности и извращенности». Информатор OVRA доносил, что в палаццо Киджи царит «невероятная духовная анархия, полный хаос». От любого, кто был неугоден Изабелле Колонне, избавлялись. Муссолини предпочитал на все это не реагировать.

Как бы плохо ни шли дела в Греции, в Северной Африке они шли еще хуже. Летчик-ас Бальбо, резко выступавший против войны, но, как подобает солдату, вернувшийся с ее началом в эскадрилью, был по ошибке сбит итальянской зенитной батареей при заходе на посадку у ливийского города Тобрук. Муссолини отнесся к известию с удивительным спокойствием и только позже уже отметил, что Бальбо был «прекрасный солдат, замечательный летчик, подлинный революционер… единственный, кто был способен меня убить». Муссолини всегда опасался популярности Бальбо, и ходили слухи, что инцидент был подстроен специально, чтобы устранить соперника.

К середине января 1941 года при катастрофически растущих потерях в Греции итальянская армия в Северной Африке, лишенная достаточного количества танков и мотопехоты, чтобы вести войну в пустыне, застряла, а британцы тем временем двигались к Киренаике. Отправленные в Ливию с оружием и боеприпасами семь кораблей были потоплены несмотря на сопровождение конвоя эсминцев. В мае Хайле Селассие вернулся на свой трон в Аддис-Абебе. Недолговечной итальянской империи пришел скоротечный конец.

Хотя до Муссолини и Чиано доходили слухи о планах Германии атаковать своего союзника Россию, новость о начале Операции «Барбаросса», то есть вторжении в Советский Союз 22 июня 1941 года, стала для них неожиданностью. Пришла она, как обычно, без предупреждения, среди ночи, и – редкий случай – и Муссолини, и Чиано, и Эдда были едины во мнении, что это неверный шаг. Эдда писала позже, насколько крепко ей в память засели слова Геринга, что открытие второго фронта станет ошибкой. Поначалу немцы были в восторге, их войска быстро продвигались по направлению к Москве и Ленинграду. Красная армия, однако, оказывала ожесточенное сопротивление. В поддержку немцам Италия на 216 поездах отправила корпус из 62 тысяч солдат. Их заверяли, что русские скорее африканцы, чем европейцы, и побегут, как «овцы». Как и в Греции, они скоро обнаружили, что со своим устаревшим вооружением, неработающими рациями, летним обмундированием и недостатком боеприпасов по-настоящему противостоять русским не могут. Открытие это было тем более болезненным при виде проносящихся мимо немцев в бронетранспортерах, в то время как итальянцам приходилось продираться сквозь тучи пыли пешком. С приходом зимы, когда температура опустилась до 35 градусов ниже нуля, многие итальянцы просто замерзли до смерти.

Стратегически важный ливийский порт Бенгази пал до того, как на помощь итальянцам успела прийти армия Роммеля, и 130 тысяч итальянских солдат попали в плен к британцам. «Никогда раньше, – заметил Иден, – такое большое количество солдат не сдавалось в плен такому маленькому».

Семью Муссолини трагедия тоже не обошла стороной. Ракеле все время боялась за Бруно, которому было уже 23 года, и он служил в военной авиации. Она предупреждала его, что в своей храбрости он часто безрассуден, и что ему нужно быть осторожнее, на что тот отвечал, что он так осторожен, что летает со скоростью улитки. Они теперь так и приветствовали друг друга. После греческой кампании Бруно провел месяц в Германии и вернулся, совершенно потрясенный немецкой дисциплиной и прилежанием. 7 августа вместе со своей эскадрильей он отправился в Пизу для испытания нового четырехмоторного самолета. Самолет взлетел легко, но при посадке рухнул, разбрасывая вокруг обломки. Произошло это на глазах Витторио, который мгновенно прыгнул на велосипед и изо всех сил помчался на место аварии. Бруно, запутавшийся в канатах парашюта, был еще жив, но очень быстро умер.

Ракеле была у себя в летнем доме в Риччоне, когда ей с новостью позвонил Муссолини. Оба, внезапно сильно постаревшие, поспешили в Пизу. Муссолини стоял с каменным лицом. Ракеле попросила жену Бруно Джину сходить в отель, где Бруно провел последнюю ночь, и принести его постельное белье. Этой ночью, сказала она, ей снилось, что Бруно жалуется на холод. Похороны в Предаппио превратились в очередную пышную фашистскую церемонию: люди выстроились вдоль дороги, по которой двигался катафалк. Как и после смерти брата, Муссолини написал воспоминания о своем втором сыне. В «Разговоре с Бруно» – странной смеси сентиментальности, нежных воспоминаний и бодрой решимости – вырисовывается героическая фигура, с трудом узнаваемая теми, кто помнил Бруно робким и молчаливым. Все доходы от продажи книги пошли на помощь детям погибших летчиков. Дочери Бруно Марине только-только исполнился год, и ее мать прикрепила медаль мужа на грудь дочери. Эдда писала своему младшему брату Романо: «Я совершенно раздавлена». С типичной для Муссолини сдержанностью больше она ничего не сказала.

После нападения японцев на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года и вступления американцев в войну Муссолини объявил войну Соединенным Штатам. Улицы Рима заполнили сквадристы с издевательскими карикатурами на Рузвельта. На одной из них его жена Элеонора изображалась с сиденьем от унитаза на шее. Чиано был настроен намного пессимистичнее, чем когда бы то ни было. «Мы увидим, как по этим улицам проедут американские танки», – сказал он как-то своему посетителю, выглядывая с балкона палаццо Киджи на Виа дель Корсо. Эдда, всякий раз, оказавшись в Риме, занималась организацией благотворительных пожертвований, которые все чаще и чаще шли на протезы для раненых солдат. К большому ее неудовлетворению, тем же начала заниматься и Кларетта, называвшая себя теперь Eccellenza.

Производство новых самолетов в Италии было мизерным. Через шесть месяцев после потопления британской авиацией трех линкоров под Таранто, поздней осенью 1940 года еще три крейсера затонули у мыса Катапан на юге Греции. Престарелые генералы в командовании армии пререкались друг с другом насчет ложной и бесполезной статистической информации. Италия ковыляла от одной военной катастрофы к другой, статус ее свелся к всего лишь еще одному сателлиту Третьего рейха, солдаты роптали и отказывались слушаться командиров. Муссолини был занят не положением дел на фронтах, а мыслями, что будет с Италией после окончания войны. Его постоянно мучила застарелая язва, и однажды служанка Ракеле нашла его корчащимся от боли на полу. Она решила, что он умирает.

В начале войны растущую немецкую общину в Риме бомонд столицы принял довольно холодно. Теперь же немцы чувствовали себя куда более уверенно: перед ними открылись двери роскошных римских палаццо. Римский свет с восторгом внимал концертному представлению оперы Рихарда Штрауса «Ариадна на Наксосе» в саду германского посольства, где к голосам певцов присоединялось пение соловьев. В качестве германского консула для наведения дружеских связей с Чиано в Рим был отправлен принц Отто фон Бисмарк, внук Железного канцлера, вместе со своей женой Анной-Марией, «нордической богиней-красавицей». Принцесса, обожавшая, как говорили, вечеринки, вскоре сблизилась с главой кабинета Чиано, брюнетом с напомаженными волосами Филиппо Анфузо.

Самой красивой из добивающихся внимания министра иностранных дел группы вновь прибывших немцев была Вероника Клемм, жена экономического советника посольства, которая любила носить модные матросские костюмчики. Как заметила остроглазая синьора Черутти, все они «танцевали, играли в гольф и флиртовали друг с другом, пока мир все больше и больше двигался навстречу трагедии». Массажист Феликс Керстен, «пухлый и нежный, как Будда», был отправлен в Рим Гиммлером в качестве подарка римским друзьям. Вскоре он вошел в «Малый Трианон», давал сеансы массажа в «Гранд-отеле» и оплату принимал не деньгами, а отрезами шелка и коробками шоколадных конфет.

Не столь однозначной была фигура другого немца, Ойгена Дольмана. Он занимался историческими исследованиями в Риме с конца 1920-х годов, в 1937-м вступил в СС и теперь выполнял обязанности переводчика для приезжающих в Рим видных нацистов. Дольману было за сорок, он был умен, образован, дружелюбен, отличался снобизмом и изысканными манерами и прекрасно знал, и чувствовал нравы итальянского общества. Выглядел он, как кто-то заметил, не как героический германский солдат, а как типичный представитель римского света, «с зачесанными назад волосами и почти женственными жестами». Дольман был близок с шефом полиции Боккини, Гиммлера считал «абсурдным и противным», а Гейдриха страшным, его «лилово-бледные руки», говорил он, были сконструированы для «длительного удушения».

Римские принцессы обожали и с распростертыми объятьями встречали Дольмана, который повсюду ходил с огромной немецкой овчаркой и говорил, что при Чиано внешняя политика Италии превратилась в «лабиринт с эротическим ароматом». Министр иностранных дел ему никогда не нравился, он называл его «господином слишком мягким», но Эдде он симпатизировал и поражался, как «обладая острым умом, буйным нравом дикой кобылицы и, с пусть и некрасивой, но по-настоящему породистой внешностью», она не видела гнили насквозь продажного римского общества и опасность окружающих его нацистов. Ее «отцовские глаза пронизывали всех и каждого, на кого она бросала взгляд». Эдда, приходил он к выводу, была одновременно хрупкой и сильной, умной и скептичной, слишком зацикленной на себе и чересчур жадной до развлечений. Что он не сумел разглядеть в ней, так это ее решимость избегать возможностей видеть происходящее вокруг. Римские «болтуны» Дольмана мало интересовали, он презрительно отзывался о них как о людях «разгульных, аморальных, безответственных, физически очаровательных», но полностью лишенных интеллектуальных качеств.

Геринг часто приезжал в Рим за покупками. Элизабета Черутти называла эти приезды «набегами». Всякий раз он привозил с собой подарки: инкрустированные свастикой портсигары и нагрудные знаки членов нацистской партии – золотые с драгоценными камнями самым высокопоставленным фашистам, серебряные с полудрагоценными – фашистам рангом пониже. В своей огромной соболиной шубе он выглядел, писал Чиано, «как нечто среднее между автомобилистом 1906 года и пришедшей в оперу проституткой». К этому времени нацистские вожди Чиано уже мало волновали, хотя даже в самый разгар войны он провел неделю на охоте в Богемии вместе с Риббентропом и Гиммлером, застрелив там 620 фазанов. Но он позволял им себя обхаживать, чтобы, вернувшись в Рим, сплетничать об их нелепицах в гольф-клубе; они, впрочем, платили ему той же монетой у себя в Берлине.

Слушая его разглагольствования, Нельсон Пейдж не раз думал, не следует ли ему остановить Чиано, зная, что все им сказанное будет слово в слово передано в Берлин. «Но было уже поздно, – писал он позднее, – Галеаццо стремительно двигался навстречу судьбе». Неприязнь Чиано к Риббентропу только усиливалась. Он считал его «человеком изо льда», напыщенным и претенциозным, особенно после того, как за подписание Стального Пакта Виктор Эммануил вручил ему орден Святого Благовещения. Чиано презрительно называл Риббентропа il fesso, дурак. Гранди тоже германского министра иностранных дел не жаловал, называя его «слоном в посудной лавке».

Немцы, со своей стороны, если поначалу считали Чиано досадной помехой, со временем стали относиться к нему как к реальной опасности, в особенности в свете его высказываний, регулярно попадавших в Берлин через немецких шпионов. В начале 1941 года Гитлер вроде бы вручил Муссолини секретное досье, которое потом исчезло, и так никогда больше и не нашлось, содержавшее отчеты о том, что Чиано негативно высказывается об Оси и желает мира любой ценой, а также о финансовых злоупотреблениях семьи. В досье со всеми подробностями описывались вечеринки у принцессы Изабеллы Колонны, бесчисленные и скандальные связи Чиано с актрисами и коррупция и разврат «Малого Трианона». Гиммлер счел это все пустыми сплетнями, хотя его позабавила характеристика Изабеллы как «пятой колонны». Гитлер, однако, воспринял эти сообщения намного серьезнее, и они еще больше подогрели его и без того плохо скрываемую неприязнь к Чиано. Когда новость о досье просочилась в Рим, бомонд сначала перепугался, затем стал злорадствовать, считая это делом рук неверного слуги. Сам Чиано хвастал друзьям, что Муссолини «никогда не бросит меня на съедение волкам». Малапарте, правда, отмечает, что выглядел он при этом встревоженным.

Содержалось в досье и немало информации об Эдде, ее собственных откровениях о Франко и Петене, неосмотрительных шуточках в адрес Гиммлера и Риббентропа, не говоря уже о многочисленных любовных приключениях на Капри. От увольнения Чиано, как говорили, спасло лишь то, что автор отчета был настроен чрезвычайно враждебно к Эдде, а жертвовать дочерью Муссолини явно не хотел. Считалось, что документ был делом рук агента Риббентропа, но в городе, напичканном шпиками и информаторами, установить, кто именно поставлял информацию, было практически невозможно. Так что принцессы продолжали заискивающе принимать немецких гостей, по-прежнему презрительно относиться к простолюдинке Ракеле, надеяться на долговечность монархии и мечтать о назначении премьер-министром англофила Чиано, а главное – «танцевать от вечеринки к вечеринке». А Эдда продолжала вести независимую хаотичную жизнь, никого не слушая, перемещаясь между Римом и работой в Красном Кресте, говоря, когда и что ей хотелось, и не особенно взвешивая свои слова. Дети, как всегда, были с нянями.

Именно в это время, рассматривая захлестнувшие Рим потоки противоречащих друг другу слухов и мнений, египетский журнал Images назвал Эдду уже не только просто влиятельной, но и «самой опасной женщиной в Европе». Эдда, писал журнал, «правит своим отцом железной рукой». Такое мнение стало во многих кругах общепринятым, но, как и все, что относится к Эдде, рассматривать его нужно в контексте. Власть ее никогда не была конкретизирована, в немалой степени потому, что она была женщиной, но еще и потому, что рутина повседневных решений ей быстро надоедала. Но близость к отцу, равно как и привычка Чиано полагаться на нее, вместе с нетерпимостью к неопределенности, делали ее мощной силой, даже когда сама она этого не осознавала.

В ноябре 1940 года шефа полиции Артуро Боккини, накануне его 60-летия, во время неуемного пиршества, сразило кровоизлияние в мозг, и он умер в объятьях молодой любовницы. На пышные похороны приехали Гейдрих и Гиммлер, которому Боккини на каждое Рождество ящиками отправлял спагетти и помидоры. Церемония была пышная: конная полиция в парадной форме, оркестр, исполняющий похоронные марши, бесконечный кортеж из герарков, министров, чиновников, полков солдат и полиции. На могиле Боккини, по завещанию покойного, были высечены слова: «В трудные времена он вершил добро, и, насколько это было возможно, старался не делать зла».

Преемник Боккини – Кармин Сенизе продолжал поставлять Муссолини и Чиано информацию о настроениях в Италии. В сейфе в кабинете Боккини Сенизе нашел 21 миллион лир в тысячелировых банкнотах и множество разоблачительных документов. Помятый, неэлегантно одетый Сенизе, которого Чиано, как выяснилось, ошибочно с некоторым пренебрежением счел «хорошим человеком, хоть и болтуном, поверхностным и театральным», оказался и очень хитрым, и очень опасным. В унаследованной им от Боккини спецслужбе OVRA было теперь 56 штатных сотрудников, 319 агентов и бесчисленное количество информаторов, которые прослушивали телефонные разговоры, занимались слежкой и подкупали проституток и любовниц герарков. Именно от Сенизе Чиано узнал, что некоторые высокопоставленные фашисты брали деньги у евреев взамен на поддельные документы и защиту.

Сам Рим при этом на удивление практически не изменился. Столица почти полностью избежала обрушившихся на другие города бомбежек союзной авиации. Чинечитта продолжала производить эскапистские фильмы, изображающие итальянцев в героическом свете. Американское кино было запрещено, но Геббельс отправил Муссолини одну из первых копий «Унесенных ветром». Молодой Роберто Росселини вместе с Витторио Муссолини работал над прославляющей итальянских военных летчиков лентой «Лучиано Серра, пилот»[78], разделившей на Венецианском кинофестивале Кубок Муссолини с «Олимпией» Лени Рифеншталь. Весной 1941 года зрители впервые увидели на киноэкране обнаженную женскую грудь, но кто победил в соревновании кинозвезд – экзотичная темноволосая «дива режима» Дорис Дуранти или знойная, чувственная Клара Каламаи, – так и осталось непроясненным.

Протеже Чиано Паволини завязал роман с Дуранти, в светском обществе богатых герарков чувствовавшей себя как рыба в воде, и брал ее с собой в дом Чиано в Ливорно. На одной из вечеринок гости захотели увидеть «голого министра», и Паволини снял с себя всю одежду. Он был женат, и у него было трое детей. Муссолини вызвал Паволини к себе и велел бросить Дуранти. Тот отказался. Посмотрев же один из фильмов с Дуранти, Муссолини сказал: «Теперь я понимаю». Паволони был одним из самых неоднозначных герарков. Он как-то сказал другу: «Я взобрался на тигра и оторваться от него не могу».

С началом войны карикатуристы осмелели, и их рисунки становились все более антисемитскими. Один художник создал целый каталог социальных «типов»: презренных и достойных осмеяния «темных пятен и нарывов на теле общества, аморальных и аномальных извращенцев», наряду с «гоняющимися за модой, легковесными щеголями-дилетантами» и спекулянтами на черном рынке. Многие из них были наделены гротескно семитской внешностью.

Постоянные военные неудачи привели к заметному ухудшению состояния здоровья Муссолини. Боли в желудке усилились и участились. Ракеле писала в своем дневнике, что зачастую причиной приступов были плохие новости с фронта. После смерти Бруно его вдова Джина с дочерью Мариной переехали на виллу Торлония. Здесь уже жил Витторио, работавший вместе с киностудией LUCE и итальянскими ВВС над документированием воздушных атак. Романо и Анна-Мария были еще школьниками, Романо учился не лучше своих старших братьев, и домашние задания за него нередко делали друзья, но Анна-Мария была дисциплинированна, прилежна и «полна любознательности». Перенесенный полиомиелит не прошел для нее бесследно, но она была безжалостна к себе в стремлении не дать болезни мешать ее нормальной жизни.

Собственная шпионская сеть Ракеле процветала, и информаторы регулярно поставляли ей бесконечные истории о всевозможных провинностях и злодеяниях. К гераркам, особенно некоторым из них, она была настроена резко негативно, и ходили слухи, что именно она привела Стараче к падению – оделась простой крестьянкой, взяла с собой Романо и его фотоаппарат, пришла к дому Стараче в городе Рокка-ди-Папа и засняла всю его невероятную роскошь. Она же сообщила Муссолини, что Стараче поручает милиционерам выгуливать и дрессировать его собак. Время нисколько не смягчило презрительного отношения Ракеле к роскоши и величественности, и на отпевание умершего в Кении от туберкулеза и малярии герцога Аостского она пришла в простом траурном платье, много плакала и настояла, что домой отправится так же, как и пришла, – пешком. В римских палаццо такая ее простота была предметом постоянных насмешек.

Но за этой простотой умело скрывалась беспощадная и ненасытная жажда приобретательства. Когда Ракеле решила купить виллу в Риччоне, которую семья снимала каждое лето, а хозяева отказывались ее продать, она не только прибегла к сильному и довольно злобному давлению на них, но в конечном счете вынудила их продать виллу лишь за часть ее подлинной стоимости. Соседский дом насильно снесли, чтобы она могла построить рядом со своей виллой теннисный корт, владельцев других домов заставили продать прилегающие участки земли. С началом войны аппетиты Ракеле не уменьшились: в феврале и марте 1942 года она приобрела в Риччоне еще две виллы.

В замке Рокка дель Каминате, в четырех километрах от Предаппио, ставшем теперь тоже ее собственностью, после того, как государство подарило замок Муссолини, Ракеле часто во время проводимых там дуче встреч восседала на подушке на жесткой скамье в центральном зале и пристально наблюдала за присутствующими, пытаясь высмотреть в их лицах признаки нелояльности. Ее протеже, беспринципного архитектора Дино Пратера, Чиано называл «хилым Распутиным виллы Торлония». Эдда же, никогда не дававшая себе труда задумываться над человеческими слабостями, все эксцентричное поведение матери списывала на «последствия климакса». С годами отношения Чиано и тещи, которая, как он говорил, жила в «постоянном и совершенно необоснованном состоянии супервозбуждения», улучшились.

Как только у Эдды выпадали свободные от работы в Красном Кресте дни, она ехала на Капри. Иностранцев там теперь почти не было, многие дома стояли заколоченными, английская церковь захвачена как «вражеская территория», а вдоль Марины-Гранде были установлены зенитные батареи. Фашистские власти составили списки «бездельников» и «дебоширов». В 1941 году Эдда привезла с собой на Капри молодого офицера ВВС Эмилио Пуччи. Они познакомились на лыжном курорте Кортина, потом вместе съездили на фестиваль «Музыкальный май» во Флоренцию, но роман между ними в полной мере начался уже, по-видимому, на Капри. На четыре года ее моложе, Пуччи был высок, худощав, с узким, печальным, слегка лошадиным лицом. Он называл ее una divina piccolo darling, божественная, дорогая малышка, и считал ее «глубокой, верной и прямой». Оба они увлекались модой и нередко одевались в подходящие друг другу костюмы. Танцы на все время войны Муссолини запретил, Эдда же продолжала танцевать. Он осуждал женщин в брюках, она же носила практически только брюки. Информатор доносил, что она вместе с детьми ела пасту из рафинированной пшеничной муки, которую в магазинах теперь было не найти, и разъезжала в каретах, запряженных английскими лошадьми.

В мае 1942 года Эдда уже вновь была в составе Красного Креста и по дороге на Восточный фронт решила съездить в Германию: в разбомбленные Гамбург, Любек и Бремен. В Берлине ей пришлось дожидаться пропуска, и она жаловалась, что Риббентроп, «этот попугай», нарочно ей препятствует, пока, наконец, она не вынудила его предоставить частный вагон. Немецкое общество ей по-прежнему нравилось, и она восхищалась стойкостью своих друзей во время бомбежек. Гитлер ждал ее визита; он говорил, что по контрасту с «бессмысленными дегенератами» из итальянской аристократии для него было удовольствием говорить с такой «умной и очаровательной женщиной, как Эдда Муссолини». Геббельс и Магда устроили в ее честь ужин; Геббельс впоследствии писал, что нашел ее «чрезвычайно серьезной» и «чрезвычайно умной». Магда поразила Эдду, сказав, что, если Германия проиграет войну, «то мы все убьем себя, включая детей», и что на этот случай у нее уже есть цианистый калий. 40-летняя Магда была существенно старше 31-летней Эдды, у нее было шестеро детей – старший сын и пять маленьких дочерей.

Через несколько дней на встрече с Чиано Риббентроп жаловался, что Эдда стала «нестерпимо капризной». Такая же информация попала и к королю, который передал ее Муссолини, а тот, в свою очередь, велел Чиано остановить болтовню жены. К тому времени Эдда только усугубила ситуацию, отправившись в трудовой лагерь для итальянских рабочих, увидела, в каких ужасающих условиях они там живут, и поговорила с рабочим, который пожаловался, что его избил немецкий надзиратель. Перед отъездом на Восточный фронт она выговорила Гитлеру за то обращение, которому подвергаются итальянцы в лагерях. «Это, конечно, ничего не изменит», – заметил Чиано. Муссолини приказал Эдде никому не рассказывать об увиденном.

Проигнорировав предупреждение Гитлера об опасностях, которые поджидают ее, но согласившись принять его предложение о прививках, которые ей сделал его частный врач, Эдда отправилась на восток. Она служила в госпиталях в итальянском секторе, и из Донбасса написала Чиано, что влюбилась в белобрысого, голубоглазого двухлетнего малыша, хочет его усыновить и привезти домой. «Нет, Бога ради, – поспешно написал ей в ответ Чиано, – только этого нам не хватает. У нас и без того полно проблем». Офицеры-командиры жаловались, что ее присутствие только мешает нормальной службе, но в Рим посылали слащавые, сентиментальные отчеты о ее работе. В воспоминаниях Эдда писала, что все время на Восточном фронте она пребывала в состоянии постоянного страха от множества неразорвавшихся снарядов и мин вокруг; это был один из редких моментов в ее жизни, когда она призналась в недостатке мужества. Было лето, цвели подсолнухи, и молодая местная женщина, с которой она подружилась, начала учить ее русскому языку. Однажды у нее перед глазами на пути в Сталинград прогрохотала немецкая танковая дивизия. В победе Германии она не сомневалась.

Отношения с отцом у Эдды становились все более и более напряженными. Приезжая в Рим, она выговаривала ему за ненужные ограничения в жизни медсестер, которым запрещалось носить брюки или танцевать с солдатами. У обоих был взрывной характер, и споры эти часто заканчивались тем, что Эдда в ярости выбегала из комнаты. Но на самом деле изменения были более серьезными. Эдда давно уже знала о Кларетте, и осознание того, что у отца появился кто-то ближе ему, чем она сама, вбил между ними глубокий клин, хотя, судя по прослушкам телефона Кларетты, страсть Муссолини к ней значительно поутихла. По мере того как он, переключившись на войну, отдалялся от Кларетты, она стала закатывать мелодраматические сцены, рыдала и писала ему отчаянные, требовательные письма. Внематочная беременность кончилась операцией; было объявлено о второй беременности, но новость оказалась ложной.

В девятую годовщину их первой встречи в Остии Муссолини подарил Кларетте браслет с надписью: «Клара, я это ты, и ты это я. Бен». Петаччи переехали на виллу Камилуччиа, роскошный новый дом площадью 700 квадратных метров с 32 комнатами. Архитекторы на строительстве дома работали бесплатно, справедливо полагая, что это поможет их будущей карьере. Теперь Муссолини приезжал к Кларетте сюда. Сумевший пробраться в дом шпион рассказывал о хрустальных дверях, покрытых росписями стенах, отделанной черным мрамором ванной комнате с римской мозаичной ванной и плавательным бассейном – «все ужасно безвкусно».

Семейство Петаччи времени напрасно не теряло. Отец Кларетты получил колонку в ежедневной газете Il Messaggero, а ее сестра, 18-летняя Мириам, место на киностудии Чинечитта. Режиссеры считали ее бездарной и пошлой, но восторгались пышным бюстом. Но лучше всех связью Кларетты сумел воспользоваться ее нечистый на руку брат Марчелло: он без особых на это оснований стремительно продвигал свою медицинскую карьеру и сколотил немалое состояние, занимаясь отмывом денег, валютными спекуляциями и прочими аферами. Он теперь возглавлял хирургическое отделение в военном госпитале в Венеции, что избавило его от обязанности служить в армии. Его бизнес-интересы простирались от цинка и стали до сардин и какао. Информаторы OVRA сообщали, что Рим полнится слухами о «куртизанке» Муссолини. Клан Петаччи, как заметил один из старших полицейских чинов, «причинил Муссолини больше вреда, чем пятнадцать военных поражений».

Покровителем Марчелло был алчный и продажный герарк Гвидо Буффарини-Гвиди, пополнявший свой бюджет продажей евреям документов, подтверждающих их нееврейское происхождение. Руководил этим «бизнесом» его коллега, разработавший целый прейскурант – в зависимости от благосостояния клиента и типа документа. То же самое происходило по всей стране: юристы, профессора, чиновники любезно «ариизировали» своих еврейских сограждан – разумеется, за плату. Атмосфера в Риме, писал у себя в дневнике Чиано, напоминала времена «упадка поздней Римской империи».

Эдда, которую, конечно же, не миновали слухи о Кларетте, наконец, решила действовать. Она слышала, как в римском обществе дом Кларетты стали открыто называть «самым важным из министерств», потому что именно там создавались и рушились карьеры. За обедом с отцом Эдда пересказала ему заполнившие Рим слухи и сказала, что он должен положить конец этой скандальной ситуации. Муссолини слушал, соглашался и божился, что единственная важная для него в жизни женщина – это Ракеле. Кларетта тем не менее сдаваться была не намерена. Связь между нею и Муссолини продолжалась. Она предостерегала своего любовника против «короля-карлика» и сующих нос не в свои дела герарков, называя их «змеиным гнездом». Чиано же, по ее словам, был человеком неверным и вероломным.

Не сдавался и Марчелло. Влиятельный друг в Испании помог ему организовать в высшей степени выгодную валютную сделку, на которой он в очередной раз заработал бы небольшое состояние, если бы переданный дипломатической почтой ящик с 18 килограммами золота не попал в руки мидовского чиновника, который сообщил об этом Чиано. Чиано передал золото Кармину Сенизе, который положил его в Банк Италии. На этот раз Марчелло было не отвертеться. Его отправили служить на флот в Таранто, хотя он и продолжал бороться за возвращение ему золота. Кларетте доступ в палаццо Венеция был закрыт. «Петаччи – дебил, – заявил Муссолини о Марчелло. – Женщину нужно убрать, и положить конец безобразиям». Ничего этого, на самом деле, конечно, сделано не было. Жалуясь, что он обращается с нею, как с «воровкой или проституткой», Кларетта скоро вернулась к Муссолини, призывая его быть «титаном, гигантом, властелином мира» и грозя отомстить обидчикам.

Муссолини мечтал въехать в Каир на белом коне, объявив это победой не столько Оси, сколько Италии. Однако 23 октября 1942 года в сражении под египетским городом Эль-Аламейн британская Восьмая армия генерала Монтгомери разбила уступающую ей по численности и вооружению германо-итальянскую группировку фельдмаршала Роммеля, а через две недели, 7 ноября, десанты союзников высадились в Алжире и Марокко. В феврале 1943 года немецкие части, уцелевшие после нескольких месяцев интенсивных и изнурительных боев в Сталинграде, сдались Красной армии. Долгое отступление тех, кто не попал в плен, превратилось в беспорядочное бегство, в ходе которого немцы отказывали отступающим вместе с ними итальянцам в бензине и не сажали их в свои грузовики. В Донбассе Туринская дивизия потеряла 90 процентов своих солдат. В общей сложности кампания на Восточном фронте стоила Италии 100 тысяч убитых. Две трети из 70 тысяч, попавших в плен, умерли либо на длительных этапах, либо в советских лагерях. Когда новости об изможденной, подавленной и утратившей всю дисциплину армии достигали Рима, внимание Муссолини металось от одного фронта к другому. Его попеременно охватывали то злоба, то оптимизм, он обвинял всех подряд, издавал приказы, которые тут же сам и отменял.

Здоровье его было явно не в порядке. Чтобы облегчить болезненные приступы, Муссолини перешел на строгую диету – только овощи и супы. Его мучила бессонница, он старел буквально на глазах. В одном из перехваченных OVRA разговоров с Клареттой он говорит ей: «Голова у меня пуста. Я теряю связь с мыслями, со словами». Лечение, предлагаемое чередой призванных на помощь специалистов, не помогало, а, казалось, только ухудшало ситуацию. Один из них сказал Ракеле, что подозревает у Муссолини последнюю стадию рака желудка, но новые анализы выявили только гастрит и острую язву двенадцатиперстной кишки. Дуче терял вес. Давно миновали дни, когда избранных журналистов приглашали посмотреть, как он верхом на своей лошади Тьене перепрыгивает через ручьи и кусты в парке виллы Торлония. Эдда, придя навестить его однажды, была потрясена его болезненным видом. Отец, написала она Чиано, «раздражителен и подавлен» и также очень зол. Потом она добавила: «У меня ощущение удушья и страха». Когда Чиано в разговоре с Муссолини предположил, что Италии следует искать мира, тесть его ответил, что принял решение «идти с Германией до конца». Сам Чиано, как заметил один из его ближайших помощников в палаццо Киджи, производил впечатление человека, полностью утратившего самообладание: он поносил немцев, сквернословил, беспрерывно ходил по дворцу; вспышки гнева чередовались с периодами уныния и подавленности. «Остается только ждать конца», – говорил Муссолини коллегам.

В этот момент, ко всеобщему удивлению, он затеял очередную перестановку своего кабинета, ставшую известной как «министерское землетрясение» 6 февраля 1943 года. Он внезапно объявил об увольнении четырех ведущих герарков и перемещении еще шестерых на другие посты. Новость произвела фурор в европейских столицах, все пытались разгадать, что за нею стоит. Среди уволенных были Чиано, Гранди и Боттаи, причем последний о своей отставке узнал из передачи «Радио Лондон». Говорили, что последней каплей для дуче стала информация о том, что немцы полностью утратили веру в Чиано. Пришедшие на смену уволенным, хоть и считались людьми, преданными Муссолини, привели лишь к еще большей его изоляции. Сообщив Чиано о своем решении, он предложил ему на выбор два поста: губернатора Албании и посла в Ватикане. Чиано, не колеблясь, выбрал Ватикан, где он будет свободен от опеки Муссолини, и получит удобную платформу для независимых усилий по достижению мира. В любом случае, как он был убежден, именно в Риме будет решаться судьба Италии. Разумно опасаясь, что Муссолини разгадает его расчеты и передумает, Чиано мгновенно связался с Ватиканом, где его назначение утвердили. Когда Муссолини и в самом деле заявил Чиано, что передумал, было уже поздно.

Во время встречи для обсуждения своего нового назначения Чиано сказал дуче, что хранит все документы о предательстве немцев у себя в сейфе – на случай, если они вдруг понадобятся. При всех их разногласиях, Чиано никогда не переставал преклоняться перед тестем. «Мне нравится Муссолини, – почтительно писал он у себя в дневнике. – Он мне очень нравится, и больше всего мне будет не хватать общения с ним». В своем роскошном новом кабинете в палаццо Борромео на Виа Фламиниа, вскоре прозванном «маленький палаццо Киджи», Чиано говорил друзьям, что настала пора «положить конец катастрофе войны», и что теперь он в лучшем положении, чтобы пережить неизбежный кризис. Он взял с собой шестнадцать томов своих дневников, самые ранние из которых прятал еще от матери. У Боттаи, наблюдавшего за тем, как Чиано покидает Министерство иностранных дел, возникло ощущение, что на смену прежнему раздражению, которое у того вызвал Муссолини, пришла глубокая нутряная неприязнь.

Эдда за развитием событий следила с растущим подозрением. В увольнении Чиано ей виделась рука клана Петаччи, не простившего ей данный отцу совет избавиться от Кларетты. В самом начале деятельности Чиано на новом посту случился комический инцидент: по какой-то причине официальный лимузин не приехал забрать всю семью на первую аудиенцию у папы. Чиано в парадном посольском облачении со всеми регалиями, Эдда в платье до пят и черной накидке-мантилье, Диндина в торжественном белом платье для причастия и двое мальчиков были вынуждены с трудом втиснуться в машину Чиано – крохотный «Фиат-500», из-за своих размеров прозванный Topolino, то есть «мышонок», и в нем ехать через весь город. На этом злоключения не закончились. Во время аудиенции сидевший на коленях у матери шестилетний Марцио потянулся за золотым телефоном папы, и в течение нескольких секунд понтифик и маленький мальчик перетягивали аппарат друг у друга. Папа прервал аудиенцию. В Ватикане, как говорили, были не очень рады назначению Чиано, считалось, что он не сумел умерить воинственный пыл Муссолини. «Что же до мерзкой графини Чиано, – приводили высказывание одного из приближенных к папскому двору, – говорят, что долг церкви – привечать заблудших овец».

Задача ввести Эдду в круг принадлежавших Черной знати дам из папского двора выпала на долю Веры, супруги германского посла в Ватикане Диего фон Бергена. Дольман, с которым она советовалась на этот счет, предположил, что лучшим форматом для официального представления будет чаепитие в посольской резиденции Веры – с условием, что кроме чая будут еще и коктейли, а среди приглашенных гостей – мужчины. В виллу Бонапарте, получившую свое название из-за того, что в свое время она была резиденцией сестры Наполеона Полины, дамы папского двора прибыли в назначенное время в мрачных черных, серых или фиолетовых платьях с высоким воротом и в перчатках. Они стояли в расписанном фресками Перуджино[79], желтом салоне и ждали. Долгое время ничего не происходило. Наконец, Эдда вошла – в золотых босоножках и броских современных украшениях. И без перчаток. Дамы с видимым неодобрением потягивали свой чай. Эдда от чая отказалась и взяла коктейль. Затем, следуя примеру отца, она занялась завоеванием расположения к себе. Она стала расспрашивать женщин о них самих, слушала внимательно, участливо и с улыбкой, держалась скромно и учтиво. Одна за другой дамы таяли. Очарованные, они все остались до темноты.

Незадолго до назначения Чиано на новый пост полицейский доклад извещал: «Антифашистские настроения растут повсеместно – тихо, неумолимо и угрожающе». Италия, жаловались люди, больше не страна, а «поле для грабежа». Один журналист говорил, что нужно радоваться жизни, пока возможно, «потому что скоро нам всем будет суждено висеть на площади Венеции». Роберто Росси, информатор за номером 557, сообщал о злости простых итальянцев на «бездарных, надменных, бесчестных и трусливых» герарков и об их ощущении, что «фашизму конец, нация прогнила». Это было на самом деле так: вся ткань двадцатилетнего фашистского режима рассыпалась. Яростные бомбардировки городов – союзники решили, что лучший способ заставить итальянцев свергнуть Муссолини состоит в максимальном подрыве их морального духа, – продемонстрировали абсолютную небоеспособность противовоздушной обороны и полную неприспособленность имеющихся бомбоубежищ. Многие районы Милана, Турина и Генуи были превращены в руины, люди топорами и ломами взламывали бомбоубежища богатых. Дороги были заполнены горожанами, бегущими в деревни, где они жили, как в Средние века, обменивая свои жалкие пожитки на продукты. На Пасху в газетах появились объявления желающих взять в аренду кур, чтобы у детей были пасхальные яйца.

Голод становился все более и более повсеместным. Карточная система распространялась на все продукты, кроме картофеля, а карточная норма едва обеспечивала тысячу калорий в день. Каждый квадратный сантиметр земли в Риме был засеян. Черный рынок процветал, и, говоря по телефону, который, как все знали, прослушивался, хозяйки прибегали к шифру: «круглые» означало яйца, «белые» – фасоль. Из-за отсутствия сахара кондитерские закрылись. В домах семейств Колонна и Дориа со стен снимали и упаковывали произведения искусства. Живущий в Риме американский поэт Эзра Паунд, давний приверженец фашизма, выступал по «Радио Рим» с обличениями Рузвельта. Вышел приказ о запрете публикации фотографий Чарли Чаплина, Бетт Дэвис и Мирны Лой – так как все они евреи[80].

В Риме было введено тотальное ночное затемнение. Любой свет – будь то в коридорах, на автозаправках или электрических часах – был запрещен. Город погрузился во мрак, но Нельсон Пейдж все также устраивал приемы и вечеринки, Эдда по-прежнему ходила на них всякий раз, когда оказывалась в городе, и проигрывала деньги в покер. Разрыв между классами еще больше увеличился (хотя, казалось бы, больше уже некуда): в связи с открытием Габриэллой ди Робилант на площади Испании нового дома моды, регулярными клиентами которого вместе с Эддой были члены королевской семьи и многочисленные кинозвезды, испанское посольство устроило грандиозный прием с лакеями в ливреях. Это было, как писала сама ди Робилант, «словно последний день Помпеи». Римляне, скорые на шутку и издевку, придумали для богатых знаменитостей и событий насмешливые имена. Эдда стала «девушкой в каждом порту», семья Муссолини – «летающими чертями», а победа – «вечной иллюзией».

Довольно долго вину за беды страны итальянцы возлагали на неумелых и трусливых генералов и потерявших всякое доверие продажных герарков, считая, что все они скрывают истинное положение дел от Муссолини: «Если бы дуче только знал…» В своем недоверии и презрении к политикам и военным они, безусловно, не ошибались: большинство генералов и высокопоставленных фашистов были на самом деле глубоко коррумпированы, все эти годы они копили несметные богатства, пригревали фаворитов, наказывали врагов, приобретали дома, дворцы и поместья. Когда Муссолини сказали, что фашизм превратился в mangiatoia, то есть в кормушку, он ответил: «Возможно, но главное, что не мы из нее едим». Сам Муссолини всегда был и оставался человеком довольно скромных вкусов – пиршествовал он явно меньше всех его герарков.

Столица была полна garçonnières, холостяцких квартир, куда эти мужчины приводили старлеток из Чинечитты, уходя с работы в середине дня и даже не пытаясь скрывать, куда они направляются. Как писал впоследствии писатель и политик коммунист Джорджио Амендола, главной определяющей чертой нацизма было не насилие, а коррупция, темный мир цинизма, вымогательств, дарвиновской борьбы за выживание – вирус, устоять перед которым не мог почти никто. Коррупция царила на всех уровнях: в полицейском отчете говорилось об ужине на 150 человек, который устраивала принцесса Колонна с роскошью ничуть не меньшей, чем до войны. Будучи близким другом Чиано, у нее был «особый иммунитет».

Державшийся более двух десятилетий миф о величии и всемогуществе Муссолини, его культ отца нации начал меркнуть, причем с пугающей быстротой. На смену ему пришли критика и враждебность. В барах и кафе голоса недовольных и несогласных становились все громче. Даже преданный и верный Боттаи отметил у себя в дневнике: «Тот, кто был всегда прав, теперь оказывается всегда неправ». Муссолини и его лысый череп презрительно окрестили provolone, по названию круглых блестящих головок сыра. После того как 70 британских бомбардировщиков сбросили на Милан зажигательные бомбы, в результате чего были уничтожены две больницы и погибли 48 человек, на городской стене появилась огромная надпись зеленой краской: DUCE PORCO ASSASSINO, «Дуче – свинья и убийца». Старые лозунги типа «верь, подчиняйся, борись», ранее такие действенные, теперь вызывали только смех. Великий фашистский эксперимент, обещавший стабильность, процветание и направление на истинный путь, оказался, как выяснилось, ошибкой. Крах фашистской Италии начался, и ничто, казалось, уже не в состоянии его остановить.

С фронтов тем временем приходили новости, одна мрачнее другой. К маю 1943 года германские и итальянские войска в Северной Африке оказались в клещах, 12 мая они капитулировали, и в плен попали почти 90 тысяч итальянских солдат. В России выжившие после поражения в Сталинграде рвались домой, в письмах родным они писали, что некоторые их товарищи скорее предпочитают покончить с собой, чем продолжать воевать. Из трудовых лагерей в Германии сообщали, что немецкие надсмотрщики спускают на итальянских рабочих собак. В руках союзников теперь находилось 270 тысяч пленных итальянцев, еще 45 тысяч считались пропавшими без вести. Итальянское побережье было в прямой досягаемости авиации союзников, и ничто не могло теперь помешать высадке союзнических десантов на Корсике, в Сардинии или Сицилии. Вопрос теперь стоял не в том, произойдет ли она, а лишь в том, когда именно. Муссолини, казалось, потерял доверие ко всем в его окружении. Он уволил главу своей администрации Уго Кавальеро и начальника полиции Кармина Сенизе. Гиммлер предложил Муссолини подготовить для него специальное охранное подразделение «Дивизион М», состоящее из молодых фашистов и экипированное немцами.

В своем кабинете над площадью Венеции Муссолини, как писал Чиано, метался между «приступами оптимизма» и долгими периодами осознания полной катастрофы, по пути к которой двигалась Италия. Трех человек, писал Муссолини Кларетте, «ненавидят сейчас все: меня, тебя и графа Чиано – его, пожалуй, больше нас». Гераркам дуче говорил, что, если враги осмелятся ступить на итальянскую землю, трупы их будут сброшены в море. Но и сейчас не больше, чем когда бы то ни было в годы его правления, Муссолини был в состоянии проявить подлинное понимание военной стратегии или приоритетов. Он по-прежнему тасовал генералов и войска, отказывался прислушиваться к мнению экспертов, если оно противоречило его собственному, и был одержим воспоминаниями об «увечной победе» Италии в конце Первой мировой войны. Он часами занимался мельчайшими проблемами общественной жизни, размышляя, к примеру, о том, в какой именно день охрана римских дворцов должна перейти на летнюю форму одежды.

Был, однако, один аспект итальянской войны, в котором неуверенность и колебания режима сыграли неожиданно положительную роль. В течение четырех лет евреев дискриминировали, интернировали и изолировали, против чего король и Ватикан если и протестовали, то в высшей степени робко и нерешительно. Но, за исключением некоторых выходок наиболее рьяных фашистов, физического насилия по отношению к евреям почти не было, и это стало одним из самых очевидных отличий между итальянским и германским антисемитизмом.

C первых дней оккупации Хорватии, Словении, Далмации и Греции итальянские войска помогали евреям – будь то местным жителям или иностранцам – и защищали их от арестов и депортации немцами. А когда 11 ноября 1942 года германские войска продвинулись на юг и оккупировали всю Францию, поглотив тем самым находившиеся под контролем режима Виши[81] территории и передав под контроль Италии Приморские Альпы, Вар и еще шесть департаментов Южной Франции, пришедшие туда итальянские чиновники и полиция вели себя подобным же образом. К тому времени на юге Франции жили двадцать тысяч евреев, еще пять тысяч бежали туда с севера страны, и гражданская администрация Виши начала передавать их в руки нацистов.

Одним из первых шагов новых итальянских оккупационных властей было извещение режима Виши, что отныне в контролируемых ими департаментах они, и только они, будут иметь право арестовывать или интернировать евреев, вне зависимости от их гражданства. Для наведения порядка в еврейских делах из Рима был прислан специальный полицейский инспектор Гвидо Луспинозо. Но на практике же он делал совершенно противоположное. При помощи банкира из Модены Анджело Донати и католического священника отца Бенуа Луспинозо терял списки подлежащих интернированию, забывал выполнять предписания, всячески тормозил процесс и препятствовал ему. Евреев прятали и снабжали поддельными документами. Требования Риббентропа предоставить ему списки подлежащих депортации евреев упрямо саботировались. Когда же германский министр иностранных дел, в конце концов, лично обратился к Муссолини с просьбой о содействии, тот уклончиво согласился, но действий никаких не предпринял, выигрывая время и лавируя между гневом Гитлера и, как он опасался, враждебным отношением внутри страны.

В архивах и мемуарах есть только одно скудное свидетельство той роли, которую в обращении с евреями играл Чиано, еще меньше документов об отношении к евреям Эдды. Это был, по всей видимости, один из многочисленных вопросов, мыслями о котором она себя не утруждала, если не считать оказанной нескольким еврейским друзьям помощи. Но Чиано, сначала на посту министра иностранных дел, затем посла в Ватикане, вне всякого сомнения, знал о том, что происходит. В августе 1942 года его друг Отто фон Бисмарк сообщил главе кабинета Чиано Браско Ланцо д’Аджето, что депортация евреев из Хорватии приведет «к их рассредоточению и уничтожению». Новый итальянский посол в Берлине Дино Альфьери подтвердил факт чинимых эсэсовцами массовых казней евреев. Оба эти сообщения не могли пройти мимо Чиано. Пусть даже детали того, что впоследствии получило название Холокост, в полной мере не были еще известны: у Чиано, как и у Ватикана, папы, союзников и Международного Красного Креста было, безусловно, достаточно информации, чтобы не иметь иллюзий о систематическом и массовом уничтожении еврейских мужчин, женщин и детей. Оказавшись перед выбором – разозлить Гитлера или разозлить итальянцев, в большинстве своем относившихся к евреям сочувственно, Чиано, как и Муссолини, изворачивался и медлил.

Премьер-министр режима Виши Пьер Лаваль, нацисты, как и многие друзья Чиано, считали, что инструкции о защите евреев исходят непосредственно от Чиано. Он, как они утверждали, был их «вдохновителем». Принцесса Сиприен дель Драго впоследствии говорила, что «хотя Галеаццо евреев не очень любил, он помогал их спасать». Узнав в декабре 1942 года об отданном французским префектом департамента Приморские Альпы приказе евреям регистрироваться для перемещения в немецкие концлагеря на севере страны, Чиано велел «распоряжение относительно евреев приостановить». Решение это, как сообщал префект, исходило «лично» от Чиано, добавившего при этом, что, как и в Италии, с евреями следует обращаться «гуманно». Руководивший депортацией евреев оберштурмбанфюрер СС Хайнц Ретке тоже докладывал, что за всем этим стоит Чиано: то ли потому, что таким образом он хотел завоевать симпатии для себя лично и для Италии, то ли потому, что его родной Ливорно, как и Феррара, Рим и Венеция, был «еврейским» городом. В Хорватии, Греции, юго-восточной Франции итальянские солдаты, дипломаты и полиция отказывались выполнять приказы об аресте и депортации евреев. И, по всей видимости, с молчаливого одобрения Чиано, в течение семи месяцев с 11 ноября 1942 до лета 1943 года евреев в оккупированных Италией районах Франции не трогали.

Поначалу решение о смещении Чиано с поста министра иностранных дел немцев обрадовало, но вскоре они поняли, что, выйдя из-под непосредственного контроля Муссолини, он представляет еще большую опасность в распространении усилий по выводу Италии из войны. В Берлине его стали считать главой действующей против Оси фракции. «Вонь от фашистской коррупции идет до небес, – жаловался Геббельс, – Чиано коррумпировал всех». Эдда предупреждала мужа, что она слышала, как немцы пересказывают заявления Чиано о том, что «они вызывают у него физическое отвращение». Друзья замечали, что она еще больше похудела, пила слишком много виски, слишком много курила и жила «под покровом мучительной тишины». Когда они с Чиано были вместе, она смотрела на него своими черными глазами, и ее задумчивый взгляд говорил много, много больше, чем она произносила вслух.

Чиано был слишком умен, чтобы не осознавать пределы дружбы и верности; в своем небольшом кругу он также прекрасно знал о всеобщей, по отношению к себе, неприязни. Оратор он был плохой, его голос то хрипел, то срывался на визг, и «человеком народа» он так и не стал. Чиано просиживал у бассейна в «Аквасанте» в окружении молодых красоток, не в состоянии удержаться от того, чтобы высказываться о Муссолини, о войне и необходимости мира. Собственная безопасность его, похоже, совершенно не волновала. Когда друг Чиано Орио Вергани спросил его, почему он не уходит в отставку, тот ответил, что уже слишком поздно и что его долг теперь вывести Италию из войны. «Я боюсь за тебя, – сказал ему Вергани, – за то, что может с тобой случиться». Никто, ответил Чиано, так просто теперь ему не поверит: «Эту веру нужно заслужить, даже если за это придется поплатиться жизнью… Столько невинных людей умирают. Почему я не должен также рисковать?». Он стал предупреждать друзей, что им лучше не появляться в его обществе, был уверен, что немцы всех берут на карандаш. Он располнел, лицо оплыло, под глазами черные круги. Позднее Вергани вспоминал, что тогда Чиано напоминал ему «мальчика, играющего с тигром сквозь прутья клетки. Теперь же мне кажется, что он вошел в клетку со спящими дикими зверями, вооруженный лишь тонким хлыстом».

Рим полнился слухами и сплетнями о семействе Чиано и их декадентском образе жизни. Ощущение было такое, будто после задавливаемой годами враждебности итальянцы почувствовали свободу рассматривать любимое дитя Муссолини как метафору всех бед страны. Говорили, что Эдда с детьми каждый день питаются стейками, в то время как простые люди вообще не видят мяса. В анонимке за подписью «женщина первого часа», то есть член Фашистской партии с момента ее основания, писалось, что платья Эдды без рукавов с глубоким вырезом были «одеянием кокотки», проститутки; в другом письме утверждалось, что за стеной в своей квартире она прячет десять килограммов золота. Болтали, что она окружила себя жиголо и ночи напролет «играет в кости, как негритянка из Гарлема», и гостям своим не позволяет выигрывать, и что в глубине души она всегда была vieille fille, старая дева с «умом, темпераментом и капризами деспотичной старухи».

Злобный Малапарте говорил, что она влюблена в смерть. Он утверждал, что однажды, встретившись с ним в палаццо Колонна, она сказала ему: «Моему отцу никогда не хватит смелости покончить с собой». Он ответил: «Покажи ему, как нужно застрелиться», и на следующий день к нему пришел полицейский инспектор с предупреждением, чтобы он в будущем держался от нее подальше. Эпизод этот кажется маловероятным, но Малапарте также писал, что Муссолини считал Эдду «своим единственным врагом, настоящим соперником… своей тайной совестью… Он может править в мире, но может ли он спать спокойно? Эдда безжалостна и ночами вгоняет его в панику. В один прекрасный день между отцом и дочерью прольется кровь».

В Риме Эдда чувствовала свою бесполезность. Герцогиня ди Сермонета рассказывала, как однажды встретила ее у парикмахерской Аттилио на площади Испании, сборища шпионов и информаторов, в бигуди, безвкусной клетчатой юбке и толстых шерстяных чулках. Выглядела она сильно постаревшей и в ответ на удивленный взгляд герцогини произнесла: «Какая разница, как я выгляжу?». Она решила отправиться в Сицилию, работать в гражданском госпитале в Монреале, объясняя отговаривавшему ее от поездки Чиано, что «хочет довести дело до конца».

По прибытии в Палермо она столкнулась с хаосом и несчастьями. Потерявшие из-за бомбежек кров над головой люди жили в канавах или прятались под скалами; мяса не было уже пять месяцев, а теперь не было еще и хлеба – все триста пекарен Палермо были разрушены. Телефоны не работали, питьевой воды не хватало. Солдаты, «как зайцы, бежали в горы». Эдда поговорила с людьми, осмотрелась вокруг и отправила президенту Красного Креста Марии Жозе свой отчет. Не получив ответа, она написала тревожное, длинное, обстоятельное письмо отцу. Даже в Албании и в России, писала она, она не видела столько боли и страданий. Сицилию, считала она, он должен признать «районом катастрофы», как пострадавшим от землетрясения. Отправь продовольствие, писала она, в первую очередь пасту и хлеб, отправь лекарства. «Люди умирают от голода и холода. Буквально… Ситуация предельно серьезная и в любой момент может обернуться катастрофой, даже политической… Здесь говорят, что дуче ничего не знает. Теперь ты знаешь». Вновь страдания и опасность проявили лучшие ее качества. Муссолини послал 50 тысяч лир для помощи нуждающимся, а газетам велел о ситуации ничего не писать.

Приехавший в госпиталь Раймондо Ланца увез Эдду в замок Кастелло ди Трабиа в окрестностях Палермо. Было жарко, она купалась в море, после чего они вместе валялись на скалах, смеясь и вспоминая старые времена. Это был последний беззаботный период в ее жизни.

Муссолини обратился к немцам с отчаянной просьбой о помощи, но Гитлер после тяжелого поражения в танковом сражении под Курском мало что мог предложить. Эдда вернулась в госпиталь как раз тогда, когда 10 июля семь пехотных дивизий союзников при поддержке четырех тысяч самолетов и 285 кораблей высадились на берегах Сицилии. Высадка, получившая название «Операция Хаски», стала крупнейшей морской атакой в истории. Измученные месяцами бомбежек и голода сицилийцы практически никакого сопротивления не оказали. Эдде было велено немедленно вернуться в Рим на случай, если Сицилия окажется отрезана от материковой Италии. Ее симпатии к Германии быстро таяли, и подруга, ехавшая с нею вместе в поезде, видела, как проходившему по соседнему пути поезду с немецкими солдатами Эдда выставляла указательный палец и мизинец – презрительный и оскорбительный жест рогоносцам.

19 июля Муссолини и Гитлер встретились в городе Фельтре под Венецией. Собравшиеся в прихожей помощники и адъютанты слышали, как Гитлер в течение двух часов недовольно выговаривал Муссолини. Дуче был теперь побит и повержен, и контраст между ними был более чем разительный: злобный, жестокий и громогласный Гитлер и неуверенный, виляющий Муссолини. Время от времени из-за двери раздавались тяжелые вздохи дуче. Он уже понимал, что так и не получит ни самолетов, ни бронетанковых дивизий, ни другого оружия и экипировки, без чего продолжать войну он не в состоянии. Ему также пришлось примириться с назначением на пост командующего объединенными итало-германскими силами со штаб-квартирой в Альбано под Римом немецкого фельдмаршала Кессельринга.

В день переговоров на Рим одна за другой обрушились четыре волны бомбежек, впервые принеся в город смерть и разрушения. Накануне самолеты союзников сбрасывали на популярный городской район Сан-Лоренцо листовки, теперь же полетели бомбы. Из многочисленных садов и парков в воздух взлетели птицы и черными стаями тревожно-возбужденно кружили в небе. По первым сообщениям, число погибших составило 300 человек, вскоре эта цифра возросла до двух с половиной тысяч. И хотя по масштабам жертв и разрушений эту бомбардировку нельзя было сравнить с тем, что происходило в Гамбурге или Дрездене, на итальянцев она произвела колоссальное впечатление. Аква-Марция, построенный еще древними римлянами один из главных городских акведуков, был поврежден, и подача воды в столицу практически остановилась. Прибывший на место папа Пий XII три часа осматривал развалины в своей заляпанной кровью белой сутане. Собравшиеся вокруг люди его встречали аплодисментами – в отличие от короля, которому, когда он тоже решил посетить место бомбардировки, достались презрительные выкрики и насмешки. В эту ночь в небе над Римом было светло от всполохов, охвативших город пожаров, и на алом фоне мрачным силуэтом возвышался купол собора Святого Петра.

На таком фоне – военные поражения на всех фронтах, высадка союзников в Сицилии, нарастающие недовольство и гнев по всей Италии, бесконечные междоусобные свары и продажность герарков – против Муссолини начали строиться заговоры. Как вспоминала потом Сюзанна Аньелли «заговорщиками были все. Это превратилось в национальный вид спорта».

Разнообразных заговорщиков на самом деле было много. Среди них сам король и его двор; связавшаяся с антифашистами и считавшаяся чрезмерно докучливой его незадачливая невестка Мария Жозе; недавно уволенный и помятый шеф полиции Кармин Сенизе; несколько высших герарков и генералов, задумавших свергнуть Муссолини; Ватикан, еще с 1942 года подававший американцам сигналы о желании сформировать правительство в изгнании. Цели у всех были разные, но общее одно: Муссолини должен уйти, и следующим шагом нужно добиваться сепаратного мира. Из источников в Ватикане стало известно, что союзники категорически отвергают возможность переговоров с фашистами, «кто бы их ни представлял, даже Гранди или Чиано», и что бомбардировки будут продолжаться, пока итальянцы и король не предпримут какие-то решительные шаги. Но, хотя заговорщики бесконечно встречались, договаривались, обменивались планами и обещаниями, строили коалиции, действий никто из них не предпринимал. Через разветвленную сеть шпионов и информаторов практически обо всех их шагах были осведомлены и немцы, и союзники.

Знал о них через своих шпионов и Муссолини, но всерьез относиться к заговорщикам отказывался. Недавняя аудиенция у Виктора Эммануила убедила его в том, что он пользуется доверием и уважением короля и в случае заговора получит от него поддержку. Дуче также полагал, что герарки без него ни на что не годны, так как обладают «скромными, очень скромными умственными способностями, не знают и не понимают, во что верят и практически лишены мужества». Услышав, что Чиано говорит о тесте как о «безумном тиране, развязавшем эту войну», Муссолини вызвал его в палаццо Венеция, но проявил странную доверчивость и простил зятя, услышав заверения в полной преданности.

Чиано, как знал весь Рим и даже немцы, на самом деле был вовлечен в заговор, хотя Эдда в тот момент об этом была не осведомлена. Он вел переговоры с высшими кругами Ватикана – с Пием XII, хорошие отношения у него сложились еще до того, как тот стал папой. По всей видимости, он пытался найти подходы и к британцам. Встречался с Марией Жозе и даже предупреждал ее о неминуемом нацистском вторжении в Бельгию, вызвав тем самым ярость немцев: Гитлер провозгласил его «предателем Оси». Чиано встречался с королем, который держался с ним хоть и дружелюбно, но уклончиво. Кабинет Чиано превратился в центр интриг. Как говорил его друг дель Драго, все хотели привлечь этого «импульсивного, энергичного, бесшабашного человека на свою сторону». Сам Чиано чувствовал себя в безопасности – это было и странно, и абсурдно. Увольнение с поста министра иностранных дел он считал подтверждением того, что он не был креатурой Муссолини, и верил, что ненависть итальянцев к нему сменится любовью, если ему удастся вывести страну из войны. «В Чиано, – писал Боттаи, – не было горечи, лишь отравленная ядом радость, желание то ли гибели, то ли самоубийства».

Паралич, в который, как казалось, впали заговорщики в течение июня и июля, был, наконец, преодолен, когда Муссолини вернулся со встречи с Гитлером в Фельтре, по сути дела, с пустыми руками, но в то же время с повторяющимися заверениями о готовности Италии стоять бок о бок с Германией. Бомбежка Сан-Лоренцо стала явственным напоминанием об уязвимости Италии. Дни проходили в лихорадочных тайных переговорах. Все опасались, что у неуверенного в себе короля не хватит смелости сделать решительный шаг, и что хорошо всем известная способность Муссолини к убеждению и его тактика запугивания окажутся достаточно сильными, чтобы подавить любую попытку бунта. Во-первых, нужно было заставить Муссолини созвать сессию Большого совета, на что он согласился, назначив заседание на 24 июля. Во-вторых, Гранди и Боттаи должны были подготовить для представления Совету проект решения. Решение простое и короткое: Муссолини уходит, передает военное руководство королю, а государственные дела – Совету министров.

22 июля Гранди пришел к Муссолини с сообщением о том, что должно произойти. Муссолини встретил его с ледяной непроницаемостью. В тот же день Гранди встретился с Чиано, и, хотя дружбы между ними никакой не было, сказал, что Чиано, как муж Эдды и ради его собственной безопасности, должен держаться в стороне. Чиано отказался, сказав, что его отец Костанцо предпочел бы, чтобы он действовал. Даже Эдда, находившаяся в Ливорно с детьми и свекровью, считала теперь смену правительства необходимой. «Если мой отец может удержаться у власти только при поддержке Германии, – сказала она Чиано, – то лучше ему уйти. Дело теперь не в том, фашист ты или антифашист. Теперь мы все должны быть только итальянцами». Гранди вместе с еще парой герарков работал над текстом решения, делая его предельно ясным: Муссолини должен передать всю политическую и военную власть королю. Видевшие в тот день Чиано друзья говорили, что он нервничал и был взволнован, но держался решительно.

Непосредственное руководство событиями, которые должны произойти после заседания Большого совета, было поручено Сенизе и его единомышленнику, новому главе полиции Ренцо Киричи. Король, как говорили, держался твердо и своему адъютанту сказал: «Режим более недееспособен, нам нужны перемены, любой ценой». По плану, после разговора с королем, Муссолини арестуют верные короне карабинеры. Но как поведут себя люди в решающий день – вмешается ли милиция Муссолини, не сдадут ли нервы у отдельных герарков – никто предсказать не мог.

Ни малейшая деталь этого плана не ускользала от внимания шпионов Ракеле. Она нервничала, суетилась, пыталась убедить Муссолини быть настороже, о том же во время их ежедневных разговоров говорила ему и Кларетта. Незадолго до этого Ракеле пригласила для разговора на виллу Торлония Ойгена Дольмана, как всегда загадочного в своих подлинных чувствах к Италии, которую он любил, и к Германии, которой служил. Нервно меряя шагами комнату перед Дольманом, Ракеле произнесла целую речь о катастрофе, на пороге которой стоит Италия, и о предательстве, которое замыслили монархия и соперники-герарки. Было очень жарко, пудра на ее лице поплыла и стекала по щекам ручьями. Все несчастье в семью, говорила она Дольману, принес Чиано, человек, которого интересуют только «роскошь, собственные капризы и жизнь на широкую ногу». Ее информаторы шпионили и за ним, поэтому она знала, что он заодно с заговорщиками. Эдда же всегда была и остается Муссолини.

Последнее и 187 по счету заседание Большого совета открылось в пять часов пополудни, все еще жаркого и душного летнего дня в субботу, 24 июля 1943 года. Гранди, в свое время писавший Муссолини, что единственное, чего он желает в жизни, – работать «рядом с дуче, согреваться его верой, подпитываться его энергией и набираться сил и ума от его гения», признавался впоследствии, что в зал Большого совета он пришел с двумя гранатами в карманах – на случай, если придется отбиваться. Присутствовавшие 28 человек, все в черной фашистской форме, сидели полукругом в форме подковы, в центре которой на возвышении восседал Муссолини. Заседал Большой совет в так называемом Зале Попугая с мраморным полом, обитыми синим бархатом стенами и тяжелой люстрой из кованого железа. Муссолини первым взял слово и в течение почти двух часов направлял дискуссию на обсуждение военных проблем.

Заговорщики, каждый из которых преследовал собственные интересы, решили, что говорить от их имени будут Гранди, Боттаи и Чиано. Получив наконец слово, Гранди предложил пересмотреть состав нынешнего руководства. Режим, заявил он, «разрушил и убил фашизм… Ответственность за эту катастрофу лежит не на фашизме, а на диктатуре». Все ждали выступления Чиано. Он высказался недвусмысленно: Германия обманула итальянцев, Гитлер одурачил Муссолини. «Мы не предатели, мы преданные», – провозгласил он.

Муссолини слушал с плохо скрываемой яростью, не спуская пристального взгляда черных глаз с зятя, играл желваками, будто проговаривая про себя слова решительного отпора. В полночь он запросил перерыв; Гранди согласился, но только на полчаса. В вестибюле некоторые герарки нерешительно переминались с ноги на ногу – казалось, они сами больше не понимают, кому верны.

После перерыва вновь и вновь с пылкими речами выступал Муссолини. Как вспоминал Гранди, в словах его чередовались гнев, угрозы, лесть и убеждения. «Мастер-волшебник» до самого конца, он отвергал все обвинения, заявлял, что фашизм, революция, партия, диктатура и Муссолини неотделимы друг от друга. Обведя присутствующих ледяным взором, он обвинил их всех в коррупции, в накоплении незаконно нажитых богатств. Гранди вновь дал Чиано возможность отстраниться от обсуждения. Тот отказался.

К двум часам ночи, после девяти часов дебатов, предложение Гранди было поставлено на голосование, и члены Совета один за другим вставали и высказывали свое мнение. Заговорщики рассчитывали получить двенадцать голосов за. Получили они девятнадцать, семь человек воздержались, один отсутствовал. Фариначчи голосовал за внесенный им самим слегка измененный вариант предложения. Среди проголосовавших за многие просто хотели каких-то перемен, не очень хорошо отдавая себе отчет в том, что они могут повлечь за собой. Пожилой герарк по имени Маринелли был почти глух, следить за ходом дискуссии практически не мог и проголосовал заодно с другими. По окончании голосования Муссолини встал и с показным равнодушием произнес: «Вы повергли режим в кризис. Заседание окончено». Слова эти привели собравшихся в состояние смятения и неуверенности. Они ожидали яростного сопротивления и теперь не понимали, как им относиться к этому спокойному отрешению. Чиано, встретившись с друзьями, сказал им, что ложиться спать нет смысла – все равно придут и арестуют, но потом король отстранит Муссолини от власти, и «я буду свободен». На выходе из палаццо Венеция один из герарков сказал ему: «Есть вещи, понимаешь ли, за которые расплачиваются жизнью».

Спустя время события той ночи характеризовали как государственную измену. Но Большой совет – орган консультативный, и реальной властью он не обладал, даже если его предложения были вполне обоснованны. Муссолини легко мог арестовать всех его членов – именно это умоляла сделать Ракеле, когда, вернувшись домой, он рассказал ей о том, что произошло. В своем рассказе он дошел до момента голосования Чиано против него и Ракеле воскликнула: «И он!» Позднее она говорила, что из всех ударов, которые пришлось перенести ее мужу, этот был самым тяжелым. Опять-таки спустя годы многие задавались вопросом, не было ли показное равнодушие Муссолини к результатам голосования на самом деле не показным, а искренним – в поиске способов вывести Италию из войны этот казался единственно возможным. В три часа ночи Муссолини позвонил Кларетте, сказал, что все кончено, и что теперь ей нужно начать думать, как спастись самой.

Следующая из проходивших каждые две недели аудиенций Муссолини у короля была назначена на пять часов вечера в воскресенье, 25 июля. День он провел в разрушенном бомбежками Сан-Лоренцо, а потом принял нового посла Японии Хидаку. Перед отъездом в Квиринальский дворец поговорил с Клареттой, на сей раз в более оптимистичном тоне. Она, как и Ракеле, умоляла дуче не ехать.

Король встретил его на ступенях дворца. Три автомобиля Муссолини вместе с охраной и сопровождающими остались за воротами. Аудиенция длилась не больше двадцати минут. Король, со слезящимися глазами, крючковатым носом и выдающейся вперед нижней челюстью, был смущен, но говорил вполне искренне, заметив, что Муссолини теперь самый ненавидимый человек в Италии. Он известил дуче о своем решении поставить на его место Бадольо, 71-летнего герцога Аддис-Абебского, человека, по всеобщему мнению, расчетливого, алчного и некомпетентного, и попросил Муссолини уйти в отставку. «Мне очень жаль, очень жаль, – несколько раз повторил король, – но другого выхода ситуация нам не оставляет». Он также заверил дуче, что «собственной головой» гарантирует ему безопасность.

Спускаясь по ступеням дворца, Муссолини был остановлен капитаном карабинеров. «Его величество, – сказал офицер, – приказали мне вас охранять». Муссолини отвели от его автомобиля к поджидавшей неподалеку карете скорой помощи и помогли в нее забраться. Машина тронулась с места и быстро отъехала от дворца. Куда она направлялась, практически никто не знал. Никто – ни располагавшийся поблизости отряд милиции, ни основанная Муссолини Фашистская партия, ни его президентская охрана – не пошевелил и пальцем, чтобы его защитить. Произошедшее превзошло все ожидания герарков, и, как выяснилось, все их желания.

Эдда с тремя детьми и матерью Чиано провела ночь 24 июля в бомбоубежище в Ливорно. Лишь поздно вечером 25-го, когда она спала в своей постели, ей позвонил Чиано. Говорил взволнованно и возбужденно и подозревал, что разговор прослушивают спецслужбисты из OVRA. «Задул трамонтана, – сказал он, – но не обязательно в нашу сторону. Приезжай немедленно». «Трамонтана» – холодный северный ветер – было их кодовым словом, обозначающим беду. Эдда не сильно удивилась: она ждала новости о том, что король принял на себя полномочия отца. Чиано сказал, что отправляет за ней автомобиль. Автомобиль не приехал, вместо него приехали карабинеры, чтобы отвезти их на вокзал и посадить на поезд до Рима. Эдду в тот момент больше всего волновали болезненный фурункул и тот факт, что свекровь вырядилась как на торжественный прием.

Лишь приехав на вокзал и увидев вагоны, расписанные лозунгами «Долой Муссолини! Да здравствует король!» и злыми карикатурами на отца с выпяченной вперед челюстью, она стала чувствовать тревогу. В Рим они добрались поздно вечером, встречавший их эскорт карабинеров отвез их домой на Виа Анджело Секки. «Где дедушка дуче?» – спросил Фабрицио. «Я не знаю, Чиччино, откуда мне знать?» – ответила Эдда. На улицах было людно и шумно, как во время карнавала. Чиано встретил ее со слезами на глазах. «Нам нужно уезжать из Италии, – сказал он. – Здесь нас убьют». По дороге домой предыдущей ночью его автомобиль был остановлен разъяренной толпой. «Долой герарков!» – кричали люди. Рассказывая о заседании Большого совета, он всячески подчеркивал, что ни в коем случае не хотел причинить вред ее отцу, но в то же время искренне считал, что изменение структуры управления жизненно необходимо для выживания Италии.

Дозвониться до Ракеле Эдда долго не могла: телефонная связь с виллой Торлония была отрезана. Наконец, дозвонившись, она узнала, что мать об аресте Муссолини известил анонимный телефонный звонок, и что она только успела предупредить Витторио, который прыгнул в свой Topolino, выехал с заднего двора виллы и исчез. Анна-Мария и Романо были в Риччоно вместе со вдовой Бруно Джиной, и Ракеле находилась на вилле Торлония одна. С наступлением вечера 25-го у ворот с криками и проклятьями собралась возбужденная толпа. Какое-то время Ракеле чувствовала себя в безопасности под защитой солдат, отправленных Бадольо вместо ее обычной охраны. Военные, впрочем, перевернули все в доме в поиске компрометирующих документов. Когда Романо и Анне-Марии рассказали о том, что произошло, они, по словам Ракеле, не испугались: «слово “страх” в нашей семье не существует».

Бадольо и Сенизе тщательно подготовили переворот. Военные разоружили считавшуюся преданной Муссолини милицию и захватили телефонные станции. В 22.45 вечером в воскресенье, сразу после выступления короля, объявившего, что место Муссолини занял маршал Бадольо, в эфир вышел и сам Бадольо. «La Guerra, – заявил он, – continua» («Война продолжается»). Что имеется в виду, он не пояснил, но итальянцы предпочли услышать не его слова, а то, что им хотелось слышать, – что Италия теперь будет добиваться мира. В стране началось безудержное веселье. По всей Италии мужчины и женщины, в течение двух десятилетий, как казалось, поддерживавшие фашизм, погрузились в оргию разрушения. Муссолини требовал от итальянцев только подчинения, теперь же, осознав вдруг, что они свободны, граждане неудержимо хотели мстить.

В Ливорно сбросили с постамента огромный бюст Костанцо Чиано, а на стене одного из домов на Виа Костанцо появилась надпись «via anche il figlio», «пора убрать и сына». Статуи Муссолини тоже слетали с пьедесталов, его портреты уродовали карикатурными рисунками и надписями, заплевывали и рвали на куски. Скульптурные изображения римских орлов разбивали вдребезги. Прячущаяся в одном из римских монастырей американка писала, что «тротуары, как снегом, усыпаны обрывками портретов Муссолини». У огромной бронзовой статуи Муссолини работы скульптора Джузеппе Грациози, которую в свое время на запряженных быками телегах волокли через Апеннины из Флоренции в Рим, отбили голову и протащили ее по улицам. С мундиров и лацканов пиджаков люди срывали фашистские эмблемы и шевроны и убирали подальше фотографии, на которых они запечатлены с известными фашистами. «Мы думали, – писала известный модельер Габриэлла ди Робилант, – что сойдем с ума от радости… двадцать три года рабства закончились в одно мгновение». Винные погреба громили, и люди выходили оттуда с кастрюлями, полными вина. Из конюшни виллы Торлония исчезли принадлежавшие Муссолини тринадцать высокопородистых лошадей. На смену радости быстро пришло желание мести: известных фашистов выволакивали из домов и избивали. Пресс-клуб, считавшийся центром и главным источником фальшивых новостей и пропаганды, был разгромлен. В мгновение ока Рим превратился в «оплот антифашизма», лидеры оппозиции выходили из подполья: постаревшие, поседевшие, но полные желания действовать, полные планов, идей, соперничающих позиций, бурлящие политической энергией, но неспособные ни о чем друг с другом договориться. «Свободным человеком быть трудно», – написал в газете Il Mercurio журналист и писатель Коррадо Альваро.

На фоне этого торжества вновь обретенной свободы Бадольо формировал кабинет из шестнадцати министров, большую часть из которых составляли бывшие высокопоставленные фашисты, шестеро военных, но все до единого были готовы покорно подчиняться новому лидеру. Гранди, как и другие заговорщики, в кабинет не вошли. И хотя в течение недели политзаключенные были освобождены, а так называемый Специальный трибунал, отправлявший политических оппонентов в ссылку и лагеря на островах, был распущен, цензуру не отменили, а военные получили приказ стрелять в зачинщиков беспорядков, «убивать, как в бою». В ближайшие несколько дней 81 человек из протестующих были убиты, еще 320 ранены. В стране было введено военное положение, все собрания и демонстрации запрещены. Антисемитские законы, хоть и не были мгновенно отменены, стало ясно, что применяться они не будут. Формировалась диктатура нового типа.

Король с «пьемонтской холодностью» разыгрывал тонкую и умную игру. Заманив заговорщиков посулами, что под его властью их ждет славное будущее, он на самом деле всего лишь использовал их, чтобы избавиться от Муссолини. Но вознаграждать их никогда не входило в его планы. Поступило распоряжение арестовать «предателей» – девятнадцать заговорщиков. Боттаи, обвиненный в «заговоре против государства», был схвачен и отправлен в тюрьму Реджина Чели. Фариначчи укрылся в германском посольстве. Гранди, проведя несколько дней на посту президента Большого совета, бежал в Португалию. Паволини пробрался в Германию, прихватив с собой тридцать два золотых соверена, подаренных ему его любовницей Дорис Дуранти. Чиано и Эдду пока не трогали, хотя к дверям их дома приставили вооруженных людей. Более того, к Чиано прибыл высокого ранга курьер с просьбой оставаться на своем посту в Ватикане и с обещанием от имени короля защитить всех кавалеров ордена Святого Благовещения. Чиано, однако понимал, что Бадальо ему не друг, и доверять ему нельзя – тот прекрасно знал о находящихся в руках Чиано документах, изобличающих темные делишки маршала в Эфиопии и Греции.

Первую весточку от Муссолини Ракеле получила лишь спустя четыре дня после его ареста. После нескольких дней в казарме карабинеров в римском районе Трастевере его теперь содержали под стражей на острове Понца, в бывшей тюрьме для антифашистов. В отправленной Ракеле записке Муссолини просил прислать ему одежду, книги и продукты. Она собрала посылку: курицу, помидоры, пасту тальятелле, теплые носки и галстук. Там, в тюрьме на острове, дуче встретил свое 60-летие, получив от Гитлера в подарок полное собрание сочинений Ницше, которое не сильно помогло ему в борьбе с подавляющей скукой заключения. Он работал над небольшой книгой размышлений, которой дал название «Понтийские мысли». Неужели двадцать лет фашизма, спрашивал он сам себя, были не чем иным, как «поверхностной иллюзией… Неужели в них не было ничего важного?» Муссолини надеялся «убить время, прежде чем время убьет меня». Вечерами играл в карты с охранниками. Сестре Эдвидже он писал: «Что до меня, то я себя считаю уже на три четверти человеком вымершим… Прошлое мертво. Я ни о чем не жалею и ничего не хочу». Кларетта с семьей сумели бежать на озеро Лаго-Маджоре, где у ее сестры Мириам был дом, и откуда она продолжала писать Муссолини страстные письма, не в состоянии их отправить, так как, где он находится, она не знала.

В августе 1943 года по приказу Бадольо вся семья Петаччи была арестована – якобы за хищение персидских ковров – и отправлена в тюрьму в городе Новара, где женщин поместили в камеру с проститутками и где они жаловались на блох, скорпионов и тараканов. У синьоры Петаччи был «истерический кризис». Перед отъездом из Рима Кларетта сумела прихватить с собой большую часть своих драгоценностей, вместе с двумя чемоданами бальных платьев и меховых шуб. Когда полиция пришла описывать содержимое виллы Камилуччия, ничего ценного в доме они не нашли. А в затопленной ванной комнате дома Марчелло в воде плавали купчие на недавно приобретенный замок.

При всем обилии в Риме шпионов – как германских, так и союзнических – ни те ни другие не могли предвидеть того, что произошло. Чтобы выиграть время, немцы выпустили коммюнике, в котором говорилось, что Муссолини ушел со своего поста по состоянию здоровья. В Лондоне Черчилль считал, что Италия теперь будет добиваться мира, но окажется не в состоянии противостоять неминуемой агрессии Германии. В военном кабинете британского правительства шли дебаты о том, какой выбор из трех сформулированных министром по делам Средиземноморья Гарольдом Макмилланом вариантов отношения к Италии – «жесткий, мягкий или чередующийся» – следует принять. В итоге было решено, что необходимо усилить бомбардировку итальянских городов, чтобы принудить Италию к скорейшей капитуляции. «Архидьявол» Муссолини и его «дьявольские последователи» понесут заслуженную кару. Британцы дали понять, что короля Виктора Эммануила они считают старым и безынициативным, его сына Умберто «слабым и нерешительным», а всю фашистскую клику – погрязшей в «коллективном безумии».

Бадольо на самом деле оказался в крайне затруднительном положении, но выход из него он нашел далеко не лучший. Ни у него, ни у короля не было никакого плана действий после устранения Муссолини. Союзники еще в январе на конференции в Касабланке ясно дали понять, что ничего, кроме безоговорочной капитуляции Италии, они не примут; и, если американцы еще могли смягчить свою позицию, британцы стояли твердо. Дни шли, отправленные из Рима для тайных переговоров об улучшении условий эмиссары вернулись униженные, с пустыми руками. Король и Бадольо тянули время, вели разговоры, раздумывали о том, как не позволить сторонникам Муссолини освободить его и как сделать так, чтобы немцы не прознали о планах Италии выйти из Оси. Абсурдный итало-германский саммит, на котором каждая сторона пыталась обмануть другую, был окрещен «оргией лжи». Антифашисты в Риме продолжали бороться друг с другом за власть. Побывав на одной из встреч лидеров оппозиции, Нельсон Пейдж говорил, что чувствовал, будто перед ним «мир призраков, охваченных внезапным безумием, танцующих трагическую бесцельную сарабанду». Рабочие по всей Италии объявили забастовку.

Король решил избавиться от своей невестки, вечно сующей свой нос в его дела, чтобы она не помешала его тайным попыткам найти подходы к союзникам, и Марию Жозе вместе с детьми отправили на север дожидаться окончания войны в полном старушек отеле на берегу Тунского озера. Он также предусмотрительно отправил в Швейцарию несколько запломбированных вагонов со своими ценностями. Бадольо уже переписал на себя тайный счет Муссолини, содержавший, как говорили, 2,5 миллиона долларов, и перевел его в швейцарские франки. Гитлер в приступе ярости от того, что никто не сумел предвидеть и предотвратить переворот, пригрозил отправить в Рим дивизию и арестовать короля, новое правительство и даже самого папу.

На Виа Анджело Секки атмосфера становилась все более мрачной. Первые несколько дней Чиано цеплялся за надежду, что и ему найдется роль в новом итальянском правительстве. Но вскоре выяснилось, что со всех сторон он окружен врагами. Однажды утром дети проснулись из-за распространившегося по всему дому запаха дыма: родители жгли документы. На вопросы о том, где Чиано, Эдда отвечала уклончиво: он устал и отдыхает. В Ватикане дали понять, что не хотят больше видеть Чиано у себя, а на его просьбу предоставить паспорта для него и семьи ответили отказом, сказав, что не могут ничего сделать для разыскиваемого союзниками «военного преступника». Его друг Анфузо, для которого он сделал так много и который теперь отказывался ему помогать, пренебрежительно называл Чиано «игроком в покер, спустившим все свое наследство». Для Эдды труднее всего было видеть, как годами лебезившие перед ними, когда они были у власти, бывшие друзья теперь отвернулись от них, «как коварные змеи».

Пятого августа в ответ на поступающие с разных сторон все более и более гневные призывы к отмщению тем, кого считали виновными в преступлениях фашизма, – все будто забыли о собственных грехах – Бадольо учредил под председательством одного из высших судей комиссию по расследованию накопленных герарками состояний – шаг довольно рискованный, учитывая его собственное алчное прошлое. Комиссия должна была проинспектировать все богатства, накопленные с момента установления режима в 1922 году до 24 июля 1943 года. Разоблачения полились неостановимым потоком. «Эти жадные бандиты должны страдать, – писал один информатор, – как мы годами безмолвно страдали». Новый министр иностранных дел Раффаэле Гуарилья сказал Изабелле Колонне, что, раз уж невозможно дать итальянцам мир, нужно бросить «фашистов им на съедение». Среди вылившихся на первые страницы газет пикантных подробностей были и детальные описания сексуальных похождений герарков. 29 августа публичности был предан и многолетний роман между «Кларой и Беном», а также описания Анджелы Курти и других любовниц Муссолини. Когда эти статьи показали Ракеле, она утверждала, что ничего об этом не знала. Рим с удовольствием смаковал скандальные разоблачения.

Проверке подверглись иностранные счета, сейфы и банковские хранилища; обнаруженные в них деньги, золото, серебро и меха были конфискованы. В доме одного из фашистских руководителей в Турине были найдены горы еды: ветчина, салями, телячьи языки, сахар – продукты, которых в магазинах давно уже никто не видел. В доме Фариначчи нашли документы, подтверждающие его владение типографией, долями в нескольких газетах, квартирой и виллой в Риме, домом в Неаполе и шестью миллионами лир в золоте и акциях. В сумочке его секретарши имелись ключи еще от нескольких сейфов и банковских хранилищ. Паволини, как выяснилось, тратил «огромные суммы» на свою любовницу Дорис Дуранти – хотя сама она потом жаловалась, что он ей и букета никогда не подарил, – а другие документы подтверждали владение им недвижимостью в Лукке, квартирой в Риме, антикварной мебелью, мехами и драгоценностями.

Вскоре произошло и неизбежное: комиссия обратила свое внимание на семейство Чиано, «самое вороватое» и обладающее «несметными богатствами». Эдда и Чиано, как говорили, закопали сундуки с огромными сокровищами в саду дома в Ливорно. Основу этого состояния, как выяснила комиссия, заложил еще Костанцо Чиано – герой морских сражений был крупным спекулянтом и мошенником. Среди оставленного им сыну наследства, которое Чиано только приумножил, были огромные многоквартирные дома в Риме, магазины, фабрики, виллы, земля, а также приносящая большой доход газета Telegrafo и типографии в Ливорно. Разоблачения эти привели Чиано в ярость. Он написал Бадольо разгневанное, опрометчивое письмо, в котором пытался объяснить и преуменьшить свое состояние.

Четырнадцатого августа союзники осуществили свою угрозу и подвергли бомбардировке все крупные города Италии. Церкви, больницы, музеи, университеты и кладбища были разрушены, лишившиеся крова над головой люди стали покидать города. Ходили слухи, что бомбы сбрасывали в виде игрушек, кукол и карандашей – с целью убить как можно больше детей. Как писала швейцарская Gazette de Lausanne, итальянцы живут, как на развалинах после страшного землетрясения. Лето было необычайно жарким, комары будто взбесились.

Оказавшись запертыми у себя в квартире, фактически под домашним арестом, Эдда и Чиано сблизились друг с другом. Большинство прежних друзей из «Малого Трианона» от них отвернулись, но кое-кто сохранил верность, особенно группа аристократок-англофилок. В гости приходили две дочери старого друга дипломата Даниеле Варе, а после того как Чиано процитировал им строчки из Киплинга: «И если ты своей владеешь страстью, а не тобою властвует она, и будешь тверд в удаче и в несчастье, которым, в сущности, цена одна»[82], одна из них сказала отцу, что несчастье Чиано встречает с большим достоинством, чем то, которое проявлялось им в годы удач. Зашедшая как-то в гости Сюзанна Аньелли застала Эдду за приемом гостей в одной комнате, а Чиано – в другой. Оба были бледны и взволнованны. «Скажите честно, как вы думаете, меня убьют?» – спросил Чиано. «Думаю, что да», – ответила она. Он продолжил: «А кто, немцы или союзники?» – «Или одни, или другие». Сюзанна призвала их бежать из Италии как можно скорее, а по дороге домой думала, что он не до конца осознает опасность, в которой находится. Всем, кто приходил или звонил, Эдда говорила, что всегда будет помнить сохранивших ей верность друзей. Аристократ и политик, а в то время офицер итальянской армии Эмилио Пуччи, прославившийся после войны как знаменитый кутюрье, придя в гости, говорил им, что бы ни случилось, его отношение к Эдде и Чиано останется неизменным, и они всегда могут рассчитывать на его помощь. Когда вышестоящее командование велело Пуччи держаться от Чиано подальше, он отказался подчиниться.

Затем, 24 августа, в городе Фреджене был арестован, а затем застрелен в близлежащем лесу – то ли намеренно, то ли случайно, это так и осталось неизвестным – военный летчик Этторе Мути, друг и соратник Чиано, которого тот любил и всячески продвигал. Гибель Мути сильно всех встревожила. Считалось, что из всех герарков он решительнее других собирал вокруг себя сторонников Муссолини. Выехать из Италии становилось невозможно. Франко сказал, что предоставит у себя в Испании убежище Эдде и детям, но не Чиано. Друзья предлагали частный самолет, но это означало, что уехать сможет только Чиано. В какой-то момент он сказал Эдде, показывая ей револьвер: «Ты должна меня застрелить. Смотри, я сяду на кровать, а ты стреляй». В эту минуту ей стало ясно, что настало время действовать. В ней вновь пробудились ее сильные стороны – решительность, храбрость, воля. Как будто освободившись от долгой двусмысленности своего положения, она могла теперь не только взять ситуацию в свои руки, но и в полной мере чувствовать и проявлять свои давно задавленные эмоции.

Эдда знала, что Дольман ей симпатизирует, и через флотского офицера Кандидо Бильярди, знакомого еще по Шанхаю, отправила ему сообщение. Версии происходившего дальше расходятся, но похоже, что Дольман пришел к ней, она уговорила его помочь, а он, в свою очередь, привлек для этого офицера СС Вильгельма Хеттля из Главного управления имперской безопасности. Гитлер поначалу заупрямился, сказав, что готов спасти «кровных родственников дуче», но не предателя Чиано. Но в конечном счете, кажется, согласился. Эдда тайно встретилась с Гербертом Капплером, главой СС в Риме, человеком с поразительно маленькими глазками и угловатым черепом. И хотя никто об этом еще не знал, тянуть время никакой возможности больше не было: Бадольо только что отдал приказ об аресте Чиано.

Утром 27 августа служанка Эдды заманила охранника в парк, а сама Эдда вместе с детьми пошла на обычную утреннюю прогулку. На ней было легкое льняное платье и босоножки, но детям она велела надеть два слоя одежды. Раймонда взяла с собой любимого игрушечного утенка. На улице их подобрал автомобиль с поддельными номерами и отвез в здание Германской академии, где к ним присоединился Чиано, который сумел перелезть через ограду сада, где его подобрал другой автомобиль. На военном грузовике всю семью отвезли на военный аэродром Pratica di Mare, где с уже заведенным двигателем их поджидал немецкий «Юнкерс» с Хеттлем на борту. По дороге в аэропорт был пугающий момент, когда грузовик остановил военный патруль, но водитель не растерялся, козырнул своим чином, и им разрешили проехать без проверки. Эдда и Чиано набили карманы деньгами и драгоценностями. Накануне вечером одну из подруг Эдды видели выходящей из их дома в ее дорогой шубе, а немецкий офицер, под видом доставщика цветов, вынес из дома другие ценности. Хеттль, как стало впоследствии известно, подкупил охранников фальшивыми деньгами, точно так же, как ранее такими же фальшивками он расплачивался со шпионами в палаццо Колонна и других местах.

Эдде сказали, что самолет доставит их в Испанию, откуда они смогут вылететь в Южную Америку. Когда она поняла, что летят они по другому маршруту, ее заверили, что самолет совершит посадку в Мюнхене для дозаправки, а затем отправится в Берлин за поддельными паспортами и оттуда в Мадрид. В самолете было ужасно холодно и, чтобы согреться, Эдда и Чиано потягивали коньяк, которым угостили немцы. Но на посадке в Мюнхене их встретил генерал СС и отвез на виллу на озере Штанбергер-Зе, где они должны были находиться в качестве «гостей» фюрера, пока готовятся их документы. Тревога немного рассеялась, когда прибывший туда начальник Главного управления имперской безопасности Эрнст Кальтенбруннер сфотографировал их для новых паспортов. Чиано наклеили фальшивые усы – он должен был стать аргентинцем итальянского происхождения, а Эдда – родившейся в Шанхае англичанкой Маргарет Смит.

Когда новость об их успешном побеге достигла Рима, модельер Габриэлла ди Робилант записала у себя в дневнике: «Очевидно, что побегом Чиано подписал себе смертный приговор». Прошел слух, что Эдда умерла от кровоизлияния, потом другой – о ее самоубийстве. В тосканском городе Понте-а-Мариано местные фашистские молодчики окружили дом Каролины Чиано и грозили сжечь ее заживо, как мать «сбежавшего предателя».

Затем на виллу на Штанбергер-Зе пришло сообщение, что Гитлер хотел бы встретиться с Эддой – но без Чиано. 3 сентября на небольшом самолете она вылетела в штаб-квартиру фюрера. Самолет все время трясло, и она распила бутылку коньяка с еще одним напуганным пассажиром. Гитлер встретил ее тепло, сказал, что работает над планом спасения Муссолини и что держать ее в Германии помимо воли он не намерен. Говорили, что он назвал Эдду «самым большим немцем из всех итальянцев». «Чего вдруг ваш отец вздумал собрать заседание Большого совета?» – спросил он у нее. «Мой фюрер, не имею понятия», – ответила она. Ночь она провела в поезде Гитлера вместе с Витторио, которому разрешили к ней присоединиться – он бежал из Италии и сумел пробраться в Германию.

Эдде исполнилось 33 года, и в честь дня рождения она получила цветы от Гитлера, Гиммлера и Риббентропа. Встретившись с Геббельсом, она удивилась, что когда-то этот человек вызывал у нее симпатию и даже восхищение. Теперь неприязнь между ними была взаимной. В своем дневнике министр пропаганды заметил, что стал верить слухам о том, что матерью Эдды была Анжелика Балабанова; это делало ее наполовину еврейкой, что и объясняло, как он написал, ее «безудержную сексуальность».

Эдда встретилась с Гитлером еще раз, и он опять заверил ее, что волноваться не о чем. К ужасу присутствовавших на встрече немцев, она зажгла сигарету, чего никто другой при фюрере сделать никогда не посмел бы. А затем Эдда допустила ошибку, которую сама потом признавала смертельной. Когда Гитлер внезапно сказал, что верит в победу Германии в войне, она вдруг выпалила: «Нет! Война проиграна!» – и заявила, что единственное, что теперь остается – заключить мир по меньшей мере с одним из врагов Оси. Гитлер, явно очень рассерженный, огрызнулся. Эдда усугубила ситуацию, попросив его организовать обмен вывезенных из Италии денег на песеты. Выполнявший роль переводчика Витторио опешил от ее дерзости. Последовал взаимный обмен резкостями, после чего Эдда ушла, тоже в ярости, и стала вновь подумывать, не является ли самоубийство лучшим выходом из положения. Риббентроп немного успокоил ее, сказав, что ненавистных охранников СС на вилле можно заменить слугами и что на самом деле фюрер хотел обеспечить дочь его лучшего друга самой надежной защитой.

Эдда вернулась на виллу, полная решимости убедить себя в добрых намерениях немцев. Шли дни. Паспорта не приходили. Время от времени охрана виллы менялась. До какой степени они превратились в пленников, ей стало ясно, когда вновь прибывший охранник-эсэсовец равнодушно убил любимого котенка шестилетнего Марцио, с которым мальчик почти не расставался. Эдда нервничала, бесконечно вспыхивала, мерила шагами комнату и разражалась яростными тирадами. Чиано пребывал в состоянии апатии. «Полумер она не знает, – заметил Хеттль, – ни в любви, ни в ненависти». Семья держалась вместе.

Ракеле все еще была в Риме. После долгих дней молчания, неопределенности и утраты всяческой связи с Эддой и Витторио, ей неожиданно сообщили, что ее перевозят в принадлежащий семье замок Рокка делле Каминате, где она воссоединится с Романо и Анной-Марией. Путешествие на север на машине было крайне неприятным: Ракеле перенесла «невыразимые унижения», обращались с ней, как с обычной преступницей, сопровождавший ее генерал Полито, тот самый солдафон, который отвозил Муссолини в Понца, по дороге приставал к ней, давая волю рукам. По приезде выяснилось, что замок разграблен. Семье запретили покидать территорию, телефон был отключен. Шестнадцатилетний Романо проводил дни за игрой на фортепиано; четырнадцатилетняя Анна-Мария читала.

Практически для всех, кроме горстки посвященных, местопребывание Муссолини оставалось загадкой. Ходили слухи, что союзники вывезли его на Кипр. В ужасе от планов немцев по его освобождению и подозревая, что Понца может оказаться укрытием недостаточно надежным, Бадольо распорядился перевезти дуче на отдаленный остров Ла-Маддалена у берегов Сардинии, а затем в высокогорный отель в горном массиве Гран-Сассо-д’Италия в области Абруцци. Отель стоял среди расщелин на высоте двух тысяч метров над уровнем моря, и добраться туда можно было только на фуникулере. В своих опасениях Бадольо был прав: Хеттль и его люди уже вышли на след.

В Риме переговоры с союзниками едва продвигались. Бадольо и король вели их с такой коварной хитростью, что британцы и французы чувствовали смятение и настороженность. Бадольо делал перерыв на послеобеденный сон, тянул время и надеялся на чудо. «Коварнейший из обманщиков» – так назвал его один антифашист. Итальянцам сообщили, что, что бы ни случилось, союзниками их сразу не признают. Тайные переговоры о перемирии тем не менее продолжались, с допущением того, что в Риме высадится американская парашютная дивизия для защиты города от вероятного мстительного немецкого вторжения. 3 сентября в оливковой роще в сицилийской деревушке Кассибиле перемирие между Италией и союзниками было, наконец, тайно подписано.

Рим тем временем полнился немцами – мужчинами, выдававшими себя за туристов, но настолько бледными и с такой военной выправкой, что их все безошибочно принимали за солдат. Король и Бадольо долго дискутировали, когда именно лучше всего объявить о перемирии; итальянцы не желали это делать, пока под Римом не окажется американский парашютный десант. Когда стало ясно, что союзники хотят приурочить высадку десанта к объявлению о перемирии и тем самым оставить итальянскую армию наедине с немцами по обеим берегам Тибра, Бадольо стал увиливать и попросил об отсрочке. Блеф следовал за блефом. Рудольф Ран, профессиональный дипломат, служивший и при Веймарской республике, и при нацистах, приехал, чтобы отговорить короля и Бадольо от любых намерений перекинуться на другую сторону. Вероломство и двурушничество итальянцев потрясли союзников. Но как бы то ни было, и время вторжения союзников, и день объявления перемирия были назначены. Высадку воздушного десанта в Риме генерал Эйзенхауэр отменил.

В половине седьмого вечером 8 сентября, невзирая на протесты Бадольо, заявлявшего, что союзники опережают события, Эйзенхауэр по «Радио Алжир» объявил, что Италия подписала перемирие. Высадившиеся у южного города Салерно пятью днями раньше союзнические части начали продвижение на север, к тому, что Черчилль назвал «мягким подбрюшьем Европы». Через час с небольшим, в 7.43, с подтверждением достигнутого соглашения по «Радио Рим» выступил Бадольо. Короткое – всего 75 слов – заявление заняло у него меньше минуты. Как всегда, слова его были двусмысленны: с одной стороны, итальянцев призывали отражать любое нападение, от кого бы оно ни исходило, а с другой – им было приказано союзникам сопротивления не оказывать. Какое-то время людям казалось, что за этим кроется какая-то хитрость. Затем произошла бомбежка римского пригорода Фраскати. Четыреста итальянцев погибли, но германскую штаб-квартиру и Кессельринга бомбы миновали.

Наступили хаос и бюрократическое крючкотворство. Осознавая намерение немцев оккупировать Италию и всячески противостоять наступлению союзников, на рассвете 9 сентября король вместе со всем двором, Бадольо с министрами и генералами, длинным автомобильным кортежем выехали из Рима. С ними были слуги, важные документы и набитые деньгами и драгоценностями многочисленные чемоданы. У Тиволи насос в автомобиле королевы сломался, и пассажиры перебрались в другие машины. Кортеж доехал до приморского города Ортона, где их поджидал корабль. Но всем места на корабле не хватало, и Бадольо пришлось делать выбор между дерущимися друг с другом генералами.

Из Ортоны по морю добрались до Бриндизи, там, по решению Бадольо и короля, должно было работать правительство, нимало не заботясь о том, что оставленных ими итальянцев они, по сути дела, обрекают на положение заложников у врага. Годы подчинения фашизму лишили короля всех следов героизма. Никаких приказов военным ни он, ни Бадольо не оставили, и после нескольких доблестных попыток сопротивления на окраинах Рима солдаты, единственным вооружением которых зачастую были лишь охотничьи ружья, капитулировали перед немцами, а напуганные римляне пытались успокоить себя тем, что союзники уже недалеко. Новость о том, что на самом деле они находились пока еще много южнее, была малоутешительной, но еще хуже было наблюдать за тем, как в город с севера и юга въезжали заполненные немецкими солдатами грузовики, на углах улиц устанавливали пулеметы. Скоро начали останавливать людей на улицах, отбирать часы и драгоценности, врываться в дома и выносить все ценное. Кто-то написал на стене: «Мы не хотим ни немцев, ни англичан. Дайте нам плакать самим». Отель «Флора» превратили в казарму. Настроение было истерически-отчаянное.

У немцев имелось сорок пять дней для подготовки армии к перемирию, о котором они знали от своей разведки. Этим временем они успели удачно воспользоваться, взяв под свой контроль важнейший горный перевал Бреннер и переведя туда дивизии с севера Италии. Теперь они быстро захватывали телефонные станции, полицейские участки, электростанции, порты и аэропорты. Командование ими взял на себя фельдмаршал Кессельринг, в распоряжении которого было восемь дивизий. Ввели комендантский час; газеты подвергались цензуре; римлянам было запрещено приближаться к отелям, где размещались германские войска; пользоваться велосипедами тоже воспрещалось. По городу расклеили объявления, гласящие, что снайперов, забастовщиков и саботажников будут расстреливать на месте. Новый диктор «Радио Рим» говорил с немецким акцентом. Все расследования незаконных приобретений фашистов были приостановлены. Оленей в зоопарке забили на мясо для немецких оккупантов, равно как и павлинов в парке германского посольства. Италия, провозгласил Кессельринг, теперь военная зона, подчиняющаяся военным законам Германии. Города один за другим переходили в руки немцев. Началось царство террора.

Немногие и невнятные военные приказы Бадольо, призванные запутать немцев, запутали вместо этого итальянцев: солдаты по всей стране болтались в казармах, не понимая, что им делать. Некоторые, наиболее сообразительные, бежали, переодевшись в гражданское, добирались до дома и готовились оказывать сопротивление. Через несколько дней на север стали отправляться поезда, везущие итальянских солдат в немецкие лагеря для военнопленных. Немцам досталось оставленное итальянской армией огромное количество военных трофеев: 4533 самолета, 15500 грузовиков и автомобилей, 32 миллиона галлонов горючего. Гордость итальянского флота – броненосец «Рим» водоизмещением 3500 тонн, отправился в один из захваченных союзниками портов, но был потоплен немецкими «Юнкерсами» – 1352 матроса вместе со своим адмиралом утонули. На острове Кефалиния 8400 итальянских солдат, пытавшихся оказать сопротивление, были убиты, тела их свалены в кучу и подожжены.

Верховное командование Германии 10 сентября выпустило коммюнике: «Итальянской армии больше не существует». Италия превратилась в поле битвы между Германией и союзниками, из этой битвы скоро выросла и гражданская война итальянцев против итальянцев: фашистские сторонники Муссолини воевали против участников Сопротивления. Немцы цинично и безжалостно пользовались хаосом и разграбляли оккупированную ими страну. Из Бриндизи король вещал своему народу: «Я знаю, что могу полагаться на вас так же, как вы можете полагаться на своего короля до последней жертвы». У римлян эти слова вызвали отвращение. Союзники захватили Капри, и ставший губернатором острова британский адмирал сэр Энтони Морли устроил резиденцию в захваченном доме Эдды. В Неаполе провели банкет в честь американского генерала Марка Кларка. Тот выразил желание полакомиться рыбой, но так как в заминированное море рыболовецкие шхуны выходить не могли, ему подали детеныша ламантина из городского аквариума – сваренного в чесночном соусе.

Гитлер данное Эдде слово сдержал. В суматохе событий 8 сентября о Муссолини новые итальянские власти забыли. Его могли увезти на юг вместе с королем и, в соответствии с условием перемирия, передать в руки союзникам. Вместо этого была предпринята дерзкая, драматичная операция по его освобождению. 12 сентября двухметрового роста офицер СС Отто Скорцени с сильным, обезображенным дуэльными шрамами лицом, инженер по образованию и друг Кальтенбруннера, во главе эскадрильи из двенадцати планеров и разведывательного самолета высадился в полном тумане у отеля в горном массиве Гран-Сассо в Апеннинских горах. И хотя дуче охраняли 250 карабинеров и полицейских, вся операция прошла без единого выстрела. Позднее высказывались предположения, что здесь, как и в спасении Чиано, не обошлось без участия итальянцев, опасавшихся тех разоблачений, которые эти двое могут сделать, представ перед военным трибуналом. Говорили, что шеф полиции Кармин Сенизе якобы заявил, что разбитый и униженный Муссолини лучше для Италии, чем Муссолини мертвый, и что он отправил в отель Campo Imperatore, где содержался Муссолини, радиограмму с распоряжением не оказывать сопротивления. Из отеля дуче пересадили в небольшой самолет, который при взлете чуть не врезался в отвесный утес. На этом самолете его переправили в аэропорт в долине и оттуда – в Германию.

Утром того же дня немецкие солдаты прибыли в замок Рокка делле Карминате и сказали Ракеле и детям, что их отправляют в Германию. На сборы ей дали пятнадцать минут. Они вылетели на немецком бомбардировщике из аэропорта Форли и несколько раз меняли курс, чтобы избежать самолетов союзников. За ужином в мюнхенском отеле Quattro Stagioni Ракеле сообщили, что Муссолини освобожден и находится на пути в Германию. Она встречала его в аэропорту. Был он, как она писала в воспоминаниях, почти неузнаваем: очень бледный, очень худой, в лыжных ботинках и старом плаще. Ночь они провели в величественном отеле Karl Palast с роскошными люстрами и коврами. Номер, выделенный Муссолини, был такой огромный и подавляющий, что он предпочел изменить своим привычкам и пришел спать к Ракеле. Он рассказал, что, даже когда его увозили из Квиринальского дворца 26 июля, он по-прежнему не отдавал себе отчета в том, что происходит. На следующее утро дуче отвезли в резиденцию Гитлера. Геббельс отозвался о Ракеле как una brava contadina Italiana – хорошей итальянской крестьянке. Встреча между Гитлером и Муссолини, добавил он, была «невероятно трогательной… пример верности и преданности двух мужчин и товарищей».

Эдда узнала об освобождении отца, когда сама вернулась в Мюнхен. Несколько дней прошли в отчаянных просьбах и уговорах, прежде чем ей разрешили с ним увидеться. После встречи она с облегчением рассказала, что Муссолини принял тот факт, что голосование Чиано на Большом совете было не предательством, а выражением желания перемен. Она утверждала, что они «вновь нашли друг друга» и что, если настанут тяжелые времена, «мы будем сражаться бок о бок». Чиано слушал с предельной настороженностью. Затем вся семья направилась на встречу с Муссолини и Ракеле в Karl Palast. Эдда сильно похудела, глаза сверкали, она была напряжена и держалась неуверенно. Чиано обрушился с обвинениями в адрес Бадольо и категорически отрицал намерения предать тестя. Обед, на котором присутствовали все двенадцать оказавшихся теперь в Германии членов клана Муссолини, прошел в неловкой, скованной атмосфере. Муссолини тонул в выданной ему большой, не по размеру, одежде. Чиано выглядел стильно в элегантном светло-сером костюме с изысканным платочком в нагрудном кармане. Зять ее, как говорила потом Ракеле, напомнил ей обо всем, что она ненавидела в «продажной римской аристократии».

Обеденный зал в ресторане был огромен, на стенах висели картины фламандских мастеров с животными и цветами; Муссолини восседал в царском кресле во главе стола. Чиано продолжал говорить о своей невиновности и преданности; Эдда преимущественно молчала и почти ничего не ела; непоколебимая Ракеле набрасывалась с обвинениями на зятя. Муссолини был настроен на удивление мирно. Немецкие офицеры, пораженные столь умиротворенной встречей между предателем и преданным им тестем, время от времени заглядывали в зал, чтобы понаблюдать за этим странным итальянским театром и подивиться слабости итальянской души. За столом воцарился холод. Эдда спросила, могут ли дети выйти из зала, и их вывел офицер СС. «Если после всех этих печальных событий, – написал Геббельс у себя в дневнике, – дуче вновь вверяет свою судьбу своей дочери Эдде, мелкой и вульгарной развратнице, в жилах которой течет еврейская кровь, то спасти его политически уже невозможно». Он добавил, что Гитлер предпочел бы немедленно расстрелять Чиано, и что Эдду следует заключить в тюрьму, где она могла бы вернуть себе разум. После обеда, как написал потом у себя в дневнике Витторио, «смерть прошла по крыше нашего дома». В автомобиле по дороге на свою виллу Чиано прошептал Эдде: «Твой отец сказал мне, что гарантирует мою безопасность собственной головой».

Ранее Гитлер думал заменить Муссолини другим герарком, возможно, Паволини или даже Фариначчи – хотя Геббельс отверг его кандидатуру, назвав его «неуклюжим идиотом», – и поставить его во главе нового государства, контроль над которым будет в руках у него, Гитлера. Но теперь он вновь обратился к Муссолини с предложением сформировать новое правительство в крохотной деревушке Гарньяно на берегу озера Гарда на крайнем северо-востоке Италии. Название новое государство получит по имени близлежащего города Сало и будет именоваться Республика Сало, или Итальянская социальная республика. Название Муссолини понравилось – в нем подчеркивались его прежние левые, социалистические идеалы. При всех разговорах о верности и товариществе, предложенные немцами условия были довольно жесткими. Муссолини должен оставаться членом Оси, оказывать помощь германским военным: итальянскими рабочими, оборудованием и товарами, а Германия аннексирует две пограничные провинции Фриули-Венеция-Джулия и Трентино-Альто-Адидже. В теории Муссолини получит власть в новоиспеченной республике, на самом же деле будет всего лишь послушным служакой в марионеточном государстве наподобие режима Виши во Франции. Более того, Гитлер сказал Муссолини, что рассчитывает на показательную кару предателей из Большого совета и в первую очередь Чиано, предателя четырехкратного: Оси, фашизма, Италии и собственной семьи. Геббельс у себя в дневнике назвал Чиано «предателем уникального масштаба», и написал, что этот «раздутый футбольный» мяч в виде зятя должен быть быстро уничтожен.

Несколько герарков сумели бежать в Германию, где дожидались прибытия Муссолини. Там уже были Фариначчи и Паволини, а также маршал Родольфо Грациани, участник и руководитель самых жестоких операций в Эфиопии. Для планирования создания нового правительства всех их собрали в баварском замке Хиршберг. Постоянное присутствие немецкой охраны, а также тот факт, что единственная их связь с внешним миром осуществлялась через германский коммутатор, служили напоминанием о том, что своим существованием они обязаны благосклонности Германии. 18 октября в эфире «Радио Мюнхен» Муссолини провозгласил новую республику. Говорил он поначалу едва слышно и невыразительно, но потом его голос обрел прежнюю энергию и твердость. После периода «моральной изоляции», заявил дуче, он восстанавливает контакт с миром.

Ни Чиано, ни Эдда иллюзий не питали: положение Чиано оставалось в высшей степени рискованным и опасным. Дни шли, Муссолини был погружен в свои политические планы, Эдда докучала ему просьбами уговорить немцев сдержать обещание Дольмана и позволить им выехать в Испанию; Ракеле орала на Чиано, который, будучи запертым на вилле, без разрешения покидать ее иначе как в сопровождении охраны, начинал считать, что ему лучше было бы остаться в Италии, чем сидеть под домашним арестом в Баварии. Ракеле стала называть зятя «наглым развратником». Хёттль потом рассказывал о поездках за покупками в Мюнхен, во время которых Чиано постоянно искал женского общества – среди миловидных продавщиц. Эдда, замечал Геббельс, «вела себя, как дикая кошка… где бы она ни появлялась, она крушила посуду и мебель». Он писал, что они с Гитлером считали, что ее лучше отправить в «исправительный дом». Вина будет лежать на Эдде, писал он, если Чиано, «этот ядовитый гриб», сумеет вернуться в круг Муссолини. Позднее Даниеле Варе рассказывал, что ему показали длинное письмо Чиано жене, в котором тот говорил, что хочет покончить с собой и объяснял, как он пришел к ненависти к немцам и к пониманию того, что Италия должна спасти себя сама.

Дни тянулись, паспортов по-прежнему не было, и Чиано с Эддой стали обсуждать план по обмену его дневников на безопасность, и даже заговорили об этом с Хеттлем. Эти дневники, сказали они нацистскому офицеру, содержат не только подробности самого разного рода дипломатических сношений между европейскими лидерами в предвоенные годы, зачастую с неожиданными, а то и компрометирующими деталями, но и проливают новый свет на соперничающих друг с другом в борьбе за власть германских лидеров, в частности Риббентропа. Хеттль проявил интерес. И он, и Кальтенбруннер ненавидели Риббентропа и надеялись снизить его влияние.

Дневники, как и другие важные материалы, Чиано оставил у своего дяди Джино, работавшего секретарем сначала у Костанцо, а потом у самого Чиано, и которому Эдда очень симпатизировала – он не раз в прошлом выкупал ее карточные долги. После долгих и занудных уговоров Эдда сумела убедить немцев, позволить ей съездить в Рим за дневниками. Поехала она под именем Эмилии Сантос, отправленной в командировку в Италию медсестры, в сопровождении двух женщин – офицеров СС, выдававших себя за медсестеру и священника. В Рим она добралась к концу сентября и рассчитывала остановиться у друзей. Почти никто принять ее у себя не захотел – с разной степенью резкости люди обрывали с ней разговор. Лола Джовинелли особо попросила ее не появляться у нее дома, чтобы избежать «неловкости». Но Делия ди Баньо сразу и тепло согласилась предоставить ей постель – жест немалой смелости в городе, где имя Чиано стало токсичным.

Рим был провозглашен открытым городом, a città aperta, что теоретически защищало его от любых военных действий. На практике, однако, немцы делали что хотели. Комендант города генерал Мелзер правил довольно мягко, но настоящим хозяином был глава СС Капплер, превративший итальянских полицейских в своих прихвостней. Еврейской общине гестапо приказало собрать 50 килограммов золота, предупредив, что в противном случае семьи их будут взяты в заложники. Золото собрали, но 16 октября гестаповцы все равно всех евреев арестовали. Перед тем как сесть в грузовики, направлявшиеся в польские концлагеря, некоторые матери сумели передать детей друзьям и соседям[83]. В передачах «Радио Рим» звучали нападки на лидеров союзников, Черчилля называли «несчастным клоуном» и «дьявольским толстяком-Мефистофелем с дурным характером» и коровьим лицом, Идена «почетным большевиком», а о Рузвельте говорили, что он правит Америкой «синагогами … и биржей». У англичанок, как утверждалось, «руки как у боксеров, грубая кожа и голоса, как скрипучая заезженная пластинка».

Бывшие фашисты теперь не прятались, а разгуливали по улицам в черных рубашках, с немецкими знаками отличия и свастиками на форме. Палаццо Браски, старый папский дворец с величественной лестницей, превратили в место для пыток. Все крупные отели были реквизированы. Велосипеды запретили, но изобретательные римляне приделывали к ним третье колесо и превращали их таким образом в коляски. Рим был городом без власти: серый, зашторенный, несчастный и голодный. Хлеб на ощупь был, как клей, на вид как грязь, а вкуса у него не было никакого.

Некоторых членов «Малого Трианона», ближайшего круга друзей Чиано, арестовали и поместили в тюрьму Реджина Чели. «Ох, сколько же их там!» – написала Габриэлла ди Робилант, имея в виду любовниц Чиано из числа аристократок. Вовремя предупрежденная Изабелла Колонна укрылась в испанском посольстве, но Вирджинию Аньелли, жену владельца «Фиата», из-за матери-американки поместили в Сан-Грегорио, бывшую католическую школу для детей из хороших семей, в одну комнату с принцессой Маргаретой Каэтани – издателем и коллекционером, принцессой по мужу, а на самом деле и вовсе американкой. Еду дамам приносили из ресторана. Принц Дориа переоделся в священника, а его жена и дочь выкрасили волосы в черный цвет и выдавали себя за прачек.

Антифашисты по глупости провели 45 дней правления Бадольо в наивном заблуждении, что Италия вот-вот выйдет из войны, и вновь ушли в тень. Многие спрятались в различных церковных заведениях: монастырях, приходских домах, духовных семинариях, колледжах, больницах, которые Ватикан веками содержал на своей, отдельной от Италии, территории. Привыкшие за долгие годы к подпольному существованию, они быстро адаптировались к новым условиям: отрастили бороды, надели шляпы и очки. И хотя немцы прекрасно понимали, что происходит, неприкосновенность Ватикана они по большей части уважали, и со временем все больше и больше бывших солдат, евреев, промышленников, аристократов и писателей проникали за его хорошо охраняемые стены.

В Базилике Святого Иоанна на Латеранском холме укрывшиеся там оппозиционеры проводили встречи в ризнице, а в подвале у них было спрятано радио. Аристократы Карандини смогли найти в Ватикане прибежище не только для всех членов семьи, но и для тридцати своих призовых коров и трех быков голштино-фризской породы, которых иначе немцы пустили бы на мясо. Несколько месяцев продолжалась эта двусмысленная игра: немцы внимательно следили за происходящим, а Ватикан тщательно оберегал свой независимый статус, предотвращая в то же время восстание до прихода американцев. Рим превратился в ничейную землю, где что угодно продавалось и покупалось, нацисты забирали все – от еды до золота из подвалов Банка Италии и людей, которых отправляли в трудовые лагеря в Германию. Разграбили и Чинечитту – студии превратили в гаражи для германских грузовиков. Пий XII время от времени появлялся у своего окна над площадью Святого Петра с молитвой и успокоением для верующих, среди которых было немало и немецких солдат.

Эдда добралась до Рима в начале октября. Джино закопал дневники Чиано под деревом в саду своего дома в Понте-а-Мариано под Луккой. Взяв верного Эмилио Пуччи в качестве водителя, Эдда поехала туда и обнаружила, что дневники исчезли. Ее свекровь Каролина предложила объявить награду за, как она это сформулировала, потерянные «семейные бумаги», и на следующее утро их нашли у ворот. Другие документы, в том числе заметки Чиано о переговорах с Риббентропом и папка под названием «Германия», были извлечены из отдельного хранилища в Риме. Делия ди Баньо, как с благодарностью писала Эдда, стала ее «сообщницей» и помогала как могла.

Квартиру на Виа Анджело Секки опечатала полиция, но с помощью предоставленного опять же таки Пуччи крепкого моряка Эдда сумела в нее проникнуть и извлечь оттуда другие ценности. Еще кое-какие драгоценности она получила от друзей, которым они были переданы на хранение, хотя некоторые лично с нею встречаться отказались. «Эдда была в очень подавленном состоянии, – вспоминал Умберто Занотти Бьянко, друг семьи и к тому же антифашист, – о Германии говорила с ужасом, но выражала твердое намерение быть рядом с мужем и защищать его». Затем она отправилась в Рокко делле Каминате, куда в сопровождении предоставленного Гитлером специального эскорта СС прибыл для формирования нового правительства Муссолини. Он нервно вышагивал по огромному залу, время от времени останавливаясь и всматриваясь в Апеннины на горизонте. Выяснилось, что не все его бывшие министры и друзья готовы были с ним говорить. С дочерью он говорил вполне дружелюбно до тех пор, пока она не завела речь о Чиано и не попросила его взять под защиту отца внуков Муссолини – на эти слова он отреагировал крайне холодно, сказав, что ей неплохо было бы лечь в больницу «подлечить расшатавшиеся нервы». Ракеле по-прежнему была настроена непоколебимо враждебно.

По возвращении в Рим, 19 октября, Эдда услышала, что Чиано, которому сказали, что он может вернуться в Италию и стать военным летчиком в новой республике Муссолини, уже вылетел в Верону. Его сопровождала группа вооруженных эсэсовцев, и до конца не было ясно, сделал ли он это добровольно или же по принуждению. Перед отъездом ему позволили попрощаться с детьми. «Чао, бамбино, – сказал он. – Мы какое-то время не увидимся». Потом обратился к Фабрицио: «Чиччино, всегда веди себя с честью». Дети молча проводили взглядом его отъезжающий автомобиль.

Когда самолет приземлился в Вероне, эсэсовцы, не говоря ни слова, передали его в руки поджидавшей его в аэропорту итальянской милиции. Позднее Чиано писал, что, глядя на суровые, бесстрастные лица немцев, он немедленно понял: «Я совершил страшную и непоправимую ошибку», и что ради сохранения власти «проклятый Муссолини, не колеблясь ни минуты, будет готов на серебряной тарелке преподнести Гитлеру мою голову». Его сразу отвезли в тюрьму Скальци, оборудованную в бывшем монастыре кармелиток.

В вязаном бежевом тюрбане, шубе из кроличьего меха и красных шерстяных чулках Эдда сразу ринулась к отцу. Она ворвалась на заседание герарков, пристально посмотрела каждому из них в глаза и сказала Паволини, что сейчас не время проявлять озлобленность по отношению к старому другу. «Озлобленность? – ответил Паволини. – Он заслуживает куда худшего». Эдда вскочила на ноги, споткнулась о свою сумку, лежавшую на полу, и воскликнула: «Чую я, что худшее еще впереди, и хуже будет всем, вы увидите!» Секретарь Муссолини Джованни Долфин вновь был поражен, насколько Эдда была похожа на отца, особенно когда откидывала голову назад и сверлила взглядом человека, к которому обращается и от которого ждет ответа – с нетерпением и презрением. Ей, с горечью объявила Эдда собравшимся, стыдно теперь, что она итальянка. Перед уходом она провела два часа наедине с Муссолини, который сообщил ей, что на 24 июля назначен суд над предателями, и добавил при этом, что все закончится наилучшим образом.

Впервые за 82 года Италия вновь оказалась раздроблена: на юго-востоке королевство с «крохотным Квиринальским дворцом» и находящимися под контролем Бадольо и короля всего четырьмя провинциями; новая фашистская республика на северо-востоке; и остальная Италия – поле боя между рвущимися на север союзниками и противостоящими им немцами.

Когда настало время Муссолини утвердиться в роли властителя Республики Сало, он, пока еще без Ракеле и детей, устроил личную резиденцию в Гарньяно, на вилле Фельтринелли – красивом доме с полами из розового мрамора, колоннадой и небольшой башней в центре оливковой рощи. Кинооператоры из тоже перебравшейся на север студии LUCE запечатлели его в ладной новой военной форме. Для офисных помещений приспособили соседнюю виллу делле Орсолине, а немецкую охрану Муссолини заменили тридцать нанятых мужчин из Романьи. Но немцы далеко не ушли. Из Германии в качестве личного эмиссара Гитлера приехал Рудольф Ран, служивший при режиме Виши во Франции и понимавший, как наладить работу марионеточного правительства. Его роль состояла не только в том, чтобы «рассказывать Гитлеру о нескончаемых проблемах и тревогах Муссолини», но и пристально следить за этим «мало обнадеживающим экспериментом политического кукловодства». Ран, человек крупного телосложения, с бледными глазами и кустистыми бровями, властный и резкий, был также близок с Риббентропом. Муссолини был крайне раздражен, когда узнал, что каждое его слово и действие в течение часа становилось известным в Берлине.

Через несколько недель приехала Ракеле с Романо и Анной-Марией, за ними Витторио с семьей и вдова Бруно с дочерью. Наблюдательный Долфин был поражен, насколько Ракеле сохранила внешний вид и повадки романьольской крестьянки: энергичная, резкая, импульсивная, одержимая чистотой и категорически не приемлющая какие бы то ни было вольности. Романо отправили учиться в местный лицей, и Муссолини иногда вместе с ним ездил в школу на велосипеде. Новых министров расселили где придется – большая часть домов была занята беженцами из разбомбленных городов. МинКульПоп разместился в стоящем на заброшенных путях железнодорожном вагоне. Аристократия почти вся осталась в Риме, но несколько жен и любовниц последовали за своими герарками на север, сняли виллы и проводили вечера за игрой в бридж. Семейство Муссолини не успело толком обосноваться, как заявилась Эдда, как фурия, яростно споря с отцом, уговаривая его вмешаться в дело Чиано, после чего вернулась в клинику в Рамиоле под Пармой, где укрывалась последнее время. Сестре Эдвидже Муссолини сказал, что не понимает, почему Чиано не мог просто воздержаться во время голосования в Большом совете.

Кларетта тоже решила последовать за своим Беном и прибыла на место даже раньше Ракеле. Освобожденная из тюрьмы благодаря вмешательству Муссолини, она обосновалась на четырехэтажной вилле Фиордализо, куда дуче приходил навещать ее два-три раза в неделю. Местные жители окрестили ее «Виллой мертвых» – никто никогда не видел, чтобы туда приходили или оттуда уходили.

На озеро Гарда, в новую Итальянскую социальную республику, прибыли самые упорные и самые непоколебимые из бывших герарков. Насквозь коррумпированный Гвидо Буффарини-Гвиди, сделавший себе состояние на продаже фальшивых документов евреям, занял пост министра внутренних дел; Алессандро Паволини назначили новым секретарем Фашистской партии. Витторио было поручено создать сеть из местных сторонников, но в кругу коллег он считался человеком надменным и неэффективным. По словам Долфина, он был как «толстый, неуклюжий мальчик», которого попросили играть в игру, правил которой он не знает. Ракеле, тут же занявшаяся формированием своей сети шпионов и информаторов, вскоре сумела добиться для Витторио места секретаря Муссолини вместо смещенного Долфина. Она также обзавелась курами, кроликами и коровой. Огромный архив Муссолини, захваченный после переворота Бадольо и отправленный на север, загадочно исчез. Флагом Сало стал традиционный красно-бело-зеленый, только вместо герба Савойской династии в центре его красовался орел с пучками фасций в лапах.

Заговоры цвели пышным цветом. Бывший священник и закоренелый антисемит Джованни Прециози, первым в Италии опубликовавший «Протоколы сионских мудрецов», регулярно отправлял в Берлин сообщения о Муссолини и его окружении. Как заметил Геббельс, Муссолини ничему не научился: он так же, как и раньше, собрал «предателей, масонов и юдофилов». Витторио, по его мнению, играл «одиозную» роль – не из-за отсутствия характера, а из-за своей беспросветной глупости. Хитрый дуче, однако, дал понять, что намерен продолжать расследование незаконного обогащения герарков с тем, чтобы на каждого из них иметь компромат и рычаги воздействия. Вскоре на стол ему попали документы о спекулятивных махинациях Буффарини-Гвиди. Паволини пришел в ярость, когда его собственное барышничество было предано огласке.

Сам Муссолини находился под постоянным неусыпным наблюдением двух немецких офицеров, которые контролировали и его телефонную связь с внешним миром. Они присутствовали на совещаниях, проверяли все исходящие из его офиса документы, содержание издающихся в Сало газет и вещающей оттуда радиостанции. Когда дуче, униженный и разгневанный, отправил в Берлин Витторио с жалобами, Риббентроп ему сказал, что итальянцам следует восстановить доверие к себе «решительными действиями против предателей и пораженцев». Следя за происходящим в Республике Сало из Рима, Габриэлла ди Робилант написала: «Во что мы превратились? Какая беда. Какой позор».

Муссолини объявил о двух основных направлениях своей политики: возвращение к старому социалистическому радикализму путем национализации итальянской промышленности и создание республиканской армии из интернированных в Германии итальянских солдат. Немцы заблокировали оба, хотя в конечном счете и с большой неохотой согласились набрать четыре итальянские дивизии, готовить которые будут в Германии. Они практически не скрывали свое отношение к Сало исключительно как к инструменту управления Италией и источнику поставок сырья, промтоваров и продовольствия. К явному неудовольствию Муссолини, его новое государство отказались признать не только Ватикан, но и Турция, Аргентина, Испания и Португалия.

К концу октября неугомонный Паволини сумел набрать в восстановленную Фашистскую партию 25 тысяч членов, отказывая во вступлении тем, кто заигрывал с Бадольо, а также «плутократам, богатеям и нуворишам». В Сало потянулась старая фашистская гвардия, наполнив северные города милицией, частными армиями, наемниками, авантюристами – все злые и готовые отыскать и наказать «врагов Италии и фашизма». Присоединились к ним лишь пара интеллектуалов: философ Джованни Джентиле и футурист Томазо Маринетти. Паволини говорил о возвращении к подлинному духу тоталитаризма, боевому, стальному и беспощадному.

Десятого ноября провели конференцию в Вероне, городе, превращенном в крепость нацистов и фашистов, с огромным оружейным арсеналом и тюрьмой, в которой под номером 11902 находился заключенный Галеаццо Чиано. На конференции планировали заложить фундамент нового итальянского государства, встречи, как и можно было предположить, проходили хаотично: некоторые делегаты требовали отмены частной собственности, другие – разрешения всем гражданам носить оружие. Громко осуждали «упадок монархии», а короля провозгласили «предателем вне закона». Много времени уделили обсуждению евреев как итальянских, так и иностранных, и в конечном счете было решено провозгласить их «враждебным народом», который следовало арестовывать, отправлять в лагеря и депортировать. Ситуация накалилась, когда пришло сообщение об убийстве в городе Феррара видного фашиста, громко зазвучали требования отмщения. В Феррару немедленно отправили карательную экспедицию: одиннадцать местных граждан были схвачены и расстреляны на месте. Тела их разрубили на куски – на многие месяцы вперед установился дух обезумевшего варварства.

И хотя делегаты, числом около ста, в конце концов, приняли состоявший из восемнадцати пунктов манифест, на самом деле их куда больше интересовала борьба с бунтовщиками и предателями, и в первую очередь судьба тех девятнадцати, которые голосовали против Муссолини на заседании Большого совета 25 июля. Единогласным решением для суда над ними и последующего наказания был учрежден Особый трибунал. Решение было встречено возгласами: «Смерть Чиано! Смерть Чиано!». Паволини, некогда друг Чиано, а теперь настоящий якобинец, в своей жесткой, почти мифической чистоте, требовал справедливости громче других.

От Муссолини Эдда получила заверение, что ей будет позволено повидаться с Чиано. Она вернулась в Верону и направилась в тюрьму Скальци, где охранник-итальянец поначалу не хотел ее пускать, но, в конце концов, согласился провести в камеру номер 27. На свидании присутствовал старый сквадрист Луиджи Кинези. Эдда тем не менее сумела шепнуть Чиано, что дневники спасены. Чиано попросил организовать доставку из Германии его вещей, в том числе ордена Благовещения. На следующий день Эдде позволили прийти снова, потом еще раз через пять дней, и они говорили о детях. Говорили очень тепло и даже ласково. Женщина, брак которой знаменовался бесчисленными изменами и дружеским, пусть и несколько отстраненным, товариществом, вдруг открыла в себе новую страсть. Будто отгораживаясь годами от измен Чиано стеной равнодушия, Эдда теперь почувствовала, что может на самом деле любить его. Апатия и безразличие, с которыми она смотрела на мир, ушли, на смену им пришли решимость и тепло.

Во время бегства Чиано из Рима секретарем Вильгельма Хеттля была 22-летняя Хильдегард Бетц, только что вышедшая замуж за летчика люфтваффе. Это была женщина небольшого роста, с каштановыми волосами, всегда аккуратно одетая, умная и романтичная. Своим постоянно хорошим расположением духа она заслужила у Кальтенбруннера прозвище Феличита, что означает «счастье». Услышав о дневниках, но еще до возвращения Чиано в Италию, Хеттль отправил Бетц, знающую итальянский много лучше него, на озеро Штарнбергер-Зе посмотреть, что еще она сумеет там найти. Чиано показался ей человеком тщеславным, фривольным, хотя и очень привлекательным физически. Эдду она считала плохой женой и плохой матерью.

Вскоре фрау Бетц потеплела к Чиано, называла его un uomo solo, человеком одиноким, нуждающимся в поддержке. Позже говорили, что она в него влюбилась. Правда это или нет – она сама это и утверждала, и отрицала – установить в точности невозможно. Известно только, что, когда Чиано попал в тюрьму, она объединилась с Эддой в усилиях по его освобождению. Хеттль отправил Бетц в Верону за находящимися теперь в руках у Эдды дневниками; она стала посредником между ними и, когда считала нужным, лгала своему начальству, если в ее распоряжении оказывалась информация, которая, как она предполагала, могла повредить Чиано. Когда школьный друг Чиано Зенон Бернини, сдавшийся полиции, чтобы семью его не взяли в заложники, прибыл в тюрьму Скальци в качестве заключенного, Чиано сказал ему, что все знают, что Бетц шпионка, «но она моя шпионка».

После первых трех свиданий Эдде больше не давали разрешений видеться с мужем вплоть до 27 ноября, после чего она поехала в Гарньяно жаловаться отцу, что Чиано не выпускают из камеры даже на прогулку. Муссолини был удивлен и сказал, что займется этим. Присутствовавший при разговоре Долфин описал Эдду в тот день следующим образом: «Растрепанная, бледная, худая, она с трудом сдерживала свое возбуждение… Она страдает, и ее импульсивная натура требует выхода». После свидания 27 ноября ее вообще без каких бы то ни было объяснений перестали пускать в тюрьму. Охранники в приемной отпускали по ее поводу оскорбительные и вульгарные шуточки. Она колотила в дверь, ругалась, умоляла – все безрезультатно. Прочитав перехваченное немцами письмо Эдды отцу, Гитлер и Геббельс задавались вопросом: «Как дуче воспитывал дочь, если она пишет ему такие письма?»

Эдда по-прежнему жила в клинике в Рамиоле под именем Эмилии Сантос. Фабрицио, Раймонда и Марцио были в Германии, и она боялась, что Гитлер станет удерживать их как заложников. Долфин в письме передал ей просьбу Муссолини внимательно следить за детьми, которые в противном случае могут «попасть под враждебное влияние». Разволновавшись, она попросила Витторио привезти их в Италию. Витторио поехал в Берлин, где во время очередного налета союзнической авиации в бомбоубежище в подвале отеля «Адлон» встретился с заместителем министра иностранных дел, который сообщил ему, что детей из Германии не выпустят. Когда, вернувшись в Рамиоло, он рассказал об этом Эдде, она обрушилась на него с упреками: «Ты обещал, ты обещал», – повторяла она раз за разом. Витторио всегда немного побаивался старшей сестры. Приладив к своему автомобилю прицеп, он вновь отправился в Берлин. На этот раз тому же заместителю министра он объяснял, что Муссолини нужно, чтобы дети и внуки были рядом, что ощущение единой и собранной семьи чрезвычайно важно для итальянцев и поможет им примириться с немецкой оккупацией. Замминистра, пусть и неохотно, но принял эти аргументы и снабдил Витторио бензином на обратную дорогу. Витторио с тремя детьми и багажом в прицепе немедленно отправился в Италию. В Больцано они застряли, пережидая налет американской авиации, дети прятались и пугались от звука взрывов над головой. Эдда встретила их с облегчением: каждого по очереди со свойственной ей холодностью чмокнула в щечку, поблагодарила Витторио и начала планировать побег в Швейцарию. Даже со всей ее вновь обретенной эмоциональностью чувство облегчения не предполагало проявлений тепла.

В качестве помощника она привлекла все того же верного Пуччи. Побег детей организовывали со всей тщательностью, неоднократно и громко обсуждая в присутствии персонала и других пациентов больницы свое намерение провести Рождество у Каролины Чиано в Варезе. Нужно было спешить. Однажды в клинику заявился кузен Пуччи, фашист-фанатик, с угрозами похитить Эдду и заставить ее платить за предательство Чиано. Она едва успела спрятаться.

Девятого декабря Пуччи отвез трех детей из Рамиолы в Милан. Один из друзей семьи, живший на берегу озера Комо на швейцарской границе, провел их к занимавшемуся нелегальной перевозкой людей контрабандисту. Живых денег у Эдды не было, и в качестве уплаты ей пришлось расстаться с кое-какими своими драгоценностями, в том числе и с брошью, подаренной ей на свадьбу королем и королевой. Ночь они провели в пастушьей хижине. Ночью 12-го, в десятый день рождения Раймонды, дети, взявшись за руки, при полной луне, проползли под проволокой. Их уже ждали предупрежденные о том, что будут дети, швейцарские полицейские. Детям дали шоколад – Марцио, которому тогда было всего пять лет, потом говорил, что увидел его впервые в жизни.

После ночи в резиденции епископа Лугано их отвезли в монастырь в соседней деревне Неджио и дали новые имена. 12-летний Фабрицио стал Хорхе, Раймонда стала Маргаритой, а Марцио – Педро. Фамилию им дали ту, под которой теперь скрывалась их мать, – Сантос. Оставшись в Италии, Эдда могла теперь все свои силы и энергию сосредоточить на спасении Чиано. Как признавала всегда крайне критично относившаяся к невестке Каролина, она никогда не могла предположить в Эдде такой преданности и целеустремленности.

Эдда вновь поехала в Гарньяно 18 декабря, чтобы опять высказать претензии отцу. Он принял ее в кабинете, как бы желая подчеркнуть, что дело Чиано – вопрос не семейный. Все прежнее восхищение немцами у Эдды уже исчезло. В течение двух часов сидевшие в приемной слышали, как она выговаривала отцу за то, что он превратился в прислужника Гитлера, и, используя все возможные и невозможные аргументы, пыталась убедить его вмешаться в предстоящий судебный процесс. Как минимум, настаивала она, это докажет, что он еще контролирует события. Муссолини то угрюмо молчал, то гневно отвечал. Было слышно, как кулаки стучат по столу. В какой-то момент Эдда сказала ему: «Ты безумен. Война проиграна. С немцами покончено». В самом конце, перед тем как в ярости вылететь из кабинета, она сказала: «Между нами все кончено, кончено навсегда, и, если когда-нибудь ты приползешь ко мне на коленях, умирая от жажды, и будешь умолять меня дать тебе стакан воды, я вылью эту воду на землю перед твоими глазами». Присутствовавший при этой сцене Долфин подумал, насколько сильной и мощной может быть Эдда, и какую зависть и отторжение она может вызывать у других женщин. Она «отстаивает мужа до последних сил… одна, в атмосфере вражды и ненависти». Выглядела она, по его словам, «затрапезно», еще больше похудела и побледнела, и была уже не в состоянии держать на лице привычное для себя выражение равнодушия.

Муссолини оказался в немыслимом положении. Допросы заключенных в Вероне начались несколькими днями раньше, и ему докладывали, что Чиано всю вину за катастрофическую внешнюю политику Италии возлагал на тестя. Приняв предложение Гитлера о помощи в создании нового правительства Сало, Муссолини убедил себя, что ему удастся смягчить становящееся все более и более жестким и хищническим поведение немцев по отношению к итальянцам. Но для этого он должен был выглядеть сильным. Решил ли он теперь, что если проявит слабость, то Гитлер его устранит, а Италию сровняет с землей? Муссолини постарел, выглядел разбитым физически и морально, он мало спал, боль в желудке почти не прекращалась. Кожа стала желтого цвета. Анализы подтвердили язву двенадцатиперстной кишки. Гитлер прислал своего личного врача Георга Захарие, который изменил диету – выпиваемые дуче ежедневно два литра молока заменил на фрукты, рыбу и множество витаминов. Его пациент, заметил немецкий врач, был «развалиной, совершенно очевидно, на краю могилы». Еще в 1937 году Муссолини говорил одному из своих посетителей: «Я никогда в жизни не знал нежности и покоя, которые сопутствуют счастливому детству. Поэтому во мне столько жесткости, горечи, я замкнут, почти как дикарь». Теперь он был в полном одиночестве. Дни проходили тихо, тянулись долгие часы грусти и подавленного настроения. Министры приходили и уходили, мрачные и молчаливые. Муссолини всегда терпеть не мог озер и с отвращением смотрел на спокойную серую гладь озера Гарда.

Рождество прошло в мрачном настроении, которое усугубилось еще и тем, что отправившийся на озеро вместе с итальянскими солдатами Романо оттуда не вернулся. Бушевал шторм, и спасатели прочесывали озеро в поисках пропавшего катера. В конечном счете все закончилось благополучно: солдаты нашли тихую гавань, в которой бросили якорь, но прошло 24 часа, прежде чем Романо вернули насмерть перепуганным родителям.

Муссолини понимал, что Чиано ненавидят все: фашисты, считающие его виновным в падении режима, и немцы, возлагающие на него ответственность за разжигание антигерманских настроений. Десятого декабря в разговоре с журналистом Карло Сильвестри о предстоящем судебном процессе, Муссолини сказал, что Эдда не понимает его положение: «Я был непричастен, я сейчас непричастен и не буду причастен». Правосудию было позволено идти своим чередом. В записке без даты он написал собственной рукой: «Было бы хорошо, если бы Чиано знал, что, несмотря ни на что, я его не бросил». Что именно он хотел сказать этими словами, неясно. Но за стоящим перед ним мучительным выбором крылся простой факт: Эдда была не только его любимым ребенком, но и одним из немногих людей, быть может, даже единственным человеком, с которым он ощущал подлинную близость. Он любил ее так, как никогда не любил никого другого из своих детей, как не любил, по всей видимости, и Ракеле.

Жизнь Чиано в тюрьме, несмотря на сохраняющийся запрет на прогулки, сильно улучшилась благодаря присутствию фрау Бетц, которая приходила почти каждый день в два часа дня и оставалась с ним на пять-шесть часов. Они играли в карты и в шахматы, заваривали чай, запекали хлеб и жарили каштаны на печке-буржуйке, которую принесли в камеру с наступлением холодов, когда к Чиано вернулись приступы бронхиальной астмы. Пока он читал, Бетц молча сидела рядом. Говорил он с ней свободно, признавал, что всегда относился к немцам с недоверием, а к Муссолини и Ракеле – с презрением. Какими бы ни были подлинные чувства Бетц к Чиано, положение, в котором она оказалась, было волнующим и романтичным. И Эдда ей доверяла.

Тюрьма Скальци постепенно наполнялась другими заговорщиками, хотя большая их часть сумела избежать ареста. Привезли Тулио Чьянетти, министра корпораций, который сразу после заседания Большого совета написал Муссолини письмо, полное раскаяний и извинений. За ним последовала очередь Карло Парески. Парески, друг Бальбо, с внешностью средневекового воина, во время голосования предложения Гранди в Большом совете отсутствовал, но, войдя в зал и услышав, что другие голосуют «за», решил, что должен поступить так же. Привезли и Стараче, которого тоже в Большом совете не было и который теперь для поддержания формы бегал по коридорам тюрьмы и писал умоляющие письма Муссолини, остававшиеся без ответа. Общаться друг с другом заключенным было категорически запрещено. Однажды ночью в здание тюрьмы в сопровождении проституток ворвалась орава пьяных немецких солдат, они размахивали пистолетами и требовали показать им «знаменитого предателя». Они сорвали со спящего Чиано одеяло, одна из проституток сделала перед ним издевательский реверанс, а немецкий офицер с громкими выкриками «Бум! Бум!» приставил ему к голове пистолет. Джованни Маринелли, самый старший по возрасту из так называемых заговорщиков, услышав шум, жалобно взмолился о помощи, после чего упал на колени.

Во время одной из своих бурных встреч с отцом Эдда сказала ему, что пары решительных людей будет достаточно, чтобы освободить Чиано. Слова ее мгновенно были переданы в Берлин, и немецкие офицеры в городе Гардоне получили суровый нагоняй за то, что позволили Эдде общение с отцом. К делу с дневниками подключилась теперь и несколько загадочная фигура главы гестапо в Италии Вильгельма Харстера, невысокого роста баварца, с крупными руками, обветренным лицом и едва заметной хромотой. Чтобы не допустить освобождения Чиано, у его камеры был установлен постоянный эсэсовский караул со стульями и столом, за которым сменяющие друг друга охранники играли в карты. В случае опасности им было приказано стрелять на поражение. Увидев их впервые, Чиано сказал Марио Пеллегринотти, итальянскому охраннику, с которым у него установились дружеские отношения: «Ага, ага! Это пахнет смертью».

Эдду в тюрьму по-прежнему не пускали. В письме ей Чиано писал, что кормят его нормально, а также: «…читаю, читаю, читаю… Постоянно думаю о тебе. С надеждой и грустью… и всегда с неизбывной ностальгией». Эдда отвечала: «Галло, любимый, сохраняй спокойствие и верь, когда я говорю, что чувствую не только глубочайшее сочувствие к тому, что тебе приходится переживать, но абсолютную уверенность, что все это закончится благополучно». 8 декабря Чиано написал ей, как ему хочется ее видеть, пусть даже на полчаса – это придает ему силы. «Время практически остановилось. И в самом деле скука – враг непобедимый». 14 декабря Эдда ответила. С детьми все в порядке. «Я знаю, как тебе тяжело, но сохраняй силы. Я всегда с тобой». Никогда они не были так близки друг другу. Ее письмо от 17 декабря полно грусти. Шел дождь, небо было серым, деревья стояли голыми. Ее вновь не пустили в тюрьму. «Я живу нормальной жизнью – я не хочу, чтобы по моему лицу было видно, что я страдаю. Нас ждут ужасные дни, и мы должны быть крепки, как камень, чтобы их пережить». 18 декабря Марцио исполнилось шесть лет; Чиано не видел детей уже два месяца. «Это как черное и красное на рулетке, – писал он Эдде. – Все зависит от того, где остановится шар. Остается только верить в судьбу. И принимать ее».

После двухнедельного пребывания в Берлине фрау Бетц вернулась в Верону в подавленном состоянии. Новости о намерениях Германии относительно заговорщиков были нерадостными, хотя формально немцы решили отстраниться от дела, оставив его полностью в руках итальянцев, успокоившись заверениями безжалостного Паволини, что процесс будет коротким, и исход его предрешен. Рану было поручено не вмешиваться. Чиано сказал Бетц, что готовится к смерти. Дни он проводил за исправлением и редактированием вступления к своим дневникам и письмами Муссолини и Черчиллю, в которых обвинял «только одного человека» – Муссолини – за ту пропасть, в которую привели Италию его «мутные и путаные личные амбиции». Черчиллю он написал, что принял меры по передаче его дневников и других разнообразных документов в руки союзников. В них, говорил он, вскроется все. Эдде он писал, что безделье и скука становятся для него «невыносимыми, всепроникающими, непобедимыми» и глубоко унизительными, так как никогда в жизни он не был в ситуации, когда ему нечего делать. И добавил: «Все время думаю о тебе с огромной любовью».

Рождество в семье Чиано всегда было большим праздником и проводили его всегда вместе. В день Рождества капеллану тюрьмы дону Джузеппе Киоту позволили установить в коридоре стол в качестве алтаря, и заключенные слушали мессу из своих камер. Утром Эдда приехала в Верону, полная решимости добиться свидания с Чиано. Она стучалась во все двери, звонила Муссолини, но ее к нему не допустили, и к вечеру стало ясно, что все ее усилия закончились ничем. Она пошла к тюрьме. Охранник, Серджио Олас, был человек учтивый и понимающий, но сделать он ничего не мог. Затем он вспомнил, что у Чиано была фрау Бетц, и вызвал ее.

Женщины поговорили, держась за руки, после чего Эдда передала ей для Чиано букет, коробку пирожных, бутылек его любимого одеколона и письмо. Она также передала ампулу с цианистым калием, о котором просил Чиано и который ей с большим трудом удалось раздобыть у аптекаря в Рамиоле. Взамен Бетц передала ей шесть новых рукописных страниц в добавление к дневнику. В письме мужу Эдда писала: «Ни стены, ни люди никогда не помешают мне быть рядом с тобой. Нам нельзя плакать. Не так ли, Галло, нельзя, и больше всего нельзя, чтобы нас видели в слезах». Даже в этих условиях извечная твердость Муссолини, решимость ни при каких обстоятельствах не показывать слабость, оставались непоколебимы. Но получив это письмо, Чиано расплакался. Матери он писал, что никогда не думал, что Эдда сделает для него так много. Она проявила себя, писал он, «исключительной женой. Исключительная женщина».

Эдда в последний раз съездила в Гарньяно. У них с Муссолини разразился окончательный, яростный скандал, она обозвала его Понтием Пилатом. Он ей ответил, что ход процесса абсолютно ему неподконтролен. Зная отца и восхищаясь им всю жизнь за силу и энергию, никогда не сомневаясь в его способности держать под контролем весь мир, она ему не поверила. Уже на выходе из виллы Фельтринелли Ракеле прокричала ей вслед, что из всех предателей Чиано, вне всякого сомнения, был самый подлый. Двадцать седьмого, отвечая на письмо Чиано, в котором тот сокрушался, что уже больше семидесяти дней не выходил из камеры, Эдда написала ему с любовью, но вместе с тем твердо: «Будь спокоен, не позволяй скуке и неудобствам победить тебя. Умение бороться со скукой – это искусство». Несколько успокоенный, он ответил, что скучает больше всего по ней и по свежему воздуху. «Дорогая, обожаемая Деда, думаю о тебе все время».

Ранее Кларетта именно «подлого, грязного, лживого» Чиано считала «главным виновником» заговора по смещению Муссолини и заявляла, что Эдда, оставаясь на стороне мужа, лишила себя всех шансов на жалость, даже если теперь она раскаивается и умоляет о прощении. Эдда тоже говорила, что Кларетта была известной предательницей. Но теперь, по мере приближения суда, Кларетта, кажется, пыталась вмешаться, написав Муссолини письмо, подлинность которого, правда, вызывает сомнение. «Бен, спаси этого человека, – говорилось в письме, – покажи итальянцам, что ты по-прежнему хозяин собственной жизни». Чиано, узнав, что сделала Кларетта, написал ей: «Приговор предопределен, но я добьюсь того, что правда станет известна». По его словам, он был полон решимости доказать своим детям, что он не предатель.

Эдда вновь писала Чиано 30 декабря: «На Новый год у меня есть только одно желание: чтобы тебя освободили, и чтобы о нас больше никто никогда ничего не слышал. Галло, любимый, у меня к тебе самые нежные чувства, как и у детей. И я по-прежнему такая же, какой ты меня знаешь». Это была теперь совсем другая женщина по сравнению с ее прошлой холодностью и сдержанностью.

Суд был назначен на 9 января. 28 декабря по пути в Скальци фрау Бетц встретилась с находящимся теперь в Вероне главой итальянского гестапо Вильгельмом Харстером. Она предупредила его, что в случае казни Чиано Эдда немедленно передаст все его бумаги союзникам, что нанесет серьезный вред Германии, в том числе и лично Гитлеру. Харстер отнесся к ее предупреждению скептически, но согласился направить шифрованную телеграмму Кальтенбруннеру, который передал ее Гиммлеру. Двое высокопоставленных нацистов, согласившись, что дневники могут помочь им дискредитировать Риббентропа, договорились об организации спасательной миссии по вывозу Чиано за границу. Началась «Операция Граф». Гитлера в известность о ней не поставили.

В Верону прибыли два голландца – офицеры СС. По плану они должны были сказать, что приехали помочь в охране заключенного. В назначенный день, выдавая себя за фашистов-экстремистов, полных решимости добиться для Чиано подобающего наказания, они должны были преодолеть сопротивление немецкой охраны, похитить Чиано и доставить его в дружеский дом в Венгрии, и оттуда в Турцию. Взамен Кальтенбруннер и Гиммлер получат дневники и все документы Чиано, хотя что именно в них содержалось, по-прежнему оставалось тайной. В канун Нового года Харстер поехал в Инсбрук, чтобы передать Кальтенбруннеру подписанный Чиано контракт. Кальтенбруннер потребовал доказательств добросовестных намерений Чиано. Фрау Бетц поспешила в Рамиолу сообщить Эдде, которую она застала в постели, о требовании немцев подтвердить подлинность документов. Пуччи и Бетц вызвались поехать в Рим, забрать все еще спрятанные в тайнике дяди Джино материалы. Ехали они по заснеженным горным дорогам шестнадцать часов в сопровождении двух офицеров гестапо. Взяв документы, тут же отправились в обратный путь. Но машина застряла в снежном завале. До Вероны они добрались только 6 января, застав Эдду на грани нервного срыва: она считала, что Пуччи арестовали. Он привез с собой восемь томов дневников, еще шестнадцать томов других документов и портфель, но папку «Германия» спрятал за подкладку своей шинели – как потенциальный рычаг давления. Отобранные образцы каждого документа были скопированы и отправлены в Берлин. Обнаружив достаточное количество заманчивого компромата, Кальтенбруннер телефонным звонком отдал команду начинать операцию по спасению.

Эдде было велено в девять часов вечера 7 января ждать на 10-километровой отметке главной дороги между Вероной и Брешией. Она должна была взять с собой как можно больше денег для жизни Чиано в изгнании. В то утро вместе с Пуччи, оба в радостном предчувствии, они собрали деньги и документы и отправились в дорогу. По пути две шины древнего Topolino Пуччи лопнули. Эдда запихала все, что могла, себе под платье, оставив остальное с Пуччи, и на попутке сумела добраться до Брешии. В машине, которую она остановила, ехали двое высокопоставленных фашистов, но, по счастью, они ее не узнали. Оттуда она отправилась пешком, спотыкаясь и время от времени падая на скользкой дороге. Короткий отрезок пути она проделала на велосипедной раме проезжавшего мимо мальчишки. К назначенному месту Эдда добралась с двухчасовым опозданием. Там никого не было. Ночь была холодной и туманной. Она прождала несколько часов, затем направилась в Верону, в отель фрау Бетц. Новость, которую она услышала, когда фрау Бетц открыла ей дверь, была ужасной. «Операцию Граф» отменили.

Есть несколько версий последовательности событий, которые привели к отмене операции по спасению. Самая вероятная состоит в том, что каким-то образом о плане прослышал Риббентроп, рассказал о нем Гитлеру, тот вызвал к себе Кальтенбруннера и Гиммлера. Оба они признались, что намеревались получить в свои руки материалы, которые могли скомпрометировать руководство Германии, и сказали, что предпочли Гитлеру о своем плане не сообщать. В разговор вмешались Геббельс и Риббентроп, подозревавшие, что дневники могут повредить им лично. Гитлер отменил операцию и предупредил Кальтенбруннера, что он лично будет нести ответственность, если Чиано удастся бежать. Как сообщал один германский источник, когда Гитлеру сказали, что, если дело дойдет до суда, Чиано ожидает смерть, он ответил: «Муссолини никогда не допустит казни отца своих любимых внуков».

Эдда, услышав о том, что случилось, была безутешна. Фрау Бетц передала ей письмо от Чиано: «Эдда, любовь моя, пока ты по-прежнему пребываешь в иллюзии, что через несколько часов я буду свободен, для меня уже начинается агония. Благослови Господь наших детей». Он просил ее воспитать их в уважении принципов чести, привитых ему его собственным отцом. Чиано предположил, что Эдда может предпринять последнюю попытку, написав Муссолини и Гитлеру, и что ей самой нужно вместе с дневниками бежать в Швейцарию. Закончив читать письмо, она простонала: «Это конец, это конец».

Эдда вернулась в Рамиолу и написала три письма: Харстеру, Гитлеру и отцу. Харстера она предупредила, что если в течение трех дней Чиано не будет доставлен на вокзал в Берне, то она предаст все огласке и «развяжет самую ожесточенную кампанию против Оси». Сопровождать ее мужа в Берн, инструктировала она, должна Бетц, ей же в руки будут переданы все документы, после чего, клялась Эдда, никто никогда ничего не услышит ни о ней, ни о ее семье. Они замолчат навсегда. Гитлеру она написала, что совершила чудовищную ошибку, поверив его обещаниям касательно ее семьи: «Я оказалась обманута». Она не хотела выступать против Германии раньше только потому, что германские и итальянские солдаты воевали и погибали бок о бок друг с другом. Обращаясь к отцу просто как «дуче», она написала: «До сегодняшнего дня я ждала от вас проявления минимальной человечности и справедливости. Хватит». Если Чиано не оставят в живых, месть ее будет безжалостной. Пуччи отвез все три письма фрау Бетц.

В половине седьмого утра 7 января 1944 года, получив от охранников свою обувь, подтяжки, ремни и галстуки, Чиано, Маринелли, Парешчи, президент Конфедерации промышленных рабочих Готтарди, бывший министр корпораций Тулио Чьянетти и маршал Де Боно были отвезены в Кастельвеккьо, замок XIV века на берегу реки Адидже. Вечером накануне увенчанного многочисленными наградами маршала, одного из самых ранних соратников Муссолини, доставили в Скальци из дома-интерната для престарелых в Бергамо. Он был облачен в военную форму со всеми своими медалями и орденами. Чиано составил завещание «накануне несправедливого осуждения». На стенах Вероны появились надписи: «Смерть предателю!» и «Эдда Муссолини, дочь свиньи», кто-то, правда, написал «Вива Чиано!».

Суд проходил в том же музыкальном зале, где в ноябре состоялся Веронский конгресс, первый и единственный съезд Республиканской фашистской партии, наследницы Национальной фашистской партии. Это было величественное помещение с деревянными панелями, увешанными по этому случаю фашистскими флагами и знаменами. Для придания происходящему атмосферы грозной серьезности Паволини тщательно продумал все детали внутреннего расположения и убранства: света было очень мало, судьи сидели за огромным, покрытым темной скатертью столом из орехового дерева, за их спиной натянули полотнище с фашистской символикой и распятием. Процесс был открытым, но пускали в зал только по приглашениям, галерею для публики заполнили германские офицеры и фашисты в черной униформе. Снаружи, для сдерживания собравшейся толпы, была выстроена в три ряда вооруженная охрана. Перед началом суда Муссолини, подстегиваемый самыми непримиримыми герарками, вызвал к себе председателя трибунала Альдо Веккини и попросил его вершить справедливость, «невзирая ни на кого», и не погружаться в долгие процедурные дебаты. «Исполняйте свой долг», – сказал он. Тот факт, что чисто юридически состава преступления не было, что голосовавшие в Большом совете просто выразили свое мнение, что никаких доказательств преступных деяний или сговора с королем не имелось, и что некоторые из состава Совета не до конца понимали, за что они голосуют, был проигнорирован. И Муссолини это прекрасно понимал.

Из всех обвиняемых худшего исхода для себя опасался только Чиано. Когда их ввели в зал, приготовленные для них кожаные кресла с высокими спинками заменили на скромные деревянные стулья. Де Боно выглядел потрясенным и смотрел на происходящее отсутствующим взглядом, Маринелли был на грани обморока. Чиано, в купленном в Мюнхене сером плаще, сидел в середине второго ряда. В 9 утра в зал вошли судьи, все встали, приветствуя их фашистским салютом. Из-за раздававшихся с галереи для публики с самого начала процесса выкриков «Предатель!» и «Смерть!» голоса подсудимых были едва слышны. Все они отрицали участие в заговоре по смещению Муссолини и желание заключить соглашение с врагом. Трое адвокатов, друзей Чиано, взять на себя его защиту отказались, назначенный судом защитник был некомпетентен и к тому же запуган. Чиано выступил с речью, полной достоинства, он отрицал все выдвинутые против него обвинения, говорил, что ни в коем случае не намеревался предавать Муссолини или фашизм, а всего лишь хотел передать большую степень контроля королю. Слова его тонули в гневных криках и оскорблениях. На кону было не только доказанное или недоказанное предательство обвиняемых. Суду подлежали такие пороки, как коррупция и стяжательство герарков, и итальянцы, голодные, несчастные, потерявшие в бомбежках дома и близких, жаждали найти козлов отпущения.

Первый день завершился было проблеском надежды. Муссолини просил Долфина постоянно держать его в курсе событий. Дуче, вспоминал потом Долфин, казался «подавленным страданием… бледный, измученный, он изо всех сил пытался сохранять внешнее спокойствие». На следующий день в суде прозвучали несколько малозначимых заявлений. Утром 10 января девять судей, не все из которых были согласны со смертным приговором, в течение трех часов совещались, прежде чем объявить решение. Поначалу некоторые из них хотели сохранить жизнь всем, кроме Чиано, но председатель суда велел им вернуться к обсуждению – до тех пор, пока не добился от них желаемого результата.

В час тридцать судьи вернулись. В зале была полная тишина, даже сидящие на галерее затаили дыхание. Главный судья огласил приговор: смертная казнь для всех, кроме раскаявшегося Чьянетти. Указав на него, Чиано сказал: «Только он спасен. Для нас все кончено». Престарелый Маринелли потерял сознание.

Через два часа, потребовавшиеся для того, чтобы очистить улицу от зевак, пятерых осужденных отвезли обратно в Скальци. Никола Фурлотти, глава полиции Вероны, отправился в близлежащую казарму и спросил у собравшихся там полицейских: «Товарищи, кто хочет расстрелять Чиано?» Все подняли руки. Он отобрал тридцать человек, в числе которых было шесть снайперов. Но среди выбранных не было ни одного молодого человека, эта честь, сказал Фурлотти, должна быть предоставлена ветеранам.

В течение нескольких часов Чиано отказывался подписать адресованное Муссолини прошение о помиловании и согласился лишь тогда, когда его убедили, что его отказ может помешать в удовлетворении прошений остальных. Двери камер были открыты, и приговоренные свободно передвигались, пытаясь утешить друг друга. Только после долгих споров и когда Фрау Бетц сумела по телефону пробиться к вышестоящим офицерам, к приговоренным для соборования допустили капеллана Дона Киота. Чиано сказал, что хочет умереть в Католической апостольской церкви.

Затем Чиано написал два письма. Матери он писал, как ужасно для него причинить ей такую боль, ведь всю жизнь он пытался сделать ее счастливой. «Я готовлюсь к уходу со спокойной душой». Эдде он написал: «Эдда, любимая! Любимое дитя мое! Боль от расставания с тобой слишком велика, чтобы я мог найти слова выразить ее». Поблагодарив ее за «доброту, силу и щедрость», он передоверил ей детей и призвал к мужеству в эти тяжелые часы. «Если в какие-то моменты нашей жизни казалось, что я от тебя далек, знай, что теперь я буду с тобой, рядом, всегда… Прощай, Эдда, дорогая. Прощайте, Чиччино, Диндина, Марцио. Прижимаю вас к сердцу со всей любовью».

Как и со многими другими событиями этой истории, единого мнения о том, что происходило дальше, нет. Получив последнее письмо Эдды, Муссолини вроде бы допоздна сидел у себя в кабинете, читая и перечитывая его. Долфин пытался его успокоить, говоря, что маловероятно, что Эдда на самом деле будет мстить. «Характер у моей дочери, – отвечал ему Муссолини, – сильный и жесткий. Она способна на все». Он не спал всю ночь, утихшие, как казалось, спазмы в животе вновь вернулись. Ракеле слышала, как он ходит по комнате из угла в угол. В пять утра Муссолини позвонил хитрому, коварному главе СС в Италии генералу Карлу Вольфу. Он начал с вопроса, что, по мнению Вольфа, ему следует делать. «Оставайтесь твердым», – ответил Вольф. – «А что думает фюрер?» – «Фюрер не верит, что вы отважитесь на это пойти». А что, повредит ли его репутации в глазах фюрера отсрочка приговора? «Да, значительно». А что думает Гиммлер? «Гиммлер считает, что приговоры будут, по всей видимости, приведены в исполнение». Муссолини поблагодарил его и сказал, что обдумает имеющиеся у него варианты.

Получил ли Муссолини прошения о помиловании, или же, как он всегда утверждал, они до него не дошли, тоже остается вопросом непроясненным. В Вероне, когда приговоренные написали свои прошения, между ними разгорелся спор, кому можно доверить доставку их дуче. Паволини, безусловно, желал своему старому другу и благодетелю Чиано смерти и опасался, что в последний момент Муссолини проявит слабость. Сам дуче, по всей видимости, хотел снять с себя ответственность и отдавал своим подчиненным распоряжения смутного толка; возможно, он просто слишком долго тянул. Но, как отмечал Харстер, слово Муссолини было решающим: маловероятно, что кто бы то ни было осмелился бы ему перечить, если б он на самом деле хотел вмешаться. Простой телефонный звонок означал бы помилование приговоренным. Как бы то ни было, прошения на виллу Фельтринелли так и не были доставлены, и Муссолини впоследствии мог категорически утверждать, что до него так ничего и не дошло.

Сообщив всем о своем желании быть похороненным рядом с отцом в мавзолее в Ливорно, Чиано вернулся в камеру, где его с ампулой цианистого калия, которая была спрятана с зубной пастой, ждала фрау Бетц. Чиано сказал ей, что смерти не боится, но ему претит сама процедура казни, которую немцы наверняка заснимут на пленку и будут злорадно пересматривать. Он проглотил цианид и лег на кровать. Фрау Бетц гладила его по голове. Сердце у него колотилось, но больше ничего не происходило. «Придется мне умирать еще раз», – сказал он ей. Почему не сработал яд, установить так и не удалось.

Приговоренные решили, что если за ними не придут до девяти утра следующего дня, то они, по всей видимости, спасены. В пять утра, услышав звон церковных колоколов, они вместе прочли молитву Ангел Господень. С приближением назначенного часа настроение у них повышалось, но Пеллегринотти, не признавшись в этом остальным, увидел из окна привезенные во двор тюрьмы пять гробов. В пять минут десятого в коридоре раздались шаги. Все вернулись в свои камеры. Первый префект и его сопровождающие зашли к Чиано. Остальные ждали возгласов восторга, но стояла мертвая тишина. Из камеры Маринелли послышался крик боли и страха. Чиано разразился проклятьями в адрес Муссолини. Стоявший рядом капеллан Дон Киот сказал ему, что настал момент прощения. «Нет, нет!» – восклицал Чиано. Но когда Эмилио Де Боно сказал: «Галеаццо, я простил его», Чиано после паузы произнес: «Я тоже прощу его».

Приговоренных отвезли на стрельбище форта Проколо. Было очень холодно, травянистый склон присыпан снегом. Вокруг в серых шинелях стояли офицеры СС и высшие фашисты. Как предателям, осужденным должны были пустить пулю в затылок, и перед ними поставили стулья. Когда Чиано сел, стул его соскользнул, он упал на землю, его подняли и вновь усадили. Все приговоренные от повязок на глаза отказались. Маринелли, в полубессознательном состоянии бормотавший имена жены и детей, вдруг воскликнул: «Нет! Не делайте этого! Это убийство!».

Тридцать солдат расстрельной команды прицелились, кинооператоры, как и опасался Чиано, начали съемку. Немецкие офицеры фотографировали. Когда раздались выстрелы, Чиано внезапно извернулся на стуле и оказался лицом к дулам. Он упал со стоном, к нему побежал врач, но его опередил Фурлотти. Он подошел и дважды выстрелил Чиано в висок. Некоторые другие еще корчились, и их тоже пришлось прикончить. Присутствовавший при казни германский дипломат заметил: «Забили, как свиней».

Потом префект распорядился пустить в форт публику, чтобы люди могли удостовериться, что «фашистские герарки-предатели» на самом деле мертвы. Маловероятно, что даже в случае помилования они могли бы выжить. Фурлотти, глава полиции, потом говорил, что его люди сами бы убили Чиано, если бы стало ясно, что он может спастись. «Мы все этого хотели. Баста!»

Место захоронения держалось в тайне, но слухи поползли, и туда пришли сотни людей с цветами. Дон Киот вложил в руки Чиано распятие и четки, а вокруг тела положил фиалки. Фрау Бетц, с вуалью на лице, положила на гроб букет красных роз. Каролина, услышав, что приговор приведен в исполнение, потеряла сознание.

Муссолини с пяти утра был у себя в кабинете. В десять к нему пришел Долфин с известием о том, что казнь совершена. Наступило длительное молчание. Затем Муссолини сказал, что, хотя судьбу заговорщиков решили интересы государства, кровь их на его руках: «Немцам нужна эта трагедия, эта кровь, чтобы убедить их в нашей верности». Больше ничего сказано не было, и Совет министров собрался на свое очередное заседание. Как позднее говорил Витторио, «Семья Муссолини расплатилась судом в Вероне». А Муссолини фактически убил мужа своей любимой дочери.

Эдда ничего об этом не знала. 8 января она попросила владельцев клиники в Рамиоле братьев Мелокки взять себе и спрятать все документы Чиано, кроме дневников, а также некоторые драгоценности, меха и ее личные бумаги. Для тайника нашли идеальное место – находящийся под высоким напряжением электрический распределительный щит в подвале здания. Оставив на двери записку, что она устала, больна и просит ее не беспокоить, Эдда через подвальную дверь выбралась из здания и пошла через поле, на краю которого ее в своем автомобиле ждал Пуччи. Они поехали в отель «Мадоннина» в городе Кантелло у швейцарской границы и переночевали там. Отель, старая придорожная таверна, принадлежал семье, которую Эдда знала с детства. Ей дали номер люкс с ванной, мебелью ар-деко и террасой. С местным контрабандистом договорились о переправке ее через границу, но, узнав, кого ему предстоит вести, он сверх оговоренной цены запросил еще мешок риса. Рис каким-то образом нашли. Пуччи разрезал штанину своей пижамы и зашил туда пять важнейших, относящихся к годам войны, дневников.

Вечером 9 января, когда стемнело, Эдда прикрепила к поясу под платьем кипу дневников и вслед за контрабандистом пошла по открытому полю к границе, усилено охраняемой, с одной стороны, швейцарскими пограничниками, с другой – немцами и итальянскими фашистами. Их были десятки, они были вооружены и с собаками на поводке. Граница представляла собой проволочное заграждение высотой несколько метров, сверху была натянута колючая проволока с колокольчиками, которые звенели при любом к ней прикосновении. Эдда и контрабандист услышали шаги приближающегося немецкого патруля, и проводник велел ей лечь, пока патруль не пройдет. Когда он шепотом сказал ей, что можно идти, она встала в полный рост и пошла к проволоке. Потом она вспоминала, что достигла состояния, когда ей было уже все равно, что с ней произойдет. Наконец, она нашла прорезанное в проволочном заграждении отверстие. Швейцарские пограничники были предупреждены о переходе границы.

Эдда назвалась им герцогиней Аостской, но сказала, что слишком напугана, чтобы рассказать о себе больше. После консультации с начальством ее пропустили. Лишь тогда она предъявила им паспорт, назвала свое настоящее имя и попросила об убежище на основании того, что, будучи схваченной фашистами или немцами, она будет арестована и, вероятно, расстреляна. Когда в традиционной швейцарской манере ее спросили, есть ли у нее при себе деньги, она ответила, что у нее драгоценностей на семь миллионов лир и полмиллиона наличными. Ей дали кофе и оборудовали постель в кладовой.

Сбежала она на самом деле вовремя. В 7 утра 9 января Кальтенбруннер отправил Харстеру телеграмму с распоряжением: при малейших попытках Эдды покинуть Италию немедленно ее задержать. Получение бумаг Чиано стало теперь для нацистов важнейшей задачей. Харстер отправил в Рамиолу отряд СС. В клинике им сказали, что Эдда спит. Лишь к вечеру, неоднократно и безуспешно стуча ей в дверь, они решились взломать замок и обнаружили, что комната пуста. Были отправлены приказы немецким и фашистским пограничным патрулям найти и задержать «женщину высокого роста с квадратным лицом». Но Эдда уже исчезла.

Пуччи, однако, был теперь в серьезной опасности. Прождав час и убедившись, что Эдда благополучно пересекла границу, он вместе с двумя ее чемоданами отправился на своем Topolino обратно в Верону. Там он встретился с Бетц, передал ей три прощальных письма Эдды – Гитлеру, Муссолини и Харстеру – и повернул обратно к границе, чтобы успеть уйти самому. Но он уже сутки не спал, был измучен и остановился, чтобы немного отдохнуть. Проснувшись в четыре утра, в полной темноте, он понял, что машина его не заводится. Он услышал звук приближающегося автомобиля и с поднятой вверх рукой вышел на дорогу. Это был немецкий патруль, отправленный на поиски Эдды. По имевшемуся у них описанию сопровождающего ее компаньона они сразу опознали Пуччи. Его сбили с ног и стали требовать рассказать, где Эдда и где спрятаны дневники. Пуччи ничего не говорил. Наконец, его отвезли в штаб-квартиру гестапо в Верону, там он узнал, что Чиано расстрелян.

Пуччи перевезли в тюрьму Сан-Витторе в Милане, где начали пытать по-настоящему. Он решил, что, что бы ни случилось, будет молчать. В первый день пытки длились восемь часов. Три человека избивали его кнутами, вкручивали шурупы в пальцы и запястья. Пуччи потерял сознание. Когда его притащили в камеру, он решил покончить с собой. В трусах у него была припрятана бритва, и, несмотря на наручники, он сумел ее достать и хотел, зажав ее зубами, перерезать вену на руке. Изрезав губы и рот, он попытался достать до вены на шее, но был уже слишком слаб. На следующее утро, когда Пуччи опять волокли в камеру пыток, он попытался выброситься с балкона, но безуспешно. Его опять пытали весь день, до тех пор, пока он в луже крови не потерял сознание. Когда он пришел в себя, его приставили к стене и сказали, что у него есть тридцать секунд, чтобы начать говорить. Он опять потерял сознание. Преданность Эдде Пуччи была, казалось, безграничной. Но, с другой стороны, она многое говорит о ее обаянии и способности вдохновлять такую преданность.

Почему и как именно он оказался освобожден – еще одна загадочная страница этой истории. По одной из версий, Гиммлер решил, что Пуччи нужно отправить к Эдде и сообщить ей, что, если она решится выступать против Германии или опубликовать какие бы то ни было компрометирующие материалы из дневников Чиано, ее и ее детей найдут и уничтожат. По другой версии, вмешалась фрау Бетц, и каким-то образом ей удалось отстоять Пуччи. По третьей – Муссолини захотел спасти человека, который выручил его дочь. 18 января Пуччи покинул Сан-Витторе, и друзья помогли ему на лодке перебраться через озеро в Швейцарию. В течение трех дней, мучаясь страшными головными болями, он пытался разузнать, где Эдда. Безуспешно. Затем он опять потерял сознание. Его отвезли в больницу в городе Беллинцона, где врачи обнаружили у него лопнувшую барабанную перепонку, два перелома черепа и следы страшных побоев по всему телу.

Упустив Эдду и Пуччи, в гестапо решили взяться за тех, кто им помогал. Они вернулись в отель «Мадоннина», арестовали хозяина, управляющего и местного священника, который тоже был причастен к побегу. Их перевезли в Сан-Витторе и пытали. Священник, не выдержав пыток, умер.

Границу Эдда пересекла в просторном крестьянском платье; привязанные к поясу кипы дневников делали ее похожей на сильно беременную женщину. На пограничную заставу, куда она попала, для определения ее дальнейшей судьбы, был вызван старший офицер. Задача перед ним стояла непростая. К зиме 1943 года Швейцария практически полностью закрыла границы для беженцев из оккупированных нацистами стран Европы и с большой настороженностью предоставляла убежище, которые могли создать политическую угрозу ее нейтралитету. Дочь Муссолини была, несомненно, такой угрозой. С другой стороны, швейцарцы гордились своей давней репутацией страны, дающей укрытие тем, кто в нем по-настоящему нуждается. Вернуть через границу беженца, которого там может ожидать смерть, было не тем решением, которое можно принять легко.

В 8:40 вечером 10 января представители швейцарских властей начали допрос Эдды. Ее спросили, не будет ли она, как человек, поддерживавший государства Оси, в полной безопасности у себя в Италии. Она ответила, что ее ненавидят все: и фашисты Сало, и нацисты, и ей там грозит смертельная опасность, в особенности потому, что немцы «прекрасно знают, что я о них думаю». Она верила в честность мужа и поддерживала его изменившееся мнение о союзе с Германией. Отец ее, добавила она, был теперь лишен всяческой власти, политический импотент, «тряпка в руках у немцев». Где бы она хотела жить? Она предпочла бы франкоязычную Швейцарию, так как ни она, ни дети не говорят по-немецки. Какие у нее с собой есть деньги? Эдда повторила, что привезла с собой драгоценности и изрядную сумму наличности. По окончании допроса ее отвели в дом одного из пограничников дожидаться решения ее вопроса, принять которое должны были в Федеральном министерстве юстиции. Она по-прежнему ничего не знала о событиях в Вероне и об аресте Пуччи.

Ответ из министерства пришел быстро. Эдде и детям будет позволено остаться в Швейцарии при условии, что она возьмет себе другое имя, Эльза Пини, вложит все свои средства в швейцарский банк и согласится не пользоваться телефоном, не писать писем, не слушать радио и не читать газет. Она приняла все условия, и ее отвезли в горы, в монастырь Святого Доменика в Неджио, где ее ждали дети. Они не виделись почти два месяца, и Фабрицио потом вспоминал, что мать стала будто меньше ростом, постарела, выглядела «очень худой и измученной».

Днем 12 января к ней с печальной новостью пришел местный священник. Позднее Эдда говорила, что все пережитое должно было сделать ее человеком непробиваемым, со стальными нервами. Но смерть Чиано ее сломила. С детьми она решила быть честной. «Я хотела, – писала она в воспоминаниях, – чтобы то, что я должна была им сказать, было сказано на чистом, ясном и светлом фоне». Она повела их на вершину соседнего холма, было очень холодно, и под ногами хрустела изморозь. Она прижала к себе всех троих и сказала, что их отец был казнен. «Папа мертв… его расстреляли… его больше нет». Она умолкла, а потом добавила: «Он был невиновен… это абсолютно не его вина». Она вспоминала, что Фабрицио и Раймонда «смотрели на меня, потрясенные, в глазах у них были слезы». Марцио, ей показалось, не уловил смысл услышанного. «Какой папа?». Затем он отбежал в сторону, нашел цветок, сорвал его и вручил ей: «Он тоже понял». Она повертела цветок в руках и сказала: «А теперь пойдемте в дом». В тот вечер она пыталась выглядеть сильной и веселой, но Раймонда заперлась в ванной, плакала и билась головой о стенку. Пришлось вызвать садовника, который взломал дверь. Эдда нежно вывела ее из ванной комнаты, но девочку все еще сотрясали рыдания.

Через четыре дня к Эдде пришел итальянский консул в Лугано. Хотя он считался другом семьи и состоял членом кабинета Чиано, предоставленный им швейцарским властям отчет об Эдде и детях был совсем не дружеским. Ее он охарактеризовал как женщину «хитрую, коварную и с детьми разговаривающую грубо». Фабрицио, мальчик, безусловно, разумный, казался на удивление равнодушным к смерти отца, сказав только: «Чего же вы ждали? Это судьба». Эдда поносила немцев и государства Оси, но не забыла с благодарностью и похвалой отозваться о Швейцарии. «Женщина эта, – написал в своем отчете консул – не только хитра… она еще коварна и опасна».

Неджио сочли местом, слишком близким к границе, особенно из-за появившихся слухов о намерении немцев, опасающихся «сенсационных разоблачений» Эдды, выследить и похитить ее. Нашли другой монастырь, в глубине Швейцарии, в городе Ингенболь, на берегу Люцернского озера. Монахини в Неджио были рады расстаться с Эддой – им несколько раз уже приходилось ее останавливать, когда она пыталась ускользнуть в деревню купить газету. Детей определили в местную школу. 18 января 1944 года семья села на поезд в Бруннен, а оттуда на автомобиле их привезли в монастырь, где выделили две комнаты: спальню с двумя кроватями и гостиную. Наблюдать за ними остался майор Рединг.

Швейцарцы изо всех сил хотели присутствие Эдды у себя в стране держать в тайне. Но уже буквально через несколько дней новость просочилась в печать. «Где графиня Чиано?» – спрашивали газеты. Полился поток статей и писем, как доброжелательных, так и враждебных. Один из журналистов назвал ее «беглой марухой бандита, с по-прежнему острыми зубами и когтями». Почему, задавался вопросом другой, «фашистской графине Чиано» позволено жить в роскоши, в то время как других беженцев отправляют в трудовые лагеря? Эта «латинская жемчужина» – настоящая змея, и ей нужно обрить голову[84]. В конце января к этому хору присоединились и британские газеты, их комментарии тоже были далеко не дружелюбными. «Как одна из самых могущественных женщин Европы, – писала Daily Express, – она все свое влияние использовала против Британии». Было бы совершенно неверно, считала газета, воспринимать эту «первую леди Оси» как несчастную, одинокую женщину, оплакивающую смерть Чиано – потому что она только и делала, что «навязывала свою волю посредственному пижону мужу и стареющему отцу». Слава Эдды – добрая и дурная – быстро росла.

Заброшенный глубоко в швейцарских горах, на берегу темного серого озера монастырь, в котором все говорили по-немецки, и любой контакт с внешним миром был для нее запрещен, стал для Эдды сущим адом. Даже под палящим, изнурительно жарким итальянским солнцем, в окружении друзей, она всегда была полна энергии и движения. Здесь же она была, как в тюрьме. Главными ее чувствами были грусть, гнев и непреодолимая скука. Однажды ночью Фабрицио проснулся и увидел мать с книгой «Записки Пиквикского клуба» в руках. Только она не читала, а бесшумно плакала, плечи ее сотрясались от сдавленных рыданий. Как и подобает Муссолини, она ничего не сказала.

Мужу сестры Чиано Магистрати, который занимал теперь пост итальянского посла в Берне, Эдда писала: «Умоляю тебя, приезжай как можно скорей. Я решила покинуть Швейцарию и этот мир и умереть в Италии». После предупреждения, что Эдда пребывает в крайне нервозном состоянии, неохотно он запросил у швейцарских властей и получил разрешение посетить ее. Она говорила ему, что благодарна за безопасность, что дети довольны, но она ужасно одинока и чувствует себя жертвой. Матерью хорошей она никогда не была, детьми ее всегда занимались няни, и ни способности, ни склонности к их воспитанию у нее не было. Уходя, Магистрати пообещал найти франкоговорящего человека, который мог бы ее навещать и запросить для нее разрешения выходить за территорию монастыря на прогулки. Но для этого, сказал он, ей нужно соблюдать правила.

Правила, однако, были для Эдды нестерпимыми. Она никогда раньше не думала, что нечто подобное ее коснется. Чуть ли не единственными событиями, нарушающими унылую монотонность ее дней, были регулярные посещения полицейских, проверяющих ее поведение. Пришедший однажды в половине одиннадцатого утра полицейский инспектор застал ее в постели. Услышав, что разговор займет два часа, она пригласила его в спальню и сказала, что останется все это время в постели, а он может присесть на край кровати и заметки свои писать на прикроватной тумбочке. Инспектор скромно согласился. Эдда пространно разглагольствовала о Чиано, описывала во всех деталях свой побег, но на вопросы о политике и войне отвечала, что «в дела государства» никогда не вмешивалась. Полицейский ушел, не узнав ничего нового.

Но уже очень скоро «абсолютно достоверный источник» информировал швейцарские спецслужбы, что некий выдающий себя за социального работника человек запросил у Ватикана паспорт и едет в Швейцарию, чтобы убить Эдду, «так как она знает слишком многое, что люди хотели бы скрыть». Меры безопасности ужесточили, многие из полученных послаблений отменили, и Эдда еще острее почувствовала себя заключенной. Она смотрела на глубокое серое озеро, прогулки вокруг которого ей были теперь запрещены, и оплакивала свою жизнь.

Друзьям не разрешалось посещать Эдду, «учитывая возбужденность и навязчивый характер этой женщины», – писал в своем постановлении глава Федерального Управления полиции Марсель Пиле-Голаз. Будучи нейтральной страной, Швейцария не могла рисковать и втягиваться в политические дискуссии, которые неизбежно затронут Эдду: «Она махинатор, за которым мы должны тщательно следить, и, чем меньше у нее контактов с внешним миром, тем лучше». Пиле-Голаз рекомендовал всячески ограничивать ее «излишнюю свободу». На следующий день он к своему отчету дописал: «Не следует забывать, что она во всех отношениях элемент нежелательный. Ей ни в коем случае нельзя позволить использовать свои связи и совершать “неподобающие действия”». На самом деле, писал он, «режим ее содержания должен быть максимально близок к лишению свободы». Эдда не была легким и сговорчивым гостем, но в отношении к ней ее швейцарских хозяев преобладали жесткость и непоколебимость.

Одно из немногих писем, дошедших до нее, было от Пуччи, который еще находился в Швейцарии и медленно восстанавливался после перенесенных им пыток. На десяти страницах он во всех подробностях описывал то, что ему удалось узнать о смерти Чиано, о своих непрекращающихся головных болях и потере памяти. Нежно поцелуй от меня детей, писал он: «Я всегда неизменно близок к тебе, всегда предан и вечно верен». В ответ Эдда писала, что больше всего скучает по солнцу. «От этого климата я болею. Чувствую глубочайшую ностальгию по Капри».

Каким бы мучительным не было вынужденное пребывание Эдды в Ингенболе, оно не может сравниться с раздражением и недовольством по ее поводу, которые испытывала настоятельница монастыря Диамира Бранденберг. «Поведение графини оставляет желать много лучшего, – писала она федеральным властям. – Дисциплина монастыря не позволяет жить, будто в отеле». Эдда «беспрерывно курит, пьет коньяк и выпивает литр вина каждый день». Она почти никогда не встает до полудня и позволяет детям носиться по двору без какого бы то ни было контроля со стороны матери». Может быть, можно, жалостливо спрашивала она, найти какое-то другое пристанище для этой депрессивной и эксцентричной гостьи? Пока, однако, другого места для нее не было.

«Я отчаянно одинока, – писала Эдда в одном из немногих писем, которые ей удалось отправить из монастыря, – И, хотя я стойкий воин, иногда на меня находят моменты ужаса». По ее словам, не будь у нее троих детей, она уже покончила бы с собой: «Смерть – это ничто. Жизнь – самое трудное».

На следующий день после казни Чиано Муссолини показали копии его писем, отправленных Эдде и матери. Он держал их дрожащими руками. Каролине Муссолини написал коротко, что она женщина «достаточно разумная, чтобы понимать, что и как должно было произойти». Другим, в частности, приславшему соболезнования другу Чиано, испанскому министру иностранных дел Рамону Серрано Сунеру, он ответил, что день смерти Чиано был «самой драматичной главой» его жизни, когда смертельно столкнулись чувства государственные и личные. Дону Киото, которого он вызвал к себе, чтобы услышать подробности о смерти Чиано, он сказал: «В день его смерти я тоже умер».

С Эддой все было далеко не так просто. Что он мог сказать, чтобы вернуть ее к себе? Его первое письмо ей, отправленное в начале марта через ее друга детства священника Дона Панчино, ни в каких архивах не сохранилось. Но сохранился ее ответ. Она велела Дону Панчино передать отцу, что «лишь два действия могут искупить его вину перед ней: побег или самоубийство». Во время их короткой встречи Эдда показалась Панчино разбитой и подавленной. До него дошел слух, что во время перехода границы у нее был огромный живот, и с некоторым смущением он спросил, не следует ли ей в ее состоянии подумать о замужестве. Вернувшись в Италию и встретившись с Муссолини, он увидел, что дуче превратился в «личинку человека», сморщенного и зажатого, бледного настолько, что синие вены проступали у него на носу. По дороге в Сало Панчино остановился в Милане посоветоваться с кардиналом Шустером о том, что именно ему следует говорить Муссолини. Кардинал просил его вести разговор мягко, чтобы не усугубить мучения дуче.

Дон Панчино 28 марта вернулся к Эдде с еще одним письмом, в котором Муссолини выразил надежду, что придет день, когда она поймет болезненную и немыслимую «личную и политическую» ситуацию, в которой он оказался. В ответном письме, которое она передала священнику, Эдда писала: «Людские несправедливость и низость, и твои в особенности, заставили меня страдать так, что ничего не может быть хуже. Я молюсь, чтобы это поскорее закончилось». С горечью она добавила: «Я с гордостью ношу кровавое имя мужа. А кровь его на руках твоих, твоих прислужников и хозяев». Когда Дон Панчино передал Муссолини слова дочери, тот потребовал во всех деталях описать встречу с нею, затем покачал головой и сказал: «Нет, нет, не это».

В Риме реакция на смерть Чиано была смешанной. Даниеле Варе писал, что он лично никогда не верил, что друзья и бывшие коллеги Чиано на самом деле будут стараться его спасти. Его вульгарность и дурные манеры сильно всех утомили, заметила ядовитая герцогиня ди Сермонета, но настоящий грех его состоял в том, что он не сохранил верность своему тестю. Сожаление и печаль по поводу его смерти выразили дамы «Малого Трианона», некоторые из них носили с собой полученные от него прощальные письма. «Прекрасные подружки, – писала Габриэлла ди Робилант, – все в слезах». Итальянские спецслужбы тем временем вместе с немцами стали составлять списки ближайших друзей Чиано, отмечая, что проникнуть в этот аристократический круг не так просто. Некоторые сочли благоразумным спрятаться.

В дипломатической среде приговор Чиано был встречен без жалости и сочувствия. Сэр Майлс Лэмпсон, хорошо знавший Эдду в Китае, написал у себя в дневнике, что дни величия Чиано «полностью его испортили» и добавил, что «он во многом повинен в тех бедах, которые постигли Италию». Римляне проявили больше великодушия. Габриэлла ди Робилант считала, что из Чиано сделали козла отпущения, пусть даже и необходимого, и что смерть его была не столько юридически обоснованной казнью, сколько убийством. Никогда не будучи его другом, она вспоминала, что всегда с удовольствием встречалась с ним, «человеком неизменно милым и полным жизни». Малапарте написал, что Чиано был «толстый, розовощекий, улыбающийся деспот», но ему его искренне жаль. Но все, друзья и недруги, сходились в том, что умер он, «как мужчина, с глубоким достоинством и стойкостью» и в смерти проявил себя так, как никогда не проявлял в жизни.

Римлянам, правда, было о чем подумать и помимо Чиано. 22 января 1944 года союзники высадили в Анцио и Неттуно десант общей численностью 36 тысяч человек, намереваясь быстро продвигаться, чтобы освободить Рим. Но Кессельринг, поначалу захваченный врасплох, выставил все имеющиеся в его распоряжении силы в оборонительное кольцо и обрушил на побережье, гавани и прилегающие болота мощный артиллерийский огонь. Наступление союзников приостановилось.

Запасы продовольствия в Риме иссякали, и Ватикан организовал доставку в город из Умбрии 150 тонн муки. Папский городской колледж пропаганды веры на холме Яникул превратился в Ноев ковчег, экстерриториальное укрытие не только для беженцев, но и для кур, свиней, мулов, двух павлинов и каракульской овцы. Соли в городе не было. Карточки стали бесполезны. Улицы забиты голодными и бездомными беженцами, давно уже продавшими все, что могло иметь хоть какую-нибудь ценность. В области Абруццо на Адриатике люди замерзали до смерти в своих разрушенных домах. Из-за полного отсутствия резины для шин и запчастей автобусы и трамваи не ходили. Все, как отмечала жившая в Риме британская писательница Марджори Джебб, внезапно постарели на пятнадцать лет. Вермахт и СС заняли летний дворец аристократического рода Дориа-Памфили, а стоявшие в его саду античные римские статуи использовали как мишени для оттачивания меткости в стрельбе. В пансионе Джаккарино был устроен второй пыточный дом. Когда при освобождении союзники ворвались в фашистскую штаб-квартиру на Виа Браски, они нашли там полумертвых замученных антифашистов и горы сахара, муки, сыра и ветчины, а также награбленное золото и драгоценности. Иден предлагал передать продукты в голодающий город, на что Черчилль ответил: «Я пишу эти слова с болью, но Рим должен голодать до освобождения».

В просторных палаццо эпохи Возрождения, с их высокими потолками, мраморными полами и плохо пригнанными окнами, стоял зверский холод. Рим превратился в сплошное укрытие – на чердаках, в подвалах, за шкафами, в церквях прятались евреи, участники Сопротивления, молодые мужчины, скрывавшиеся от угона на принудительный труд в Германию. После ноябрьского Веронского конгресса, проходившего в городе с немалым еврейским населением, по стране началась упорная охота за евреями, и концлагеря по всей Италии стали перевалочными пунктами по дороге в газовые камеры. Немцев для прочесывания дома за домом не хватало, но многие римские фашисты, молодые люди, в короткой жизни которых ничего, кроме фашистских установок не было, принявшие участие в жестоких войнах в Эфиопии и Испании и восторженно взиравшие на нацизм в Германии, с энтузиазмом ринулись помогать в обысках и арестах. В Ватикане папа Пий XII шел своим особым путем: «с болезненно тщательной нюансировкой оттенков серого» он не издавал никаких указов, никого не обличал, ограничиваясь молчаливой поддержкой тех католических священников и монастырей, которые спасали евреев.

Затем, 23 марта 1944 года, 156 немцев из полицейского полка СС во время марша по Виа Раззела были подорваны заложенной итальянскими партизанами 20-килограммовой бомбой. Взрыв был слышен по всему Риму. Тридцать немцев были убиты, их тела выложены на тротуар и покрыты цветами. Вместе с ними погибли двое гражданских. 110 человек были ранены. Ответ немцев был немедленный и потрясший своей жестокостью уже, казалось, ко всему привыкших за время оккупации римлян. Виновных найти не удалось, и 335 случайно схваченных людей отвезли на заброшенный карьер на окраине Рима, известный под названием Ардеатинские пещеры. Расстрельная команда, которой для твердости дали выпить коньяку, расстреливала их группами по пять человек. Стрелков предупредили, что те, кто замнется или начнет колебаться, сами будут расстреляны.

Процесс затянулся, и пленникам было велено становиться на коленях на спины их убитых товарищей. Когда расстреляны были все, вход в пещеру заминировали, но одному молодому человеку удалось туда пробраться и вынести тело расстрелянного отца. После освобождения римляне ринулись к пещере, разобрали камни и возложили цветы. 75 человек из расстрелянных были евреями.

«Операция Диадема», наступление союзников на Рим с юга, началась 12 мая 1944 года. Погода благоприятствовала, но немцы оказывали ожесточенное сопротивление. Миля за милей союзнические войска продвигались вперед, оставляя за собой груды разбитых автомобилей, искореженные орудия и сожженные деревни и дома. До самого конца не было ясно, станут ли нацисты защищать Рим. 3 июня, когда союзники были уже всего в 20 километрах от столицы, немецкие танковые и автомобильные колонны потянулись из города на север, по направлению к Тоскане. В Риме, как писал один из его жителей, все бурлило. Отчаявшиеся фашисты в страхе перед тем, что станет с ними, пытались уехать вместе с отступающими нацистами, но те их с собой не брали. Повсюду гремели выстрелы.

Вечером 3 июня все внезапно затихло. В город вошли американцы. Зазвенели колокола на Капитолии. Одно за другим, по всему темному городу, распахивались окна, откуда с радостными возгласами выглядывали люди. Затем стал слышен топот тысяч шагов – римляне сбегали по лестницам и выходили на улицы. На следующий день, как и предсказывал Чиано, по Виа-дей-Фори-Империали по направлению к палаццо Венеция поехали танки и джипы. Под теплым южным солнцем на ступенях церквей и на тротуарах сидели наблюдавшие за их движением люди. «На солдат, пушки, танки и джипы полился дождь из роз», – писала у себя в дневнике жившая в Риме американка Джейн Скривнер. На следующее утро город заполонили запыленные, небритые, улыбающиеся солдаты союзнических армий. Шотландцы прямо на пьяцца Венеция устроили концерт волынщиков. Никому тогда еще не известный режиссер Роберто Росселини начал снимать прославивший его фильм «Рим – открытый город»[85]. Рим был свободен.

Но война еще не закончилась. На своем долгом и трудном пути на север, к Республике Сало, союзники оставляли за собой нищету, беззаконие, опасности и голод. «Мы были свободны в разрушенной и опустошенной стране», – писала антифашистка Джулиана Бенцони. Стратегия союзников состояла в том, чтобы выманить в Италию германские дивизии и связать их там по всей протяженности полуострова. Но связанными оказались и союзники, продвигались они медленно, от деревни к деревне. Как сказал британский генерал и военный историк Джон Фуллер, «мягкое подбрюшье», каким Италия виделась Черчиллю, обернулось усыпанной шипами спиной крокодила. Пока оппозиционные политики ссорились друг с другом, пытаясь договориться о коалиции, обосновавшаяся на юге монархия боролась за выживание; шла гражданская война, а вместе с нею болезненное и зачастую дикое, необузданное сведение счетов с фашизмом. Рим по-прежнему оставался без воды, электричества, газа и телефонной связи. И без продовольствия.

Выбравшаяся из укрытия подруга Эдды Вирджиния Аньелли стояла с приятельницей на ступенях отеля «Флора» на Виа Венето и наблюдала за гостями, прибывающими на устроенный американцами прием. Элегантно одетые, с безукоризненно уложенными волосами, в ярких платьях, шляпах, туфлях и перчатках, эти люди все 1930-е годы наслаждались светской жизнью фашистского Рима, благодарили его за ощущение стабильности и успешно приспосабливались к его ритуалам, коррупции и моральной нечистоплотности. Аньелли следила за тем, как они вроде украдкой, но в то же время с вызовом смотрели вокруг. Выражение их лиц говорило о том, что худшее они уже пережили и теперь смогут вернуться к своей настоящей, подобающей им жизни. По едва уловимому сигналу они стали «маленькими, птичьими шажками» подниматься в отель, будто занесло их туда ветром, а сами они были «настолько легкими и воздушными», что едва касались земли. «Мы узнали их, – писала Аньелли, – мы их пересчитали. Они все пришли». За исключением, конечно, «Галеаццо Чиано, потому что он был мертв».

В Ингенболе, несмотря на полученные книги, кроссворды и даже отправленный ее адвокатом из Женевы граммофон, Эдда чувствовала себя все более и более подавленной. Монахини обратили внимание, что она больше не подходит к окну посмотреть во двор и покурить. Вызванный к ней врач записал в отчете, что раньше она болела плевритом, катаральным бронхитом, пневмонией и колитом, что у нее наблюдаются апатия и встревоженность, и что она почти ничего не ест. «В Швейцарию она приехала за свободой, – отмечал он, – а оказалась под постоянным наблюдением». Настоятельница Диамира Бранденберг написала полицейским властям, что «эта бедная синьора» нуждается в большей свободе, солнечном свете и прежде всего в обществе. Эдда сама отправила в Берн главе полиции доктору Бальзигеру письмо: «Я спрашиваю себя, в чем я провинилась… чем заслужила столь суровое обращение… я никогда не была истеричкой или фанатиком… и я человек, не лишенный разума».

Эдда вновь обратилась к зятю Чиано Магистрати. «Я больна, – писала она. – Болит у меня все». Ее глаза опухли, она видела черные точки, зубы болели. С нею обращаются, как с «идиоткой», каковой она, безусловно, не является. На самом деле, утверждала Эдда, она одна из немногих женщин, обладающих чувствами дисциплины и чести, для кого «да это да, а нет это нет». Если швейцарские власти не хотят перевести ее в другое место, где она могла бы ощущать большую свободу и говорить по-французски, то она предпочтет быть отправленной в Италию и вверить свою судьбу немцам. С присущей ей временами патетикой она писала, что по отношению к детям чувствует себе скорее бременем, чем матерью, и в любом случае, по-видимому, скоро умрет. «Если мне суждено умереть, то я хотела бы умереть в окружении своих людей, итальянской культуры и под итальянским небом», даже если это означает, что ее выведут и расстреляют.

Однажды, понимая, что деньги у нее заканчиваются, Эдда спросила детей, что, по их мнению, лучше сделать: экономить или купить радиоприемник. Им было теперь 13, 11 и 7 лет. Они проголосовали за радио. Всей семьей они отправились в деревню, там прекрасно пообедали и вернулись домой с приемником, по которому они теперь могли следить за ходом войны. Вскоре, однажды поздно вечером, они услышали в саду странный шум. Эдда выглянула, ничего не увидела, а затем услышала шепот: «Кальпурния, Кальпурния». Эдда улыбнулась. Это было кодовое слово, которым они с Доном Панчино пользовались в детстве[86]. Она открыла окно: «Где ты?» Священник сидел на дереве. Он сказал ей, что тайно привез для нее деньги от Муссолини, вырученные им от продажи Il Popolo d’Italia. Она взяла деньги, но сказала, что потом вернет их, так как брать от отца ничего не хочет.

В мае Дон Панчино приехал опять с еще одним письмом от Муссолини, семейными новостями и чемоданом вещей. «Я был бы очень рад, – писал Муссолини, – если бы ты мне написала. Обнимаю тебя, твой папа». Но Эдда оставалась непреклонна. Перед уходом Дона Панчино она отдала ему дневники Чиано с тем, чтобы он спрятал их в сейфе банка Crédit Suisse в Берне, и сказала, что их нужно напечатать в случае ее смерти.

Наконец, после длительных переговоров на федеральном уровне швейцарские власти смилостивились. В семи минутах езды по частной дороге за деревней Монте под Фрибуром располагалась психиатрическая клиника Малево. Заведовал ею доктор Репон, психиатр, написавший диссертацию о психозах военнопленных Первой мировой войны. Один из благодарных пациентов отзывался о нем как о человеке «широкой души, открытом и невероятно интересном». Репон проявил интерес к «делу этой беженки». Он предпочитал не держать пациентов у себя подолгу, и условия там были вполне приемлемые. Малево был окружен огромным парком площадью семь гектаров, без заборов и ограждений, и стоящие в нем отдельно друг от друга виллы напоминали скорее курорт, чем лечебное учреждение. Тяжелых больных там не было, да и по парку никто почти не проходил, кроме групп школьников. Оставив трех детей в их школах-пансионах и сопровождаемая полицейским инспектором и «достойной, порядочной женщиной», 21 июля Эдда прибыла в Малево.

Эдде выделили просторную квартиру с собственным входом. Доктор Репон заранее подобрал для нее говорящую по-французски 25-летнюю молодую женщину, роль которой состояла в том, чтобы быть для Эдды постоянным компаньоном и следить, чтобы «Мадам Пини не совершала необдуманных поступков». Три медсестры подписали соглашение о неразглашении. Правил и ограничений было не меньше: строгий контроль за телефонными разговорами и посещениями, никакой политической активности, прогулки только с разрешения. Доктор Репон встречался с Эддой по часу каждый день. «Пациентка не так подавлена, более оживлена, – писал он Бальзигеру, который попросил его раз в две недели присылать отчеты, – и начинает проявлять интерес к реальности», – хотя аппетит ее не улучшился, и спит она по-прежнему очень плохо. В его описании она предстала женщиной «среднего телосложения, с широкими плечами, пропорциональной фигурой, каштановыми волосами, четким голосом, очень худой, бледной и сильной». По его мнению, «сексуально фригидной» она не была, но страдала от «психического и физического истощения». «Я не безумна», – сказала ему Эдда. «Я знаю, я знаю», – ответил он.

К лету 1944 года стали распространяться слухи о дневниках Чиано и о том, что может в них содержаться. В день, когда союзники вошли в Рим, коммунистическая газета L’Unità написала, что «заинтересованные стороны» пытаются заблокировать их публикацию. Очевидно, в ответ на вопрос Муссолини Эдда написала, что намерена реабилитировать Чиано. «Не надейся, отец мой, что ты или твои друзья сумеете завладеть дневниками моего мужа». А после публикации в августе, с разрешения Эдды, некоторых фрагментов в римском журнале Risorgimento и перепечатки их испанской католической газетой, напряженный интерес к содержанию дневников только усилился как среди союзников, так и в государствах Оси.

Сами дневники тем временем претерпели немало приключений. Находящиеся в руках Харстера документы, переданные ему для завлечения немцев перед срывом плана спасения Чиано, были частично переведены, отпечатаны и отправлены Кальтенбруннеру в Берлин. Те, что находились за распределительным щитом в доме братьев Мелокки в Рамиоле, а также два тома, скрытые за книгами, были пока еще не обнаружены, несмотря на то что люди Харстера были убеждены, что самое важное где-то спрятано, и обыскали весь дом. Но в конце августа человек, выдававший себя за племянника миланского гинеколога, прибыл к Мелокки с письмом якобы от Эдды, в котором братьям было велено передать ему все для хранения. Убежденные, что имеют дело с самозванцем, братья говорили, что ни о каких дневниках понятия не имеют. Через несколько дней их арестовали эсэсовцы, и, в страхе перед пытками, они выдали и дневники, и сумку Эдды. У немцев теперь были пять или шесть томов дипломатических переговоров, два тома дневников, датируемых 1937 и 1938 годами, и третий с наклеенным на нем названием «Германия».

Фрау Бетц было поручено сделать выжимку из захваченного материала, а потом отправиться в Веймар, чтобы работать над полным переводом всех документов. Каждый вечер по окончании работы и оригиналы, и переводы запирались в сейфе гестапо. С приближением краха нацистского режима Гитлер приказал все документы и их переводы уничтожить. Фрау Бетц, однако, никому об этом не говоря, печатала переводы под копирку и сумела сохранить копии. Она закопала их у себя в саду, отсюда и полученное ими название «Бумаги розового сада».

Интерес проявляли и американцы. Хотя никто точно не знал, что именно содержится в документах и в дневниках, и даже представляют ли они собой хоть какой-то интерес, американцы считали, что с их помощью будет легче формировать политику союзников в Италии и определять, кому можно доверять в изменчивом политическом раскладе страны. Уже началась подготовка к будущему трибуналу над военными преступниками, и считалось, что дневники Чиано могут предоставить свидетельства для осуждения высших нацистов и фашистов. Эдда и Чиано правильно полагали, что, как предмет торговли, они могли бы спасти ему жизнь. Операция «Эдда дневники Ч.» началась.

Подруга Эдды, Вирджиния Аньелли, познакомила ее с Фрэнсис де Шолле, американкой, женой швейцарского банкира и знакомой Пуччи. В конце октября Пуччи разрешили навестить Эдду, и они обсуждали пути выхода на американцев. Родственники Пуччи писали ему гневные письма, обвиняя его в том, что, помогая Эдде, он ведет себя бесчестно, ставя таким образом под угрозу всю семью. «Ах, Эмилио, тебя просто околдовали, иначе твое поведение объяснить невозможно». Корреспондент Chicago Daily News в Берне Пол Гали, расследуя слух о предстоящей свадьбе Эдды и Пуччи, был потрясен, узнав от мадам де Шолле, что Пуччи хочет с ним встретиться. Услышанное на этой встрече, как рассказывал потом Гали, было главной удачей всей его журналистской карьеры. Пуччи рассказал ему, что Чиано велел Эдде передать дневники либо Черчиллю, либо Рузвельту, и теперь он, Пуччи, просит Гали выяснить, не заинтересуется ли этим предложением Аллен Даллес, нью-йоркский юрист и дипломат, возглавляющий сейчас швейцарское представительство американского Управления стратегических служб[87]. Гали был готов передать предложение, но с условием, что Эдда продаст Chicago Daily News права на газетную публикацию. Эдда согласилась.

Придя на тайную встречу с Эддой в буфете железнодорожной станции Монте, Гали и де Шолле увидели ее облаченной в «веселенький швейцарский вариант клетчатой шотландской юбки» с «завораживающим, хоть и не совсем удачным сочетанием цветов», ее ресницы были густо накрашены зеленой тушью. Эдда развлекала их историями о Риббентропе и Гитлере, которых обвиняла в несчастьях Чиано, и о Еве Браун, о которой тогда еще почти ничего не было известно, и которую она характеризовала как женщину «вульгарную и неинтересную». Эдда сказала, что намерена «дать бошам[88] то, что они заслужили», а также хочет, чтобы люди понимали, что только Чиано боролся против вступления Италии в войну и что в этой борьбе «он был одинок». Де Шолле отметила, что характер Эдды был «восхитительной смесью детскости, любви к красоте и лени»; она была «мечтательницей», всегда честной, «очаровательным компаньоном» и никогда не жаловалась.

Даллес, американец простого, из рабочего класса, происхождения, занимающий важный пост на ответственной полусекретной работе в Швейцарии, к тому же друг итальянских антифашистов, не мог позволить себе засветиться на встрече с Эддой. К зиме 1944 года Берн кишел шпионами и информаторами спецслужб как союзников, так и стран Оси. Но от привлечения еще каких бы то ни было посредников Эдда категорически отказалась. Как Даллес писал своему начальству в Вашингтон, она «психопатка, мотивы и связи» которой весьма сомнительны. Его информировали, что за документы Эдда хочет получить существенную сумму: «Естественно, со всех точек зрения дело это требует предельной осторожности».

Даллес 7 января 1945 года решился рискнуть и все же встретился с Эддой. Он приехал в Монте вместе с Гали и де Шолле. Эдде удалось незамеченной выскользнуть из клиники и встретиться с ними в станционном буфете. Она так исхудала, что глаза на костлявом лице выглядели огромными. Даллес заметил, что, успокоившись, она стала говорить свободно, с приступами «лихорадочной веселости». У Эдды был быстрый и острый ум, она постоянно перескакивала с темы на тему. Де Шолле, которая вела заметки о встрече, писала, что Эдда «очень тщеславна, очень боится критики в свой адрес», и хочет нравиться людям. Ее отец, сказала Эдда де Шолле, совершил большую ошибку, ввязавшись в войну, но «все великие люди совершают ошибки».

Эдда, очевидно, истосковавшись по людям, настояла на том, чтобы рассказать им свою историю, прежде чем перейти к разговору о дневниках. Затем заявила, что хочет остаться с Даллесом наедине. Она готова была отдать документы, но взамен просила, чтобы он использовал свое влияние и добился убежища в Швейцарии для ее матери, братьев и сестры, а ей самой вместе с детьми помог перебраться в Испанию или Португалию. Она также хотела оставить за собой права на газетные публикации дневников. Даллес ответил, что торговаться с нею намерения у него нет, что она может сохранить права на публикацию в газетах при условии, что правительство США сможет опубликовать все, что может помочь ему во все еще продолжающейся войне. Они обговорили еще некоторые детали, для дневников придумали кодовое название «конфеты», и соглашение было достигнуто. Даллес телеграфировал в Вашингтон: «Эдда согласна».

Эдде с ее статусом беженца было важно, чтобы швейцарские власти оставались в неведении обо всех этих договоренностях. Поэтому для фотографирования документов в Малево однажды поздним вечером приехал американский капитан OSS. И хотя в комнату к ней ему удалось пробраться незамеченным, во время фотографирования он использовал мощные осветительные лампы, которые выбили электропредохранители в клинике, и работу свою он не закончил. Даллес решил, что самым безопасным будет поздно вечером тайком вывозить Эдду из клиники в дом де Шолле, там ночь за ночью переснимать 1200 страниц документов и к рассвету доставлять Эдду обратно. План сработал, если не считать того, что возвращение Эдды домой в пять утра стало вызывать у обитателей клиники пересуды о ее недостойном поведении. К 20 января сфотографированные документы были уже на пути в Америку. Так как выдаваемого Эдде швейцарскими властями пособия ей не хватало, Даллес выдал ей аванс – 3500 швейцарских франков, в счет гонорара за будущие публикации. Он хотел, чтобы Вашингтон обнародовал документы сразу же, но там решили приберечь их для Нюрнбергского трибунала. Де Шолле с мужем тоже авансом снабдили Эдду деньгами – в счет ее драгоценностей, хранящихся в банке.

Различные газеты, перебивая цену друг друга, рьяно боролись за право первой публикации, но 9 апреля Эдда, как и обещала, подписала контракт с Chicago Daily News на очень приличные по тем временам 25 тысяч долларов. Даллес тем временем решил отыскать документы, оставленные Эддой в Рамиоле, но ее уклончивость задачу не облегчала. Лишь спустя некоторое время, уже после капитуляции Германии, он сумел добраться до братьев Мелокки и узнать от них, что эсэсовцы его опередили. Как было сказано в отчете ЦРУ, «конфеты уже слопали».

Фабрицио, Раймонде и Марцио разрешили воссоединиться с Эддой, и она говорила де Шолле, что, прибыв в Швейцарию в «совершенно ужасном» состоянии, они теперь опять выглядели «почти по-человечески». Здесь, в Малево, добавила она, если не считать время от времени вспыхивающих скандалов, «жизнь течет мирно и сонно». Она чувствовала себя намного лучше и начала мечтать о будущем «где-то еще, на свободе, без заботы о деньгах, в окружении нескольких друзей. Я опять человек. Вы даже представить себе не можете, что это означает».

Здоровье Муссолини тоже налаживалось. Предписанная доктором Захарие диета и прием гормонов и витаминов избавили его от колик в животе, и, так как он отказывался есть то, что не могут получить другие, Ракеле купила корову и стала сбивать масло. Она привезла на виллу Фельтринелли свою любимую служанку Ирму, и вместе с еще двумя женщинами-романьолками они занялись приготовлением свежей пасты. Муссолини был очень привязан к своей невестке Джине и ее малышке. В Сало за ним последовала и его дочь от Анджелы Курти Елена, которая читала вслух газеты, пока он отдыхал у себя в кресле. Дуче все время мерз, и в доме, по его просьбе, сильно топили. Захарие вспоминал впоследствии долгие, обстоятельные беседы, которые они вели с Муссолини о философии, литературе и политике. Он проникся дружеским отношением и даже восхищением к своему пациенту, говорил о нем как о человеке «сильном и мужественном», обладавшим безграничным оптимизмом и по-детски доверчивом.

В остальном, однако, ничего хорошего не происходило. Северные города были заполнены немцами-эсэсовцами и наемниками, которые чинили репрессии против гражданского населения и вели борьбу со все более организованным и все лучше вооруженным Сопротивлением. Шпионы и информаторы богатели за счет вымогательства, и в каждый полицейский участок потоком шли анонимные доносы на прячущихся евреев и партизан. В июне для того, чтобы регулировать расплодившиеся незаконные банды, Паволини собрал из сорока тысяч самых рьяных и правоверных фашистов, i puri e i duri, то есть «чистых и стойких», новую силу, получившую название Brigate Nere, «Черная бригада». На самом деле эти люди, головорезы и садисты, были максимально далеки от чистоты. Паволини стал одержим смертью. Некогда изысканный и элегантный, он перестал бриться, был теперь угрюм и груб и носился в открытом автомобиле с телохранителем по деревням, инспектируя своих набранных воинов. Гражданская война вступила в самую кровавую фазу.

Днем 20 июля 1944 года, вскоре после того, как подложенная Клаусом фон Штауффенбергом в штаб-квартире Гитлера бомба убила четырех человек, но лишь слегка ранила Гитлера, Муссолини прибыл в Германию. Он был разгневан ужасными условиями, в которых содержались угнанные в Германию итальянские рабочие, и ставшими регулярными депортациями евреев из Северной Италии в лагеря смерти, и посягательствами Германии на Трентино – Южный Тироль и Триест. Гитлер пообещал вмешаться, но слова не сдержал. «Слишком поздно, – сказал по возвращении Муссолини, – я выпил эту чашу яда до дна». Бледный и поверженный, он объяснил Ракеле: «У побежденных друзей нет». Муссолини прошел в жизни через многое: романьолец, популист, элитист, социалист, диктатор. В течение двух десятилетий он пользовался восхищением и обожанием, которое выпадает обычно только на долю кинозвезд. И все же он позволил дать себя соблазнить, поверил, что с Германией за спиной он сумеет сделать Италию игроком на мировой сцене. Теперь же Муссолини был в кулаке у Гитлера, марионеткой немцев, пытающейся увлечь оставшихся сторонников обещаниями, который, как он сам знал, сдержать он уже не сможет.

Его настроение ненадолго улучшилось, когда 13 ноября командующий союзными войсками в Италии британский генерал Александер, столкнувшись с проливными дождями и непролазной грязью, приостановил зимнюю кампанию до улучшения погодных условий весной и проинструктировал оказавшиеся в уязвимом положении силы итальянского Сопротивления сделать то же самое. У дуче появилась надежда, что широко разрекламированное секретное оружие Гитлера заставит союзников сесть за стол переговоров, где Муссолини могут счесть ценным союзником в борьбе против коммунизма. Шестнадцатого декабря, взяв себя в руки, он провел три дня в Милане, выступил перед восторженной толпой в театре «Лирико» и проехал в открытом автомобиле по всему городу. Свою магию он еще не до конца потерял.

Лишившись бежавшей в Швейцарию и отказывающейся с ним общаться Эдды, казненного Чиано, давно умершего брата Арнальдо и легкого доступа к любовницам, Муссолини сильно сблизился с Клареттой. «Ты сердце мое, – говорил он ей, – ты единственная». Тайные визиты на виллу Фиордализо продолжались, но бдительная Ракеле и ее информаторы не дремали. Прослышав, что Кларетта делает копии писем Муссолини, Ракеле отправила туда бригаду полицейских. Потом решила действовать. Как рассказывала она сама, Ракеле предупредила Муссолини, что отправляется в «карательную экспедицию» на «Виллу мертвых». «Делай, что хочешь», – ответил он ей.

Тщательно продумав свой наряд, убрав пояса и ремни, за которые могла бы ухватиться Кларетта, и надев крепкие, на резиновой подошве, ботинки, Ракеле вызвала водителя и отправилась в путь, не забыв прихватить с собой револьвер. Было восемь часов холодного ветреного вечера. Взяв с собой сопротивляющегося Буффарини-Гвиди, который сохранял отношения с Клареттой и ее семьей, Ракеле подъехала к воротам погруженной в темноту виллы Фиордализо. Она несколько раз звонила в дверь, стучала по ней кулаком и, в конце концов, заставила Буффарини-Гвиди пролезть, порвав брюки, через отверстие в заборе. На вилле было темно, никто не отвечал, пока появившийся, наконец, в окне немецкий офицер не согласился их впустить.

Ракеле провели в небольшую гостиную. Через пятнадцать минут, сжимая в руках платок, появилась Кларетта. Ракеле сказала ей, что она «нарушает спокойствие семьи» и должна немедленно уехать. Кларетта заплакала. Ракеле терпеть не могла плачущих женщин. Она встряхнула ее и вместе с нею прошла наверх в спальню с огромной накрытой покрывалом кроватью, где Кларетта достала копии писем Муссолини, после чего рухнула без сил. Буффарини-Гвиди достал коньяк, и Кларетта сделала несколько глотков, чтобы прийти в себя. Ракеле она сказала, что дуче не может без нее жить. Та позвонила Муссолини и сообщила ему, что на самом деле находится в «Вилле мертвых». Затем, окатив Кларетту потоком брани и сказав, что все ее ненавидят, и что «кончит она плохо», Ракеле ушла.

На этом, правда, события драматичного вечера не закончились. На вилле Фельтринелли Ракеле заперлась в ванной и выпила хлорной извести, но не столько, чтобы ее нельзя было вернуть к жизни. Остаток ночи Муссолини провел у ее постели. «Я поняла, – с некоторым самодовольством вспоминала она позднее, – что мужа не потеряла». Но как выяснилось, вернуть его себе она тоже не смогла. Тайные визиты к переехавшей в другой дом Кларетте продолжались, как и обмен между нею и Муссолини письмами, в которых, как обычно, излияния страсти перемежались ревнивыми упреками. Услышав по радио его речь в Милане, Кларетта писала: «Стоя на коленях перед тобой… я была с тобой всей душой, каждым биением своего сердца, слушала в восхищении».

Вспыхнувшая у Муссолини, надежда, что все может еще обойтись, оказалась недолговечной. К марту 1945 года, когда Эдда заключила соглашение с Даллесом, стало ясно, что неуклонно продвигающиеся на север союзники близки к победе. Муссолини отправил Витторио с тайной миссией в Милан попросить кардинала Шустера обратиться от его имени к союзникам с целью добиться мирных переговоров, но Ватикан, куда была переправлена его просьба, ответил, что им сообщили, что единственный, интересующий американцев и британцев исход, – безоговорочная капитуляция. Когда Дон Панчино, в очередной раз приехав к Эдде, рассказал ей об усилиях Муссолини, отреагировала она уже без гнева и даже заинтересованно: «Так что, еще есть надежда? Он сможет спастись?»

Вернувшись на виллу Фельтринелли, Дон Панчино передал Муссолини ее слова, которые его, казалось, утешили. Но перед уходом священника Муссолини ему сказал: «Отец, давайте попрощаемся, я знаю, что буду убит». Дон Панчино призвал его подумать о душе. Муссолини улыбнулся и ничего не ответил. Он часами смотрел на тихое серое озеро, погруженный в свои мысли, на лице его были усталость и отчаяние. Озера, говорил он, это не море и не река, «в них есть предательство». Сестре Эдвидже Муссолини сказал: «Как у Гамлета “Дальше – тишина”[89]». Он уже какое-то время готов, сказал он, «войти в великую тишину».

Четырнадцатого апреля, выступая перед собравшимися герарками и немцами, Паволини изложил им план о последнем оплоте фашизма в долине Вальтеллина[90]. Через два дня на последнем заседании совета министров Муссолини сказал: «Где бы это ни произошло, фашизм должен пасть геройски». Но это была фантазия, время уходило. На вилле Фельтринелли Ракеле принялась паковать вещи. Бумаги и документы были уничтожены; герарки начали отправлять семьи за границу.

Девятнадцатого апреля, когда союзники вышли к Паданской равнине на берегу реки По, Муссолини вернулся в Милан встретиться с лидерами Сопротивления во дворце кардинала Шустера. Он предложил, что фашистская армия сложит оружие в обмен на гарантии безопасности для себя, своей семьи и старших герарков. Он не знал, правда, что в городе Казерта на юге, в 35 километрах от Неаполя, немецкие генералы вели свои переговоры о перемирии, на которых обергруппенфюрер СС генерал Вольф сказал Даллесу, что в вопросе капитуляции Муссолини «теперь не имеет никакого значения». Услышав об этом, дуче воскликнул: «Немцы ударили нам в спину… они всегда обращались с нами, как с рабами». Он мог оставаться в безопасности кардинальского дворца, откуда его в конечном счете передали бы союзникам, но он ринулся на озеро Комо. Витторио выдвинул план добраться на подводной лодке до Аргентины, где Перон[91] предоставит им убежище; секретарь Муссолини Луиджи Гатти рекомендовал взлететь на гидросамолете с озера и отправиться в Испанию. Кларетта предложила, чтобы ее и Муссолини, оставив Ракеле и детей, переправили на моторной лодке через озеро в Швейцарию, откуда они как-то доберутся до Австралии. Всем им Муссолини ответил: «Помочь мне не может никто». Ракеле он сказал, что живым союзникам не сдастся, они просто выставят его «на посмешище». 25 апреля он спокойно принимал посетителей и готовился выехать на север.

«Важно, – говорил Паволини трем тысячам вызванных им на Комо фашистам, – умереть достойно». Большинство из них, впрочем, умирать не хотели и предпочли улизнуть. В половине шестого утра 27 апреля длинная колонна из 28 автомобилей, грузовиков и бронетранспортеров поехала по западному берегу озера. В ней было 177 немцев и 174 итальянца, многие из них – жены и дети старших фашистов. В их числе был Муссолини, но не было Ракеле, Романо и Анны-Марии, которых несколькими днями раньше перевезли на соседнюю виллу. Но с ним были Елена Курти и Кларетта, в комбинезоне поверх костюма и пилотской кепке, и ее брат Марчелло. В какой-то момент Кларетта приняла Елену за очередную любовницу и закатила сцену. Перед отъездом Кларетта написала сестре: «Тот, кто любит, умирает. Я следую своей судьбе, а моя судьба – его судьба».

Вскоре их остановил партизанский блокпост. Немцев после переговоров пропустили и позволили им ехать в Германию. Итальянцев задержали. В деревне Донго Муссолини, одетого в большую, не по размеру, немецкую шинель и каску, опознали. Партизаны опасались, что дуче попытаются освободить, и на следующий день перевезли его в крестьянский дом у деревни Меццегра. Кларетта, в истерике и слезах, настояла, что поедет с ним. Есть несколько версий о том, кто именно отдал приказ о его казни: многочисленные конспирологические теории противоречат друг другу. Но, как бы то ни было, днем 28 апреля группа партизан под командованием человека по имени Валериа расстреляла Муссолини и Кларетту у ворот виллы на окраине Меццегры. Кларетта была в норковой шубе и туфлях на высоких каблуках. Говорили, что она пыталась прикрыть его своим телом.

Пятнадцать человек из ближайшего окружения Муссолини, в том числе Паволини, были казнены на главной площади Донго. Паволини в последний момент присоединился к колонне на своем автомобиле. Свое отношение к совершенному им предательству своего друга Чиано он унес в могилу. Марчелло, хоть и сумел вырваться и прыгнуть в озеро, был убит выстрелом в голову. В четыре утра 29 апреля 23 тела казненных были выгружены с грузовика на площади Лорето в Милане, где годом раньше убивали антифашистов. В мрачном и ужасном финале оплеванные и облитые мочой тела Муссолини и Кларетты были подвешены за ноги вниз головой с крыши гаража прямо на площади. Стараче, боготворивший Муссолини и пытавшийся превратить Италию в фашистскую казарму, был арестован неподалеку и расстрелян. Умирая, он отдал висящему трупу Муссолини фашистский салют. Фариначчи, пойманный партизанами при попытке добраться до швейцарской границы, пытался покончить с собой, но неудачно, и практически без сознания его притащили на казнь: в разорванной рубахе и в одном ботинке. Многие итальянцы были теперь переполнены ненавистью к фашистам.

Эдда услышала о смерти отца по радио. «Я стояла абсолютно неподвижно, не в состоянии пошевелиться, – вспоминала она об этом моменте. – За всю жизнь я ни разу не падала в обморок… но чувство у меня было такое, будто я окаменела. Я не могла ни пошевелить пальцем, ни моргнуть. Пришли врачи, дали мне успокоительное и уложили в постель». Несколько дней она не прикасалась к газетам, детям тоже ничего не сказала. Затем, не желая, чтобы о страшном конце «дедушки дуче» они услышали от других, она собрала их, как и после смерти Чиано, и рассказала им правду. «Убили еще одного члена моей семьи», – подумал Фабрицио.

Выбравшись, наконец, в соседнюю деревню, она не могла избежать газет с фотографиями жуткой сцены на площади Лорето. «Он и эта бедная женщина… и другие, – сказала она. – Как на бойне». Когда Дон Панчино начал рассказывать ей подробности о смерти отца, она его остановила, сказав, что перенести их она не сможет. Но Эдда никогда не смогла забыть фотографию смотрящей на тело ее отца молодой партизанки. «Улыбка, улыбка… Я могла бы понять ненависть, торжество, презрение. Но не эту улыбку, мирную и удовлетворенную».

В течение пятнадцати месяцев Эдда потеряла мужа, казненного при молчаливом потворстве ее отца, а теперь и отца, казненного партизанами. Ей было 34 года, на руках у нее трое детей, все они беженцы, и она не имела понятия, живы ли ее мать, сестра и два брата. После гражданской войны носить в Италии фамилии Чиано или Муссолини было опасно. Ну что же, хорошо, сказала она себе, что она по натуре боец.

Капитуляция Германии в Италии, получившая название Операция «Санрайз», была тайно подписана 29 апреля, а официально – 2 мая. Длившиеся несколько месяцев в Швейцарии переговоры между генералом СС Карлом Вольфом и Алленом Даллесом, по всей вероятности, спасли Вольфа, воспринимавшегося как миротворец, от скамьи подсудимых на Нюрнбергском процессе и последующей казни. Положив конец боевым действиям, они спасли бесчисленное количество жизней и помогли избежать полного разрушения промышленности и инфраструктуры севера страны. Союзники серьезно опасались, что на послевоенных выборах в Италии к власти придут коммунисты, и немцы знали, что антикоммунизм – их козырная карта в этой игре. На самом деле Операция «Санрайз» стала лишь паузой, моментом между окончанием Второй мировой войны и началом холодной войны, врагом в которой была уже не Германия, а Советский Союз. В конце весны и в начале лета в Италии началась болезненная расплата не только за гражданскую войну и разорение, которому была подвергнута страна, но и за ventennio Fascista, два десятилетия фашистской диктатуры Муссолини. Счетов накопилось много. 8 мая Германия безоговорочно капитулировала перед союзниками, но Япония последовала ее примеру только в сентябре.

В последние недели войны партизаны расстреляли сына Эдвидже Пино и племянника Ракеле Джермано. Сама Ракеле с детьми тем не менее оставалась в живых. Ночью 23 апреля, при штормовом ветре, в автомобиле с выключенными, чтобы не заметили вражеские самолеты, фарами, их привезли в Милан. Там ей сообщили, что им нужно ехать к Муссолини на Комо. Ночь 26-го они провели на вилле друга семьи, где их застало письмо от дуче. Так, по крайней мере, впоследствии говорила Ракеле, и это подтверждал Романо; письма этого, однако, никто никогда не видел, и есть серьезные сомнения в его существовании. По словам Ракеле, утверждавшей, что она запомнила в нем каждое слово, а потом уничтожила, Муссолини в этом письме просил у нее прощения «за все те беды, что я столь безрассудно тебе причинил… ты единственная женщина, которую я по-настоящему любил. Клянусь в этом перед Богом и Бруно в этот последний момент». Правда это или нет, но для Ракеле это письмо стало решающим актом возмездия Кларетте. Муссолини велел ей добиваться убежища у швейцарцев, если они откажут, сдаться союзникам. Если верить Ракеле, они еще раз говорили по телефону, и он сказал ей: «Тебя ждет новая жизнь». Больше она от него ничего не слышала.

Когда Ракеле с детьми добралась до границы, швейцарцы сказали ей, что примут только Анну-Марию, как больную полиомиелитом. Не утратив ни на йоту своей дерзости, Ракеле заявила, что, отказывая им во въезде, они на самом деле делают ей одолжение, так как она предпочтет оставаться в Италии. Все они вернулись на Комо ждать новостей. От Муссолини по-прежнему ничего не было. В ту ночь они услышали выстрелы: пришли американцы. Из окна Ракеле наблюдала, как торжество по поводу падения фашизма вылилось в жажду мести, и видела растерзанного толпой молодого человека в пижаме. В полдень 29 апреля хозяин дома, в котором они остановились, принес номер коммунистической газеты L’Unità, всю первую полосу которой занял заголовок «Бенито Муссолини казнен». Это был страшный удар.

Опасаясь, что такая же судьба постигнет и ее с детьми, Ракеле связалась с лидерами Сопротивления, и пришедшие за ними трое партизан отвели их в полицию. Там ее разлучили с детьми и отвезли в тюрьму Сан-Доннино. Один из партизан, обыскивая ее вещи в поисках ценностей, нашел там небольшую фотографию Бруно и сказал, что, как и все имущество Муссолини, она теперь по праву принадлежит народу. «Мы отдали народу жизнь нашего сына», – ледяным тоном ответила ему Ракеле. Партизан вернул ей фотографию. Из камеры она слышала звуки выстрелов и считала, что скоро придет и ее черед. Когда ей привели дрожащих от страха детей, она решила, что ей настал конец. Впоследствии Романо и Анна-Мария вспоминали, что мать внезапно стала меньше ростом, сморщилась, но решимости своей не утратила.

Ракеле, однако, не казнили. Вместо этого, в такую же ветреную и дождливую ночь, ее отвезли на виллу на озере, где американский офицер с зонтиком в руках провел ее в комнату, где по радио звучала песня Singing in the Rain[92]. Американцы привезли к ней Романо и Анну-Марию и были с нею вежливы и дружелюбны. Британцы, которым их передали 10 мая, держались, наоборот, холодно и официально. Они отвезли семью в столицу провинции Умбрия – город Терни, где местный каучуковый завод был переоборудован в концентрационный лагерь для фашистов. Им выделили комнату рядом с лагерной больницей. Романо вот-вот должно было исполниться 18, Анне-Марии – 16. Когда новость о пребывании Ракеле с детьми в лагере распространилась, от оставшихся в живых преданных фашистов стали поступать анонимные подарки: одежда, обувь, духи, соломенная шляпа для Анны-Марии, авторучка для Романо. Имущество Муссолини в 27 ящиках было передано союзникам, которые составили тщательную его опись, перечислив все – от серебряного кофейника до двух пар ношеных шерстяных носков, аккордеона и банок с фасолью и мукой.

К ним в лагерь сумел пробраться внештатный корреспондент агентства United Press. На вопросы об Эдде Ракеле отвечать отказалась, сказав только, что «она безусловно оказывала большое влияние [на отца], но выступала зачастую против него». Вынужденное безделье было для нее нестерпимым, и ей позволили работать на кухне, где вместе с принцессой Пиньятелли она делала пасту для всего лагеря, и вскоре стала на этой кухне полновластной хозяйкой. Вечерами она развлекала товарищей по лагерю рассказами о жизни на вилле Торлония. Через три месяца, 26 июля, Ракеле, Романо и Анну-Марию переселили в заброшенный домик с видом на море в городе Форио на острове Искья. Окна в доме были разбиты, не было посуды и постельного белья. «Дом у меня пустой, – жаловалась Ракеле властям, – в нем ничего нет». Она умоляла вернуть им, по крайней мере, зимнюю одежду. Она вспоминала позже, что у них украли коробку с деньгами, драгоценностями, золотой цепью Муссолини и подаренным ему Франко револьвером с инкрустацией драгоценными камнями. К тому же Ракеле всегда терпеть не могла островов.

Витторио тоже удалось уцелеть. Зная, что его имя в разыскном списке партизан, он вместе с кузеном и другом укрылся в монастырском санатории на Комо. С собой у него был небольшой радиоприемник, по которому он услышал новость о гибели отца. Форму он поддерживал, нарезая круги по комнате вокруг своей кровати. Через три месяца местные жители что-то заподозрили. Монахи сочли его пребывание там небезопасным, и Витторио перебрался сначала в сиротский приют в Рапалло, затем на велосипеде в Геную и оттуда во французскую духовную семинарию в Риме. Он отрастил бороду, чтобы скрыть характерную для всех Муссолини выступающую челюсть, и носил рясу. Там он услышал, что Джине, вдове Бруно, партизаны обрили голову, потом отпустили, но по дороге на чью-то свадьбу, куда она ехала по озеру Комо в моторной лодке с британскими офицерами, лодка перевернулась, и она утонула. Ее четырехлетняя дочь Марина осталась сиротой.

Перед швейцарцами встал теперь вопрос, что делать с нежеланными гостями-фашистами. Министр прессы и пропаганды Муссолини Дино Альфьери, губернатор оккупированной Далмации Джузеппе Бастиниани и видный деятель Фашистской партии Джузеппе Вольпи сумели бежать из Италии и получили в Швейцарии убежище. Учитывая, что даже менее значительных фашистов теперь отлавливали и казнили, как могли швейцарские власти вернуть их в Италию? Война в Европе закончилась, но мщение было беспощадным. Эдда, самая известная из всех, представляла собой наибольшую проблему.

Сама Эдда следила за развитием событий с нарастающей тревогой. 15 мая она написала доктору Бальзигеру: «Война, слава Богу, закончилась», но, так как ей с детьми возвращаться домой пока явно небезопасно, не могла ли бы она снять себе жилье где-нибудь, возможно, на Женевском озере, где к ней могла бы присоединиться ее свекровь Каролина? Каролина на самом деле пыталась проникнуть в Швейцарию еще в апреле, но в убежище ей отказали и вернули, причем допрашивавший ее полицейский отметил, что «у нее с головой не все в порядке». Эдда, решив, как ни в чем не бывало, забыть свое прошлое, напомнила Бальзигеру, что сама она в политике никогда задействована не была. «Больше, чем, когда бы то ни было, я хочу для себя мирной жизни, но, возможно, это всего лишь фантазия». Ни Бальзигер, ни Репон против этого плана не возражали, согласившись, что ей нужно найти место отдаленное, где она могла бы «свободно бродить», но в то же время выразили обеспокоенность, что если ее новое местопребывание станет известным, то ей могут угрожать «нападки и оскорбления» со стороны итальянцев-антифашистов, укрывшихся в Швейцарии от шпионов Муссолини. Федеральные власти, однако, были непреклонны: Эдде нужно оставаться в Малево.

Жизнь в клинике тем временем становилась все более нестерпимой. Среди пациентов была женщина, жениха которой убили, она ходила по территории и просила всех, кто попадался ей на пути, помочь найти голову, которую ей отрезали немцы. Однажды Фабрицио, стоя у окна, стал свидетелем того, как с верхнего этажа сбросилась и разбилась прямо у него перед глазами больная-шизофреничка. Из трех детей ему в Швейцарии было тяжелее всего, он часто засыпал со слезами. Однажды он прибежал к Эдде из своей школы-пансиона в пижаме и домашних тапочках, замерзший и отчаявшийся. Позднее он говорил, что смерть отца была для него «как землетрясение в сердце», и что он возненавидел деда. Местные жители называли трех детей les trois gamins, трое мальчишек, так как Раймонда подстригала волосы коротко, чтобы быть похожей на мальчика.

И швейцарская пресса, и местные жители, выражая всеобщее отвращение к бывшим фашистам, теперь набрасывались на Эдду со все большей агрессивностью. В деревне пошли слухи, что в день казни отца она нарочно вырядилась в вызывающе яркое красное платье, что она регулярно напивалась, и что ее видели в деревнях и городах по всей Швейцарии. Особенно злобная статья появилась в местной газете Feuille des Amis de Monthey, автор которой никогда с нею не встречался, но написал, что дни свои она проводит в «некоем заведении» в городе, что это за заведение он не уточнял, но намек был очевиден, что она принимала в своей комнате в клинике молодых мужчин и вообще вела себя «скандально». Журналист France Soir с пренебрежением назвал ее «бывшей роковой женщиной Европы, притворяющейся больной и разбитой». А Swiss Die Nation утверждала, что она принимала участие в черной мессе, «оргии, достойной времен Нерона».

Публикации эти стали настолько ядовитыми, что для расследования их из Берна в Малево был отправлен полицейский инспектор по фамилии Мюллер. На самом деле за всю зиму Эдда выезжала из клиники в соседние городки лишь пять раз, в сопровождении приписанной к ней компаньонки, и однажды пообедала с детьми в кафе. Однажды она была на велосипедной прогулке. Да, ее видели гуляющей босиком, и иногда вечерами она бродила по лесу, но обрушившиеся на нее поругания и обвинения ее чрезвычайно огорчали.

Вмешаться пришлось и доктору Репону. 1 июня он представил федеральным властям основанный на многочасовых беседах с Эддой обстоятельный отчет. Это поразительный и на удивление бесхитростный документ. В полном соответствии со своим увлечением психоанализом Репон сводит воедино различные пласты жизни Эдды, разбирая ее отношения с родителями, и обрисованный им портрет выглядит вполне доброжелательным. Эдда, пишет он, «личность одаренная и щедрая, она может быть и преданной, и своенравной». Она очень не хочет доставлять людям несчастье и быстро, и охотно просит прощения. «Интроверт, не очень общительная, сверхчувствительная», она избегает конфронтаций, интриг и борьбы за власть; она также полна неуверенности в себе, и ее «мучает ощущение собственной неполноценности». Он поверил ее заверениям в отсутствии у нее интереса к политике и отметил, что с раннего детства ее учили сторониться вещей, которые ее не касаются. У нее, продолжал он, «довольно ограниченный и странный взгляд» на многие вещи, а также «чувство реальности», которое многим швейцарцам может показаться аномальным, все это вместе может создавать впечатление о ней, как о человеке одновременно наивном и циничном. Перепадами настроения от депрессии к эйфории он объяснял ее кажущуюся странность, отсутствие дисциплины и трудности в понимании ее личности. Но, категорически утверждал он, «она ни в коем случае не Лукреция Борджиа[93] и не Клеопатра».

В том же, что касается семьи, Репон считал, что предоставление убежища Ракеле было бы большой ошибкой: из разговоров с Эддой он понял, что мать ее далеко не безвинная жертва, а женщина, «склонная к интригам и импульсивная». К тому же она играла, пусть и скрытую от стороннего глаза, но важную роль в жизни Муссолини, с ним самим при этом нередко обращаясь, как с идиотом, перед глазами детей и слуг, она могла начать орать на него, уперев руки в боки, как торговка на рынке. Отца Эдда в разговорах с Репоном характеризовала как человека «слабого и властного», с интеллектом провинциального учителя, которого, делал вывод доктор, к любовным авантюрам подталкивала именно такое «жалкое брачное существование». Все это вместе, считал он, оставило на психике Эдды неизгладимый след. Для Эдды же отвержение матери стало своего рода сладкой местью.

С другой стороны, на Муссолини Репон возлагал вину за бессонницу Эдды (в детстве он часто засиживался с нею допоздна), ее привередливость в еде (вызванную унаследованными от него проблемами пищеварения) и прежде всего за ее резкие и буйные перепады настроения. Несмотря на «живой ум, ясность и восприимчивость», она превратилась в «серьезного невротика». Изменив свое мнение относительно ее поведения с мужчинами, он теперь считал ее «абсолютно фригидной». Ее неспособность по-настоящему любить, полностью отдаваться мужчине, была на самом деле «катастрофой» ее жизни и причиной ее чудовищной репутации: она любила дружить с мужчинами, и защитой от них для нее была ее собственная холодность. Из разговоров с нею Репон делал вывод, что, будучи по природе робкой, она ненавидела римское светское общество, в особенности окружавшие ее семью лесть и раболепие. Самым счастливым временем ее жизни, говорила она ему, были годы в Шанхае. «Манеры у нее простые, лишенные претенциозности и без малейшего признака снобизма»; она была настолько чувствительна, что от критики в свой адрес буквально заболевала. Вместо столкновения с реальностью она предпочитала, как страус, засунуть голову в песок.

Отвечая на сложные вопросы Репона о ее детях, Эдда с готовностью признавала, что мать она плохая и дисциплину их поддерживать не в состоянии. Из-за буйного, полного насилия детства она сохранила в себе бунтарский дух подростка, который заставлял ее сопротивляться любым приказам и делал ее неспособной добиться порядка в собственной семье. Коротко говоря, она была «неряшлива, недисциплинированна, своенравна», но в то же время могла быть очаровательной, вдумчивой, внимательной и доброй. Доктор, как кажется, в немалой степени попал под ее очарование.

Эдда говорила Репону, что она презирает и ненавидит отца за то, что он ее обманул и позволил Чиано умереть, и что этого она ему никогда не простит. И все же, заключил психиатр, она к нему глубоко привязана, и смерть его стала для нее сильным потрясением.

Когда федеральные власти, а вслед за ними и пресса прознали о продаже Эддой зарубежным издателям за «колоссальную сумму» семейных документов, кампания за высылку ее из Швейцарии резко усилилась. Журналисты сбежались в Монте и, не имея доступа к Эдде, стали говорить с местными жителями, которые были только рады повторять и приукрашивать и без того красочные слухи и сплетни. Молодой полицейский в деревне созвал собрание по голосованию за высылку. Эдда сказала, что чувствует себя, как футбольный мяч, который пинают все, кому хочется.

Но сама себе она тоже не помогала. После того как Репон счел, что он должен предоставить ей чуть больше свободы, она исчезла на 24 часа с мужчиной, бывшим пациентом клиники. Затем выяснилось, что она связалась с еще одним пациентом, уволенным из армии: смазливым, но никчемным алкоголиком и эпилептиком. Репон чувствовал себя преданным и был в ярости. Под давлением постоянного внимания прессы и угрозы репутации его клиники он написал доктору Бальзигеру гневное письмо с просьбой убрать Эдду из Малево. Она вела себя слишком бездумно, слишком бунтарски, слишком безответственно и, совершенно очевидно, была не в состоянии учиться на ошибках.

На федеральном уровне тем временем разрабатывался план о возвращении домой 45 тысяч итальянских беженцев, оказавшихся во время войны в Швейцарии. На заседании 20 августа было решено, что Эдда должна покинуть страну, но детям ее будет позволено остаться вместе с их гувернанткой фрау Шварц до прояснения ситуации. Эдда протестовала, говоря, что с нею обращаются, как с военным преступником, каковым, очевидно, ее считают швейцарские власти, и написала Даллесу: «Если меня вышлют в Италию, я очень скоро узнаю, что такое смерть». Но дата была уже назначена – 29 августа – и итальянский министр иностранных дел заверил ее, что скорого суда над нею не будет. Как и мать, ее отправят в концентрационный лагерь, «для ее собственной безопасности».

Доктор Репон сжалился и сказал, что она может остаться. Но было уже поздно. Итальянцы приготовились к ее возвращению, а американцы согласились «организовать доставку и прием». Опасения Эдды были ненапрасными. Корреспондент New York Times в Риме писал, что Эдду воспринимают, как «самый центр» фашистского мира общественных и политических интриг, сравнимых только с «эрой Борджиа», и что многие питают к ней личную неприязнь. «Попадись она в руки патриотов, – пророчил он, – ее наверняка ждет та же судьба, что и ее отца».

Вечер 28 августа Эдда провела в станционном буфете Монте с детьми и несколькими друзьями. Проводить ее позволили и оправившемуся от своих ран Пуччи. В половине третьего днем 29-го она села на поезд в Берн; первую часть пути ее сопровождали доктор Репон, Фабрицио и Раймонда, Пуччи и мадемуазель Шварц. В городе Веве на берегу Женевского озера ее с цветами поджидала Вирджиния Аньелли. Во Фрибуре в поезд подсела мадам де Шолле. Все вместе пообедали в вагоне-ресторане поезда.

Доктор Бальзигер, швейцарские пограничники и американская дипломатическая миссия в Берне тщательно продумали все этапы пути. В городе Беллинцона, на границе с Италией, Эдда попрощалась с детьми. Раймонде она подарила свои часы. Как обычно, никаких особых проявлений эмоций на публике не было, они лишь повторили друг другу ставшую семейной мантрой фразу: «Дай бог вам хорошего путешествия, и без ветра». Эдда пересела в поджидавший ее американский джип, на котором она пересекла границу с поднятым шлагбаумом. Вслед за джипом ехал мини-фургон с ее багажом. Присутствовавший при этой сцене инспектор Мюллер отметил, что одета Эдда была «несколько менее эксцентрично, чем она иногда одевалась в Монте», держалась «с большой скромностью и достоинством», без малейшего «отчаяния или уныния». Но, как и обычно, каковы бы ни были на самом деле ее чувства, публично она бы их все равно не проявила.

Куда она едет, Эдду заранее не известили. После трех часов пути по ухабистой деревенской дороге, усеянной следами войны, она оказалась в миланском аэропорту Линате. В городах, через которые они проезжали, она видела нацарапанные на стенах домов надписи: «Фашисты! Помните площадь Лорето!» На следующее утро на самолете ее доставили в город Орвието, где передали в руки итальянцев. Приняли ее холодно. Ей приказали раздеться донага и тщательно обыскали в комнате с открытой дверью. Руководил процедурой тот самый полицейский Полито, который лапал Ракеле по дороге в Рокка делле Каминате.

Полито начал с формального допроса. Кто ее родители? Эдда ответила. Неправда, с пафосом сказал Полито, мы знаем точно, кто ваша мать – намекая на абсурдный слух об Анжелике Балабановой. «Ну что же, – холодно ответила Эдда, – так как в момент рождения я была слишком мала, то точно не помню. Может быть, вы будете так любезны и скажете мне?» Затем на военном самолете ее перевезли в Катанью, и по дороге Эдда смотрела на лежащий внизу Капри. Наконец, Полито согласился рассказать ей о пункте назначения: остров Липари, бывший центр содержания ссылавшихся туда при Муссолини антифашистов, а теперь превращенный в такой же загон для поверженных фашистов. Было 1 сентября, 35-й день рождения Эдды. 33-й она провела с Гитлером, а предыдущий 34-й – как она сама говорила, в сумасшедшем доме.

Липари, самый большой из Липарских или Эольских островов, считался ссыльными лучшим из возможных поселений. На острове был мягкий климат, находилось два порта и несколько разбросанных по холмам деревушек. Единственной промышленным производством было изготовление пемзы. В обилии росли кипарисы, пальмы, эвкалипты, кизиловые и лимонные деревья и кусты каперсов с их характерными пурпурного цвета листьями. Современная жизнь остров практически не затронула. Здесь почти отсутствовали автомобили, асфальтированные дороги и электричество. Жителей было очень мало, поколения обнищавших островитян покидали родные дома в поисках лучшей жизни в Новом Свете. Большинство рыболовецких лодок выходили в море без моторов. Из-за скудного питания липарийцы, и мужчины, и женщины, были с детства худы, но мускулисты и проворны. Спустившись на берег в сопровождении солдат и чиновников с доставившего ее на остров военного сторожевого катера, Эдда шла сгорбленно, опираясь на чью-то руку. Она была бледна и почти высохла, весила всего 42 килограмма. Ей выделили небольшой домик с двумя комнатами; в качестве охраны были приставлены сменяющие друг друга четыре карабинера.

Прошло какое-то время, прежде чем Эдде сообщили о предъявленных ей обвинениях. Они делились на четыре группы: содействие фашизму и «аморальное фашистское поведение»; участие в принятии решения начать войну; дружба с ведущими нацистами и укрепление союза Италии с нацистской Германией; и убеждение Муссолини в том, что нейтралитет был vergogna, позор. Обнаруженные при освобождении Рима записи телефонных разговоров в полной мере вскрыли царившие в высших кругах фаворитизм и кумовство, к которым, как выяснилось, Эдда тоже был причастна: человек в Предаппио, которому она помогла приобрести четыре дефицитных грузовика «Фиат», отблагодарил ее за услугу четырьмя леопардовыми шкурами.

В какой степени различные предъявленные ей обвинения соответствовали фактам, установить довольно трудно. Конечно, Эдда была серьезно вовлечена в политику, и, что бы она ни говорила в свою защиту, в полной мере пользовалась властью и привилегиями, которые эта вовлеченность ей предоставляла. Она также в какой-то период поддерживала дружеские отношения с ведущими нацистами и призывала отца стать на их сторону. Прислушивался ли он к ней? Влияла ли она на самом деле на ход истории? Обвинители отвечали на эти вопросы утвердительно. Как человека, «угрожающего осуществлению демократических свобод», Эдду приговорили в двум годам заключения «под особым наблюдением первой категории». В официальном документе ее вина раскрывалась полнее. Эдда, согласно ему, была причастна к «военной и экономической катастрофе», ставшей следствием вступления Италии в войну, а ее «аморальный образ жизни» сыграл роль в «страданиях итальянского народа». «Будто я Елена Прекрасная[94]», – сухо заметила Эдда, прочтя обвинения.

Опасаясь худшего – что ее, лишившейся защиты отца и мужа, заставят платить за их преступления, и что Липари может оказаться лишь преддверием к скамье подсудимых военного трибунала и к казни, Эдда ринулась отстаивать свою невиновность. Отрицать собственное участие во встречах с ведущими нацистами она едва ли могла, но настаивала, что роль ее при этом была «чисто социальной». В отправленном властям в Риме обстоятельном меморандуме она неоднократно подчеркивала, что была всего лишь покорной женой и дочерью, не интересующейся политикой, но полезной при рассадке гостей на официальных обедах и приемах. Она настаивала, что членом партии не была до тех пор, пока ее в 1936 году не вынудил вступить Стараче. Так как по-немецки она не говорила, указывала она, то и друзей среди нацистов иметь не могла.

Хотя, если этого требовали обстоятельства, Эдда могла легко солгать: в ее натуре, как отмечал доктор Репон, была явная склонность к честности и открытости. К концу меморандума она признавала: «Я искренне верила в победу Германии», и чувствовала, что, раз уж Италия взяла на себя обязательство поддерживать Гитлера, это обязательство нужно было чтить. Но было ли это военным преступлением? Полиция ответила своим сильным докладом, смысл которого состоял в том, что «пороки, капризность и аномальная сексуальность» Эдды не могут быть прощены и забыты. Выпущенная на свободу, она может пробудить «опасное возрождение неофашизма». Хорошо ей говорить, что взятые перед Германией обязательства нужно было соблюдать. Но кто брал эти обязательства? «Не итальянский народ, а клан Муссолини – Чиано».

На одном из собраний в порту, где обсуждалась нехватка продовольствия на острове, Эдду познакомили с Леонидо Бонджорно. Его отец Эдуардо был коммунистом, играл на тромбоне и владел небольшой лодочной станцией. В 1929 году он помог бежать из заключения на острове антифашисту Карло Россели и его друзьям-антифашистам. Леонидо, тоже член Коммунистической партии, приехал домой ненадолго – он служил в составе Альпини, альпийских стрелков, в Греции и Италии, а потом присоединился к партизанам на севере. «Раненая ласточка» – такое впечатление, вспоминал он, Эдда произвела на него во время первой встречи. Леонидо было 34, на год меньше, чем ей, у него был диплом экономиста, он говорил на нескольких языках, был умен, остроумен, ироничен и обладал железной волей.

Вскоре после первой встречи Эдда отправила ему записку с вопросом, не хочет ли он нанести ей une petite visite, короткий визит? Она пребывала в грустном, меланхолическом настроении и жаждала услышать «фантастические, нежные, веселые, смешные истории». Придя, он застал ее в постели под сеткой от комаров, сперва смутился, но остался. Они начали разговаривать. В Леонидо, среди других качеств, были тепло, живость, способность понимать собеседника – все то, чего Эдда так долго была лишена. Они стали писать друг другу письма – по-итальянски и по-французски. Она называла себя Элленика, он стал Балардо по имени лошади из «Неистового Роланда»[95]. Он рассказывал ей о своей недавней несчастной любви, она же поддразнивала его за слишком серьезное к этому отношение. Он осыпал ее цветами. Она говорила, что не склонна отдавать себя кому бы то ни было, так как больше всего ценит «внутреннюю чистоту». Они посылали друг другу китчевые почтовые открытки и говорили о Гомере; Леонидо читал ей наизусть длинные пассажи из «Одиссеи».

У семьи Бонджорно была вилла – намного больше и комфортабельнее выделенного Эдде домика – с побеленными стенами и террасой в саду. Ей позволили туда въехать, и она окрестила дом «маленький Мальмезон», по названию резиденции императрицы Жозефины, жены Наполеона, под Парижем. И хотя оба они относились к развитию своих отношений с большой осторожностью – что, в конце концов, могло быть менее уместным, чем любовь между коммунистом и нераскаявшейся фашисткой? – разговоры вскоре переросли в любовную связь. Леонидо возил Эдду на лодке купаться на пляж Лазоретто, где, к изумлению островитян, она в бикини часами нежилась на солнце. Однажды он угольным карандашом нарисовал ее обнаженной и вставил портрет в рамку из красного дерева. Эдда боялась, что выглядит старой, и нравились ей в этом портрете только ноги. Доброта Леонидо ее привлекала, а искренность и безыскусность были для нее в новинку.

Однажды утром они отправились на соседний остров Вулькано, где песок был черным, и воздух пах серой. Охраняющие ее полицейские держались в почтительном отдалении. «Элленика чиста», – говорил о ней Леонидо, имея в виду, что она содержит себя в чистоте и свободе не только от религиозных догм и любых принципов морали, но и от «определенного склада ума и ужаса перед свободой в любви». Окруженная его любовью и нежностью, Эдда расцвела. Она принимала грязевые серные ванны, набрала вес и загорела на солнце. Распущенные волосы и непритязательная простая одежда очень ей шли. Однажды ночью они танцевали фокстрот на пустой сцене деревенского театра.

Отношения между ними не всегда были гладкими. Трудно было найти двух более разных людей: Леонидо был разговорчив, полон планов и оптимизма; Эдда беспокойна, погружена в раздумья, затравлена. Она скучала по детям и жаловалась на свой приговор. Настроение ее могло внезапно ухудшиться, она впадала в ярость и отчаяние. Леонидо – сицилиец, солдат, партизан, привыкший к простым отношениям – перед ее своенравностью и неуверенностью в себе терялся; но успокаивал ее и призывал к терпению. Она умоляла его любить ее, придать ее силы и проявлять нежность. Это была другая Эдда, любящая и открытая, свободная от необходимости постоянно играть какую-то роль, незнакомая, возможно, даже самой себе.

В июне 1946 года Пальмиро Тольятти, лидер Коммунистической партии и министр юстиции в широком послевоенном коалиционном правительстве, внезапно объявил амнистию за большую часть фашистских преступлений. Эдда ужинала в ресторане в порту, когда появившиеся охранники сказали ей, что она в списке тех, кто подлежит немедленному освобождению. Она провела в ссылке лишь десять месяцев из своего двухлетнего приговора. Как и всегда на людях, новость эту она восприняла внешне бесстрастно. Она была не так уж и довольна; на Липари ей все нравилось, островитяне к ней потеплели и с симпатией относились к своей «элегантной» гостье. Но она была свободна. И наверное, впервые, насколько она могла себя помнить, за ней здесь не следили, не шпионили и не контролировали каждый ее шаг.

Леонидо предложил ей поехать в Рим, разобраться в ситуации и готовиться к возвращению детей. Она надеялась – представляла себе – что найдет там друзей, но на самом деле мало кто захотел с нею встречаться. Вирджиния Аньелли, так помогавшая ей в прошлом, недавно погибла в автомобильной катастрофе в Пизе. Эдда скучала по Леонидо и по «голубым водам Липари». В Риме, писала она, «ощущение такое, будто живешь в огромном сумасшедшем доме. Все перевозбуждены, дерганые, нервные, запыхавшиеся». Она надеялась, что Леонидо скучает по ней, «была несчастлива и съедаема ревностью».

В полиции Эдде сообщили, что въезд в Швейцарию ей запрещен. Вместо этого детей привезли в дом к Каролине в Понте-а-Мориано. По дороге они спали на багажных полках и рассматривали в окно разрушенную страну. Эдда не видела их почти год. По счастью, от слуха о том, что Фабрицио хотел покончить с собой – ложного – ее уберегли. Приехали к ней они довольно дикими, непослушными, учиться не хотели, и рядом с ними она ощущала беспокойство и подавленность. Местные жители не скрывали своей неприязни к ней, и комиссар полиции в Лукке прямо сказал ей, что для собственной безопасности ей лучше эмигрировать. «Дорогой друг, – писала она Леонидо, – настанет ли для меня, когда бы то ни было, минута покоя? Сможет ли ласточка когда-нибудь свить себе гнездо?» В письмах она обращалась к нему «мой самый дорогой и единственный коммунист» и называла его своим «женихом».

В октябре она коротко съездила к Леонидо – об их связи пресса загадочным образом оставалась в неведении – а оттуда направилась на Искью навестить мать. Они не виделись и не говорили друг с другом с тех пор, как Ракеле настойчиво добивалась смерти Чиано. Эдде казалось, что она никогда больше не будет говорить с матерью, но нищета, в которой пребывала Ракеле, ее тронула. В домике, где она жила, почти не было мебели, двери не закрывались, потолок обваливался, хотя Ракеле заверяла ее, что по сравнению с тем, как они жили вначале, теперь это «розы и цветы». Мучительные разговоры матери о последних днях Муссолини Эдда слушала с грустью и чувством вины за то несчастье, которое принес ему разрыв с дочерью. «Я тоже, – говорила она Леонидо, – плакала». «Элленика, – писала она, – переполнена грустью».

Романо стал проявлять настоящий талант джазового музыканта, и, несмотря на замкнутость Анны-Марии и почти фанатичную погруженность ее в комиксы, дети между собой ладили и дружили. Островитяне к Ракеле относились хорошо. Узнав, что вдова Бруно Джина утонула в озере Гарда, Эдда написала матери: «Как только ты начинаешь чувствовать опору под ногами, тебя настигает еще один удар… Если хочешь держаться, то нужно одеваться в красное и петь. И никогда нельзя плакать, даже если сердце у тебя разрывается».

Леонидо уезжать с Липари не собирался, а у Эдды с детьми будущего там не было. Она еще несколько раз туда приезжала, еще они тайно встречались на материке, но тон писем Эдды становился все более тревожным. Леонидо посылал ей открытки с объяснениями в любви по-английски и по-французски. Однажды Эдда встретилась на ужине с братом Леонидо Джованни, и в ходе приятных воспоминаний и сплетен о Липари он, как бы между делом, поведал ей, что у Леонидо появилась другая женщина. Ревность для Эдды была не в новинку, она говорила, что научилась укрощать ее еще много лет назад в Шанхае. Но с этим ей было трудно справиться. «Поедем со мной, – написала она ему – не отбрасывай счастье, которое подарил тебе Бог. Такой дар достается редко. И никогда не повторяется. Оставь остров. Семью. Твою невесту. Любовь не знает сожалений». Никогда прежде Эдда не писала с такой обнаженной нежностью: «Я хочу коснуться своими губами твоих и шептать: “Я люблю тебя”».

На какое-то время их переписка прервалась. У Эдды стали выпадать волосы, чем дальше, тем больше, и ее парикмахер предложил ей обрить голову, пока она совсем не облысела. Без волос сходство ее с отцом стало поразительным. Один локон она отправила Леонидо, назвав его «реликвией», и стала носить тюрбаны, которые шли ее красивому худому лицу. Затем волосы вновь стали отрастать, как она шутливо говорила, «с неофашистской энергией». Но Леонидо по-прежнему по большей части хранил молчание. Между ними установился «ужасный ледяной барьер». «Говорят, – писала она, – что молчание – золото, но это преувеличение». И потом: «Все темно и грустно… на плечах у меня огромная тяжесть. Я отчаянно одинока… нервы натянуты до предела, и сердце трепещет».

Разрыв, однако, не был полным. Они продолжали время от времени писать друг другу и иногда даже встречались. Леонидо женился на своей подруге, его избрали в местный совет, и он занялся политикой. Много лет спустя, в память об их любви, на стене одного из домов на Липари была выгравирована надпись из «Одиссеи», где Цирцея объясняет Одиссею, почему ему невозможно вернуться на Итаку. И подпись: «Элленике – Л. Б.»

Эдда вернулась на Капри. Окружавшие остров мины были расчищены, рестораны открылись, и на остров вновь потянулись туристы. Вечерами на главной площади возобновились гулянья, в Голубом гроте подолгу купались. Главная пьяцца опять стала «всемирной гостиной». Не все встретили Эдду и ее детей радушно, но преданный ей ювелир по прозвищу Шантеклер[96] сделал все, чтобы скрасить их пребывание на острове, а бармен отеля «Квисисана» снабдил их карточками, в которых отказало государство. Эдда начинала, как она писала Леонидо, снова жить, и жить «даже совсем неплохо», пусть даже и испытывая скуку от того, что она называла «чудовищным счастьем». Но Эдда ведь всегда к счастью относилась с глубоким подозрением. Как она говорила, la felicità abbrutisce – счастье притупляет и убивает «борьбу за жизнь».

Зиму 1946 года Эдда провела в Риме, но Рим конца 40-х был городом бедным и злым, пытавшимся оправиться от двадцати лет фашизма и восьми месяцев нацистской оккупации. Не все старые счеты были сведены, и почти ничего не делалось для наведения порядка в обнищавшем и разрушенном войной городе. В семьях, расколотых на фашистов и антифашистов, продолжались разборки. Ойген Дольман, содержавшийся теперь в лагере в плену у союзников, говорил британскому офицеру о хорошо знакомом ему римском обществе конца 30-х годов, что он «никогда не видел с такой готовностью проституирующей социальной группы». Леонидо Эдда говорила, что, оглядываясь назад, видит только заполненную могилами пустыню, а глядя вперед – лишь бушующее штормовое море. Она была права: штормовых времен впереди было много.

Витторио все еще скрывался, готовился уехать из Италии и начать новую жизнь в Аргентине. На прощальный семейный пикник на развалинах Помпеи собрались Ракеле, Анна-Мария, Романо и Эдда. После смерти Чиано и Муссолини все вместе они не встречались. Витторио пришел в гриме, в сутане священника и красной бейсбольной кепке. Настроение было настороженным, и в свойственной клану Муссолини манере говорили немного.

Для Эдды главным был теперь вопрос, где ей жить с детьми. Квартиры на Виа Анджело Секки были арестованы, а виллу на Капри конфисковали союзники, и Эдда затеяла серию судебных процессов против правительства, пытаясь отстоять право на собственность. Она начала страдать от, как она это описывала, «юристофобии». La figlia della povertà, дочь нищеты, как называл ее отец, бедной она больше не была, что бы сама о себе она ни говорила. Только лишь отправленная ей Муссолини сумма от продажи Il Popolo d’Italia составляла пять миллионов лир.

Рим переполняли судебные тяжбы. В ходе процесса defascistazione, дефашизации, возобновила свою работу комиссия по расследованию незаконно нажитого фашистами имущества, и оставшиеся в живых члены семей герарков, как и Эдда, боролись за возвращение себе хотя бы части прежней собственности. Вдова Фариначчи, родители и сестра Кларетты хотели вновь прибрать себе принадлежавшие им когда-то виллы, фермы, многоквартирные жилые дома, акции, драгоценности и произведения искусства, владение которыми было спрятано за анонимными кодированными банковскими счетами и подставными компаниями. Их адвокатам хватило дел на многие десятилетия.

Встал также и вопрос о розыске армии тайных шпионов, информаторов и шантажистов, которые снабжали OVRA порочащей и компрометирующей информацией и в огромной мере способствовали моральному разложению фашистской Италии. В отличие от нацистской Германии или Советского Союза, где имена информаторов и доносчиков фиксировались и сохранились в документах, в Италии 80 процентов этих людей были анонимными. Вскоре после освобождения Рима вышел приказ об аресте всех сотрудников OVRA и агентов секретных служб. Был составлен список из 815 имен, без указания должностей, возраста, класса и работы, которой они занимались, – от проституток до генералов, от носильщиков до священников – но большинство из них сумели избежать ареста благодаря широко использовавшейся системе псевдонимов и тайных имен. Папки с документами загадочным образом терялись и исчезали. На судебных процессах подсудимые и свидетели давали ложные показания или утверждали, что не помнят деталей. В общей сложности по всей Италии было вынесено всего 162 обвинительных приговора, и многие из тех, кто попал в тюрьму, вскоре были освобождены. В июле 1946 года правительственная Gazzetta Ufficiale опубликовала список из 622 имен информаторов – с датами рождения и даже адресами, – но в хаосе послевоенной Италии это мало кого уже волновало. Объявленная Тольятти амнистия фашистским коллаборационистам, сократившая сроки заключения многим и полностью отменившая их остальным, была еще одним шагом к национальному забвению.

Еще когда умер его брат Арнальдо, Муссолини писал, что было бы слишком самонадеянно полагать, что самого его оставят в покое после смерти: «На могилах лидеров великих трансформаций, называемых революциями, покоя быть не может». Мрачная и жуткая история его собственных останков – тому лучшее подтверждение. Эдду и Ракеле мучила мысль о том, что место захоронения Муссолини им неизвестно. На неоднократные запросы им отвечали, что их проинформируют, «как только улягутся политические страсти».

Затем в апреле 1946 года Ракеле прочла в газете, что гроб с его телом захоронен в могиле за номером 384 на кладбище Муссоко на окраине Милана – но без части мозга, которую американцы извлекли для медицинских исследований. И это было только начало. Она узнала, что однажды ночью фашисты-экстремисты эксгумировали тело, возмущенные, как они говорили, «актом каннибализма» по отношению к дуче, и утверждавшие, что «из любви» они не могут оставить его там, где он лежит. Полусгнивший труп был тяжел, гробокопатели везли его по кладбищу на тележке, в какой-то момент голова запрокинулась в сторону, и они уронили тело на землю. Они также сняли с ноги Муссолини один сапог, чтобы впоследствии облегчить опознание. Несколько месяцев труп пролежал в каком-то доме в деревне, после чего хозяин его был арестован. Тело Муссолини к тому времени, правда, уже похитили два монаха, которые утащили его в резиновых мешках, положили в обернутый листами пластика ящик, а ящик спрятали под алтарем картезианского монастыря Чертоза в провинции Павия. Через какое-то время монахи согласились передать прах властям при условии, что он будет захоронен по подобающему христианскому обряду. Полиция, однако, ящик вновь спрятала, наклеив на него надпись «Документы провинции», а Эдда и Ракеле на свои запросы получали все тот же ответ: огласить место захоронения Муссолини означает сделать его объектом политических манифестаций.

Наряду с борьбой за возвращение тела отца Эдда была занята разбирательством с дневниками Чиано, которые хоть и были теперь готовы к публикации, но оказались в центре изрядной путаницы. Когда в июне 1945 года Дона Панчино допрашивали американцы, он сказал им, что действовал как немецкий шпион, рассчитывая на деньги и продвижение в церковной иерархии. Но это, он скоро признался, было ложью, и на самом деле он хотел добыть дневники для Муссолини, используя их как предмет торговли в последние месяцы существования Сало. Дуче тоже считал их ценными для себя.

По мере начала публикации дневников и на итальянском, и на английском языках у читателей и критиков стали возникать вопросы, ответы на которые так никогда и не были получены. В какой степени сам Чиано правил записи, пересматривал или переписывал, в том числе и вставленные на место утерянных страницы, с целью выставить себя в наиболее благоприятном для него свете? Знавшие его, задавались вопросом, как мог человек, в их представлении столь фривольный, вести такой четкий, ясно написанный отчет о годах, наполненных неуверенностью и хаосом. И в какой мере он вел двойную игру, обхаживая по очереди и лидеров Оси, и союзников, пока победитель не выявился? Человек, представавший со страниц дневника, выглядел, безусловно, более симпатичным, проницательным и серьезным, чем репутация Чиано, но в то же время на удивление равнодушным к огромному числу жертв со стороны итальянских солдат и тяжелейшим условиям, в которых они находились во время войны, за которую он как министр иностранных дел должен был тоже нести по меньшей мере часть ответственности.

Геббельс как-то заявил, что именно Чиано, а не Гранди был лидером заговора против Муссолини. В дневниках утверждалось обратное. Чиано, находившийся поначалу в полном подчинении у Муссолини, искренне хотел не допустить вступления Италии в войну на стороне Оси; но, когда дело дошло до переворота, он не сумел просчитать его последствия как для Италии, так и для себя самого. Проницательный и опытный Франсуа-Понсе, ознакомившись с дневниками, как и Чиано, считал их верно отражающими ход событий и «реальность в понимании Чиано, то есть окрашенную его ощущениями и предрассудками».

Дневники, которые столь настойчиво стремились получить и союзники, и немцы, и за которые столь отчаянно держалась Эдда, рассчитывавшая, что они станут предметом бартерной сделки за жизнь Чиано, в конечном счете никаких серьезных открытий и разоблачений в себе не содержали. В них не было ничего, что могло бы изменить ход войны. Но они показали тщетность усилий либеральных западных демократий по удержанию Италии от союза с Германией. «В них, – писал в длинном предисловии к английскому изданию британский журналист Малькольм Маггеридж, – содержится вся печальная структура предвоенной Европы, умиротворители и умиротворяемые в едином движении к неизбежности греческой трагедии взаимного уничтожения». А как портрет Муссолини, с его внезапными приступами гнева, его сентиментальностью, капризностью, нарциссизмом и вспышками озарения, они не имеют себе равных. Люди, которыми он окружал себя, – «безмозглые, эгоистичные, трусливые, продажные и преступные» – предстают на их страницах в самом неприглядном виде. Чиано гордился своими дневниками. Но поразительны они и в другом: за исключением нескольких, мимоходом сделанных замечаний, упоминания об Эдде во многих сотнях дневниковых записей почти полностью отсутствуют.

Так как публикация дневников вызвала поток враждебной по отношению к ней прессы, Эдда умоляла мать не разговаривать с журналистами. Но в феврале 1946 года Ракеле, все еще находясь на Искье, согласилась дать интервью журналисту по имени Бруно д’Агостини. И, начав говорить, остановиться уже не могла. Четыре дня она изливала всю свою жизнь, свои страхи, воспоминания, вновь переживая и свое детство, и жизнь на вилле Торлония, и Сало. «Мой муж, – говорила она д’Агостини, – казался львом, но, на самом деле, учитывая все, был он un pover’uomo, просто беднягой».

Как и Эдде, Ракеле вскоре было разрешено вернуться жить на материк. Она боролась за возвращение себе виллы Карпена, и, когда борьба эта увенчалась успехом, посвятила себя превращению виллы в храм поклонения прошлому. Она держала там кур и кроликов, опять стала говорить по-романьольски и какое-то время содержала ресторан, в котором подавали тальятелле а-ля Ракеле. Маленького роста и хрупкая на вид, она оставалась, как всегда, сильной и решительной. В округе ее называли донна Ракеле.

Эдде тоже удалось вернуть себе часть ее собственности, она выкупила у правительства квартиры на Виа Анджело Секки и виллу на Капри. Вилла была в разрушенном состоянии, грязная, все ценности разграблены. Деньги на ее восстановление Эдда получила, продав через Шантеклера принадлежавший Чиано орден Благовещения. Она, как всегда, была такой же дерзкой и непримиримой: когда местный муниципалитет переименовал ведущую к ее дому дорогу Viale della Liberazione, Аллея Освобождения, она поздно ночью вышла на улицу и сорвала табличку.

Весной 1947 года Верховный суд Италии ретроспективно оправдал Чиано по всем обвинениям в преступлениях против итальянского государства, постановив, что он, наоборот, достойно проявил себя в «борьбе против немецких захватчиков». В знаменательном, практически невероятном, развороте он был полностью «реабилитирован», и имя его включено в число «мучеников войны за освобождение».

Когда Эдда вернулась в Рим, ей было всего 36 лет. С нею были дети, еще школьного возраста. Она раскладывала солитер, читала, решала кроссворды, путешествовала, держала в доме йоркширского терьера и сиамского кота Пиппо, которому из поездок присылала почтовые открытки, наказывая служанке выкладывать их перед ним на полу, чтобы он мог их обнюхивать. Она обещала себе, что займется спортом, но надолго ее не хватило. Спала она плохо. «Я пишу, я мечтаю, я пью, я курю, – писала Эдда Леонидо – и до рассвета не могу заснуть. Все это плохо. Особенно для кожи, не говоря уже о сердце и печени». Она по-прежнему была суеверна: боялась черных котов, шляп на кровати, зонтов в доме, рассыпанной соли; ее бесили громкий шум, зануды и ограничения скорости. В гневе она швырялась вещами. Готовить Эдда так и не научилась, но благодаря двум служанкам в доме всегда была превосходная еда. Материнским своим обязанностям она по-прежнему уделяла не много времени, говоря, что рассматривает себя скорее как друга детей, и свекрови рассказывала, что хочет вырастить их «циничными и бесчувственными», чтобы они могли защитить себя от негостеприимного, чуждого мира. Они называли ее Эдда или Эддацца и иногда l’Aquilaccia, королева гор, способная летать даже тогда, когда мир вокруг рушится.

В квартире на Виа Анджело Секки Эдда почти ничего не поменяла: там были те же голубые фарфоровые тарелки из Пекина, ширмы из Шанхая, древнеримская скульптура и портрет Чиано работы де Кирико. К этому она добавила котов: из керамики и бронзы, а также чучело кота с голубыми стеклянными глазами, которое она сумела спасти во время кораблекрушения судна Красного Креста у берегов Албании. Повторно замуж Эдда не вышла. Готовя себя, как она говорила, к спокойной старости, она занялась игрой на фортепиано, стала учить русский язык и играла в гольф, но надолго все эти занятия ее не увлекали. У нее остались кое-какие старые друзья, с которыми она играла в нарды, канасту и кункен[97], хотя среди старых приятелей были и такие, кто, завидев ее, переходил на другую сторону улицы, чтобы избежать встречи. На людях Эдда держалась холодно и иронично, поражая слушателей своей незаурядной памятью. Иногда она хорошо отзывалась о Гитлере, а об отце говорила, что его величайшей ошибкой стал соблазн попасть под обожание итальянцев. Она была, безусловно, одинока.

9 мая 1944 года король Виктор Эммануил после 46 лет пребывания на троне отрекся от престола. Его сын Умберто, генерал-лейтенант королевской армии, процарствовал только 34 дня; в июне 1946 года итальянцы 12,7 миллиона голосов против 10,7 миллиона проголосовали за превращение Италии в республику. Дочь короля принцесса Мафальда, в хаосе перемены политических альянсов Италии в 1943 году, попала в руки немцев и умерла в Бухенвальде. Помрачневший и потерянный король вскоре после войны скончался в Египте в 1947 году; королева Елена пережила мужа на пять лет.

К концу 40-х годов Чинечитта вновь расцвела: здесь снимались фильмы о жизни бедных и угнетенных, определившие господство неореализма в итальянском кино послевоенных лет. Снимались и пышные зрелищные картины типа американского фильма «Камо грядеши»[98], для которого были пошиты 32 тысячи костюмов. Но для томных звезд-красоток 30-х годов в неореализме ролей не было, и большая часть их оказались забыты. Любовница Паволони Дорис Дуранте пыталась покончить с собой, но неудачно. Звездная пара Освальдо Валенти и Луиза Ферида (Манфрини), «денди и крестьянка», оказались в пронизанной насилием Республике Сало, были захвачены и расстреляны партизанами. Луиза тогда была на втором месяце беременности.

Изабелла Колонна королева расцветавшего под патронажем Чиано «Малого Трианона», плавно перешла на роль светской королевы новой республики. Аристократия, как вынесенный приливом фашизма на песчаный берег мусор, растворилась, будто ее никогда и не было, как не было и семейства Чиано с их вульгарностью и жаждой успеха. Как и многое другое в послевоенной Италии, они были подвергнуты забвению. Почти никого не интересовал лихорадочный поток мемуаров. Фашизм был отброшен, как случайный выверт истории, который все стремились забыть.

Эдда придерживалась данного себе зарока не говорить с журналистами, и ее бесили бесконечные злобные рассказы о Муссолини, появлявшиеся из уст и из-под пера работавших на него водителей, секретарей и слуг. Матери она сказала, что все эти люди «выплевывают яд». Молчала она, когда стали выходить мемуары и автобиографии многочисленных дальних родственников. Молчала и когда обожаемые итальянцами иллюстрированные журналы типа Gente, Tempo, Epoca и другие стали публиковать бесчисленные статьи о жизни семей Муссолини и Чиано. Лишь в 1959 году Эдда смягчилась и согласилась говорить, желая, наконец, «рассказать все как было» и доказать, что она никогда не была pazza isterica, безумной истеричкой. «Мы никогда не любили эксгибиционизм, – сказала она в интервью, – и еще меньше мы любили сентиментальность».

До конца своих дней Эдда отказывалась верить, что Чиано и те, кто был расстрелян вместе с ним, предали свой народ. Ее муж, говорила она, оставался верен своим идеалам, поддерживал «Стальной пакт», когда считал его нужным и полезным для Италии, и пытался удержать Италию от вступления в войну, когда считал, что воевать ей не следует. «Судьбу невозможно изменить. Ты ищешь аргументы, ты борешься, ты мучаешь себя сомнениями о том, что правильно, а что нет. Ты стараешься сделать как лучше и иногда ошибаешься». Как она выживает? «Читаю. Думаю. По большей части с гордостью». Она всегда, говорила она журналисту, хотела отличаться от других, она не родилась, чтобы быть «обычной, малозаметной, идеальной женщиной».