У шестерых молодых мексиканцев были разные мечты о счастье, но равно не было денег и презентабельного вида. Однако у них был одинаковый размер и вес, и поэтому они смогли в складчину купить один шикарный летний костюм цвета ванильного мороженого. И вся жизнь чудесно изменилась.
1.0 — создание файла, вычитка, дизайн обложки, аннотация —
На улицы города после жаркого летнего дня опускались сумерки; у бильярдной, из которой доносилось приглушенное постукивание шаров, трое молодых парней — выходцев из Мексики дышали теплым воздухом и разглядывали мир. Иногда они обменивались словами, иногда не говорили ничего, а просто наблюдали, как мимо них проносились автомобили, будто черные пантеры по горячему асфальту, или смотрели на троллейбусы, которые появлялись внезапно, разбрасывая искры, и с грохотом уносились в тишину.
— Да, — вздохнул наконец Мартинес. Он был самым молодым из троих, и печаль его была легка, как юность. — Мировой вечер, а? Просто мировой.
Когда он наблюдал за миром, тот приближался к нему, потом уплывал вдаль, потом снова оказывался прямо перед ним. Прохожие, почти наступавшие им на ноги, вдруг оказывались на другой стороне улицы. Дома, стоявшие бог знает как далеко, вдруг наклонялись над ним. Но большую часть времени все — и люди, и дома, и машины — оставались далеко на краю мира, и к ним нельзя было прикоснуться. В этот тихий теплый летний вечер лицо у Мартинеса было холодным.
— В такие вечера хочется… так много.
— Хотеть, — сказал второй парень, Вилланазул, громко читавший книжку у себя дома, но на улице говоривший только шепотом, — это пустое времяпрепровождение безработного.
— Безработного? — воскликнул Ваменос, тот, который был небрит. — Послушайте-ка его! У нас нет ни работы, ни денег!
— И поэтому, — сказал Мартинес, — у нас нет друзей.
— Правильно. — Вилланазул уставился в сторону зеленой площади, где мягкий летний ветерок раскачивал пальмы. — Знаете, чего я хочу? Я хочу пойти на эту площадь и поговорить с бизнесменами, которые собираются там вечерами и говорят о важных вещах. Но кто из них будет слушать меня, бедняка, одетого так, как одет я? И поэтому, Мартинес, мы имеем друг друга. Дружба бедняков — настоящая дружба. Мы…
В этот момент мимо них прошествовал красивый молодой мексиканец с ухоженными тонкими усиками. На каждой из его беспечных рук висело по девице.
— Madre mia! — ударил себя по лбу Мартинес. — Как это он умудрился завести себе сразу ДВУХ подружек?
— Это все из-за его классного летнего костюма. — Ваменос пожевал грязноватый ноготь своего большого пальца. — Он выглядит здорово.
Мартинес наклонился, чтобы получше разглядеть удаляющуюся троицу, а потом — дом на другой стороне улицы, из окна четвертого этажа которого высоко над ними выглядывала красивая девушка; ее темные волосы слегка шевелил ветер. Она всегда была там, то есть она была там вот уже шесть недель. Он кивал ей головой, он поднимал руку, он улыбался, он подмигивал ей, он даже кланялся ей, когда встречал ее на улице, на лестнице, заходя в этот дом к друзьям, в парке на окраине города. Даже теперь он поднял руку и пошевелил пальцами. Но красавица лишь позволила ветру шевелить ее темные волосы. Он не существовал для нее. Он был ничто.
— Madre mia! — Он посмотрел вслед заворачивающему за угол парню с двумя подружками. — О, если бы у меня был такой костюм. Мне и деньги были бы ни к чему, если бы я ВЫГЛЯДЕЛ в порядке.
— Я бы предложил тебе, — сказал Вилланазул, — встретиться с Гомесом. С месяц назад он говорил какие-то глупости про одежду. Я ему ответил, что я согласен, чтобы он только отвязался. Этот Гомес…
— Друг, — сказал тихий голос.
— Гомес! — Все обернулись и уставились на него.
Загадочно улыбаясь, Гомес вытащил из кармана бесконечную тонкую желтую ленточку, которая затрепетала и запорхала на теплом ветру.
— Гомес, — сказал Мартинес, — зачем тебе портновский метр?
Гомес просиял:
— Чтобы измерять скелеты.
— Скелеты?!
— Погоди. — Гомес окинул Мартинеса взглядом. — Caramba! Где же ты был раньше! Дай-ка я измерю ТЕБЯ!
Мартинес с интересом наблюдал, как Гомес вытянул его руки, приложил к ним метр, измерил его ноги, обхватил метром грудь.
— Стой спокойно! — закричал Гомес. — Руки — превосходно. Ноги — грудь — perfectamente[1]. Теперь быстро рост! Так! Точно! Пять футов и пять! Ты принят! Руку! — Покачивая руку Мартинеса, он вдруг остановился. — Постой, а у тебя есть… десять бумажек?
— У меня есть! — Ваменос помахал несколькими измызганными долларами. — Гомес, измерь меня!
— Вот… все, что у меня есть на этом свете, — девять долларов и девяносто два цента. — Мартинес пошарил по карманам. — И этого достаточно для нового костюма? Почему?
— Почему? Да потому, что у тебя подходящий скелет, вот почему!
— Сеньор Гомес, я едва знаю вас и…
— Едва знаешь меня? Да нам теперь придется жить вместе! Идем!
Гомес исчез в бильярдной. Мартинес, сопровождаемый вежливым Вилланазулом и подталкиваемый сгорающим от любопытства Ваменосом, вошел следом.
— Доменикес! — сказал Гомес.
Доменикес, разговаривавший по телефону-автомату, подмигнул им. Из трубки мышиным писком доносился женский голос.
— Мануло! — сказал Гомес.
Мануло, не отрывая ото рта булькающей бутылки, повернулся к ним. Гомес показал на Мартинеса.
— Наконец мы нашли нашего пятого добровольца.
Доменикес сказал: «У меня свидание, не приставай…» — и замер. Трубка выпала из его руки. Его маленькая черная записная книжечка, заполненная именами и телефонами, исчезла в кармане.
— Гомес, ты?..
— Да, да! Давай деньги, сейчас! Andale![2]
Из болтающейся трубки теперь слышалось змеиное шипение.
Доменикес с беспокойством взглянул на нее.
Мануло в руке взвешивал пустую бутылку и разглядывал вывеску винного магазина на другой стороне улицы.
Затем оба с большой неохотой положили по десять долларов на зеленую материю бильярдного стола.
Вилланазул, удивленный, сделал то же самое, потом Гомес, подбадривая Мартинеса. Мартинес отсчитал свои мятые бумажки и мелочь. Гомес схватил деньги и принялся размахивать ими, как покерист, выигравший на флеш ройяль.
— Пятьдесят бумажек! Костюм стоит шестьдесят! Все, что нам надо, — десять бумажек!
— Подождите, — сказал Мартинес. — Гомес, так речь идет об ОДНОМ костюме? Uno?[3]
— Uno! — Гомес поднял вверх палец. — Один — замечательный, цвета белого мороженого летний костюм! Белый-белый, как августовская луна!
— Но чей это будет костюм?
— Мой! — сказал Мануло.
— Мой! — сказал Доменикес.
— Мой! — сказал Вилланазул.
— Мой! — закричал Гомес. — И твой, Мартинес. Ну-ка, ребята, покажем ему. Стройся!
Вилланазул, Мануло, Доменикес и Гомес прижались спинами к стене бильярдной.
— Мартинес, ты тоже с того конца становись! А теперь, Ваменос, положи-ка этот кий нам на головы!
— Ясно, Гомес, ясно.
Мартинес, стоявший в линейку со всеми, почувствовал, как кий стукнул его по макушке, и высунул голову, чтобы посмотреть, что же дальше. «Аа-а!» — выдохнул он.
Кии лежал строго горизонтально на их головах, словно приклеенный, лежал, как его положил туда ухмыляющийся Ваменос.
— Мы все одного роста! — сказал Мартинес.
— Точно! — Все рассмеялись.
Гомес принялся носиться вдоль шеренги, примеряя там и сям свой желтый портновский метр, чем развеселил компанию еще больше.
— Уж будь уверен, — сказал он. — У меня ушел целый месяц, четыре недели, подумать только, чтобы найти четырех ребят точно такого размера, что и я. Целый месяц я носился с этим метром. Иногда попадались ребята ростом ровно пять и пять, но у них на костях было или слишком много, или слишком мало мяса. Иногда попадались чересчур длинноногие или короткорукие. Иногда — ну просто сплошные кости! Вот ей-ей! Зато теперь… Нас пятеро, и у всех плечи, грудные клетки, талии, руки — все одинаково. А вот вес? Ну-ка, ребята!
Мануло, Доменикес, Вилланазул, Гомес и, наконец, Мартинес по очереди встали на весы, которые, после того как все еще улыбающийся Ваменос щедро опускал в отверстие очередную монетку, выбрасывали через щелку проштемпелеванную карточку. С бьющимся сердцем Мартинес читал карточки.
— 135 фунтов… 136… 133… 134… 137… просто чудо!
— Нет, не чудо, — сказал Вилланазул, — это Гомес…
И они все улыбнулись этому гению, который обнял их всех сразу.
— Ну, не молодцы ли мы? — удивлялся он. — У всех один и тот же размер и одна и та же мечта — костюм. И теперь каждый из нас будет выглядеть красавцем по крайней мере один день в неделю, а?
— Я не выглядел прилично бог знает сколько лет, — сказал Мартинес. — Девчонки просто в стороны разбегаются.
— Больше они не убегут, они теперь просто с места не сойдут, — сказал Гомес, — когда увидят тебя в этом легком цвета белого мороженого летнем костюме.
— Гомес, — сказал Вилланазул, — позволь мне спросить у тебя одну вещь.
— Конечно.
— Когда мы купим этот замечательный цвета белого мороженого летний костюм, не наденешь ли ты его однажды вечером, не сядешь ли в автобус и не уедешь в Эль Пасо, чтобы пожить там годик-другой в этом костюме?
— Вилланазул, Вилланазул, как можешь ты говорить такое?
— Глаза видят — язык говорит, — сказал Вилланазул. — Ты забыл: ВЫИГРЫВАЕТ КАЖДЫЙ! Моментальные лотереи, которые ты устраивал и продолжал устраивать, когда никто не выигрывал? А как насчет компании «Юнайтед Чили Кон Карн и Фирджоле», что ты собирался организовать? А что из этого вышло? Нам перестали давать в долг в мелочной лавке…
— Ошибки юности, теперь это в прошлом, — сказал Гомес. — Хватит! В такую жарищу кто-нибудь может купить тот самый костюм, который сшит как раз для нас и который ждет нас в магазине «Солнечные костюмы Шамуэй». У нас пятьдесят долларов. Теперь нам нужен еще один скелет.
Мартинес увидел, как его компаньоны обшаривают глазами бильярдную. Он стал смотреть туда, куда смотрели они. Взгляд его скользнул мимо Ваменоса, затем неохотно вернулся назад и стал исследовать его грязную рубашку, его огромные, желтые от никотина пальцы.
— Я! — выкрикнул наконец Ваменос. — Ну-ка измерьте мой скелет — он в самый раз! Руки у меня, правда, великоваты от рытья канав, но…
Как раз в этот момент Мартинес услышал, как мимо бильярдной прошел тот самый кошмарный тип с двумя девицами — они смеялись и визжали все сразу.
Он увидел, как гримаса страдания, будто тень летнего облака, промелькнула на лицах компаньонов.
Ваменос медленно шагнул на весы и опустил в щель монетку. С закрытыми глазами беззвучно выдыхал он слова молитвы:
— Madre mia, пожалуйста…
Механизм весов пожужжал и выбросил карточку. Ваменос открыл глаза.
— Смотрите! 135 фунтов! Еще одно чудо.
Все уставились сначала на его правую руку с карточкой, потом — на левую с измызганной десятидолларовой бумажкой.
Гомеса качнуло. Он облизнул горячие губы, потом его рука вытянулась и схватила бумажку.
— Магазин! Костюм! Andale!
С криком все бросились из бильярдной.
Женский голос все еще попискивал в забытой телефонной трубке. Мартинес, оказавшийся последним, протянул руку и оборвал писк. В сошедшей вдруг на бильярдную тишине он покачал головой.
— Santos, что за идея! Шесть человек, — сказал он, — один костюм. Что из этого выйдет? Сумасшествие? Побоище? Убийство? Господи, наставь меня. Гомес, подожди!
Мартинес был молод. Бегал он быстро.
Мистер Шамуэй, владелец «Солнечных костюмов Шамуэй», устанавливавший вешалку для галстуков, вдруг замер, почувствовав, что обстановка возле его магазина как-то изменилась.
— Лео, — прошептал он своему помощнику, — смотри…
Мимо магазина, заглянув внутрь, не спеша прошествовал сначала один человек — Гомес. Потом прошли двое — Мануло и Доменикес — торопливым шагом и тоже уставившись внутрь. Потом трое — Вилланазул, Мартинес и Ваменос, отталкивая друг друга плечами, проделали то же.
— Лео, — мистер Шамуэй проготил слюну, — звони в полицию!
Вдруг все шестеро появились в дверях.
Мартинес, стиснутый между ними, чувствуя пустоту в желудке и жар на щеках, так широко улыбнулся Лео, что тот опустил телефонную трубку.
— Эй, — выдохнул Мартинес, — да у вас тут отличный костюм!
— Нет, — Мануло прикоснулся к лацкану другого, — вот этот!
— На целом свете есть только один костюм! — холодно сказал Гомес. — Мистер Шамуэй, тот костюм цвета белого мороженого, размер 34, что час назад был у вас на витрине! Его нет там! Вы его не…
— Не продал ли я его? — выкрикнул мистер Шамуэй. — Нет-нет. Он в примерочной. Все еще на манекене.
Мартинес не мог понять, то ли он двинулся первый, а за ним двинулись остальные, то ли сначала двинулись они и увлекли его. Внезапно все пришли в движение. Мистер Шамуэй побежал, стараясь быть впереди всех.
— Сюда, пожалуйста, джентльмены. Так кто же из вас?..
— Все за одного, один за всех! — услышал свой голос Мартинес и громко рассмеялся. — Мы все примерим его!
— Все? — Мистер Шамуэй схватился за обе портьеры примерочной, будто его магазин был пароходом, который внезапно накренила огромная волна. Он изумленно уставился на них.
«Все верно, — думал Мартинес, — посмотри на наши улыбки. Теперь посмотри на наши скелеты! Измерь здесь, там, вверх, вниз, ну, теперь ты ВИДИШЬ?»
Мистер Шамуэй увидел. Он кивнул головой. Он пожал плечами.
— Все! — Он откинул портьеру. — Вот, покупайте его, а я в придачу отдам вам манекен бесплатно!
Мартинес тихонько заглянул в кабинку, и его движение заставило других сделать то же самое.
Костюм был там.
И он был белый.
Мартинес не мог дышать. Он и не хотел. Ему и не надо было дышать. Он боялся, что от его дыхания костюм растает. Ему было достаточно только смотреть.
Но, наконец, он сделал большой дрожащий вдох и проговорил:
— Ay, ay, caramba!
— У меня просто глаза на лоб лезут, — прошептал Гомес.
— Мистер Шамуэй, — услышал Мартинес шепот Лео, — не создадим ли мы опасного прецедента, продав его? Я хочу сказать, а что если теперь все будут покупать один костюм на шестерых?
— Лео, — сказал мистер Шамуэй, — слышал ли ты когда-нибудь раньше, чтобы один пятидесятидевятидолларовый костюм сделал счастливыми столько людей?
— Ангельские крылья, — шептал Мартинес, — крылья белых ангелов.
Мартинес почувствовал, как через его плечо в кабинку заглядывает мистер Шамуэй. Белое сияние отразилось в его глазах.
— Лео, а знаешь ли ты… — сказал он с благоговейным трепетом. — Это НАСТОЯЩИЙ костюм.
Гомес, крича и насвистывая, взбежал на площадку третьего этажа и повернулся, чтобы помахать рукой остальным, которые шли, пошатываясь, смеясь, останавливаясь, и наконец, уселись на нижних ступенях.
— Сегодня, — закричал Гомес, — сегодня вы все переселяетесь ко мне. Делим квартплату так же, как одежду, а? Точно! Мартинес, костюм у тебя?
— У меня ли костюм? — Мартинес высоко поднял белую в подарочной обертке коробку. — Подарочек от нас — нам! Ay-hah!
— Ваменос, у тебя манекен?
— Здесь!
Ваменос, жуя остаток сигары, разбрасывая искры, поскользнулся. Манекен, падая, перевернулся три раза и ударился о лестничную площадку.
— Ваменос! Дубина! Слон!
Они отобрали у него манекен. Ваменос в отчаянии озирался вокруг, будто потерял что-то. Мануло щелкнул пальцами:
— Эй, Ваменос, это дело нужно отпраздновать! Пойди займи где-нибудь вина!
Ваменос устремился вниз, оставляя за собой сноп искр.
Остальные с костюмом двинулись в комнату, оставив в прихожей Мартинеса, который внимательно рассматривал лицо Гомеса.
— Гомес, ты не заболел?
— Да, заболел, — сказал Гомес. — Послушай, что же я наделал? — Он мотнул головой в сторону силуэтов, возившихся в комнате с манекеном. — Сначала я нашел Доменикеса, у которого на уме одни девчонки. Так. Потом Мануло, который хотя и пьет, но зато поет сладко, как девушка. Так. Вилланазул читает книги. Ты. Ты моешь шею. И что же делаю я потом? Могу ли я ждать? Нет! Я должен купить этот костюм! И вот последний парень, которого я нахожу, — неповоротливый тупица, но он тоже имеет право носить МОЙ костюм… — Он остановился в замешательстве. — Имеет право носить НАШ костюм один день в неделю, падать в нем на землю или не заходить под крышу, когда идет дождь! Зачем, зачем, зачем я сделал это?!
— Гомес, — прошептал Вилланазул из комнаты, — костюм готов. Иди посмотри, выглядит ли он так же хорошо при нашем освещении.
Гомес и Мартинес вошли в комнату.
А там на манекене в центре комнаты был фосфоресцирующий, чудесно светившийся белым сиянием призрак с невероятными лацканами, ровнейшей строчкой, аккуратнейшими петлями. Белые блики, отбрасываемые костюмом, играли на щеках Мартинеса, и ему показалось вдруг, что он в церкви. Белый! Белый! Он был белый, как самое белое ванильное мороженое, как молоко в бутылках, расставленных утром молочником перед дверями. Белый, как одинокое облако зимой на залитом лунным светом ночном небе. От одного только присутствия костюма здесь в жаркой комнате летним вечером их дыхание почти становилось видимым. Закрыв глаза, он видел костюм запечатленным прямо на своих веках. Теперь он знал, какого цвета сны будут сниться ему сегодня.
— Белый, — шептал Вилланазул. — Белый, как снег на вершине той горы, что вблизи нашего городка в Мексике, горы, что зовется Спящая женщина.
— Скажи это еще раз, — сказал Гомес. Вилланазул, в котором спесь боролась со скромностью, был рад повторить свою дань восхищения костюмом:
— …белый, как снег на горе, что зовется…
— Я вернулся!
Вздрогнув, они повернулись к двери и увидели там Ваменоса, у которого в каждой руке было по бутылке вина.
— Устроим вечеринку! Здесь! А теперь скажите-ка мне, кто наденет костюм сегодня? Я?
— Сегодня слишком поздно! — сказал Гомес.
— Поздно? Только четверть десятого!
— Поздно? — повторил каждый, ощетинившись. — Поздно?
Гомес тихонько отошел в сторону подальше от этих парней, которые бросали грозные взгляды то на него, то на костюм, то на открытое окно.
«В конце концов, — подумал Мартинес, — сейчас прекрасный субботний вечер, самый разгар лета, и в темноте по спокойным теплым улицам, словно цветы в неспешном потоке, проплывают женщины». Компаньоны издавали скорбные звуки.
— Гомес, у меня предложение. — Вилланазул послюнявил карандаш и нарисовал какую-то табличку. — Ты носишь костюм с девяти тридцати до десяти, Мануло до десяти тридцати, Доменикес до одиннадцати, я до одиннадцати тридцати, Мартинес до полуночи и…
— Почему я последний? — нахмурился Ваменос.
Мартинес быстро сообразил и улыбнулся:
— После полуночи — лучшее время, дружище.
— А-а, — сказал Ваменос, — тогда порядок. Я не догадался сразу. О'кей.
Гомес вздохнул:
— Ну что ж. Каждый по полчаса. Но запомните, что с завтрашнего дня мы будем носить костюм раз в неделю каждый. А в воскресенье будем тащить спички — кому носить лишний день.
— Мне! — засмеялся Ваменос. — Я везучий!
Гомес крепко вцепился в руку Мартинеса.
— Гомес, — подтолкнул его Мартинес, — давай, ты первый.
Гомес не мог оторвать глаз от этого не вызывающего доверия Ваменоса. Наконец он нервно рванул через голову рубашку.
— Аа-а! — застонал он. — Аа-а-а!
Неясный шепот… чистая рубашка.
— Ах!
«Как чиста на ощупь новая одежда, — думал Мартинес, держа наготове пиджак. — Она пахнет чистотой, и звук у нее такой чистый».
Шепот… брюки… галстук, шорох… подтяжки. Шепот… и вот Мартинес отпускает пиджак, который ровно облегает напружинившиеся плечи.
— Olé!
Гомес повернулся, как матадор, в своем волшебном, сотканном из света костюме.
— Olé, Гомес. Olé!
Гомес поклонился и вышел из комнаты.
Мартинес уставился на часы. Ровно в десять он услышал, как кто-то топчется в коридоре, будто не знает, куда идти дальше. Мартинес открыл дверь и выглянул в коридор.
Там был Гомес, который никак не мог решить, куда же ему идти.
«Он выглядит больным, — подумал Мартинес. — Впрочем, нет, оглушенным, свихнувшимся, удивленным — много всего на его лице».
— Гомес, тебе сюда!
Гомес повернулся и, как автомат, вошел в комнату.
— О друзья, друзья! — сказал он. — Друзья, что за чувство! Этот костюм! Этот костюм!
— Расскажи нам, Гомес, — попросил Мартинес.
— Не могу. Разве об этом можно рассказать! — Он направил взгляд к небесам и поднял руки ладонями вверх.
— РАССКАЖИ НАМ, Гомес!
— У меня нет слов, нет слов. Вы должны почувствовать это сами! Да, должны почувствовать… — И тут он погрузился в молчание, покачивая головой, пока наконец не вспомнил, что все стоят и смотрят на него. — Кто следующий? Мануло?
Мануло, уже раздетый до трусов, бросился вперед.
— Готов!
Мануло оделся и вышел. Его не было двадцать девять минут тридцать секунд. Он вернулся, хватаясь за двери, стены, трогая себя за локти, касаясь ладонями щек.
— О, сейчас я расскажу вам, — сказал он. — Compadres[4], я пошел в бар? да? выпить? Так нет же, я не пошел в бар, вы слышите? У меня глотка во рту не было. Потому что когда я шел, я начал вдруг смеяться и петь. Почему, почему? Я слушал себя и спрашивал об этом. Вот почему. В этом костюме я чувствовал себя лучше, чем когда-либо после выпивки. От этого костюма я стал пьяным. И потому я пошел в Gudalajara Refriteria[5] и играл там на гитаре, и спел четыре песни, очень здорово спел! Костюм, ах, этот костюм!
Доменикес, чья очередь была следующей, ушел в большой мир, вернулся из большого мира. «Черная телефонная книжечка! — подумал Мартинес. — Она была у него в руках, когда он уходил! А теперь у его руки пусты! Что это? Что это?»
— По улице, — сказал Доменикес, и перед его широко раскрытыми глазами снова проходило все виденное, — я шел по улице, и вдруг женщина окликнула меня: «Доменикес, это ты?», потом другая: «Доменикес? Нет, Кетцелькоатл[6], Великий Белый Бог пришел с востока». Вы слышите? И мне уже не хотелось больше идти с восемью или шестью женщинами по очереди. Нет. «Одна, — подумал я, — одна!» И этой одной — кто знает, что захочу я сказать ей: «Будь моей! — или: — Выходи за меня!» Caramba! Этот костюм опасен! Но мне наплевать! Я живу, живу! Гомес, с тобой было то же?
Гомес, все еще ошарашенный событиями сегодняшнего вечера, потряс головой.
— Не надо, не надо разговоров. Слишком много всего. Позднее. Вилланазул?..
Вилланазул робко выдвинулся вперед. Вилланазул робко вышел за дверь. Вилланазул робко вернулся обратно.
— Вообразите себе, — сказал он, не глядя на них, глядя в пол, разговаривая с дверью. — Зеленая площадь, несколько пожилых бизнесменов собрались под звездами, и они беседуют, кивают головами, беседуют. Вот один из них сказал что-то шепотом. Все поворачиваются и смотрят. Они отступают в стороны, образуют проход, в котором белый горячий луч света прожигает себе путь, словно в глыбе льда. А в центре этого луча света — вот это лицо. Я набираю полную грудь воздуха. В желудке у меня холодок. Голос у меня слаб, но он набирает силу. И что же говорю я? Я говорю: «Друзья, вы читали Sartor Resartus Карлейля?[7] В этой книге он говорит о том, как он понимает философию одежды…»
И, наконец, пришел черед Мартинеса облачиться в костюм и пуститься в неизведанное.
Четыре раза обошел он вокруг квартала, четыре раза останавливался он под балконами дома, глядя в окно, где горел свет. Двигалась какая-то тень, красавица была там, ее там не было, она ушла, и, наконец, на пятый раз он увидел ее на балконе, куда ее выгнала из комнаты летняя духота. Она взглянула вниз. Она сделала какое-то движение.
«Так вот, — подумал он, — как это бывает. Вот как! Даже слепые видят этот костюм». Он улыбнулся ей. Ему даже не надо было махать рукой. И, наконец, она улыбнулась ему в ответ. Ей тоже не нужно было махать ему рукой. Он не знал, что делать дальше, и никак не мог избавиться от улыбки, которая приросла к его лицу, поэтому он заторопился прочь, почти побежал за угол, чувствуя ее взгляд на себе. Обернувшись, он увидел, что она сняла очки и близоруким взглядом смотрела на то, что могло казаться издали не более чем пятном света в великой темноте ночи. Потом он еще раз для ровного счета прошел вокруг квартала по городу, который вдруг стал таким прекрасным, что ему захотелось кричать, потом смеяться, потом снова кричать.
Он возвращался, как бы плывя по течению с полузакрытыми глазами, ничего не замечая вокруг, и, когда он появился в дверях, компаньоны увидели не Мартинеса, а самих себя такими, какими возвращались они сами. В этот момент они почувствовали, что что-то случилось с ними со всеми.
— Ты опоздал! — закричал Ваменос, но остановился. Ничто не в силах было разрушить эти чары.
— Кто-нибудь, скажите, — проговорил Мартинес, — кто я?
Он медленно описал круг по комнате.
«Да, — думал он, — да, это костюм, да, это случилось с костюмом и со всеми нами сначала там, в магазине, в этот чудесный субботний вечер, потом здесь, когда, смеясь и пьянея больше, чем пьянеют от вина, как сам Мануло сказал об этом, в сгущающихся сумерках мы по очереди облачались в брюки, опирались, теряя равновесие, друг на друга, и балансировали, и растили, и согревали, и пестовали в себе это чувство с каждым уходом и приходом вплоть до того момента, когда пришел Мартинес — весь сверкающий и белый, как один из тех, кто отдает приказы, а весь мир тогда смолкает и подчиняется».
— Мартинес, пока тебя не было, мы одолжили три зеркала. Смотри!
Зеркала, установленные, как в магазине, под углом, отражали трех Мартинесов, а также отзвуки и воспоминания о тех, кто тоже надевал этот костюм и познал тот яркий мир, который открывается носящим на себе этот сшитый нитками кусок материи. Теперь в этом сверкающем зеркале Мартинес увидел всю невероятность того, что приключилось с ними, и глаза его увлажнились. Остальные тоже заморгали глазами. Мартинес дотронулся до зеркал. Они сместились. Он увидел тысячу, миллион закованных в белую броню Мартинесов, марширующих в вечность, отраженных, отраженных бессчетное число раз, не знающих над собой никакой власти, не кончающихся.
Он протянул пиджак в пространство. В какой-то задумчивости другие сначала даже не узнали грязную руку, которая потянулась к пиджаку. И тогда:
— Ваменос!
— Свинья!
— Ты не помылся! — закричал Гомес. — Ты даже не побрился, пока ждал! Compadres, в ванну.
— В ванну! — закричали все.
— Нет! — попытался вырваться Ваменос — Ночной воздух! Это погубит меня!
Они скрутили его и вытолкали из комнаты.
И вот перед ними стоял невероятный Ваменос в белом костюме, борода сбрита, волосы расчесаны, грязь из-под ногтей вычищена.
Его друзья, прищурившись, придирчиво рассматривали его.
«Трудно поверить, — думал Мартинес, — что это тот самый Ваменос, от одного вида которого, появись он в горах, случится камнепад. Если он проходит под окнами, люди плюются, выплескивают помои или еще что-нибудь похуже. Но сейчас, сегодня он пройдет мимо десяти тысяч окон, под балконами, по аллеям. Внезапно весь мир оказался заполнен мушиным жужжанием, потому что вот здесь стоял Ваменос — только-только покрытый глазурью сладкий пирожок».
— Ты просто отлично выглядишь в этом костюме, Ваменос, — печально сказал Мануло.
— Спасибо, — Ваменос повел плечами, чтобы подогнать свой скелет к тому, что только что облегало скелеты других. Ваменос тихо сказал:
— Теперь я могу идти?
— Вилланазул! — сказал Гомес. — Запиши эти правила.
Вилланазул послюнявил свой карандаш.
— Первое, — сказал Гомес, — ты не должен падать в этом костюме, Ваменос!
— Не буду.
— Ты не должен прислоняться к стенам в этом костюме! Не курить! Не пить…
— Пожалуйста, — сказал Ваменос. — Могу я садиться в этом костюме?
— Если ты не очень уверен, то сними брюки и повесь их на спинку стула.
— Пожелайте мне удачи, — сказал Ваменос.
— Иди с богом, Ваменос.
Он вышел из комнаты. Он закрыл дверь.
В комнате послышался звук рвущейся материи.
— Ваменос! — закричал Мартинес. Он распахнул дверь. Ваменос держал в руках две половинки разорванного платка и смеялся.
— Вжжик! Посмотрите на свои лица! Вжжик! — Он еще раз разорвал платок. — Ох-ох, ваши лица, ваши лица! Ха!
С воплем Ваменос захлопнул дверь, оставив в комнате ошарашенных компаньонов. Гомес сжал руками голову и отвернулся.
— Побейте меня камнями. Убейте меня. Я продал наши души дьяволу!
Вилланазул порылся в карманах, извлек оттуда монетку и принялся изучать ее.
— Здесь пятьдесят центов. Кто еще поможет мне выкупить долю Ваменоса?
— Бесполезно, — сказал Мануло, показывая им десять центов, — у нас хватит лишь на лацканы и петли.
Гомес, стоявший у открытого окна, вдруг высунулся на улицу и закричал:
— Ваменос! Нет!
Внизу на улице напуганный Ваменос погасил спичку и выкинул старый, подобранный им где-то окурок сигары. Он сделал какой-то странный жест для смотревших на него из окна, потом беззаботно помахал рукой и неторопливо пошел прочь.
Однако пятеро в комнате не могли оторваться от окна. Они просто прилипли к подоконнику.
— Он будет есть мясо с соусом в этом костюме, — размышлял Вилланазул. — Мне приходит на ум горчица.
— Не надо! — закричал Гомес. — Нет! Нет!
Мануло вдруг оказался у двери.
— Мне надо выпить, очень.
— Мануло, у нас есть вино, вот бутылка на полу…
Мануло вышел из комнаты и закрыл дверь.
Минуту спустя Вилланазул в волнении сорвался с места и заходил по комнате.
— Я, пожалуй, дойду до площади, друзья.
Не прошло и минуты, как Доменикес помахал оставшимся своей черной книжечкой, подмигнул и взялся за ручку двери.
— Доменикес, — сказал Гомес.
— Да?
— Если ты случайно встретишь Ваменоса, — сказал ему Гомес, — предупреди его, чтобы он не ходил в кафе «Красный Петух» к Мики Мурильо. У них там бывают драки не только ПО телевизору, но и ПЕРЕД ТЕЛЕВИЗОРОМ тоже.
— Он не пойдет к Мурильо, — сказал Доменикес. — Этот костюм значит для Ваменоса слишком много. Он не сделает ничего такого, что может испортить костюм.
— Он скорее убьет свою мать, — сказал Мартинес.
— Точно.
Мартинес и Гомес, оставшись вдвоем, слушали, как удалялись торопливые шаги Доменикеса. Потом они принялись ходить вокруг манекена.
Потом Гомес, кусая губы, стоял у окна и смотрел на улицу. Дважды он трогал карман своей рубашки, отдергивал руку и наконец вытащил что-то из кармана и, не глядя, протянул Мартинесу.
— Мартинес, возьми это.
— Что это?
Мартинес посмотрел на кусочек сложенной розовой бумаги с печатным текстом — именами и номерами. Его глаза широко раскрылись.
— Билет на автобус в Эль Пасо через три недели!
Гомес кивнул головой. Он не мог смотреть в глаза Мартинесу. Он уставился на улицу в летнюю ночь.
— Верни его в кассу. Получи деньги, — сказал он, — купи нам красивую белую панаму и бледно-голубой галстук, чтобы он подходил к костюму цвета мороженого, Мартинес. Сделай это.
— Гомес…
— Замолчи. Эх, парень, ну и жара же здесь. Мне нужен воздух.
— Гомес. Я тронут, Гомес.
Но дверь была открыта. Гомес уже ушел.
Кафе «Красный Петух» Мики Мурильо вместе с коктейльным залом было затиснуто между двумя большими кирпичными зданиями, и, поскольку оно было узким, ему приходилось быть длинным. У входа шипели и извивались красные и ядовито-зеленые неоновые змеи. Внутри неясно угадывались очертания завсегдатаев, которые, решившись на что-нибудь, вдруг уплывали в полную неожиданностей ночь. Мартинес, поднявшись на цыпочки, заглянул внутрь сквозь щербинку — отслоившийся лоскут красной краски, которой было покрыто стекло окна.
Он почувствовал чье-то присутствие слева, услышал чье-то дыхание справа. Он посмотрел в обе стороны.
— Мануло! Вилланазул!
— Я решил, что мне не хочется пить, — сказал Мануло, — и пошел прогуляться.
— Я как раз шел на площадь, — сказал Вилланазул, — и решил сделать крюк.
И, как будто договорившись, все трое замолчали, повернулись, поднялись на цыпочки и стали заглядывать внутрь сквозь облупившуюся краску на стекле.
Минуту спустя они почувствовали теплое присутствие кого-то нового за собой и услышали еще более частое дыхание.
— Ну что, наш белый костюм там? — сказал голос Гомеса.
— Гомес! — сказали все удивленно. — Привет!
— Да! — выкрикнул Доменикес, который только что появился, чтобы отыскать для себя глазок в стекле. — Вот он — костюм! И, помилуй господи, Ваменос все еще в нем.
— Не вижу, — Гомес скосил глаза, прикрываясь ладонями, — что он ДЕЛАЕТ?
Заглянул Мартинес. Да! Там в глубине между неясных силуэтов была большая снежная глыба, а над ней подмигивала идиотская улыбка Ваменоса, и дым обволакивал ее.
— Он курит! — сказал Мартинес.
— Он пьет! — сказал Доменикес.
— Он ест тако! — сообщил Вилланазул.
— Тако с ТОМАТОМ, — добавил Мануло.
— Нет, — сказал Гомес. — Нет, нет, нет.
— С ним Руби Эскадрильо!
— Дайте мне посмотреть на это! — Гомес оттолкнул Мартинеса в сторону.
Да, там была Руби! Двести фунтов сверкающих блесток и плотно натянутое на бедрах сатиновое платье, ее алые ногти впились в плечо Ваменоса. Ее коровье лицо, обсыпанное пудрой, жирное от помады, нависало над ним!
— Этот бегемот! — сказал Доменикес. — Она же ломает плечики. Посмотрите, она собирается усесться к нему на колени!
— Нет, нет, нет. Со всей этой пудрой и помадой! — сказал Гомес. — Мануло, скорей! Хватай этого пьяницу! Вилланазул, ты — сигару и тако! Доменикес, приударь за Руби Эскадрильо, уведи ее. Andale, ребята!
Трое исчезли, оставив тяжело дышащих Гомеса и Мартинеса смотреть сквозь глазки.
— Мануло отобрал у него выпивку, он пьет сам!
— Olé! А вот и Вилланазул, он схватил сигару, он ест тако!
— Эй, смотри, Доменикес занялся Руби! Ну и смельчак!
Чья-то мощная тень мелькнула в дверях.
— Гомес! — Мартинес вцепился в руку Гомеса. — Это же дружок Руби Эскадрильо, Бык Ла Джола. Если он увидит ее с Ваменосом, то костюм цвета мороженого будет залит кровью, ЗАЛИТ кровью…
— Не заставляй меня нервничать, — сказал Гомес. — Быстро!
Они побежали. Они достигли Ваменоса в тот момент, когда Бык Ла Джола заграбастал добрых два фута лацканов этого замечательного костюма цвета мороженого в свои ручищи.
— Отпусти Ваменоса! — сказал Мартинес.
— Отпусти этот КОСТЮМ! — сказал Гомес.
Бык Ла Джола и почти отбивающий ногами чечетку Ваменос покосились на незваных пришельцев.
Вперед робко выступил Вилланазул. Вилланазул улыбнулся:
— Не бей его. Ударь меня.
Бык Ла Джола ударил Вилланазула прямо в нос.
Вилланазул, схватившись за нос и роняя слезы, отошел в сторону.
Гомес схватил Быка Ла Джола за одну руку, Мартинес — за другую.
— Оставь его, пусти его, peon, coyot, vaca[8].
Бык Ла Джола так скрутил костюм цвета мороженого, что вся шестерка застонала в предсмертной агонии. Ворча и потея, Бык Ла Джола стряхивал с себя всех, кто пытался сладить с ним. Он был решительно настроен избить Ваменоса, но в этот момент назад прибрел Вилланазул со слезящимися глазами.
— Не бей его. Ударь меня.
В ту же секунду, когда Бык Ла Джола ударил Вилланазула по носу, на его череп обрушился стул.
— Olé! — сказал Гомес.
Бык Ла Джола покачнулся, моргая глазами, размышляя, падать ему или нет. Он начал падать, волоча за собой Ваменоса.
— Отпусти его! — закричал Гомес. — Отпусти его!
Один за другим похожие на бананы пальцы Быка Ла Джола неохотно отпускали костюм. И вот Бык Ла Джола уже лежал, поверженный, у их ног.
Они подхватили Ваменоса, выбежали с ним прочь и поставили его на землю, где он с видом оскорбленного самолюбия отвел их руки.
— Ладно, ладно. Мое время еще не вышло. У меня еще две минуты и — подождите — десять секунд.
— Что?! — сказали все.
— Ваменос, — сказал Гомес, — ты позволяешь какой-то гвадалахарской корове забираться к тебе на колени, ты ввязываешься в драки, ты куришь, ты пьешь, ты ешь тако, а теперь у тебя еще хватает наглости говорить, что твое время не вышло?
— У меня еще две минуты и одна секунда!
— Эй, Ваменос, да ты отлично выглядишь! — послышался с другой стороны улицы женский голос.
Ваменос улыбнулся и застегнул пиджак.
— Это Рамона Апварес! Рамона, подожди! — Ваменос ступил с тротуара на мостовую.
— Ваменос, — умоляюще проговорил Гомес, — что ты можешь успеть за одну минуту и, — он посмотрел на часы, — сорок секунд?
— А вот смотри! Эй, Рамона!
Ваменос бросился вприпрыжку через дорогу.
— Ваменос, осторожно!
Ваменос, удивленный, обернулся, увидел машину, услышал визг тормозов.
— Нет, — сказали все пятеро на тротуаре.
Мартинес услышал звук удара и вздрогнул. Его шея удлинилась. «Это похоже на белое белье, — подумал он, — летящее по воздуху». Его шея вернулась на место.
Потом он услышал, как он сам и другие издают разные звуки. Кто-то набрал полную грудь воздуха. Кто-то выдохнул. Кто-то поперхнулся. Кто-то чертыхнулся. Кто-то закрыл лицо руками. Мартинес почувствовал, что в беспамятстве стучит себя кулаком в грудь. Он не мог пошевелить ногой.
— Я не хочу жить, — сказал Гомес. — Убейте меня кто-нибудь.
Тогда, пошаркав ногами, Мартинес посмотрел вниз и приказал своим ногам двинуться, тронуться, следовать одна за другой. Он столкнулся с компаньонами, потому что в этот момент они тоже сделали попытку сойти с места. Наконец, они побежали и кое-как пересекли улицу, будто это была глубокая река, через которую можно было перебраться разве что вброд.
— Ваменос, — сказал Мартинес, — ты живой!
Распластанный на спине, с открытым ртом, с крепко-крепко сжатыми веками Ваменос, постанывая, двигал головой назад и вперед, назад и вперед.
— Скажите мне, скажите мне, о, скажите мне, скажите мне…
— Что сказать тебе, Ваменос?
Ваменос сжал кулаки, заскрипел зубами.
— Костюм, что я сделал с костюмом, костюм, костюм!
Компаньоны наклонились пониже.
— Ваменос, он… Слушай, с ним порядок!
— Вы лжете! — сказал Ваменос. — Он порван, он должен быть, он должен быть порван, совсем, там, СНИЗУ!
— Нет. — Мартинес встал на колени, потрогал здесь, там. — Ваменос, все, вообще все, даже снизу, в порядке!
Ваменос открыл глаза и дал наконец слезам свободно стекать по лицу.
— Чудо, — зарыдал он. — Благодарение святым!
Наконец он успокоился.
— А машина?
— Уехала. — Гомес внезапно вспомнил о ней и оглядел пустую улицу. — Хорошо, что он не остановился. Нам бы пришлось…
Все прислушались.
Вдали раздался звук сирены.
— Кто-то вызвал «Скорую».
— Быстро! — сказал Ваменос, вращая глазами. — Поставьте меня! Снимите наш пиджак!
— Ваменос…
— Заткнитесь, идиоты! — закричал Ваменос. — Пиджак, вот так. Теперь брюки, брюки, быстро, быстро, peones! Эти врачи! Вы в кино видели? Они режут брюки бритвой, чтобы снять их. Им наплевать! Они маньяки! О господи, скорее, скорее!
Завизжала сирена.
Компаньоны в панике все вместе взялись за Ваменоса.
— Правую ногу, ЛЕГЧЕ, торопитесь, коровы! Так! Левую ногу теперь, левую, вы слышите, так, легче, ЛЕГЧЕ! О господи! Скорее! Мартинес, твои брюки, снимай их!
— Что? — Мартинес остолбенел. Сирена приближалась.
— Идиот! — завопил Ваменос, — Все потеряно! Твои брюки. Давай их мне!
Мартинес расстегнул пряжку.
— Закройте меня, станьте в кружок!
Черные брюки, белые брюки замелькали в воздухе.
— Быстрее, вон идут маньяки с бритвами! Надевай на правую ногу, на левую, ТАК!
— «Молнию», коровы, застегните мне «молнию»! — лепетал Ваменос.
Сирена замерла.
— Madre mia, успели! Они приехали! — Ваменос улегся на спину и закрыл глаза. — Gracias[9].
Мартинес отвернулся, небрежно застегивая белые брюки, в тот момент, когда фельдшеры ринулись к Ваменосу.
— Нога сломана, — сказал один из них, укладывая Ваменоса на носилки.
— Compadres, — сказал Ваменос, — не беспокойтесь обо мне.
Гомес хрюкнул:
— Кто беспокоится?
Из машины, запрокинув голову, глядя на них снизу вверх, Ваменос, запинаясь, говорил:
— Compadres, когда… когда я вернусь из больницы… я все еще буду в компании? Вы не выкинете меня? Послушайте, я брошу курить и близко не буду подходить к кафе Мурильо, откажусь от женщин…
— Ваменос, — мягко сказал Мартинес, — не обещай ничего.
Ваменос снизу вверх блестящими влажными глазами смотрел на Мартинеса, одетого теперь во все белое и стоявшего на фоне безоблачного ночного неба.
— О Мартинес, как ты великолепен в этом костюме. Compadres, правда ведь, он такой КРАСИВЫЙ?
Вилланазул уселся рядом с Ваменосом. Дверь захлопнулась. Четверо оставшихся компаньонов наблюдали, как отъезжает машина.
Затем, окруженный, как почетным эскортом, друзьями, Мартинес в белом костюме осторожно вернулся на тротуар.
В квартире Мартинес достал чистящую жидкость, а остальные окружили его, давая советы, как чистить костюм, а потом, как сделать, чтобы утюг не был слишком горячим, и как гладить лацканы, и складки, и все остальное. Когда костюм был вычищен и отутюжен так, что казался только что раскрывшимся тюльпаном, они надели его на манекен.
— Два часа, — пробормотал Вилланазул. — Надеюсь, Ваменос уже спит. Когда я уходил от него, он выглядел совсем неплохо.
Мануло откашлялся:
— Сегодня никто больше не собирается выходить в костюме, а?
Остальные уставились на него. Мануло вспыхнул.
— Я хочу сказать… уже поздно. Мы устали. Может быть, не будем трогать костюм двое суток, а? Дадим ему отдохнуть. Правда. Ну, хорошо. Где мы спим?
Ночь все еще была жаркой, и в комнате стояла невыносимая духота, поэтому они вынесли костюм вместе с манекеном в коридор. Они взяли с собой подушки и одеяла. Они направились вверх по лестнице на крышу. «Там, — подумал Мартинес, — воздух и сон будут прохладнее».
По дороге они миновали десяток открытых дверей. Люди еще не спали, обливаясь потом, играли в карты, пили шипучку, обмахивались журналами с фотографиями кинозвезд.
«Интересно, — подумал Мартинес, — интересно, а что… Да!»
На четвертом этаже была открыта известная дверь.
Красавица подняла голову, когда пятеро компаньонов прошли мимо ее двери. На ней были очки, и, увидев Мартинеса, она быстро сдернула их и сунула под книжку.
Остальные прошли мимо, не зная, что они потеряли Мартинеса, который, казалось, прирос к месту в проеме двери.
Довольно долгое время он не мог вымолвить ни слова. Потом он сказал:
— Хозе Мартинес.
И она сказала:
— Селия Обрегон.
А потом оба замолчали.
Он слышал, как компаньоны ходят по крыше. Медленно он двинулся за ними. Она сказала быстро:
— Я видела вас сегодня.
Он вернулся.
— Костюм, — сказал он.
— Костюм, — сказала она и задумалась. — Нет, не костюм.
— Как? — сказал он.
Она подняла книгу, чтобы он увидел очки, лежащие у нее на коленях. Она потрогала очки.
— Я не очень хорошо вижу. Вы, может быть, думаете, что я ношу очки? Нет. Сколько лет я хожу без очков и ничего не вижу. Но сегодня даже без очков я увидела. Что-то огромное белое прошло внизу в темноте. Такое белое! И я быстро надела мои очки!
— Костюм, я так и сказал, — сказал Мартинес.
— Да, сначала немножко костюм, но над костюмом есть еще что-то белое.
— Еще?
— Ваши зубы! О, такие белые зубы, и так много!
Мартинес прикрыл рот рукой.
— Я так рада, мистер Мартинес, — сказала она. — Не так уж часто мне приходилось видеть такое счастливое лицо и такую улыбку.
— Ах! — сказал он, не в силах поднять на нее глаз, его лицо вспыхнуло.
— Вы понимаете, — спокойно сказала она, — костюм привлек мое внимание, да, белизна заполнила ночь там, внизу. Но зубы были намного белее. Сейчас я совсем забыла про костюм.
Мартинес снова вспыхнул. И она тоже почувствовала какое-то смущение от сказанного. Она надела очки, потом снова сняла их и спрятала нервным движением. Она посмотрела на свои руки и на дверь над его головой.
— Могу я… — сказал он наконец.
— Что…
— Могу я зайти за вами, — сказал он, — в следующий раз, когда костюм будет мой?
— Но зачем вам ждать этот костюм? — сказала она.
— Я думал…
— Вам совсем не нужен этот костюм, — сказала она.
— Но…
— Если бы дело было только в костюме, — сказала она, — то в нем каждый бы выглядел хорошо. Но нет, я смотрела. Я видела многих мужчин в этом костюме сегодня, и все они были разные. И вот я еще раз говорю, вам незачем ждать костюм.
— Madre mia, madre mia! — закричал он, не помня себя от счастья. И потом спокойнее: — Мне еще немножко нужен будет этот костюм. Один месяц, полгода, год. Я не уверен в себе. Я многого боюсь. Я молод.
— Так и должно быть, — сказала она.
— Спокойной ночи, мисс…
— Селия Обрегон.
— Селия Обрегон, — сказал он и пошел от двери. Компаньоны ждали его на крыше. Вылезая через слуховое окно, Мартинес увидел, что они поставили манекен в центре крыши, а свои одеяла и подушки положили вокруг него. Они уже лежали. Воздух здесь, высоко над землей, был прохладнее.
Мартинес постоял около костюма, поглаживая лацканы и разговаривая то ли с собой, то ли с друзьями.
— Ay, caramba, что за ночь! Кажется, сто лет прошло с семи часов, когда все это началось и когда у меня не было друзей. Сейчас два часа ночи, и у меня СТОЛЬКО разных друзей… — Он остановился и подумал: «Селия Обрегон, Селия Обрегон». — …столько разных друзей, — продолжал он. — У меня есть комната, одежда. Знаете что? — Он посмотрел на компаньонов, лежащих вокруг него и манекена. — Это смешно. Но когда этот костюм на мне, я уверен, что выиграю у любого в бильярд, как Гомес. Женщины будут смотреть на меня, как они смотрят на Доменикеса. Я смогу петь так же сладко, как Мануло. Я буду говорить о тонкостях политики, как Вилланазул. Я буду силен, как Ваменос. Итак? Итак, я сегодня больше чем Мартинес. Я — Гомес, Мануло, Доменикес, Вилланазул, Ваменос. Я — каждый из нас. Да… — Он постоял еще немного у костюма, который помнил, как они сидели, или стояли, или ходили. У костюма, который мог двигаться быстро и нервно, как Гомес, или медленно и задумчиво, как Вилланазул, или летать, как Доменикес, который ходил, не касаясь земли, всегда находя попутный ветер, относивший его куда надо. У этого костюма, который принадлежал им, но который и владел ими всеми. У этого костюма, который был… чем? Праздником.
— Мартинес, — сказал Гомес, — ты собираешься спать?
— Конечно, я только думаю.
— О чем?
— Если я когда-нибудь разбогатею, — тихо сказал Мартинес, — то это будет немного грустно. Тогда у нас у всех будут костюмы. И больше не будет таких ночей, как сегодняшняя. Наша компания развалится. И я уже никогда не буду таким, как сейчас.
Компаньоны лежали, думая о том, что он только что сказал.
Гомес слабо кивнул головой.
— Да… тогда… все уже будет другим.
Мартинес улегся на свое одеяло. В темноте вместе с другими он смотрел на манекен в середине крыши, манекен, который был центром их жизни.
И глаза их горели ярким светом, и было хорошо смотреть в темноте, как неоновые огоньки на близлежащих домах загорались, потухали, загорались, потухали, освещая, а потом погружая в темноту их замечательный цвета ванильного мороженого летний костюм.
Отлично.
Быстро.
Один.
Друзья.
Кабачок Гвадалахара.
Божество американских индейцев в виде змеи с оперением.
Согласно «философии одежды» английского философа Т. Карлейля, развитой им в романе Sartor Resartus (лат. — Заштопанный портной), весь мир, история — это ряд внешних преходящих одеяний, эмблем, за которыми пребывает вечная божественная сущность.
Скотина, койот, корова.
Спасибо.